Так уж устроен род человеческий — и сеятель, и хранитель обязаны неустанно, денно и нощно исполнять свое предназначение, иначе рушится связь времен и в жизни наступают упадок и хаос. Непреходящая сила созидания и охранения, передаваемая от отца к сыну, — достояние бесценное, благополучие земли, порядок жизни, ее смысл зиждутся на этом незыблемом законе.

В свое время Тимирязев, русский ученый и мыслитель, впервые связавший землю и весь бесконечный космос через обыкновенный зеленый лист растения, сказал, что культура поля всегда шла рядом с культурой человека, а в другой раз, размышляя, заметил, что существуют вопросы, которые всегда возбуждают интерес, на которые не существует моды, и что именно таков вопрос о хлебе насущном…

Анатолий Алексеевич Зубарев принял совхоз «Ивачевский», совершенно разваленный, доставшийся ему после очередного разукрупнения одного из самых больших хозяйств Брянской области — совхоза «Липницкий». Земля мужественная, седая, овеянная легендами древности и подвигом минувших веков, многое видела. И последняя война прокатилась здесь смерчем, оставила обезмужиченное село на стадии умирания. Земли — подзолы, супесь, суглинок — самые бросовые на Брянщине, самые неурожайные. Из этой скудной земли безжалостно и бессчетно только брали, брали и брали, и она, эта земля, стала не способной не только чем-либо к себе притягивать извне, но и не способной больше удерживать то, что было накоплено раньше. И вот тут, как это часто бывает со срубленным деревом, пробивается еще один побег, откуда-то из самых глубин, из оставшегося чудом в живых потаенного корешка. И это после всего, что было только в последние два-три десятилетия: укрупнения и разукрупнения, сведение коров и обрезание огородов, вырубание садов и гонения на личных чушек, овец, гусей и прочую живность, когда никто не верил ни в то же Ивачево, ни в того же Зубарева… Но так тоже бывает: что-то изменилось в самой атмосфере жизни, и упрямый человек Зубарев — там, где нужно отступить, уперся рогами — и ни с места, да и начал с самого больного для этих краев — с дороги. Рядом, в трех километрах, проходит бетонная автострада Москва — Киев, разрезающая Брянскую область по прямой, выходящая затем к Калиновке, да, да, к той самой родине Никиты Сергеевича Хрущева. Автострада, проложенная в апогее его деятельности, отчего местный люд любовно называет эту дорогу, ставшую по сути дела артерией жизни прилегающих к ней окрестных сел, «хрущевкой». По ней в любое время года проносятся легковушки, сверкающие широкими окнами «икарусы» с нарядными, чисто одетыми людьми, а шагни в сторону — и попадешь в бездорожье, в непролазную топь, в разбухшие глины. В непогодь до соседнего села, тем более до райцентра, добраться можно только на вездеходе…

Районное партийное руководство (а это почти всегда в трудных, пришедших в запустение землях, такие же, как Зубарев, фанатики, упрямцы, энтузиасты) в лице сначала первого секретаря райкома Бацейкина, затем сменившего его Силкина поддержало Зубарева; всем миром, всем районом навалились на дорогу, даже собственный асфальтовый заводик правдами и неправдами сгоношили и сами же этому удивились — значит, если-под самое горло, подступит, если очень захотеть, то можно и такое осилить…

Построили ее, родимую, связавшую, кажется, богом забытую глухомань с автострадой. Со стороны, если посмотреть, ну что особенного, ну дорога и дорога, обыкновенный асфальт, а для окрестных брянских сел — это надежда на будущее, она золотая, каждый метр ее бесценен. Вслед за тем совхоз строит один за другим девять коттеджей, целую улицу в соседнем с Ивачевом селе Быки, прекрасных, пахнущих деревом светлых нарядных коттеджей со всеми удобствами, с оснащенным подворьем, завозит даже дрова и сено. Селитесь, держите скотину! И бег из совхоза не скажу что котился, но приостановился, люди задумались. Уехавшие в свое время дети, навещая теперь постаревших отцов, огорченно разводят руками: «Ну если бы тогда так было, как сейчас, кто знает…» Потому что куда бы ни забросила судьба, а на родину тянет, так уж устроен человек…

Сколько трудов, а главное, убеждений понадобилось молодому директору, чтобы построить рядом с новой, только что отстроенной школой стадион. Пошучивали, укоряли в расточительстве, посмотри, мол, в какой конторе сидишь, лучше бы контору себе новую отстроил, срам смотреть на старую, а Зубарев знай себе посмеивается: мол, в конторе старой я еще посижу и год, и два, а мне нужно молодежь занять, пусть мяч гоняют, это лучше, чем баклуши бить да за бутылкой рыскать. И что вы думаете? Бухает мяч на школьном стадионе, и за ребятишками, глядишь, молодые мужики тянутся…

Из рассказа может показаться, что все шло без сучка и задоринки, наделе же — бессонные ночи, неотступная забота, как добыть средства в нерентабельном хозяйстве, где разжиться стройматериалами. Ведь и с народом, каков ни есть, складывалось дело непросто, любое директорское нововведение поначалу принимали в штыки: молод еще нами командовать, видали мы всяких, таких важных бобров в порошок перетирали. Порой доходило и до угроз, и до драки, но недаром говорится, что истинная вера даже одного человека гору сдвинет, и никто не возьмется определить время перелома; возможно, он наметился именно тогда, когда директор не затаил обиды ни на пьяниц, ни на хулиганов, а продолжал свое, заветное, выношенное, нельзя было терять ни дня, ни часа, нужно было идти дальше и дальше…

На месте старых, сляпанных кое-как, поднимаются отличные ремонтные мастерские из кирпича (как кирпич этот добывал, каким горем, один только директор и знает), с хорошими душевыми, красным уголком, цветным телевизором. Удалось построить и оборудовать по современным требованиям две фермы с молокопроводом. А ведь материалов в районе действительно нет: ни бетона, ни кирпича, ни цемента, и тот, что удалось вырвать для мастерских, был оплачен дорогой ценой. И вот решили: чем ждать неизвестно сколько, пока выделят Ивачевскому совхозу, равно как и другим, капиталовложения на строительство, надо строить фермы собственными силами; теперь вот и желтеют перекрытия только недавно отстроенных ферм. Тепло светятся окна коттеджей новой улицы старинного села Быки; среди новоселов немало приезжих, переселенцев из Таджикистана: это русские семьи, по разным причинам не прижившиеся на юге. От уполномоченных узнали, что в средней полосе России, на Брянщине, сразу вместе с работой дают жилье. И вот приехали, живут, связывают теперь свои надежды с этой трудной землей, благодарной за любую, самую малую заботу и ласку…

А Зубарев носится уже с новой идеей: село Быки стоит на взгорье, место очень красивое, с сельской площади, где стоит памятник погибшим в последнюю войну сельчанам, окрест видно очень далеко, дух захватывает от неоглядности и красоты земли… Так вот задумали ивачевцы запрудить обмелевший не то ручей, не то речушку, что вьется по широкой пойме там, внизу. И уже выбил неугомонный директор ссуду под совхозный пруд, как выбьет (верит он) и на строительство нового клуба. А главное, за два последних года «Ивачевский» стабильно вышел из отстающих и идет, опережая другие хозяйства, — ивачевские подзолы да супеси начали неплохо родить…

Вот тут-то, очевидно, и пора задаться еще одним немаловажным, а может быть, и корневым сейчас вопросом: что же, так и будем жить дальше? Главное, значит, инициативный, энергичный, умный руководитель, а люди, куда их повернули, туда они и пошли? А если завтра на место хорошего руководителя придет равнодушный, человек с пустой душой, как не раз и не два бывало раньше, значит, все опять покатится вниз?

Все так, но это и есть осевой вопрос идущей сейчас у нас перестройки, и он во что бы то ни стало должен быть решен и будет решен тогда, когда каждый человек у нас в любом своем деле почувствует себя полноправным и полновластным хозяином и распорядителем…

Солнце встает из Тихого океана, и вершины камчатских вулканов вспыхивают ослепительным белым огнем; снега опускаются ниже и ниже, здесь, у самого края России, все холоднее дыхание океана — близится зима. Заросли каменной березы, взбегающие по крутым склонам сопок над городом, мучительно ярки, тундра тоже в палевых, оранжевых, желтых разводах, и только темные заросли кедрового стланика, кажется, никогда не меняются; они так и уйдут под снег густо-зелеными, выставив вверх шишки, туго набитые сладкими, маслянистыми орешками, как бы приглашая и зверя, и птицу, и редкого в этих просторах человека попробовать целительную силу земли… В камчатские реки идет на нерест красная рыба кижуч; в природе нет покоя и даже перерыва на отдых, все живое работает до полного своего истощения и исчезновения, чтобы в свой срок возродиться вновь.

…В условиях гласности некоторые радетели демократии сделали вид, что вот только появились на свет божий и никакого отношения к прошлому ни капельки не имеют и иметь не желают…

Вспоминаются слова замечательного русского художника Аркадия Александровича Пластова, который в ответ на удивление одного из своих друзей, почему это все вокруг сейчас ищут, а вот он, такой признанный, не ищет, ответил: «Понимаешь ли, мил человек, некогда мне искать, времени нет, работать надо. Это уж пусть всякие лихие наездники по жизни-то вскачь… а у меня и на работу времени не хватает». Наездники? Давайте запомним это слово, пожалуй, в самом деле определяющее очень многое в нашей действительности, оно нам еще пригодится. И может быть, прав художник, проживший большую умную жизнь рядом со своими героями, простыми сельскими тружениками, которых он наблюдал от рождения и до ухода, — художник, так и не покинувший своей родной Прислонихи, своей трудной земли, своего дома с прирубленной к нему мастерской и с разоренной церковью напротив, которую построил его прадед Гавриил Семенович Пластов. Может, он и прав? Ведь в его скупых словах прозвучал главный смысл присутствия в этом мире сеятеля и хранителя…

Может, действительно смысл именно в повседневной, неустанной, черной, как говаривали наши прадеды, работе, которую они вершили, упорно, неостановимо двигаясь сквозь дышащие мертвящим холодом просторы Северного Ледовитого океана к берегам Тихого, путем русских поморов, «черных людей», к той же Камчатке и дальше — к Аляске и Калифорнии? Может быть, в неостановимой, каждодневной черной работе только и возможно пробиться к истокам истины? Может быть.

Жизнь неимоверно многолика, и если вернуться все к той же Камчатке, то здесь сразу увидишь тугой перекрут острейших противоречий между природой и деятельностью человека, между прошлым и будущим. То, что для проезжего и приезжего туриста всего лишь экзотика, диковинная игрушка, которую можно, повертев, наигравшись вдоволь, тут же отбросить прочь, для камчадала — сама жизнь. Возьмите величественную кальдеру вулкана Узон. Здесь на незамерзающих озерах зимуют лебеди и даже зимой, в самые лютые морозы, можно полежать, размять усталые мускулы в горячей воде малахитового дымящегося озерка. А Долина гейзеров с ее хрупким волшебством отражения могучей и вечной стихии подземного огня… Эта долина на самом деле — неповторимая экстремальная природная сфера, совершенно беззащитная перед человеком, и к этой уникальной среде преступно подходить с обычными хозяйственными и административными мерками; разрешение на любое вмешательство человека в неповторимый мир Камчатки должен давать особый, полномочный на любой запрет совет ученых, подробно информирующий о своей деятельности самую широкую общественность. Камчатку давно пора объявить целиком национальным заповедником. Иначе нам не избежать горчайших потерь. Приведу лишь один пример — судьбу камчатского лосося. За семьдесят лет после революции лосось принес прибыли (в ценах современного американского рынка) во много раз больше, чем все золотые прииски Аляски за все время их эксплуатации. Счет идет на привычные миллиарды золотом., так как иначе человечество пока считать не умеет, не научилось, но если взглянуть чуть глубже, картина станет еще внушительнее. В распоряжении камчатского лосося находятся белковые запасы всего Тихого океана, но нереститься он приходит только на Камчатку, единственно и неизбежно в свою альма-матер. Казалось бы, любому здравомыслящему человеку ясно, что Камчатку необходимо оставить в покое, никакой лес, никакое товарное сельское хозяйство, никакие полезные ископаемые не могут и близко идти в сравнение с бесценностью белковых запасов Тихого океана. Но происходят вещи в стиле щедринского Угрюм-Бурчеева: как в славном граде Глупове бабам было разрешено рожать только зимой, чтобы летом они работали, так и здесь сделано так, чтобы камчатскому лососю вовсе не оставить нерестилищ, пусть себе плодится как знает и где хочет. Из долины реки Камчатки и ее притоков, основных нерестилищных зон лососевых, за последние тридцать — сорок лет был почти начисто содран лесной покров и вывезен в Японию. Сменяющие друг друга директора камчатских леспромхозов по сути дела не возобновляют и малой толики сводимого ими леса. Теперь за дело принялись мелиораторы, перебравшиеся сюда с материка, в том числе даже из Белоруссии: именно в Мильковском районе Камчатки осушают тундры, постоянно подпитывающие нерестилища лососевых стад. К тому же и лесозаготовители не успокоились: за неимением иного леса (камчатскую березу Япония пока не берет) они принялись еще раз уполовинивать остатки последних, кое-где уцелевших лиственничных и еловых водозащитных полос вдоль берегов рек; неразумная стратегия выпрямления жизни продолжается здесь с упорством и размахом, и невольно задаешься вопросом: такая уж ли она невинная, эта прямая линия?…Очень уж основательно потрясли сельское хозяйство России, приводя его в весьма печальное состояние: у нас, при наших-то огромных возможностях, вот уже много лет хронически недостает зерна, молока и мяса…

Что касается Камчатки, то уже сейчас, не медля, нам необходимо понять: если и должен этот край чем торговать, так красной и другой рыбой; необходимо немедленно прекратить лесозаготовки в долине полуострова Камчатка, прекратить осушение тундр в Мильковском районе — в пространстве основных нерестилищ лососевых. Совершенно очевидно, что сельское хозяйство полуострова может и должно обеспечивать себя полностью овощами и картофелем (небывалый урожай картофеля в этом году позволил не только полностью обеспечить местное население, но и помочь соседям, у которых вследствие погодных условий и других причин картошка не уродилась), мясом, молоком, но не более. Должна же теперь, в эпоху перестройки, проснуться в нас мудрость сеятеля и хранителя, хватит наконец разрушать…

Кстати, пора уточнить: в рассуждениях о сеятеле и хранителе имеется в виду не только конкретно крестьянин или солдат — сеятель и хранитель присутствуют в любом, как в материальном, так и духовном, деле упрочения и созидания жизни и движения народа, именно их, сеятеля и хранителя, прогрессивные искания и деяния пронизывают и скрепляют противоречивую, вечно меняющуюся стихию народа, побуждая его к выявлению цели и смысла своего народного «я».

Кстати, и наездники — эта оборотная сторона медали — не занесены к нам откуда-то со стороны, а вызрели в той же стихии народа и делают свое дело, как правило искренне считая себя необходимым и полезным элементом в жизни. И тому ярчайший пример — трагичнейшая судьба ослепительного гения Н. И. Вавилова, целенаправленно и безжалостно затравленного сворой наездников в самой науке. И наш народ, и все человечество понесло от этого, можно с уверенностью сказать, неисчислимые убытки.

Разумеется, наездники, как правило, уходят из жизни бесследно, такие же, как Вавилов, становятся, несмотря ни на что, новыми вечными вехами на пути движения человечества к вершинам знания и прогресса, но все же, все же потери такого рода отзываются глобальной болью будущего.

И говоря об этом, я уже слышу иные голоса все с того же другого берега: мол, конечно же заговорил об исключительных личностях, поскольку сейчас перестройка, демократия, гласность. И сеятеля вспомнил, и хранителя. Но разве не к ним, сеятелю и хранителю, в основе своей обращена перестройка?

Мы, разумеется, материалисты и знаем, что ничто бесследно не исчезает, нечерноземная российская деревня, самая дееспособная часть населения тех же брянских сел Ивачево, Быки, Сенного, Липницы, Поздняшовки, Воскресеновки просто снялась и перекочевала в города, пополнила ряды бюрократов-управленцев, имеющихся у нас в государстве, и ту прослойку, что зависла где-то между городом и деревней, усилила квартирные тяготы города и в то же время корнями своими и многочисленной родней продолжает тянуться к селу. Как правило, уходили молодые люди, не обремененные глубокими знаниями и стремлением к ним, а поставившие своей целью порвать с землей, деревней, устроиться всенепременно в городе, поначалу где угодно, лишь бы зацепиться, а затем найти местечко потеплее и повольготнее. И от земли полностью не оторвались, и город им всерьез, по-настоящему не по зубам, вот и пошли в шабашники, в городские мужья и жены, в опустошение своей «малой» родины и собственной души, которое не может не отразиться и на детях.

И везде, где судьба сводит меня с умными, думающими и неспокойными сердцем людьми, именно этот вопрос в разговорах, размышлениях и спорах, как правило, так или иначе выходит на первый план, приобретает главенствующее значение. И вывод всегда один: пока сеятель и хранитель не сбросит с себя бюрократа-наездника, не только требующего обильного содержания, но и мешающего сеятелю и хранителю выявить в деле весь свой запас энергии, весь свой творческий потенциал, до тех пор ни о каком успехе в деле перестройки говорить не приходится. Здесь никакие переделки технологии не помогут. Но как только сеятель и хранитель повсеместно станет хозяином и бюрократизм, как дурной сон, исчезнет, не может не исчезнуть, и только такая данность вовлечет в подлинную перестройку производительные силы всего народа и каждого человека в отдельности. И там, где начинают понимать это, изменения уже налицо, будь то Камчатка, Якутия или Брянщина, Прибалтика или Украина, Закавказье или Молдавия.

— Вот-вот, — говорит Владимир Санталов, секретарь Елизовского горкома КПСС, человек горячий, неуспокоенный, обладающий даром чувствовать чужую боль как свою собственную. — И прежде всего, мне думается, каждому надо начинать с себя. Ведь и в каждом из нас сидит тот самый наездник-паразит, и наездник этот — наше прошлое, наша боязнь и леность, наш догматизм. Ожидаем, ожидаем по всякому поводу указаний сверху… Кто спорит, чем меньше будет посредников, как вы говорите, наездников, между производителем ценностей и их потребителем, тем совершеннее общество, тем выше его экономическая и, главное, социальная мобильность, выше нравственность… Но как это устроить?..

Мы стоим на берегу реки Авачи золотым октябрьским вечером, в неправдоподобной, почти пугающей красоте и совершенном безмолвии. Я молчу, я тоже не знаю, как избавить страну хотя бы от половины чиновников с портфелями, от этой армии принуждения и надсмотра, регламентирования и ограничения, оставленной нам в наследство от прежних времен, и вспоминаю слова Ленина о том, что если что и погубит Советскую власть, так это бюрократизм. Как освободиться от разлагающего присутствия наездников и в нас самих, и в жизни вокруг и вширь — по горизонтали и снизу вверх — по вертикали, интуитивно объединенных одной целью: ничего не делать и хорошо жить, крепко связывающих сеятеля и хранителя по рукам и ногам в его естественном стремлении поступить в чем-либо самостоятельно, создавших вокруг себя свои обслуживающие институты. Нужно от этого избавляться, но необходимо как можно скорее отделить этот бюрократический слой, пусть даже в процессе долгого и болезненного хирургического вмешательства, и повести с ним безжалостную борьбу до конца. И ныне это вполне по силам нашему обществу.

…Елизовский район, район Санталова, хотя сам он и числится секретарем горкома партии, давно стал житницей Камчатки. Здесь на термальных водах стремительно развивается первоклассное парниковое хозяйство, здесь несколько совхозов мясо-молочного направления, но уже прямо в окрестностях Елизова появились и большие площади совершенно обезображенной тундры, раньше усыпанной всевозможной ягодой: темнеют бесконечные продолговатые провалы, заполненные мертвой водой, — здесь брали торф для удобрения, и теперь эти раны на лице земли навечно. И беспокойная ищущая мысль того же Санталова то и дело возвращается к этому дискомфорту, он то утешает себя (конечно, мол, набезобразничали с природой, зато, мол, теперь до остальной, сохранившейся части тундры в этом месте и захочешь не доберешься, и она уцелеет в неприкосновенности), то начинает вслух обдумывать возможность запустить в эти рукотворные водоемы, бесконечно разбросанные вдоль дороги, карася… и тут же говорит, что для Камчатки карась — сорная рыба. Я предлагаю запустить карпа, и мы смеемся над собственной маниловщиной.

Я уже упоминал, Санталов — человек обеспокоенный, творческий, его энергия ощущается во всех уголках района, и таких людей, выдвигаемых самим временем, сейчас появляется, как говорят у нас, в среднем звене все больше; результаты их деятельности были бы еще ощутимее, если бы их, на их же уровне, не опутывали все те же наездники; Санталова ведь хватает на все: и на теплицы, и на картошку, и на коровники, и на школы, и на бассейны, и на спортивную базу с подвесной дорогой для горнолыжников на вершину одной из сопок. И почему-то именно подвесная дорога, в красивейшем месте, на фоне трех живописных действующих вулканов, вызвала предельное негодование наездников — тех, кто в каждом новом и непривычном деле видит для себя и для своего благополучия прямую угрозу.

— Задергали, забросали анонимками… Чего только не напридумали, — посмеиваясь, говорит Санталов, хотя веселиться здесь можно, имея лишь достаточно крепкие нервы. — А теперь сюда вся область, как на праздник, собирается на спортивные состязания, да, что область — с материка, со всей страны приезжают. У меня в горкоме все на горные лыжи встали…

На фоне того, что есть Камчатка, на фоне этой вечности, может быть, и разговор наш мелок, и проблемы скоротечны, но, с другой стороны: что такое человек, его дела и что такое вечность?

Природа гигантомании пока еще мало изучена, но, несомненно, она заключена в разладе каких-то государственных механизмов; гигантомания нанесла и наносит нашему хозяйству, а следовательно, и социальной, и духовной сфере неисчислимый урон. Всем нам памятное укрупнение сел и сселение деревенских жителей было очередным, последним по времени ударом по сеятелю и хранителю, по той же российской сердцевине, от которого она так и не смогла и пока не может в полной мере оправиться. Конечно, жизнь не остановится, появятся и будут, очевидно, возникать и развиваться новые формы связей человека с землей. Но ведь, окидывая мысленным взором всю нашу деятельность, направленную на поиски новых взаимоотношений человека с землей, невольно пожимаешь плечами, и перед тобой то и дело возникает вопрос: зачем? То и дело проглядывает необъяснимая тактика философии прямой линии, неприемлемой для живой здоровой жизни вообще, то и дело ощущается присутствие основополагающего элемента этой линии — ограничения в человеке его естественного стремления к поиску и полному самовыражению, к чему, собственно, и предназначена человеческая природа. Человек — творение не только земное, но еще и космическое, и его суть подчинена непреложным законам природы: если давление возрастает сверх критического уровня, человек, так же как и действующий вулкан, или взрывается, или обрушивается сам в себя, что также не лучше. В любом случае образуется обширная мертвая зона, и нужны многие годы и годы, чтобы в ней опять затеплилась жизнь. То, что произошло с сельским населением, в свое время, разумеется, будет выявлено, исследовано, обнародовано; выяснится, вполне вероятно, много негативного, уродливого, проступят, надо надеяться, и положительные моменты, но уже сейчас жизненно необходимо не совершать новых губительных зигзагов и реформ, таких, после которых, например, приходится искать желающих переселиться в Тульскую, Брянскую, Смоленскую и Калининскую области где-то на самых окраинах страны, в Туркмении или Таджикистане, искать, опять-таки с большим трудом, русские, украинские или белорусские семьи — одним словом, тех, у кого еще, возможно, сохранились генетические связи с землей именно этого центрального региона, но ведь эти редкие семьи-переселенцы — капля в море…

Хочется вспомнить еще одну из своих поездок по российским глубинкам, на этот раз в пермскую глухомань. В пермских краях довелось, впрочем, как и всюду в таких поездках, встретить немало умных, думающих людей. Я беседовал с одним из них, кстати, потомком раскулаченного и ссыльного, корнями из Курской губернии, прошедшим с начала и до конца всю последнюю войну, имеющим в изобилии ордена, медали и ранения, затем учительствовавшим и потихоньку пописывающим.

— Перестройка, — сказал я, — обращена к самым глубинам, к любому и каждому из нас…

— По идее — да, и хорошо, что именно так, — ответил мой собеседник, поправляя старенькие очки, под стеклами которых светились умные, много повидавшие глаза. — Обращена, но пока еще не дошла. И будет совсем уж скверно, если и не дойдет, если не хватит веры и мужества наконец-то достигнуть цели. Никакая выдающаяся личность за весь народ никогда не сработает…

Несколько месяцев спустя я от слова до слова вспомнил этот разговор уже совершенно в другом месте и в других условиях: был солнечный день, и я сидел рядом с человеком все из той же неистребимой породы сеятелей и хранителей. Дело было в Якутии. Солнце потоками рушилось на зеленую полноводную реку, очевидно, как и десять, и сто, и тысячу лет назад. В неоглядной Сибири еще много первозданных, почти не тронутых цивилизацией рек, и человек всегда жался к их берегам, часто единственной возможности передвижения и даже выживания. И каждая река здесь имеет свое лицо, свой характер, который в свою очередь в чем-то, несомненно, накладывается и на характер и облик человека, живущего в долгом общении с рекой. Мне думалось и об этом, когда мимо ползли берега Алдана, его бесчисленные острова, низко выступающие из воды. Я поглядывал на сухощавый профиль Семена Гавриловича Жиркова, ведущего моторку, и каждый новый поворот реки распахивал новые удивительные безоглядные просторы тайги и тундры. Семен Гаврилович вот уже более тридцати пяти лет бессменный директор крупнейшего в Якутии животноводческого совхоза имени Петра Алексеева; у него обширнейшее хозяйство, шестьдесят тысяч гектаров угодий, тысячи голов скота, лошадей, коров и даже лисиц; за ним стоят судьбы сотен и тысяч людей, за ним — многовековой опыт умного, мужественного, гостеприимного народа, появившегося на этой суровой, прошитой золотом, алмазами, углем земле с незапамятных времен и наработавшего в неустанном труде и в борьбе за выживание свой бесценный опыт.

Знакомя со своим обширным хозяйством, Семен Гаврилович рассказал мне красивое, поэтичное поверье о пробуждающейся тундре, когда она начинает пестреть яркими недолговечными цветами и когда мать, выпуская ребенка гулять в тундру, наказывает ему не наступать на цветы, потому что это глаза ушедших, обязательно добрых людей, каждую весну появляющихся на земле, чтобы проведать оставшихся родичей; еще тогда я отметил, что в этом северном поверье заключен не только неисчерпаемый гуманистический смысл, но в нем уже с самых первых шагов человека закладывается бесценная мудрость общности всего в природе; экологическое, как сейчас принято говорить, воспитание ребенка поэтически и предметно начинается еще с колыбели. Якутия кроме всего прочего еще и земля вечной мерзлоты, и ее растительный и животный мир, развиваясь в экстремальных условиях, так же как и на Камчатке, чрезвычайно раним; здесь тоже десятилетиями не зарубцовываются даже самые незначительные шрамы на лике Земли, и отсюда такое бережное отношение ко всему живому у якутских матерей. Но далеко в прошлое отступили времена вилюйских ссылок, печально знаменитых «золотых» рек — Олекмы, Алдана, Лены, каторжных потаенных троп Магадана, и современная жизнь с ее перегрузками, с реактивными лайнерами и атомными реакторами ворвалась и сюда.

Нечего говорить, что ворвалась сюда и пресловутая философия прямой линии, губительная и нелепая особенно здесь, нашедшая тут законченное выражение в гигантомании. Вся Якутия знает коровники Семена Гавриловича Жиркова. Да, да, обыкновенные коровники, вернее, не обыкновенные, а именно его, жирковские. В больших мытарствах и административной волоките, в смертном единоборстве с наездниками пришлось их ему отстаивать. Скот, лошадь, корова неотделимы от жизни якута, зимы на этой земле долгие и свирепые, засухи почти постоянные, и содержание скота требует предельных затрат сил и ума; на корм заготавливают даже корневища тундровых кочек и ветки. Коровники теперь здесь, в условиях вечной мерзлоты, строят на плавающих фундаментах, в расчете на тысячу голов каждый, и обходится такое сооружение весьма дорого, в миллион рублей каждый, а ведь многовековой народный опыт давно определил здесь оптимальный размер таких хозяйственных сооружений — это постройки на семьдесят голов скота, для них не требуется ни плавающих фундаментов, ни миллионных затрат. Нужен лишь определенный, опять-таки выверенный столетиями народный опыт содержания, и даже вечная мерзлота остается нетронутой. Но прямая линия гигантомании и здесь, в экстремальных для сельского хозяйства условиях, диктует свое: то же укрупнение населенных пунктов, то же стремление вопреки здравому смыслу собрать скот для зимовок в одно место, и, разумеется, при этом никакие плавающие фундаменты не выдерживают, мерзлота начинает гноиться, проседает, и опять выбрасываются миллионы на ветер, и все затем только, чтобы пресловутая прямая линия не обрывалась… И если вновь перенестись мысленно с берегов сурового Алдана или Авачи в среднюю полосу России, во все то же оживающее потихоньку село Ивачево, то нельзя, пожалуй, будет не согласиться со словами удачливого Анатолия Алексеевича Зубарева, сегодняшнего разумного и предприимчивого хозяина совхоза: «Каждый, самый, казалось бы, невзрачный клочок земли по-своему неповторим, неисчерпаем по своим возможностям и должен иметь своего конкретного хозяина, сеятеля и хранителя, приросшего душой к этому клочку земли, имевшего с ним один ток жизни: мол, так устроена природа, и по-другому ее переделать невозможно».

Недавно побывал в Прислонихе, в родном селе художника Пластова, посетил его семейную могилку, увенчанную огромным деревянным крестом, где рядом с художником покоятся и те, кого он всю жизнь писал, — все эти русские сеятели и хранители — Забродины, Шарымовы, Волковы… Каким-то особым, пробудившимся от общения с вечным покоем тихим чувством начинаешь приобщаться к извечному круговороту добра и зла, света и тьмы, к самой терпкой сердцевине жизни. Исчезли и продолжают исчезать многие русские села и деревни, но как живуча культура растительного мира на древних исчезнувших поселениях сеятеля и хранителя, и даже, казалось бы, хрупкая бузина, посаженная в предавние времена для отпугивания от усадьбы грызунов, еще долго-долго, из года в год гонит побеги, означая место давно исчезнувшего подворья, ушедшей в небытие крестьянской усадьбы с ее невероятно сложным, требующим ежедневного труда, ежечасного напряжения бытом. И самое главное, в невидимой, непримиримой борьбе жизни и смерти, в подземной тьме вновь и вновь происходит чудо воскрешения, снова и снова рвутся к солнцу от, казалось бы, давно растворившихся в земле корней живые, изумрудные побеги. И очевидно, в творчестве каждого истинного художника, старающегося всю жизнь проникнуть в душу своего народа, отражаются и его красота, и уродство. И у Пластова в его усилиях понять народ и его бесконечную душу не могло не отразиться и народное величие, и народные беды; художник так и не покинул народ в самые тяжелые времена и во всем разделил его нелегкие заботы. «Вам, уважаемый Аркадий Александрович, предстоит с семьей прополоть один га свеклы, — говорил ему, когда подходил срок, очередной лихой наездник с тайным злорадством и упоением собственной властью над сеятелем и хранителем, — иначе вашу корову, да, да, именно вашу корову не будут пускать в стадо». Россия — страна чудес, бывало и не такое, отрезали же в свое время и огород у матери Есенина по самые окошки: родила певца кулацкой деревни, нет тебе земли, кормись чем хочешь…

Выйдя из дома художника и засмотревшись на окрестности, на старую деревенскую церковь, которую все никак не соберутся привести в божеский вид, я не заметил, как ко мне приблизилась старуха, в свою очередь с любопытством начавшая меня рассматривать. Это и была Дарья Федоровна Шарымова, мать девятерых детей (случалось когда-то и такое в русских селах) — их почти всех писал при жизни художник, и не по одному разу. Я оглянулся, наши взгляды встретились, и старуха спросила:

— Начальник небось? Что ж вы нам дорогу-то подальше в село не протянете? — она спросила и, увидев, что я стал листать блокнот, заторопилась, замахала руками. — Ой, да не пиши, не пиши, ну вас всех к богу, а то такую тебе дорогу протянут…

И она все о том же, о бездорожье… Нет ничего пронзительнее и прекраснее лиц вот таких старых русских крестьянок, вынесших на своих плечах то, что никто другой не смог бы вынести, не захотел бы выносить, и вот даже теперь за самые невинные свои слова опасавшихся всяческих невзгод и принуждений от начальства. И лицо это, изборожденное глубокими морщинами, с ясными, словно устремленными в неведомую даль своей судьбы глазами, для меня вдруг как бы соединило в одно целое всю сложную и противоречивую картину жизни, и в этой картине как бы проступил тяжкий и победоносный путь самого народа через оскудевшие российские села и веси, сквозь голод и войны, а теперь вот и с буровыгоревшей кровью сыновей и внуков на желтых камнях Афганистана, и с дерзновенным выходом человека в безмолвие космоса…

И она, эта старая русская женщина, подождала еще немного для приличия и пошла своей дорогой дальше, вероятно тут же забыв обо мне, да и о своих словах. И я долго и молча смотрел ей вслед. И что я мог ей сказать, Дарье Федоровне Шарымовой? Что ее терпение немыслимо и уродливо? Что не нужно ждать никакого начальства, нужно постучаться к одному соседу, к другому, к третьему, собраться всем миром вместе и делать!

Одно ясно: пока не будет раскован полностью и не приведен в действие весь творческий потенциал сеятеля и хранителя, скорых благодатных перемен ожидать не приходится; подлинная перестройка начинается прежде всего с освобождения человеческой души, и отступления здесь быть не может.

Вездеход описал дугу, и домики базы Союз, как по команде, повернулись к нам своими плоскими желтыми спинами. Мы покатили на юг, вверх по леднику Ламберта. Трое оставшихся на базе — гидролог Саша, механик Борис и радист Юрий — на глазах превращались в темные точки.

Вот и вырвались наконец на простор Антарктиды. Михалыч, наш начальник, недаром медлил, принюхивался, присматривался к погоде. Переход по леднику Ламберта дело тонкое, при плохой видимости угодить в трещину проще простого.

Я закрепился на крыше вездехода. Там было полно вещей, не вместившихся в кузов: дюралевые дуги палаток, раскладушки, куски кошмы, пухлые, как сардельки, упаковки спальных мешков. Все было стянуто веревками, уложено по-походному. Спереди оставалось еще немного места, где можно было сесть, подложив под себя «каэшку». Слово это возникло в пору наших первых экспедиций в Антарктиду от аббревиатуры КАЭ — Комплексная антарктическая экспедиция. Хотя давно уже во всех документах фигурирует САЭ, ватную куртку с капюшоном опытные полярники называют «каэшкой», и никак иначе. В звучании тут ласковость, тепло и что-то от печального зова пингвинов.

Ехать на крыше, кроме меня, желающих не нашлось. Дорога предстояла дальняя, ветер встречный. Михалыч, каки положено начальнику, сел в кабину рядом с водителем, на «генеральское» место, остальные — Будкин с помощником и еще два геолога — полезли в кузов, темный короб, уже на две трети набитый вещами, где кроме запчастей и ремонтного инструмента находились еще бочка с горючим, баллоны с газом, отопительные печи, ящики с продуктами, баулы с палатками, матрасы, рюкзаки с личными вещами всей нашей семерки.

Всемером уходим мы в этот дальний маршрут. В семерке, по-моему, еще в большей степени, чем в цифре тринадцать, есть что-то особое, какая-то неизъяснимая магия. Недаром же вошла она во столько пословиц и поговорок: «семь раз отмерь…», «на семи ветрах», «семи пядей во лбу», «седьмая вода на киселе…». А пушкинские три карты: тройка, семерка… И сразу мороз по коже, ощущение предопределенности, нарастающее беспокойство. Для меня нынешняя экспедиция как раз седьмая по счету, поневоле задумаешься. Седьмая Антарктида! Но что-то не чувствую я себя полярным ветераном, волнуюсь, как новичок. До старых заслуг, если они у тебя и были, никому сейчас дела нет. Все сначала, все сызнова. Заново нужно утверждать себя в экспедиции. И к новым товарищам привыкать: каждый раз это по-разному получается. «Кто есть кто» проясняется далеко не сразу.

Вот с геологом Будкиным плыли мы на одном судне. Больше месяца через моря и океаны. Сколько раз о том о сем разговаривали — вроде бы знаем друг друга, а все равно знакомство-то шапочное. Только сейчас, когда начинается совместная работа, жизнь в одном лагере, предстоит нам съесть положенный пуд соли.

Еще из нашей семерки знакомы мне радиотехник Гриша — он же помощник геолога или повар, смотря по обстоятельствам. Семь лет назад в 22-й САЭ познакомились мы с Гришей в горах Шеклтона. Гриша лет на пятнадцать моложе меня. Тогда в горах Шеклтона он только начинал свою полярную биографию. Старался, работал отлично, не унывал никогда. После той экспедиции успел еще несколько раз сходить в Антарктиду. Обрадовался я, увидев Гришу. Только скучный он стал какой-то. От прежнего задора и рвения мало что осталось. Потускнело его обаяние. Или мне это показалось?

А вот с Михаилом Михайловичем, нашим начальником, я встретился в Антарктиде с семнадцатилетним перерывом. Мы с ним вместе в 12-й САЭ на Земле Королевы Мод работали. Одним из героев моих очерков он стал. По-моему, вполне симпатичным героем. Хотя мне говорили, жена Михалыча, прочитав книгу, на меня сердилась. В одном эпизоде мой герой «Напареули» потягивает и при этом еще какую-то легкомысленную песенку напевает. Жена же Михалыча за долгую и счастливую супружескую жизнь никогда не видела своего мужа навеселе. Ну и обиделась, не на мужа, понятно, а на меня. Уж не помню, был ли в действительности такой эпизод. Не исключено, что сгустил я краски, допустил авторское преувеличение, поскольку геолог Миша из книги «Земля Королевы Мод» был, конечно, не точной копией с оригинала. Хорошо, хоть сам Миша не обиделся. Незлобив он от природы. Говорят, черта большинства крупных людей. А Миша — силач, богатырь, под сто килограммов весу. Но силу свою без дела не показывает. На базе в самых пиковых ситуациях ухитряется хранить спокойствие.

Мы с Мишей, считай, одногодки. Новая встреча в Антарктиде для нас знаменательное событие. Шутка ли, семнадцать лет как не бывало. Дома виделись мельком, наспех, два-три раза в командировках. Я — москвич, Миша — ленинградец. Зато теперь будет время спокойно посидеть, поговорить. А там, наверное, судьба снова разлучит, до новой встречи с Антарктидой. Если только она у нас состоится. Ведь, смех-смехом, оба привезли с собой по мешку лекарств. «Такие вот пироги», — как любит резюмировать Михалыч.

Молодых геологов, помощников Михалыча и Будкина, я не знал раньше. Они представляли новое поколение антарктических исследователей. Если, конечно, суждено им прижиться в экспедиции, втянуться, увлечься работой. Ведь далеко не со всеми это происходит. Для многих Антарктида всего лишь случайный эпизод биографии. И не только потому, что кто-то из ребят хорош, а кто-то плох. Трудно сказать, отчего у одних «пошла», а у других «не пошла» Антарктида., Тут, возможно, психологам легче разобраться…

Темный, забитый вещами короб вездехода, где сидело четверо из нашей семерки, был плотно зачехлен сзади, чтобы внутрь не летел снег из-под гусениц. Будкин недовольство оттуда, из нутра, выражал, когда его зачехляли, почему это мне разрешили ехать на крыше? Будкин, конечно, пуще всего обо мне пекся: упаду под гусеницы, кто будет отвечать?..

Но Иван-вездеходчик был настроен оптимистично: «Глаз на крыше — даже полезно. Сверху трещины виднее. Если еще кому проветриться охота — пожалуйста!»

…Далеко позади база Союз. Впереди никакого жилья до самого Южного полюса. Величайшая в мире ледяная пустыня. Четкие силуэты горных вершин на горизонте. Немного воображения, и вот уже не горы это, а рыцари в темных шлемах. Бредут, зарываясь в белые снежные волны.

..Ледник Ламберта уводит нас все дальше и дальше, в самое сердце гор Принса-Чарльза. Массив Мередит — цель нашего похода, «белое пятно» на геологической карте. Там непочатый край работы. Когда-нибудь поймем мы, какая редкая удача выпала на нашу долю: быть первыми! И немалая ответственность: будущие поколения исследователей станут работать по составленным нами картам!

…Вездеход катил и катил по снежной целине. Вокруг гусениц вздымались вихри снежинок. После недавних снегопадов дорога мягкая, заструги почти не ощущаются, «каэшка» их амортизирует. Отлично я устроился на крыше! Горнолыжные очки, рукавицы у носа вполне защищают и от ветра и от снежной пыли.

Справа, на западе, медленно плывут горные цепи. Там, за массивом Мак-Лауд, высятся хребты Атос, Портос и Арамис. Непривычная обстановка для доблестных мушкетеров. А по соседству лежат ледники Сцилла и Харибда, полные грозных коварных трещин. И еще я думаю, что исследователи тех мест, австралийские ученые, были люди веселые, озорные, раз давали такие необычные названия. И конечно, себя не забывали и о близких и любимых помнили в минуты открытий. Вот и гора, куда мы направляемся, носит женское имя — Мередит.

И нет ничего удивительного, что на карте Антарктиды, этого до недавнего времени сугубо мужского материка, немало женских имен. Ведь мысленно и на краю света не расстаешься со своими близкими. Разлука и расстояние, известно, только усиливают истинные чувства. Вот так и проникают на самый суровый, мужской материк имена вездесущих женщин, не наших, понятно, иностранок — Бетти, Адели, Каролины, Шарлотты…

Наблюдая величественную панораму гор, я через каждые 50-100 метров бросаю взгляд вперед — не лежит ли на нашем пути тень скрытой под снегом трещины. Нет, все гладко, однообразно. Возможно, недавний снегопад тому виной или рассеянный свет. Небо все еще затянуто облаками, остатки циклона цепляются за депрессию ледника Ламберта. Гигантская это долина. На сотни километров вторгается она в центральные районы континента. Ширина в устойчивой части почти сто километров. По самому крупному леднику мира идет сейчас наш маленький храбрый ГАЗ-71.

Что это? Справа, на вершине каменистого плато, какой-то странный холм, что-то вроде трубы над ним. Нелепо это выглядит. Слишком напоминает что-то рукотворное. А вездеход шпарит, никто внимания на эту «трубу» не обращает. Я стучу по крыше кабины. Машина моментально останавливается.

— Трещина? — высовывается из двери Иван.

Я показываю на трубу. Михалыч тоже смотрит, вылезая на подножку.

— Ерунда какая-то, — говорит Иван.

— Ты лучше за трещинами наблюдай, — замечает Михалыч. — Нас контакты с внеземными цивилизациями сейчас мало волнуют.

Будкин, воспользовавшись остановкой, кричит что-то из кузова. Рвется на волю. Колотит по обшивке.

— Выпусти его, — говорит Михалыч Ивану, — а то он там все переломает.

Иван, бранясь под нос, расчехляет задок вездехода. Будкин вылезает весь в пуху, вместе с матрасом и подушкой. Карабкается ко мне на крышу. Оказывается, ему тоже горы наблюдать надо. И в моих способностях распознавать трещины он не слишком уверен. Вот у него — опыт по этой части, он трещиноватость на ледниках по космическим снимкам изучал.

Все уже знают, что Будкин во всех вопросах большой дока. Он много нам интересного рассказывал надосуге. И о Земле, и о космосе. И о том, как он в Ленинграде на «Жигулях» носится, почище иных таксистов. Убедительно Будкин говорил, заслушаешься. И где только он не перебывал, чем не занимался! Огонь прошел, воду, не говоря уже о медных трубах!

Я матрас его принимаю, пух с куртки его стряхиваю, стараюсь погостеприимнее встретить на крыше. А Будкин суров, теснит меня к самому краю, по-хозяйски усаживается, широко. В очках, с биноклем на груди, в капюшоне, он выглядит внушительно, как и положено настоящему землепроходцу.

Иван, однако, оглядывает нашу парочку довольно скептическим взглядом. Чувствуется, что-то его в нас раздражает. Строго предупреждает:

— Если прыгать придется, разлетайтесь в стороны, чтобы под гусеницы не угодить.

— А ты не тормози резко, — советует Будкин. — Чтобы не срабатывала сила инерции.

— «Сила инерции», — кривится Иван. — Это тебе не по Невскому на «Жигулях»… А если передо мной трещина?

…Но трещины стали попадаться лишь на самых подступах к горе Мередит. Неширокие, в метр-полтора, они не представляли для вездехода большой опасности. Более крупные, если и были на нашем пути, находились под мощными снежными мостами, и заметить их не удалось даже Будкину.

Массив Мередит, узкий, вытянутый на два с половиной десятка километров хребет, приближался. Его темный, выступающий на север край казался мне носом гигантского океанского судна, надвигающегося на нас с каждой минутой. Слева и чуть сзади на параллельном курсе следовал еще более внушительный массив Фишер. Другие горы-корабли поменьше шли за этими великанами в кильватере. А наш вездеход, покачивающийся на снежных волнах, — чем не утлый челн в ледовом океане? Даже Будкина проняла эта величественная картина, расчехляет он фотоаппарат, хочет остановить мгновенье.

В 17-й экспедиции я уже видел эти горы, но только сверху, с самолета. Все тогда выглядело по-иному, и ни Будкина, ни вездехода не было. И вот двенадцать лет спустя я возвратился в горы Принса-Чарльза. Теперь мы ведем исследования не наскоком, не «толкованием», т. е. лишь в местах, доступных для посадок авиации (час, другой на точке — и бегом в самолет), а планомерными наземными маршрутами. Впрочем, авиация нам бы и сейчас не помешала, но ее на этот раз нет, зато есть ГАЗ-71 и несколько снежных мотоциклов «Буран». Словом, нет худа без добра, а добра без худа.

Соскользнув с гребня ледяного вала, остановились у подножия каменного исполина. Массив Мередит нависал над нами метров на семьсот. Эта гигантская стена должна была по замыслу Михалыча защищать от неистовых «стоковых» ветров, дующих сверху, из центральных районов.

Разбивка лагеря — дело хлопотливое. Палатки, которые находятся «на вооружении» антарктических геологов, не плохие, только очень уж старые. Одна даже мне знакома: семь лет назад мы с Гришей в горах Шеклтона в ней жили. Записи кое-какие сохранились на внутреннем полотне. Не буду приводить их содержание. Палатка-ветеран. Дуги каркаса погнуты. Соединения не на специальных плотно входящих в пазы штырях, а на гвоздях. Матерчатый чехол местами разодран. От брезентового пола — одни воспоминания. Но с помощью смекалки, универсального использования гвоздей и веревок — великих изобретений человечества — удается все собрать, натянуть…

И как награда нашим стараниям среди вмерзших в лед каменных глыб возник дом. Он похож на юрту, в нем кроме двери есть окошко-иллюминатор. Над крышей торчит труба. Капроновые веревки обвились вокруг, тугие оттяжки от них идут к пудовым валунам: все, чтобы противостоять ветру.

В центре палатки помещаем ПЖТ (печь жидкостного топлива) под загадочным для нас названием «Алены», завод-изготовитель располагается в Сухуми. Вдоль стен раскладушки. На них матрас, под ноги кусок кошмы, в угол — рюкзак. Вот и обосновались. В нашей маленькой палатке трое: Будкин с помощником и я. В командирской, большой — четверо во главе с Михалычем. Там же кухня, склад основных продуктов. Еще нужно установить рукомойник на столбе среди валунов, помочь Ивану разгрузить вездеход, подготовиться к завтрашнему маршруту. Теперь ни дня нельзя терять. Январь на исходе, а это конец антарктического лета.

Тем временем чай поспел у Гриши. После дальнего перехода, часов пять провел я на крыше вездехода, удивительно вкусен чай! Жадно пью, обжигаюсь. Но не сидится в палатке. Любопытство, нетерпение разбирают — что за мир тут вокруг? Ведь никем еще не хоженный, не изведанный! Отошел я немного от лагеря, остановился в тишине. Звук какой-то ласковый, булькающий слышится. Это ручей по льду бежит, журчание его умиротворяюще действует. Совсем не антарктический звук, о других, теплых материках напоминает. Каждое лето, видно, поток этот действует. Камни на льду нагреваются под солнцем. Таяние может идти и в морозную погоду. Туннель в крае ледника вода пропилила — голубую трубу в метр-полтора диаметром. Не могу преодолеть искушения, лезу в этот темно-голубой омут, прохожу несколько метров, согнувшись в три погибели. Сосульки свисают, как сталактиты. Стеньг в овальных выемках. Дно пещеры песком и галькой устлано, вода в углублениях — как осколки темного зеркала. С каждым шагом голубизна сгущается. Как-то тоскливо, неуютно становится. Капли за шиворот падают. Впереди своды просели, тут уж на четвереньки становиться надо. Давит, угнетает толща льда над головой, или это необычное освещение так действует. С облегчением выпрыгиваю из этого подледного царства к солнцу, на свет божий.

В лагере Гриша уже развернул рацию. Установил связь со своим дружком на базе — радистом Юрой. Прямо по радиотелефону с ним разговаривает, без точек-тире, как раньше. Вся наша семерка в командирской палатке собралась. Ждем, вдруг известие какое, телеграмма из дома. Но нет пока новостей. Молодежная на связь с базой не выходила.

— Отбой, — командует Михалыч. — Утро вечера мудренее.

И тут у входа умывальник звякнул, зафыркал кто-то, закрякал. Будкин обычно такие звуки издает, когда горло полощет. Но сейчас он от удивления как воды в рот набрал. А пришелец снаружи не унимается, стучит по рукомойнику.

— Явился, не запылился, — благодушно говорит Гриша. — Сейчас я тебе, голубчик, калорий подброшу. А то небось изголодался на скудном местном рационе. — И Гриша лезет в продуктовый ящик.

— Он такой же голубчик, как я милиционер, — прорывает Будкина. — Гнать его надо в три шеи, у меня с ним старые счеты!

Спор идет о поморнике. Это антарктическая чайка, самая крупная летающая птица Южнополярного континента, ведь пингвины, как известно, не летают. Летом поморник обитает в прибрежных районах Антарктиды, промышляя, как считает Будкин, «разбоем и грабежом». По мнению биологов, однако, выполняет полезные функции санитара в колониях пингвинов и буревестников. Слово «санитар» звучит здесь, правда, не совсем в том смысле, как обычно употребляется. Поморник просто уничтожает слабых и больных птиц, тем самым, возможно, предотвращая развитие эпидемий, появление ослабленного потомства… Обо всех этих материях он, понятно, не задумывается. Ему, дай бог, самому выжить, поставить на ноги, а вернее, «на крыло» своего заботливо оберегаемого отпрыска — обычно одного-единственного птенца.

В последние годы, когда Антарктиду наводнили исследователи, поморники проводят свои «санитарные» инспекции преимущественно в местах зимовок и полевых баз, ни одну из них не оставляя без внимания. Они способны на героические перелеты, проникая вслед за человеком в самые отдаленные, гиблые для всего живого районы Антарктиды. Одна из птиц достигла даже Полюса холода, станции Восток, — достоверный факт, зафиксированный зимовщиками на фотопленке. Вот и сейчас, стоило нам обосноваться лагерем у горы Мередит, и поморник тут как тут, присоединился к нашей великолепной семерке.

Михалыч назначает подъем на десять утра. Надо отоспаться перед первым маршрутом. Разошлись по палаткам. А спать не хочется. Возбуждены все переездом, новосельем. Белая ночь сияет над Антарктидой. Заглядывает через иллюминатор в наше жилище.

На базе Союз прекрасные были белые ночи, но мы попривыкли уже к окружающему ландшафту. А здесь все новое, неизвестное. Разрешил бы Михалыч, так прямо сейчас ушел бы в маршрут.

Попыхивает печь ПЖТ, «пежетуха» в просторечии, прогревается наша палатка. И не только мне не спится. Будкин напевает, развешивая для просушки портянки: «Ах, какие удивительные ночи… Может быть, она меня забыла, знать не хочет…» Его помощник в противовес своему шустрому начальнику какой-то вялый, заторможенный, читает сборник юмористических рассказов под названием «Душевная травма». Откуда и зачем здесь, в горах Антарктиды, у него книжка? Загадка. Неужели, чтобы убивать время? А ведь оно здесь так стремительно движется!

Лежа в мешке, я пишу дневник, пытаюсь осмыслить происходящее, ухватить главное. Не многое удалось мне за прошлые шесть экспедиций в Антарктику. А сколько всего видел, с какими удивительными людьми работал, в каких только не бывал переделках! Теперь многое безнадежно утрачено, и в памяти не восстановишь, детали пропали, а без них тускло все выглядит, неубедительно. Вот и о горах Принса-Чарльза мог написать на целых двенадцать лет раньше. Даже название придумал для книжки. Но дальше дело не пошло. А ведь как интересно сложилась та экспедиция, и герои ее были личности яркие, колоритные, особенно наш начальник Дмитрий Соловьев. Не раз судьба сводила нас вместе в Антарктиде. Не просто было с ним в экспедиции. Вспыльчивый, резкий, а то и грубый, он был весьма далек от идеала руководителя. Но все искупали прямодушие, увлеченность работой. И вот вспоминаешь его сейчас не иначе как добром. И роль его в геологических изысканиях той поры, теперь уже ясно, одна из первых. Десять раз ходил он в Антарктиду. В горах Принса-Чарльза открыл крупнейшее железорудное месторождение, сравнимое разве что с Курской магнитной аномалией. В Антарктиде и заболел: тяжело, неизлечимо. И вскоре после возвращения в Ленинграде скончался. Завещал он прах свой развеять над Антарктидой. Не удалось это сделать. Но горы Дмитрия Соловьева есть теперь на новых картах. К югу от нас, в верховьях ледника Ламберта… В эту первую ночь в горном лагере вспоминаешь тех, с кем работал прежде.

Установившуюся было тишину нарушает Будкин. Торжественно сообщает, что сейчас расскажет нам анекдот, который сам сочинил. Мы внимаем.

— Стоит милиционер и… думает, — значительно произносит Будкин и смолкает.

— Ну, а дальше? — спрашиваю я после затянувшейся паузы.

— Все!

— А?!

Будкин довольно хохочет.

Совсем забыл я: у Будкина как автолюбителя с милицией особые счеты.

«Кофе» и «какао»

Тревожная какая-то ночь. Видно, с новой обстановкой не освоился. На базе мы вдвоем с Михалычем спим, печь на ночь вырубаем, оба холод жаре предпочитаем. А Будкин тепло любит, расстарался, раскочегарил печку. Душно в палатке. Может быть, потому и проснулся я рано. Или предстоящий маршрут беспокоит, не дает расслабиться. Подсознательно на него настраиваешься. Так бывало со мной и раньше, в первые дни экспедиции» когда начинаешь работать в новом районе. Что это, неуверенность в своих силах? Повышенное чувство ответственности? Знаю по прежнему опыту: от первого маршрута много зависит. Чем быстрее разберешься в ситуации, сумеешь отличить главное от второстепенного, тем больше успеешь. В особенности, когда дело касается палеогляциологии, изучения истории антарктического оледенения. Ведь прошлое чаще всего за семью замками, за семью печатями.

Одеваюсь тихо, чтобы не разбудить ребят. Вылезаю наружу. Ярко после палатки, хотя солнце за слоистыми облаками, все небо, как шторами, плотно затянуто. И штиль, почти полный штиль. Вот потому и душно так в палатке. Не характерная для Антарктиды погода. И эта закупоренность небосвода — нигде ясного голубого окошка — на настроение действует: пасмурно на душе.

Валуны около палатки какими-то серыми, одноликими кажутся. А ведь с ними прежде всего придется иметь дело в маршруте. Ледниковые отложения — смесь частиц самых разных размеров — от гигантского валуна до крохотной песчинки, так называемая морена — главный источник информации для палеогляциолога. Но нелегко разобраться в этом, на первый взгляд хаотичном нагромождении обломков. Тут важно отыскать какие-то характерные черты, закономерности, словом, подобрать свои ключи. Первое знакомство — это, конечно, прежде всего зрительное восприятие форм, размеров, цвета, т. е. изучение внешнего облика. Первые впечатления оказываются чрезвычайно важными и порой решающими для дальнейших поисков. Вот почему для сегодняшнего маршрута так желательна ясная солнечная погода…

У командирской палатки на камне одинокий поморник. Дежурит, ждет утренней побудки. Косит на меня одним глазом, без особого, правда, интереса. Усвоил по вчерашней кормежке, что Гриша у нас продуктами заведует. А тот, легок на помине, откинул полог, белобрысую свою голову наружу высунул, щурится от света. Вот на него поморник совсем по-другому реагирует — клюв разевает, показывает, что он весь внимание.

Гриша газовую плиту зажег, чайник поставил, банки консервные вышел открывать — икру баклажанную, завтрак туриста — розовая такая пружинистая масса — «тело бригадира» у нас называется. Поморнику кусочек достался. Тот доволен, по банке пустой клювом стучит, но не улетает, ждет чего-нибудь посущественнее.

Михалыч вышел с полотенцем на шее. Валун поднял махонький, пуда на два, повертел над головой, в сторону обрушил: зарядка у него такая. Пошел умываться. Вода у нас в молочном бидоне хранится. Вчера набрали из озерка. К нему минут пять на «Буране» ехать по присклоновому снежнику.

Летом в горах проблем с водой нет. Антарктида в это время — полюс солнечной радиации. Там, где скалы или валуны, обязательно воду добудешь. Вокруг каждого валуна на льду — углубление, в солнечный день — лужа. Даже если льдом покрыта, стукнешь ледорубом — вода выступает. Удивительные водоемы мы обнаружили в Антарктиде еще в 6-й экспедиции в горах Земли Королевы Мод. Новый тип озер, постоянно покрытых льдом. Уникум Антарктиды! В газетах об этом писали. А теперь этим никого не удивишь.

Будкин пробудился. Энергичный, деятельный. Одевается, песенку напевает: «А ты куда меня ведешь, такую молодую? А я веду тебя гулять, раз, два, три, четыре, пять…» С утра у него оптимистический репертуар. И аппетит зверский. В командирскую палатку завтракать спешит. Увидел поморника, выругался, камнем в него запустил. Обиделся поморник, отлетел в сторону.

— Ты чего птицу обижаешь? — вступился Гриша.

— Так это же бандит с большой дороги. У меня в прошлой экспедиции такой вот гусь бутерброд увел с икрой!

— Баклажанной?

— Баклажанную жалеть бы не стал. А нам под Новый год натуральной выдали, красненькой! Смачный я бутерброд соорудил, трехэтажный. Банка нам на троих полагалась, так я свою долю всю сразу выложил, не люблю мелочиться. Подготовились мы к торжественному моменту, и в палатку нас набилось не семеро, как сейчас, а в два раза больше: не повернешься, локтями друг в дружку упираемся, посуду негде поставить, в руке держим, к сердцу прижимаем. Чего, думаю, мы здесь жмемся, как сельди в бочке, в слепоте сидим, как куры на насесте. Снаружи погода люкс, солнце сияет. Валун у нас перед самым входом — плоский, скатерти только не хватает. Вылез я из палатки, стул раскладной взял. Устроился у валуна. Сижу, как король на именинах, под антарктическими небесами. Бутерброд свой трехэтажный на почетное место. Кружечка эмалированная, понятно, с ним рядом. Человек, думаю, — ты царь природы! И тут меня зовут в палатку. Понадобился я для консультации. Спор там вышел, в каком часовом поясе мы находимся? Когда к нам настоящий Новый год придет? Мы-то, понятно, по-московски, вместе со страной отмечаем, а долгота-то у нас западная. Без меня разобраться не могут. Объяснил я ребятам, что к чему. А теперь, говорю, за мной, на простор Антарктиды, а то в палатке не разберешь, где параллели, где меридианы! Сагитировал. Пошли все на выход, кружечки перед собой, как свечки на молебне, держат. А я замешкался. В транзисторе батарейку сменил, чтобы погромче звучал голос Родины. Выхожу — стоят все наизготовку, ждут сигнала точного времени. А я, как глянул на камень, о транзисторе забыл. Кто, говорю, мой бутерброд спер? А они: «Включай машину, речь хотим слушать. Кто нас поздравлять будет?» Стоят такие невинные, торжественные. Ладно, говорю, шутки в сторону, где бутерброд?

Вылупились все на меня, а один — был такой у нас малохольный биолог, интеллигент, защитник природы — свой тощий бутерброд пополам переломил, мне протягивает. Да еще и говорит что-то про холестерин, что вредно после сорока много икры есть. Я спокойно так руку его отвожу, хочу сказать все, что я о нем думаю, и вдруг вижу, стоит у ребят за спиной на валуне этот ворюга: зоб вздулся, клюв раскрыт, икринки к нему прилипли, в лучах солнца играют… Молча так, чтобы не спугнуть, нагибаюсь я за камнем. А ребята ко мне, за руки хватают. «Ты что, — кричат, — белены объелся? Не трогал никто твой бутерброд!» Биолог побледнел, глазами моргает. Поморника, конечно, и след простыл. Испортил он мне всю обедню. Теперь, как увижу бестию, рука сама к камню тянется.

— Это было совсем в другом районе, — урезонивает Будкина Гриша. — Наш поморник — честный малый. К тому же отличный семьянин. Политически грамотен. Морально устойчив. Брак у него, правда, повторный, но все, кому надо, об этом осведомлены, и это не является препятствием для того, чтобы находиться в Антарктиде.

— Вызубрил, — улыбается Будкин. — Небось свою биографию нам рассказываешь?

— Не биографию, а характеристику. А что, она у тебя другая?..

Сразу после завтрака выступаем в маршрут. Все всемером. Будкин на крышу вездехода лезет. Я с ребятами в кузов. Но не проходит и пяти минут, как Будкин барабанит сверху, к нам просится. Михалыч по этому поводу замечает, что Будкин без меня соскучился. Зря это он. Просто, когда вездеход идет по валунам, где ухаб на ухабе, наверху сидеть, как на холке быка. Ну и внутри, конечно, не слишком большое удовольствие, зато безопасно.

Первый маршрут Михалыч проложил с восточной стороны массива, где склон горы почти сплошь покрыт ледниковыми отложениями. Пошел мне навстречу. Геологов прежде всего коренные породы интересуют, морена им чаще всего помеха. Но Михалыч — недаром университет кончил — понимает: где-где, а в стране льда к работе ледников присмотреться не вредно. Вот, к примеру, глыбы песчаников в морене попадаются, осадочные породы сравнительно молодого возраста. Откуда они? Окружающие скалы сложены исключительно гранито-гнейсами, породами древнего кристаллического фундамента. Таким образом, валуны морены рассказывают не только о том, что лежит на поверхности, но и о том, что скрыто подо льдом. Теперь, чтобы определить, где залегают осадочные породы, надо представить себе, какое путешествие проделали глыбы песчаников в леднике в качестве своего рода транзитных пассажиров. Восстановишь направление движения валунов, определишь пройденное ими расстояние, и на карте не только появится новый контур, но и существенно обогатится представление о геологическом развитии всей территории.

Михалыч отлично понимает важность ледниковой геологии, сам вкус к ней имеет, потому и проложил первый маршрут по морене. И погода смилостивилась, пошла на поправку, редеет облачность над горами.

А вот Будкина злит сегодняшний маршрут. Лбом он стукнулся о металлическую стойку в кузове, едва искру не вышиб.

— Еще пара таких поездок, и вездеходу хана, — это Гриша крикнул мне в ухо.

Да, ездить по морене трудно и утомительно. Это не то, что по снежку катить, весело, с ветерком. Тут Ивану то'И дело скорости приходится переключать. Кашляет двигатель, фырчит двигатель, фырчит от натуги.

Я все пытаюсь наблюдать за окрестностями. Две щели только впереди под потолком в кузове: то облака в них танцуют, то склон горы ходуном ходит. Голова моя то и дело о крышу деревянную бьется. Хорошо, хоть не о стойку железную, как у Будкина. Уж какие тут наблюдения, скорей бы на волю из этой душегубки вырваться, а то час-другой такой езды, укачает, как в шторм.

Вездеход, рыча, преодолел затяжной подъем, выбрался на узкий снежник, вытянутый вдоль моренной гряды. Я постучал в стенку кабины, давая знать Михалычу, что меня можно выпускать. Мы были как раз в центральной части склона. Отсюда я решил начать свой первый маршрут. Ребятам дальше катить на юго-запад, где высятся скальные уступы, мне же на морене одному работать, как обычно. «Одинокий бизон» — так еще в прошлой экспедиции меня прозвали.

…Шум вездехода затихал. И взамен тесного, подслеповатого мирка внутри раскачивающегося кузова великий простор разверзся надо мной. Такая бездна пространства — дух захватывало. Гигантская долина ледника Ламберта лежала прямо перед глазами. Солнечные лучи мощными потоками били сквозь просветы облаков, ярко высвечивая отдельные участки. Даль мерцала и переливалась. Рябила серебряными, голубыми, чуть желтоватыми тонами.

Далеко, за десятки километров, на противоположном борту гигантского ледяного потока темнели скалы уступа Моусона, горной цепи, названной в честь известного австралийского полярника.

Многие названия на карте шестого континента — дань уважения ее первоисследователям. Дуглас Моусон начинал в Антарктиде вместе со знаменитым Робертом Скоттом. Но пережил его почти на полвека. В 1958 году мне, тогда участнику 3-й Антарктической экспедиции, посчастливилось увидеть его в австралийском порту Аделаида. Невзирая на болезнь и преклонный возраст, он пришел встретить дизель-электроход «Обь». Видно, и под старость находился он в плену «белого магнита», как часто называют Антарктиду. У меня сохранилась фотография старого полярника: худой, высокий, он внимательно глядит на наше судно, которое пришло оттуда, и словно прощается с уже навсегда недоступным для него континентом. Вскоре, еще на пути домой, догнало нас известие о его смерти. Дуглас Моусон был из славной когорты тех, кто прокладывал первые маршруты по белому континенту. Мне повезло, что в свои тогдашние 23 года я увидел его и запомнил. Ведь именно в это время, до тридцати, особенно важно встречать побольше настоящих людей. И может быть, именно эта случайная встреча была той каплей, благодаря которой я оказался пленником белого континента.

Сейчас, более четверти века спустя, уступ Моусона на горизонте напомнил мне встречу с этим «последним из могикан». Ожили в памяти страницы его книги «В стране пурги», где он правдиво рассказал об Антарктиде, которую знал и любил и не смог забыть до самой смерти.

Новые поколения антарктических исследователей пришли в Антарктиду. Сейчас Антарктида уже не такая, как во времена Моусона. На смену собачьим упряжкам пришли мощные вездеходы, появились надежные средства связи, авиация, информация со спутников… Да и не только в технике дело. Многое в мире изменилось. Как говорят, «другие времена — другие нравы». Но прав и прозорлив был Моусон, не сомневавшийся даже в те дальние годы в возможности освоения Антарктиды, размышлявший уже тогда о роли «Юга в прогрессе цивилизации, в развитии искусств и наук»… Эти мысли, внезапно нахлынувшие на меня, не отняли времени, не отвлекли от работы, они текли как бы сами собой, были дальним, вторым планом того, что происходило в данную минуту.

Я осматривал заваленный обломками склон горы Мередит. Каменные волны, рельефно выделяющиеся у подножия, по мере подъема расплывались. Если внизу подо мной поверхность выглядела как смятое в складки одеяло, то выше того места, где я находился, склон был довольно ровным. Причина этого была понятна. Следы ледниковых вторжений у подножия были сравнительно недавними и хорошо сохранились. Зато выше по склону, откуда ледник ушел гораздо раньше, всесильное время потрудилось на славу.

Тем, кто работал в районах горного оледенения, не сразу понятно то, что приходится наблюдать в Антарктиде. К примеру, на Кавказе современное оледенение находится наверху и при своем увеличении спускается вниз по долине. В Антарктиде же, в горах, возвышающихся над поверхностью ледникового покрова, наоборот: подножия массивов заполнены льдом, и при росте оледенения лед наступает на горы снизу вверх. Я стоял в средней части склона, ниже, у кромки льда, лежали сравнительно молодые морены, выше, подбираясь к темным склонам у самых вершин, — древние. Создавалось впечатление, что гигантская волна оледенения, существовавшего здесь в прошлом, едва-едва не поглотила под собой весь горный массив. Я загорелся желанием спланировать маршрут так, чтобы убить сразу всех зайцев, пересечь склон поперек. В первый же день увидеть весь срез ледниковой истории района. Это было бы отлично! Начать решил сверху, с самой вершины или хотя бы с той части склона, которого достигали древние ледники в пору своего апогея. Одолею ли подъем к вершине? Сейчас, в начале маршрута, сил в избытке. Потому и решил я начать сверху.

Еще раз внимательно оглядев склон, сориентировался по аэрофотоснимку. Снял отсчет с барометра-анероида. Громоздкую коробку этого архаичного устройства я таскал в рюкзаке для определения высот, портативный альтиметр мне достать не удалось. Сделал запись в полевом дневнике. Наконец-то начался первый маршрут!

Подъем не сложен. Поверхность морены, по которой я шагал, была плотной. Местами крупные обломки словно сами собой собирались вдоль узких канавок — морозобойных трещин, образовывая в плане замкнутые фигуры, разнообразные многоугольники. Размеры отдельных ячей достигали порой десяти метров в поперечнике. Когда я поднялся на уступ, с которого открывался хороший обзор, представилось, будто гигантская сеть была наброшена на склон. Попеременное замерзание и оттаивание грунтов на поверхности, растрескивание их в результате колебаний температур, вымораживание каменных глыб — словом, сложная деятельность криогенных процессов, свойственная этим суровым местам, создала такую экзотическую картину.

Валуны, гальку, поскрипывающую под ногами, почти сплошь покрывала коричневая пленка, похожая на окалину. Это был так называемый «пустынный загар» — признак чрезвычайной сухости, резкой континентальности климата. По всему было видно: принесенные льдом обломки немало претерпели. Многие тысячелетия они подвергались действию мерзлотных процессов, физическому и химическому выветриванию. Каменистая поверхность жила и развивалась по законам, которые диктовало окружение. Очевидно, это была самая старая морена горы Мередит. Оставалось найти ее верхний край, тот предел, которого достигал тут в прошлом ледниковый покров.

Склон делался все круче и круче. Становилось ветренней и холодней. Морозобойные трещины почти повсюду были запорошены снегом, и оттого их «сеть» стала еще приметней. Встречающиеся на пути здоровые валуны не оставляли сомнений: везде здесь хозяйничал ледник. Долго еще продолжался монотонный подъем, и наконец валуны исчезли. Я вышел к подножию скалистых уступов, остановился, вынул из рюкзака анероид, аэрофотоснимки, карту. Над местом, откуда начинался маршрут, я поднялся на 350 метров, а над подножием находился на высоте около шестисот. Значит, примерно на такую величину великое оледенение прошлого было в этом месте мощнее современного! Не тороплюсь ли я с выводами? Сразу в первом маршруте хочу решить одну из главных проблем: установить масштабы колебаний ледникового покрова во времени. Не лучше ли пройти выше, посмотреть, что делается там? Смотрю на часы. Нет, если я сейчас попытаюсь достичь вершины, то не успею спуститься к подножию горы. А ведь оттуда снова подниматься на середину склона, где меня будет ждать вездеход. А время встречи — 19.00, и его изменить нельзя.

Вот как бывает, когда гонишься за несколькими зайцами. «Нельзя объять необъятное», — это Козьма Прутков сказал. А у Будкина есть другое изречение про жадность, которая… сгубила. Это сейчас мне предостережение. Хорошо, что вовремя вспомнил.

Отбираю образцы скальных пород. Потом по мере спуска возьму пробы песка и гальки из древней морены. Лабораторные анализы дадут этому материалу объективную характеристику. А пока для себя, в полевом дневнике, я называю эти древние осадки мореной «какао». Окраска валунов напомнила мне незабываемый напиток детства… И вниз, вниз под горку к сияющим льдам ледника Ламберта.

Ниже уровня первой точки, как только котилась морена «какао», пошел такой хаос каменных глыб, что мне пришлось резко сбавить темп. Среди валунов здесь попадались крупные глыбы песчаников, совершенно отсутствующие в морене «какао». Цвет этой морены был серовато-бурый, и мне ничего уже не оставалось, как назвать эту морену мореной «кофе». Имея в виду, конечно, не настоящий черный кофе, а ту бурду, которую обычно предлагают в забегаловках.

Подножие склона в том месте, где я спускался, прикрывал длинный пологий снежник. Возможно, он скрывал от меня самую молодую морену горы Мередит, которая по цвету должна была быть еще более светлой, чем морена «кофе». Ведь материал, недавно вытаявший из льда, имеет обычно светло-серый, белесый оттенок.

Снежник привел меня на дно замерзшего озера, что лежало у подножия горы в котловине. Первые шаги по льду озера я делал с осторожностью, пока не понял, что опасаться решительно нечего — толщина льда была значительной. Мне предстояло пройти километра два вдоль подножия до приметной на аэрофотоснимке лощины и подняться по ней как раз к тому месту, где меня будет ждать вездеход.

Я иду, внимательно оглядывая склон, он в нижней части крут. Если и были тут молодые осадки, то они погребены под сползающим сверху материалом. Следы ледниковой деятельности могут быть завуалированы или стерты современными склоновыми процессами, даже здесь, в Антарктиде. Об этом тоже должно помнить палеогляциологу, чтобы не допустить ошибки.

Лощина, по которой мне предстоит подняться, забита снегом. Хорошо, что я в шипованных ботинках, но даже в них прямо в лоб склон не взять, приходится идти зигзагами. А откуда-то сверху уже доносится до меня гул вездехода.

Я прибавляю хода. Но не сразу это удается. Хотя и немного набрал я образцов в первом маршруте, «буксую» на крутом склоне. Пот заливает глаза. Отпущенное мне время истекло. Еще совсем немного, но эти последние сотни метров тянутся так медленно. Не рассчитал я маршрут, опаздываю, задерживаю ребят. Им-то от моих «открытий» ни холодно, ни жарко, особенно Будкину, которого интересует космическая геология. И все же, каковы первые итоги? Чтобы время не тянулось так томительно, я задумываюсь над этим. Вроде бы удалось уловить ход основных событий, разыгравшихся на склоне горы Мередит. Древний, самый мощный ледник оставил свои осадки — морену «какао» в шестидесяти метрах над современной поверхностью льда. Потом лед отступил и через какое-то время вновь нахлынул на склоны горы. Но этот «вал», отмеченный мореной «кофе», был уже не столь мощным. Где-то в самом низу, возможно, под присклоновым снежником, находятся скорей всего следы еще одного «всплеска» оледенения — самого недавнего. Хотя обнаружить их пока не удалось, я наблюдал именно три ступени разновозрастных морен на склонах расположенной поблизости горы Коллинза в своей прошлой экспедиции. Есть все основания предполагать, что на горе Мередит ледниковые события развивались сходным образом. Колебания материкового льда имеют, как правило, единый, общий характер, хотя размах их и меняется от места к месту.

Еще одна современная краевая морена находится на льду у подножия массива. Но до нее сегодня, слава богу, руки не дошли. Итак, складывается общая картина ледниковых событий: четыре их этапа. Есть данные и об изменениях мощности ледников, окаймлявших горный массив. Неплохо для первого маршрута, хотя радоваться особенно нечему. Мало установить ход ледниковых колебаний, важно определить, когда, сколько тысяч или миллионов лет назад произошло то или иное событие, иначе ход ледниковой истории можно сжимать или растягивать как гармошку…

Медленно даются мне последние метры подъема. Впереди, высоко надо мной, из-за валунов показываются три точки — маленькие человечки. «Ребята вышли навстречу», — думаю я, и это прибавляет мне бодрости. Но, прокричав что-то нечленораздельное, человечки исчезают. И снова я ползу один по склону. Вот появляется грузная фигура Михалыча — он спускается мне навстречу. Никто из молодых, даже Гриша, мой дружок по работе в горах Шеклтона, а Михалыч, ветеран Антарктиды, идет на выручку. Я, конечно, отказываюсь от помощи, сам донесу свои образцы, одолею подъем. Но, честно говоря, приятна забота товарища. Здесь, в Антарктиде, каждый жест внимания, равно как и неприязни, чрезвычайно остро воспринимается.

Ребята у вездехода корят меня за опоздание, но дают чаю — Иван на газовой горелке вскипятил. А я вместо того, чтобы спокойно, по-человечески перекусить, бегу к ближайшему холму — образцы последние взять, мне нужно замкнуть маршрут. Да и озеро тут небольшое образовалось, как раз по контакту морен «кофе» и «какао»: пробы воды обещал я привезти в Москву, гидрохимикам.

Мой научный энтузиазм только усиливает всеобщее недовольство. Будкин ворчит что-то, он вообще к моей программе относится скептически. Ребята выговаривают Михалычу: переработали они в маршруте больше восьми часов, налицо нарушение трудового законодательства.

Михалыч только в усы ухмыляется, мне ободряюще подмигивает, его такими разговорами не заведешь. Мне же грустно становится. Смотрю я на ребят, и кто-кто, мой Гриша, который раньше за двоих работал и никогда не жаловался, теперь по мелочам права качает, из-за каких-то пары лишних часов кипятится. А ведь знает прекрасно, что не нормированный у нас здесь день, что действовать в полевом лагере приходится по обстановке и все здесь решает начальник.

Через час мы уже в лагере. Вот и позади первый маршрут. Будкин раздражение свое проявляет, укладываясь спать, — ему валуны хуже горькой редьки, прямо плешь проели. Боится, что ночью, как кошмар, будут сниться. Чтобы поднять себе настроение, он рассказывает нам анекдот про двух милиционеров, которые собрались на день рождения к третьему, советуются, что ему подарить:

— Давай подарим книгу, — говорит один.

— Нет, — говорит другой, — у него уже есть…

Крепко, видно, досадила ему наша милиция.

Лишайник на вершине

Второй маршрут Михалыч спланировал на вершину, в дальнюю от лагеря южную часть массива Мередит. Сначала я не собирался туда, думал начать изучение близлежащих морен, но в последний момент передумал: другого случая попасть на вершину на вездеходе не будет. А ведь вершина, высоко вознесенная над окружающими льдами, — особый мир. Ледники внизу у подножия скребут, обдирают склоны, засыпают их грудами обломков, но даже самые высокие ледяные валы, очевидно, не достигали вершины. Значит, сквозь весь ледниковый период, а в Антарктиде он длится многие миллионы лет, вершины таких гор сохраняли свое господствующее положение, оставались скалистыми островками в океане льда. Впрочем, не все исследователи с этим согласны. Один из австралийских геологов, работавший в этих местах, утверждал, что оледенение перекрывало даже вершины. Для того чтобы это случилось, нужно, чтобы уровень ледникового покрова в долинах был по крайней мере на 800-1000 метров выше современного. Или чтобы сами горы в прошлом были не столь высокими.

Оперировать событиями в масштабах миллионов лет — все равно что решать уравнения со многими неизвестными. И тут неизбежны различные взгляды, подходы, противоречивые концепции. Многие вершины в горах Принса-Чарльза имеют сглаженный выровненный характер. Уступ Моусона, например, выглядит как расчлененное столообразное плато, да и на горе Мередит есть прекрасно выраженные выровненные площадки.

Когда такие выровненные поверхности встречаются внизу, под чехлом ледниковых осадков, большинство исследователей без колебаний утверждают, что они выработаны ледником. Это кажется само собой разумеющимся фактом, ведь лед может действовать на породы как бульдозер. А если помножить это действие на время, на миллионы лет существования ледникового периода, то рельефообразующая роль ледников будет выглядеть грандиозной. То, что лед действительно производит могучую работу, можно судить хотя бы по вчерашнему маршруту — весь восточный склон горы Мередит засыпан грудами обломков: все эти миллиарды камней принесены ледником! Нет ничего удивительного, что на основе первого знакомства с рельефом гор сразу же задумываешься: не ледник ли придал многим вершинам выровненные очертания? В прошлой экспедиции, наблюдая горы с самолета, я думал именно так, пока мне не удалось посетить некоторые вершины. Если над этими формами трудился лед, должны были остаться следы его деятельности — ледниковые штрихи, шрамы, ледниковые валуны… Ничего этого не было. Развалы остроугольных глыб, формы выветривания на камнях, местами канавки морозобойных трещин… и только.

Составляя первую гляциогеоморфологическую карту района, из которой стало бы ясным происхождение основных форм рельефа, я отнес участки плоских вершин к древним доледниковым поверхностям выравнивания. Такого рода формы встречаются на разных материках, к примеру, широко распространены они у нас в горах Средней Азии. Это так называемые сырты — равнины, вознесенные на высоты в три-четыре километра в результате тектонических движений. Их происхождение никак не связано с деятельностью ледников.

И все же я не переставал сомневаться: вдруг упустил я что-либо в тех давних поспешных маршрутах. Ведь на работу в такого рода труднодоступных точках отводилось совсем мало времени. Мог просмотреть я следы ледниковой обработки на вершинах. Порой совсем не просто их обнаружить. Случалось, даже там, где в прошлом заведомо находился ледник, не удавалось найти признаков его воздействия на каменное ложе. За примерами далеко ходить не надо — в районе озера Бивер, в нескольких десятках километров от базы Союз, прямо по соседству с могучим ледником Ламберта, есть такие участки. Почему не сохранились там следы ледникового воздействия: уничтожило ли их время, или ледник вел себя в этих местах совершенно необычным образом — оставалось загадкой. Словом, нельзя было пренебрегать возможностью оказаться на вершине.

..Полтора часа тряслись мы в вездеходе. Занять место на крыше желающих не нашлось. Правда, на этот раз дорога оказалась сравнительно мягкой, проходила большей частью по льду и навеянным снежникам, которых великое множество в котловине, отделяющей наш массив от расположенной к западу горы Ланьен. По этим снежникам мы и вскарабкались почти на самую вершину.

Наконец вездеход остановился, мы выбрались на свободу, и глазам предстала унылая равнина, почти целиком занесенная снегом. Тут разгуливал пронизывающий ветер. Из-под снега кое-где торчали каменные столбики, плоские плиты растрескавшихся кристаллических сланцев, словно по чьей-то причуде поставленные «на попа», не лежалось им на боку, «Вертикально поставленные камни» — характерная черта каменистых полярных пустынь, где царствуют мерзлотные процессы.

Некоторые выступающие из-под снега глыбы полуразрушены. Выветривание придало им причудливые очертания. Даже Будкин, который не отличается вроде бы особой впечатлительностью, обнаружил среди каменных развалов слона, носорога и парочку крокодилов. Но все эти «скульптуры» образовались из местных пород, и на поверхности их никаких следов ледниковой обработки. Глыбы испо-кон веков находились здесь, и разрушение их под действием неумолимого времени протекало тут же. В отличие от ледниковых валунов — «великих путешественников» — эти камни своего рода сидни, лежебоки.

Мы прошли около километра по этой однообразной поверхности, пока не выбрались на край плато, к обрывистому склону массива Мередит. Грандиозная панорама, открывшаяся взгляду, подняла наше настроение. И ветер уже не казался таким неприятным. Я смотрел вниз, туда, где проходил мой вчерашний маршрут. Все было как на ладони. Я даже достал аэрофотоснимок и пометил на нем некоторые ускользнувшие в первом маршруте детали. Граница между моренами «кофе» и «какао» просматривалась отсюда необыкновенно отчетливо, подтверждая вчерашние наблюдения. Я видел, где еще обязательно нужно побывать, откуда отобрать пробы. Словно с птичьего полета осматривал я арену предстоящих исследований. Уже для одного этого стоило совершить маршрут на вершину.

И еще для того, чтобы обнять единым взглядом весь горный район. Конечно, более точное представление дает карта, но это совсем другое, мир строгих условностей, лишенный объема и перспективы.

И одно дело изучать географию по карте, другое — самому оказаться на вершине и, задыхаясь от волнения, обозревать открывающуюся вокруг на все стороны света панораму. Видимость великолепная. Про такую говорят: «миллион на миллион». Если бы Земля не была круглой, если бы повсюду был бы такой чистый хрустальный воздух, кажется, не было бы предела взгляду. На самом юге, на ярком фоне сливающихся с небесами ледников, силуэты гор, одни похожи на пни, другие — на пирамиды. Среди каменных исполинов узнаю я знакомые очертания горы Рубин, на вершине которой бывал я двенадцать лет назад. Еще южнее, в самых верховьях ледника Ламберта, массивы, до недавнего времени безымянные, а ныне горы Дмитрия Соловьева. Правее, к западу, вспарывает небосвод пик самой высокой здешней горы Мензис — 3355 метров, названный в честь одного из бывших премьеров Австралии, крайне правого, кстати, деятеля. Такое соседство возможно разве что в Антарктиде.

Даль, кажется, чуть покачивается, плывет перед глазами, притягивает, завораживает своей беспредельностью. Прямо-таки с трудом отрываясь от созерцания, возвращаюсь с высот на землю, к тому, что под ногами, и то только потому, что Будкин толкает меня в бок. Его интересуют странные линии на аэрофотоснимке, как раз здесь, на вершине. Что-то вроде гигантской стрелы получается. О следах внеземной цивилизации, знаках, оставленных космическими пришельцами, можно бы при желании порассуждать. Но Будкин реалист до мозга костей, к фантастике относится отрицательно. Утверждает, что тектонические трещины под острым углом тут пересеклись, вот и создали стреловидную геометрию. Прав он, конечно. Но поспорить с ним хочется, тем более что обнаружить эту стрелу на местности, так сказать в натуре, Будкину никак не удается. На снимке плато темное, бесснежное, а сейчас после недавних снегопадов все белым-бело. Под снегом стрела. Не иначе пришельцы позаботились, чтобы Будкин тайны их не раскрыл.

Будкин не дурак и, конечно, понимает: большое видится на расстоянии. С высоты человеческого роста гигантскую стрелу не ухватишь, разве что оперение ее в виде канавки под снегом. Он молотком снег роет, а я формы выветривания у края обрыва фотографирую, тем более что настоящие каменные кружева тут созданы природой. Понятно, что ветер — один из главных ваятелей этих форм. Песчинки, да и кристаллы снега, несущиеся в ураганном потоке, способны высверливать углубления в скалах. Вода, замерзающая в трещинах и ямках, также немало помогает этой работе. А кроме того, как это ни парадоксально в данном случае, участвуют во всем этом… растения. Хотя есть тут своя загадка. У подножия массива Мередит, где в ветровой тени уютно расположился наш лагерь, нигде никаких следов растительной жизни — голые валуны, а здесь, на вершине, на поверхности глыб, едва выступающих из снега, то тут, то там цветные пятна — колонии лишайников. Особенно ярко выделяются желто-зеленые пупырышки. Эти золотистые капельки органической жизни, разбрызганные по скалам, воспринимаешь как подлинные цветы.

Если присмотреться повнимательней — под недоуменным взглядом Будкина я встаю на колени и достаю лупу, — видно, как от основного тела лишайника бегут белые паутинки — нити «корешков», прячутся в микроскопические трещины. Другой вид лишайника, черно-серой окраски, напоминает шелуху подсолнечника. Его куртинки расположились пятнышками вокруг полевого шпата: крупные кристаллы этого минерала в изобилии встречаются в местных породах. Лишайники приникли к камню, как пиявки, и если и отпадают, то вместе с частицей породы, оставляя на месте своего произрастания оспины углублений. Теперь даже Будкин не станет отрицать: в горах Антарктиды действуют процессы биохимического выветривания. Конечно, результат их не так ярко выражен, как на других континентах, и не приметен на космических фотографиях.

Будкин, правда, утверждает, что из космоса все можно увидеть, даже навозного жука, дело только в масштабе съемки, ее виде и качестве аппаратуры. От космического глаза, по его мнению, не спрячешься ни за облаками, ни под покровом ночи. А лишайники — смехота. К ним он равнодушен. В его понимании, это растения вредные, что-то вроде лишаев — опоясывающий лишай, стригущий лишай. Только в данном случае камни болеют. Не иначе подначивает меня Будкин. На зло мне лишайник носком сапога подковыривает. Не может не знать он основ ботаники. Или завидует: я как-никак растения обнаружил, а он космическую стрелу так и не нашел. Фиаско потерпел. Для меня же находка лишайников — факт «биографии» горного массива, лишнее свидетельство в пользу того, что вершина в отличие от подножия и склонов не перекрывалась ледниковым покровом…

Массив Ланьон

Сегодня — дальний маршрут на лежащий километрах в двадцати к западу массив Ланьон. Это ближайший к нам сосед, а может, соседка. Значение этого названия никто не знает. Дали его австралийцы, а среди них, известно, выходцы из самых разных стран. Гриша почему-то полагает, что слово французское. В его воображении возникает образ доверчивой, немного легкомысленной, изящной девушки, некой мадемуазель Ланьон.

«Почему мадемуазель, а не мадам?» — не соглашается с ним Иван-вездеходчик и широко разводит руки. Ему по душе женщины более основательной комплекции.

Так и не разрешив их спора, садимся в вездеход. Ноги гудят, голова тяжелая, словно распухшая. Уже который маршрут подряд! «Погода шепчет» — это из будкинского лексикона выражение. Действительно, на редкость устойчивая погода стоит в нашем районе. Михалыч в точку угодил, когда планировал время работы лагеря. Только Будкина погода сейчас не радует: космические пришельцы по ночам стали сниться. Сидит, голову свою руками держит, чтобы не моталась она на ходу вездехода из стороны в сторону, и тянет грустно, с надрывом: «Одесса, мне не пить твое вино, гей-вей, и клешем не утюжить мостовые».

Иван на четвертой скорости чешет. Ему Михалыч аэрофотоснимок показал: до самого Ланьона путь ровный, приметный, вдоль моренной гряды, что как железнодорожная насыпь по леднику узкой дугой извивается.

Через полтора часа ребята ссаживают меня у подножия склона. Им дальше, к скалам. Мне опять с валунами якшаться. Вездеход обдал меня снежной крошкой из-под гусениц, качнул, взобравшись на ледяной пригорок, широким зеленоватым задом и исчез. Я снова был один на один с Антарктидой.

Склон горы Ланьон не так крут, как на Мередите. Гряды валунов образовали сумбур холмов и котловин; в них, как в лабиринте, заблудиться можно. Хорошо, есть аэрофотоснимки, по ним и ориентируешься и намечаешь наиболее интересные участки. Меня, конечно, интересует, как на Ланьоне проявилась стадиальность развития оледенения, какие здесь морены? По идее картина должна быть весьма сходна с той, что на Мередите: «кофе» и «какао» и все прочее. Проверить это только не просто. На пологом склоне расстояния между моренами разных высотных уровней куда более значительны, чем на крутом. Пешком надо их покрыть. После вездехода такой способ передвижения раздражает своей медлительностью. А времени в обрез. Через шесть. часов договорились мы встретиться у небольшого озера на краю морены. Я просил больше, но Михалыч под давлением рабочего класса блюдет трудовое законодательство — восьмичасовой рабочий день. Никуда не денешься: с проездом туда-обратно набегает восемь часов с гаком.

Начинать маршрут всегда самое трудное. Нужно настроиться, собраться с мыслями, приладить поудобнее фотоаппараты, а их три, причем один широкоугольный «Салют» с институтского склада, не слишком, прямо надо сказать, приспособленный к полярной обстановке. Кроме фотоаппаратов на шее за спиной большой рюкзак. В нем образцов пока нет, только здоровая коробка с анероидом-высотомером, футляр из-под «Салюта» (казенное добро нужно беречь), мешочки для образцов, нож, оберточная бумага, сверток с провизией — куриное крыло со здоровым куском хлеба — ребята сунули в вездеходе в последний момент. У них-то обед будет в вездеходе с горячим чаем, а мне — сухим пайком.

На боку у меня полевая сумка, наискосок через плечо повешена, в ней самое ценное — дневник, аэрофотоснимки, карты, лупа, рулетка, несколько случайно сохранившихся грецких орехов, еще из дома, и немного сахара-рафинада — мой личный НЗ, если потеряюсь в случае ухудшения погоды. Такое нельзя исключить: опустятся облака, пойдет снег, поднимется ветер — в пяти шагах от себя ничего не увидишь…

И еще в начале маршрута нужно преодолеть инерцию привычки к теплу. В вездеходе было хотя и темно, но тепло и уютно. Здесь же в лицо лупит холодный ветер, перетекает через валуны струя колючей поземки.

На первой же гряде валунов, где я отбираю пробы грунта на минералогический анализ, котики пальцев словно деревенеют, их начинает неприятно покалывать. Но постепенно гряда за грядой остаются позади, записи в полевой дневник даются все легче, от констатации фактов тянет к обобщениям. Это значит, что маршрут вошел в свою колею. И теперь уже не обращаешь внимания на погоду. Только лямки рюкзака под тяжестью все новых и новых образцов все сильнее вдавливаются в плечи… Только бы не подвернуть ногу среди этих нагромождений каменных глыб, стынущих здесь под антарктическими небесами десятки, сотни тысячелетий, а то и миллионы лет.

Пересекая гряды валунов, я словно совершал путешествие в далекое прошлое. События его были сходны с теми, что разыгрались на склоне горы Мередит. Да как же могло быть иначе — горы располагаются рядом. На Ланьоне тоже были морены «какао», «кофе» и еще более молодая, светло-серая, незагорелая под антарктическим солнцем, — «кофе с молоком». И следы физического, химического и биохимического выветривания на самых древних валунах тоже были налицо. И тем не менее мой маршрут не был повторением пройденного. Не в первый раз я убеждался: только все, казалось, стало на свои места, сделалось окончательно ясным — непременно наткнешься на неизвестный еще, неразгаданный факт. И потребуются новые упорные усилия, чтобы решить поставленную природой головоломку.

В этом и заключается ценность постоянных исследований в натуре. Без полевых работ немыслима географическая наука, в этом случае она неизбежно начинает вырождаться. Кабинетный географ-исследователь — явление унылое, однобокое. Не потому ли мой антарктический наставник, академик К. К. Марков, будучи уже старым и больным человеком, всеми правдами и неправдами использовал каждую возможность для работы в экспедиции. И возвращался из своих путешествий помолодевшим, с новыми мыслями, новыми идеями. Ибо справедливо сказано: «Теория сера, но вечно зелено древо жизни».

Вот и сейчас, в маршруте по горе Ланьон сложившаяся у меня за годы работы в Антарктиде четкая схема: чем выше горы от поверхности современного ледника, тем древнее ледниковые отложения, и наоборот, — неожиданно пополнилась необычным нюансом. Удаляясь от края ледника, от места, где меня высадил вездеход, я перевалил через вершину моренной гряды и начал спускаться в обширную блюдцеобразную котловину.

Я шел вниз, и вдруг морена «кофе», по которой я шагал, сменилась не более молодой, как следовало ожидать, а еще более древней.

Я отказывался верить своим глазам: вокруг лежали интенсивно выветрелые, в корках, пустынного загара коричневые валуны морены «какао».

Только внимательное рассмотрение аэрофотоснимков помогло разрешить загадку. Сюда, в центральную часть горного массива, хотя и расположенную в понижении, ледники стадии «кофе» и «кофе с молоком» не смогли проникнуть, им мешали окружающие холмы.

Дно котловины, которое смогла в свое время захлестнуть волна самой мощной стадии, так и осталось не заполненным более молодыми осадками. Это был любопытный пример исключения из общего правила, показывающий, что только непосредственные полевые исследования утверждают истину.

Увлекшись наблюдениями, я спохватился, когда до срока моего возвращения оставалось немногим более часа. А еще хотелось дойти до лежащих в центре котловины озер, взять пробы воды. Нет, это уже не теперь, когда-нибудь в другой раз. Если сбылась моя седьмая встреча с Антарктидой и я снова в горах Принса-Чарльза, может быть, будет и восьмая? Кто сказал, что только молодым по силам покорять Антарктиду? Да, трудно порой бывает в маршруте. Левая нога побаливает на сгибе, дает себя знать операция на венах. Да и не только в этой недавней операции дело. Мы с Михалычем, как не крути, ветераны: сколько Антарктид за плечами! Понятно, что у нас, как у старых солдат, накопилось болячек. Поэтому и солидными аптечками обзавелись. Но не пищим, не жалуемся, тянем наравне с молодыми. Малейшей поблажки себе не даем. О том, что, не дай бог, больше восьми часов переработаем, мысли не приходит. И только ли мы вдвоем такие? Вот строптивый Будкин, считай, мой ровесник, даже на несколько месяцев старше, а какой запас жизненных сил, какой напор, ни в чем никому никогда, не уступит!

Да о каких болячках может идти речь, раз строгая медицинская комиссия дала свое заключение на работу у полюса. Врачи, ясное дело, тоже люди. Им понятно желание ветеранов не сдаваться, особенно когда у самих пенсионный возраст. Старичок хирург на медосмотре сочувственно отнесся к моим сединам. Почувствовал, видно, мое волнение: Спросил только доверительно: «Ну как, штаны снимать будем?» — «Нет, не будем», — замотал я головой. На том и порешили.

Мудрый старик! А будь на его месте какая-нибудь молодая особа, обязательно заставила бы снять, из принципа. И что бы она увидела?.. Свежие шрамы от иссеченных вен на левой ноге. И после этого, как не надувай грудь колесом, как не играй бицепсами и трицепсами, плакала бы моя Антарктида! Не состоялось бы седьмого свидания. Так что спасибо тому старичку хирургу, он-то понимал, что к чему.

Вот ведь как все переплетено в нашей жизни, цепляется одно за другое. Связь и взаимовлияния, пожалуй, еще более сложные и прихотливые, чем в природе. Все замотано в хитрый клубок. Потому и не предугадаешь, как все в будущем обернется. Встретится ли еще раз на твоем жизненном пути такой вот мудрый и доброжелательный доктор?

А пока радуйся тому, что снова ты на краю света. Лови момент. Шагай с набитым камнями рюкзаком по заледенелой земле. Разгадывай головоломки, которые задает тебе Антарктида.

Ветер теперь дул мне в спину, выталкивал на склон из котловины, устланной древними валунами. Последние километры тяжелы, как и первые.

Если вначале сказывается общая заторможенность, то сейчас дает себя знать усталость, но настроение в конце маршрута куда веселей. Остается преодолеть еще две-три гряды, и у небольшого застывшего озера на краю морены увижу вездеход. Он уже наверняка на месте. И по ребятам я соскучился. Как ни благотворно порой одиночество, дичаешь один в маршруте. Словом перемолвиться не с кем, разве что самому с собой разговаривать, да и то встречный ветер рот затыкает.

Я шагаю и шагаю, глядя только прямо под ноги, чтобы не оступиться. «Ноги волка и геолога кормят», — это Будкин сказал. Сам же предпочитает маршруты на вездеходе… Прихрамывая, берегу свою левую. Так боксер бережет свой побитый кулак, чтобы использовать его лишь в случае крайней необходимости, только в самый решительный момент. Случись что, поди отыщи среди этого хаоса глыб человека. Он тут как пловец среди высоких штормовых валов. И если даже закричишь ты во всю силу легких, голос потонет в свисте ветра. От него и так гудит в ушах, как будто над головой стрекочет вертолет.

Шаг за шагом, шаг за шагом по избранному направлению. Осторожно, качается валун, ногу сюда, теперь сюда. Можно отдышаться. Еще одна гряда позади!

Оторвав на мгновение взгляд от валунов под ногами, я поднял голову, словно под чьим-то пристальным взглядом. И замер от удивления. На соседней гряде валунов, как танк на постаменте, торчал наш вездеход. Как он вскарабкался сюда? Не иначе Иван постарался, сделал так, чтобы машина могла мне служить ориентиром.

Как только я вышел к краю морены, вездеход, весело пофыркивая, скатился ко мне. Ребята подхватили мой рюкзак, издав возглас, одобряющий его тяжесть. Втащили и меня в теплый кузов. Будкин что-то горячо говорил, жестикулируя. Скорей всего ругал валуны или меня за задержку, но двигатель тарахтел громче обычного, и я не понимал ни слова. Было хорошо сидеть в тепле, подпрыгивать на легких ледяных ухабах, провалившись в сладкую дремоту. Еще один день пролетел, еще один маршрут позади.

Теперь будет вечер в лагере, ужин, горячий чай. В 22.00, как обычно, связь с базой, ожидание радиограмм из дома. Потом заберемся в спальные мешки. Будкин будет что-нибудь напевать, рассказывать про своих любимых милиционеров.

Будет пышеть жаром пэжетуха, ночной ветерок вздыхать, колебля полог палатки. А завтра будет погода. Мы отправимся снова в маршрут.

— Счастливая, ты увидишь Белград, — вздыхает мама и укладывает в дорожную сумку матрешку, которую я подарю первому же встреченному на югославской земле ребенку. — Послушай эту песню, — продолжает она и ставит на проигрыватель старую, негнущуюся пластинку.

Комнату затопляет горестный женский голос:

— Это эхо войны, — говорю я, занятая сборами.

— Для тебя «эхо», а для нас с отцом это была жизнь, боль, вера в общую победу…

Я не стала огорчать родителей, пусть не знают, что Белграда я не увижу, мой путь лежит на Адриатику, в Дубровник.

«Тот, кто хочет увидеть рай на земле, должен приехать в Дубровник» — это не из рекламного проспекта, это слова Бернарда Шоу.

Свое поэтическое имя город взял у слова «дубрава». Его называли славянскими Афинами. Именно здесь родилась идея славянского единства.

Романтический город, весь в цитрусовых садах, оливковых рощах и виноградниках, словно вырастает из бирюзового моря. Белые домики под красной черепицей взбегают в горы, словно ласточкины гнезда, лепятся друг к дружке. Многоэтажные отели похожи на корабли, бросившие якорь в бухте. Особую прелесть городу придают балкончики, увитые плющом и зеленью. Это город поэтов, художников и туристов. Побережье Адриатики — югославы называют его ласково Я дран — манит никогда не замерзающим, теплым морем. Купальный сезон здесь длится с мая по октябрь. А вода такая прозрачная, что даже ночью в лунном свете виден камешек на дне. Дубровник называют «туристической Меккой» Югославии. В год его посещают 5 миллионов гостей.

Немного истории. Западное побережье Югославии, с городами Сплит и Дубровник, в древности называли Далмацией. Сложная судьба у этого края. Им владели римляне, византийцы. В VII веке пришли славянские племена, возникло «хорватское королевство». Но в XI столетии Далмацию покорила Венеция. Почти 400 лет крылатые львы украшали порталы дворцов Дубровника. Затем сюда пришли турки, и львов потеснил восточный дракон. Два века османского ига — мрачная полоса истории. Но во все времена город умудрялся сохранять свою самобытность и независимость. В XVIII веке удалось сбросить турецкое иго, однако подоспела Австрия, которая хозяйничала здесь сто лет. В 1918 году было покончено наконец со всеми иноземцами, создано Королевство сербов, хорватов, словенцев. Но потом был фашизм, оккупация. И только после разгрома гитлеровцев Дубровник, как и вся Югославия, обрел покой и свободу.

Природа и история «написали» в Дубровнике свою каменную сказку. Дубровник опоясался мощными крепостными стенами, спасаясь от набегов. В старый город ведут Ворота Пиле XIII века. Сначала надо пройти подъемный, на цепях, мост (когда-то под ним темнел ров, заполненный водой). Ну что же, в путь!

Пройдем Ворота, очутимся в небольшом дворике и поднимемся по узкой лесенке на стену крепости. А теперь можно и оглядеться.

С высокой скалы «смотрит» в море башня Бокар, суровый страж города. Под стать ей круглая башня Минчета, могучая и элегантная, в буйных кущах розовых и сиреневых бугенвиллей, «защита и надежда» города. Поодаль форт св. Лаврентия, на воротах которого начертано: «Свобода дороже всех сокровищ мира!» Устремился ввысь легкий, изящный, в стиле итальянской готики, Францисканский монастырь.

А внизу рассыпался лабиринт узких улочек, в которых всегда прохладно, ибо солнце не достает их «дна». Заблудиться в Дубровнике невозможно — все пути выведут вас к центру — улице Страдун, где шумят торговые ряды, сверкают зеркальные витрины магазинов.

Нарядная толпа фланирует по Страдуну. Одни осматривают старинный монетный двор и таможню — Дивону. Другие заглядывают в средневековую аптеку, которой больше пятисот лет. Третьих интересует коллекция ювелирного искусства в Доминиканском монастыре. Кстати, в Москве еще при дворе Ивана Грозного работал золотых дел мастер Трифон из Дубровника, чеканивший серебряные кубки для великого князя… Любители экзотики толпятся у входа в аквариум. Там есть на что посмотреть: лениво шевелят иглами лиловые ежи, скалят широкие морды мурены, дремлют раки-отшельники с красавицами актиниями на спинах; словно призраки, проплывают студенистые кальмары, а распластанные на дне осьминоги, вдруг подобрав щупальца и сложившись в «зонтик», стремительно всплывают вверх. Весь этот подводный цветник движется, дышит, живет.

Проходит с гитарами молодежь, слышатся песни. У фонтана туристы бросают в воду монеты. И летят они, посверкивая на солнце. Иногда прошелестит бумажная купюра. Вижу, как парень в очках, «супермен», небрежно швыряет через плечо пять тысяч динаров. Не так уж давно эта сумма составляла почти месячный заработок рабочего. Сегодня нелегко прожить и на триста тысяч динаров. Инфляция… Ее зовут здесь «врагом номер один». По ее уровню Югославия занимает первое, непочетное место в Европе. Цены летят под облака. Югославы невесело шутят: «Скоро деньги будут на вес…»

Однако вернемся в город. Дорога вывела нас к памятнику поэту Гундуличу, на площадь его имени. По утрам здесь шумит многоцветный овощной рынок. Плетеные корзины с янтарно-розовыми персиками, отборным виноградом стоят прямо на постаменте. Воздух пронизан запахами жареной рыбы. Но это по утрам. А пока мы гуляли по городу, куранты на ратуше пробили три часа пополудни. Жизнь в городе замерла. Опустели площади, закрылись магазины, нет ни души даже в недорогих пиццериях. Местный народ отдыхает. До пяти часов. Лишь выглянет изредка в окно детская головка, не спеша пройдет в церковь монашка в черном.

Вечером все оживет, зажгутся огни, грянут оркестры в ресторанах. Играют больше национальную музыку, прорываются восточные мелодии и ритмы. Реже услышишь американский джаз или итальянскую эстраду. Югославская молодежь увлекается «новым фольклором». Это песни современных композиторов, написанные на старинные народные мелодии. Популярность «новых песен» связывают с миграцией сельского населения в города и изменением духовного облика горожанина. Они для тех, кто уехал из деревни, но оставил там свои привязанности. А таких тысячи.

Любит молодежь и народные танцы. Гладкозачесанные, черноволосые девушки в вышитых фартуках-прегачах; стройные юноши в широких штанах, красных кафтанах под кожаным поясом, где раньше их деды хранили табак, деньги, а иногда и оружие, охотно, с азартом водят хороводы.

В кафе за столиками пьют ароматный чай с чабрецом и мятой, который тут почему-то зовется «русским чаем». А еще кока-колу и соки. Непонятно, как владельцы справляются с планом? Может быть, на разнице цен? В лавках кока-кола стоит 170 динаров, в кафе — 350…

День близится к концу. Те, кто сегодня пел и плясал, завтра снова будут на своих трудовых вахтах.

Каждое утро к нашему кемпингу подруливает светло-зеленая «Лада». Это пригнал свой книжный магазин на колесах смуглолицый, сероглазый Светозар. Вообще-то он студент: сейчас, в каникулы, подрабатывает. Он нам симпатичен. Не в пример другому на-тему знакомцу. Даже имени его мы не знаем, зато есть у него прозвище — «ложки-матрешки». Именно эти два слова не сходят с его губ, когда он видит советских туристов. Этот оборотистый парень летом скупает у туристов «закордонные» сувениры, которые зимой сбывает своим собратьям. И наоборот, зимой скупает по дешевке местные поделки из ракушек, чтобы летом продать туристам. Досадно смотреть: парень молодой, полный завидной энергии, а в голове один мелкий бизнес.

Дубровник — современный, комфортабельный курорт и в то же время город-музей под открытым небом. Здесь проходят фестивали искусств, музыкальные и театральные. Храмы, дворцы, древнеримские колонны, старинные площади — готовые декорации для спектаклей.

Дубровник — город простых, трудолюбивых, доброжелательных людей. Рыбаки, кружевницы, пекари, садовники, темпераментные домохозяйки — его жители. Вот еще что бросается в глаза: на улицах много мужчин с авоськами, корзинами, полными продуктов, ведущих за руку малышей. Это рыцари семьи, заботливые отцы.

Детей здесь любят, заботятся о них. Декретный отпуск у женщин больше года. Выходя из родильного дома, мама получает подарок от персонала больницы — комплект белья для новорожденного. Наверное, недаром именно в Югославии, в городе Загребе, появился на свет пятимиллиардный житель Земли. Это мальчик Матей Гашпар. Приехавший сюда генеральный секретарь ООН Перес де Куэльяр 11 июля 1987 года поздравил родителей малыша…

Хотелось бы еще сказать о родстве наших языков: так много похожих слов, что можно обойтись без переводчика. Мы были гостями на свадьбе. И такие слова, как счастье, мир, дети, любовь, были понятны всем. Понятны и дороги.

Нам близки и заботы страны, ее проблемы. А их немало: инфляция, безработица, низкий уровень жизни. Семья рабочего не может себе позволить отдохнуть на побережье летом — не по карману!

В Югославии живет более 23 миллионов человек. Это седьмая по численности населения страна в Европе. Югославия — федерация шести социалистических республик. Государственный язык — сербско-хорватский.

Югославию считают балканской, средиземноморской и дунайской страной одновременно. Вдоль ее Адриатического побережья лежит тысяча островов. В основном это горная страна. Горы невысоки, но «нашпигованы» различными рудами — вольфрам, хромиты, никель.

Страна эта многонациональная, но у ее народов общая история, единая судьба. Самая большая и развитая республика — Сербия. Ее столица Белград, по-сербски Београд, стала столицей страны. Городу 2400 лет. Много раз он переходил из рук в руки, пережил много бед, пожаров, землетрясений. В нем не так много памятников старины, как в других европейских столицах, зато много парков, липовых и каштановых аллей, белоснежных домов под черепичными крышами.

Вот уже более сорока лет на Балканах мир. Свежие цветы у памятника жертвам второй мировой войны — напоминание, как дорого стоила победа и как надо беречь мир. Югославия выступает за всеобщее разоружение, поддерживает все советские мирные инициативы.

4 июля в стране отмечают День борца. В этот день в далеком сорок первом году Компартия Югославии призвала народ к восстанию против фашизма. Поднялась вся страна. В этот день встречаются бывшие однополчане, партизаны. Вспоминают об удивительной республике в Ужице.

В начале войны в Сербии возникла свободная от оккупантов Ужицкая республика. Случилось невероятное: в самом сердце порабощенной Европы состоялся ноябрьский парад в честь Великого Октября. Парад сорок первого года, как в Москве. И как в Москве, прямо с парада уходили в бой народные мстители. Больше двух месяцев прожила эта удивительная республика — работали фабрики, выходили газеты. Но фашисты все теснее сжимали кольцо вокруг непокорившейся земли…

В послевоенные годы страна сделала рывок вперед, созданы новые отрасли производства. Население сыто, одето, обуто. Но сегодня экономика переживает трудности: не хватает валюты, новой технологии. В каждой республике свой прожиточный минимум, свои цены: в Словении живут лучше, чем в Косове. Отсутствует единый рынок, в планировании допущены диспропорции. В стране больше потребляют, чем производят. Закуплено много лицензий за рубежом, теперь приходится там же покупать сырье и оборудование. Внешний долг страны достиг 20 миллиардов долларов. На его погашение идет половина всех валютных поступлений. Но долги надо платить. Югославия не может поступить, как. Бразилия, отказавшаяся платить по внешним займам. Чтобы преодолеть кризис, надо увеличить экспорт. А для этого нужно повысить качество продукции.

Как все страны социализма, Югославия отдает предпочтение развитию общественного сектора производства, но поощряется и частный.

Югославия первая социалистическая страна, которая «помирила» социализм с частным капиталом. Речь идет о том, чтобы строить социализм на капиталистические деньги. А почему бы и нет? Многие эмигранты-югославы охотно вкладывают свои деньги в экономику покинутой ими родины. Покинутой, но не забытой. Сегодня главная задача — оздоровить экономику.

В Югославии давно практикуется самоуправление в промышленности. Набирает размах частное предпринимательство. Открываются мастерские, пекарни, парикмахерские. Открывая «дело», хозяин не гнушается никакой работой: он директор, уборщик, шофер, бухгалтер.

В сельском хозяйстве страны успешно сотрудничают кооперативы-задруги и единоличные хозяйства. Единоличники берут у задруг в аренду технику, покупают семена, удобрения, берут на откорм скот, а расплачиваются долей урожая, процентом мяса. Выгодно и тем и этим. Зарабатывают частники много, но труд у них нелегкий.

— Работаем мы всей семьей, от зари до зари, — рассказывал нам Примаш Козак. — Конечно, наша жизнь не городская; ее распорядок пишет труд. Но в ней, я считаю, больше смысла и здоровья. А потом, кто-то должен кормить армию горожан? В магазинах ничего не растет. Все надо взять у земли и воздать ей сторицей. Жаль, что не все молодые понимают это, ищут почему-то легкой жизни в городах.

«Кормилицей номер один» считают в Югославии кукурузу. Какой же стол, говорят здесь, без вкусной, рассыпчатой мамалыги и золотисто-румяных кукурузных лепешек? Югославия входит в десятку стран — экспортеров кукурузы. Ее сеют на полях, в горах, и она нигде не подводит. В Белграде есть Институт кукурузы, где выводят новые сорта. В его работе участвуют и советские ученые. Институт полностью на хозрасчете, никаких дотаций от государства не имеет. Результаты работы ценятся не по числу защищенных диссертаций, а по урожайности сортов.

Садоводство — заметная отрасль экономики. Растут в Югославии инжир, персики, виноград. Но царица фруктов — слива. Югославский чернослив — мягкий, маслянистый — давно завоевал мировой рынок.

Не забыты здесь и старинные народные промыслы. Небольшое село Сирогойно Расул Гамзатов назвал ценным алмазом. История его такова. В разрушенном войной селе чудом уцелел старинный промысел — ручное вязание. По вечерам собирались женщины, и мелькали в их руках спицы, выводя затейливые узоры. Вязали платья, кофты, как их прабабушки, и не помышляли о славе. Но вот однажды в селе появилась молодая энергичная женщина Добрила Смилянич. Отобрав несколько образцов, она увезла их в Белград, показала специалистам, модельерам, коммерсантам… И началось то, что назвали «сирогойнским чудом». Изделия талантливых мастериц шагнули за рубеж. Сюда, в село, на показ мод, зачастили иностранные гости. Теперь «стиль Сирогойно» знают в Париже и Лондоне.

Югославия — страна автомобильная. По дорогам бегает 4 миллиона своих, родных машин да еще 9 миллионов прибывает с туристами.

Автосервис, к чести югославов, поставлен образцово. Вдоль дорог установлены щиты: «В пути Вы не одиноки, с Вами наш сервис!» Что бы ни случилось, достаточно набрать с любого телефона номер «987», и на помощь придут «желтые ангелы», как любовно называют техпомощь.

Советский Союз активно сотрудничает с Югославией в экономике и культуре. Нас сближают исторические судьбы, родство языков, общность цели — построение социализма. Югославы много строят у нас: в Сочи встали корпуса санатория, на Кубани вырос мощный агрокомплекс, в Москве, на Бережковской набережной, скоро откроет двери новый отель «Интурист». На судоверфи Сплита почти вся продукция идет на экспорт, основной партнер — Советский Союз. Мы были свидетелями, как сходил со стапелей танкер «Илья Чавчавадзе». Отзвучали речи, разбилась о борт традиционная бутылка шампанского, и корабль, оснащенный самой современной техникой, медленно и торжественно «съехал» в море, чтобы начать трудовую жизнь.

А в Югославии ходят электропоезда с маркой Рижского завода. В Белграде, в магазине «Волга», жители города могут купить советские ковры, холодильники. В Москве, в «Ядране», можно приобрести югославские товары — одежду, обувь, хрусталь…

Я заканчиваю рассказ о Югославии с того же, с чего начала, — с Адриатики. Ежегодно лучшему курорту присуждается приз «Золотая амфора». В год, когда мне там довелось быть, приз получил остров Хвар. Этот остров называют самым солнечным. «Если вы приедете к нам зимой и остановитесь в отеле, то за каждый день, когда будет идти дождь или снег, с вас не возьмут ничего, и вы будете жить бесплатно», — прочитали мы в красочном рекламном проспекте.

Отели не рискуют практически ничем — за последние полвека снег здесь выпадал лишь дважды. Развивая туризм, югославы не хотят строить громоздкие бетонные здания. Здесь предпочитают легкие изящные кемпинги, вписанные в природу. Будущее и за «домашним туризмом»: владельцы сдают комнаты внаем.

…Неторопливый паром перевозит нас вместе с автобусом на благословенный Хвар, к плантациям лаванды. И сразу бьет в нос тонкий, терпкий аромат этих некрупных синих цветов. Каждый, кто приезжает сюда, непременно увозит с собой бутылочку лавандового масла и банку целебного меда. Не стала исключением и я.

_{Романтический город Дубровник вырастает словно из моря Ворота Пиле XIII века — вход в старый город По крутой лестнице идут и идут туристы на стену древней крепости Недорогие пиццерии — на каждом шагу в старом городе　 Когда-то здесь был монетный двор и таможня — Дивона　 Всегда прохладно в лабиринте узких улочек На улице Страдун в центре Дубровника У стен монастыря два поколения В Югославии бережно реставрируются памятники истории На площади поэта Гуидулича по утрам шумит рынок Комфортабельные туристские кемпинги удачно вписаны в пейзаж Черепицей кроют не только дома, но и церкви Побережье Адриатики — Ядран — манит туристов теплым морем Белые дома под черепицей сторожат подножье гор Дубровник — город фестивалей и вернисажей. На выставке «наивного реализма»}

Да вот он, вроде бы этот самый, говорит шут королеве и с обезьянними ужимками указывает на человека в рубище. Человек этот только что слез со своего осла, приплыл он в эту страну на корабле, знает, говорит, корабельное дело, матрос, говорит, сын бедного ткача из Генуи, и хочет все поставить на карту. А карта — от Тосканелли, морской путь в Индию огибает одной линией глобус, влево по кругу или вправо по кругу — вот в чем загвоздка. Широколобый человек со впалыми щеками и словно бы лихорадочным блеском в глазах этот вопрос разрешил: он пойдет по кругу влево. Пьянчужки в придорожных корчмах надрывают животы, когда он рассказывает им про Индию. Вот он с маху ставит яйцо на столешницу, в пятачок между подтеками от вина, подтеки — они как море, отделяющие его ото всех прочих, и яйцо — стоит. Он чуть приплюснул его у основания, и спор выигран. «Да мы бы так и сами, если бы…» — шумит пьяная братия. «Если бы да кабы!..» — отвечает им он. Идею родил он. Восседающие на троне их величества прислушиваются к его речам, а в Риме папа, стоя среди карт и атласов библиотеки Ватикана, делает промеры по своему глобусу. С этим Колумбом, или как там его зовут, мороки не оберешься, потому как португальцы сделали ему заявку на мировое господство, а испанцы тоже хотят того же, и папа, которому миротворство положено по рангу, разрезает земной шар, как яблоко, и левая половина твоя, и правая моя. А насчет того, где твое, где мое, и без того канители хватает. Банкир Сантанхель дал протекцию этому уже немолодому человеку в рубахе с заплатами. То, что он обещает сделать, даст деньги. Королевской казне нужны деньги, только что одержанная победа в войне с маврами сократила доходы Высокого Двора на 885 тысяч мараведи в год. А сейчас, хотя бы на первое время, нужно, чтобы было тринадцать миллионов.

Человек из Генуи в мгновение ока выкладывает им эти деньги на стол. Им — это королева Изабелла, строгий лоб, поставленный над глуповатыми глазами дурнушки; король Фердинанд, из Арагона, бабник, каждая новая война одаривает страну новым внебрачным отпрыском. Королева смотрит на это сквозь пальцы. Она вся в делах, с политикой все в порядке, в войне с неверными господь подвигнул ее к победе. Теперь она может отрешиться от дел и предаться отдыху в диковинных садах разбитого наголову мавританского короля, прогуливаясь средь розового кустарника и игривых фонтанов. А тут этот матрос со своей гордыней, который перекинется к французам, если его не назначат Адмиралом всех морей, а одни комиссии, которым она поручила проверить его выкладки, обошлись ей уже в двадцать с лишним тысяч мараведи, которые все-таки были переданы этому гордецу вместе с мулом, для того чтобы в последний час переманить его на испанский двор — прежде чем он вместе со своими выкладками улизнет к конкурентам. Комиссиям спешить некуда, не то что ему. Блаженный, который вот уже сорок лет жизни проводит в мечтаниях о дальних далях, о каком-то индийском рае и о славе, переживающей смерть. Мужи из комиссий вглядываются в карты Тосканелли, которые этот чужеземец привез с собой, вникают в недоступные их разумению величины чисел; они были бы рады, если б Земля, как в добрые старые времена, все еще оставалась плоской, как блин, с которого да сверзится в бездну всякий, кто ступит за край. А теперь она — пожалуйста!. — круглая, и если кого-то направить налево, то нужно опасаться, как бы он не воротился к нам справа.

В порту над ним потешаются тоже. Плавать, на суше, всякий сможет, а вот ты попробуй-ка в море! Скажем так, милях в двадцати от побережья море уже не море, уже не родное тиховодье, где сподручно промышлять рыбой и шкодить разбоем. Там, далеко, оно совершенно черного цвета, и в нем обретаются те самые адские духи зла, которых выгоняют из еретиков на кострах. Какой-то он чудной, с его заторможенной иноземным акцентом речью, хотя всяк здесь говорит так, как бог на душу положит, а настоящий кастильский еще только разрабатывается учеными, которые его сами не знают и поэтому пытливо заглядывают народу в рот. Так уж оно повелось после великой победы под Гранадой, когда каждому крестьянину было уготовано место во дворянстве. Вот разве что крестьянин так и остался крестьянином, а его клочок земли не прибавил в размерах. Новые земли в Индии? Кто знает, сколько их там, этих земель. Иноверцы разбиты в пух и прах, Испания, значит, испанцам. Королева толк в делах знает, с какой стати ей из-за какого-то приблудного чудака становиться для всех посмешищем, когда до Новой Индии не ближе, чем до Луны. Налево по кругу и — нате вам, в Индию!

Он стоит в огромной зале для аудиенций Альгамбры, низкорослый на фоне награбленного великолепия, и держится напряженнее, чем испанские гранды. У грандов на лицах, вздыбленных из гнезд пригнанных листик к листику брыжей, натянуты дежурные улыбки. Ему нужно не просто три корабля — ему еще тут же подавай и два миллиона мараведи! Фантазия и действительность — не больно ли дорого станет свадьба? Сам-то он из скромников, если говорить о внешности. Но у него двое сыновей, кто знает, кто их ему народил, а их поди обеспечь, если в открытом море с ним что-нибудь приключится. Потому-то он и хочет титулом «Адмирал всех морей и земель» заиметь привилегии, которые этот титул дает. Хочет стать Главнокомандующим всех земель и островов, которые он по пути — не надеется найти, а найдет! И если бы в карманах его облезлого сюртука были циркуль и карты, он бы привел доказательство своим словам, черным по белому! Перед лицом такого нахальства король едва сдерживается, вцепившись в подлокотники своего трона. Что скажет ему его дядя, адмирал Кастилии и кляузник, если он, король, уравняет его с этим матросом? Что станет с иерархией, на которой зиждется государство, в котором бедные должны оставаться бедными? В лучшем случае чин капитана и пенсия по старости — и то, если он откроет что-нибудь путное. Так здесь у нас положено. И точка.

Королеве, одевающейся после победы в великолепные платья — с падением Гранады она отказалась от своих ставших притчей во языцех платьев белых тонов, — королеве этот человек нравится. Он и она не знают, что означает слово «невозможно». Ему дадут экспедицию. Не сейчас. Ей нужно еще кое с кем посоветоваться. Конюшенный, который подводит ему его скакового одра, корчит ему рожу прямо в лицо, поскольку кругом только и было разговоров о каком-то сумасшедшем, который вознамерился проскакать по морю на деревянном осле, и все из-за каких-то специй для королевской кухни.

Не успевает он миновать городские ворота, чтобы на этот раз Уже окончательно направить путь во Францию, как банкир Сантанхель утирает пот с лица — он очень спешит и, тесня стражу, которая указывает ему на предписания церемониала, рвется лицезреть короля. Чего стоит король без своего банкира: Сантанхель получает аудиенцию тут же. Контракт заключается 17 апреля 1492 года. В контракте дон Кристобаль по фамилии Колумб фигурирует в качестве Адмирала всех земель и морей. Молодой конюшенный просится с ним в плавание. Адмирал оставляет его просьбу без ответа, каковой бы он дал, будучи матросом. Между тем в стране новые непорядки. Указом королевской четы всякий, кто не приемлет правую веру, должен покинуть страну с тем скарбом, который он может унести в руках. Не обращая никакого внимания на разбредающийся по всем сторонам света народ, Адмирал всех земель и морей, облаченный в простое, но добротное платье с тонким венчиком брыжей, с коротко подстриженной, пахнущей благовониями бородкой, стоит в порту Палоса и наблюдает морской закат солнца. В действительности оно сейчас стоит в зените над теми землями, на которые он в своих мечтаниях давно ступил ногой. Чего недостает людям, потому что их много, думает он, так это земли. Дома ему всегда было тесно. Поэтому он и отправился в море. Но корабль — это всего лишь крохотный островок, вонючий и тесный. Море — оно большое. Больше моря только мечта. Земля без конца и края высится за горизонтом.

Все еще, несмотря на высочайшее предписание, корабельные мастера не прочь бы построить ему три корабля не из дерева, а из бумаги по той причине, что генуэзец держит эти бумаги не только в голове, хотя он все держит только в голове — и выкладки, и карты, и свое высокомерие, и там же, в голове, держит он мысль о прогулках рука об руку с Великим ханом Индии, а им, пока он там будет плавать, каждый день думать, как свести концы с концами, чтобы деньжонок хватало и на них самих, и на налоги для королевской казны. Так что бумаги надо иметь в руках, а не в голове. Вот тут-то и объявляется, словно его сам дьявол принес, бравый корабельный капитан из Палоса, зовут его Мартин Алонсо Пинсон, его здесь всякий знает, потому как в его доме сам черт ногу сломит от обилия карт и атласов, а сам он в последнее время все больше водит пальцем по глобусу, а не плавает по морю. Идея генуэзца берет его за живое: плыви налево по кругу и найдешь Новый Свет, потому как Старый уже ни на что больше не годится. Если он, Пинсон, да еще его брат подключатся к этому делу — тут же найдутся девять десятков сорвиголов, которым, для того чтобы промокнуть до нитки, в палосской гавани маловато воды. По крайней мере не все они пойдут ко дну сразу же вместе с тремя ореховыми скорлупками господина Адмирала. Суденышки получились такими крохотными, что ни у кого нет охоты плыть на них даже через Гвадалквивир, но они должны быть хороши для плоских гаваней, которых никому, кроме господина Адмирала (да и то в мечтаниях), не доводилось видеть, а еще они хороши для того, чтобы курсировать вдоль побережья, на котором стоят прекрасные индианки, бросающие на борт фрукты золотистого цвета. В ребра судов монтируются орудия, а как же иначе, знаем, какие там, в конце путешествия, обретаются чудища; в чрева трюмов грузится провиант, а набранные в команду матросы валяются по корчмам и притонам города, потому как: а) у воды не такой добрый вкус, как у вина; б) женщин на борту не будет, а про любовный нрав индианок никто пока что ничего не слыхал. А по этому пункту господин Адмирал отмалчивается, о нем и не скажешь, если бы он не показал двух своих сыновей, что он вообще на что-то способен с женщинами.

В кармане у Колумба письмо, заготовленное на латыни канцелярией двора и снабженное королевской печатью. Письмо направляется Великому хану, а также всем восточным повелителям, которым ему будет угодно нанести визит.

«Дон Фердинанд и дона Изабелла, Божьей милостью король и королева Кастилии, Леона, Толедо, Галисии, Арагонии и прочая… Королю…

Мы наслышаны, что Ваше Величество и Вашего Величества подданные питаете большую любовь к нам и к Испании. Нам также донесли, что Вы и Ваши подданные жаждете новостей из Испании. Поэтому Мы посылаем к Вам нашего Адмирала Кристофа Колумба, который передаст Вам, что мы пребываем в добром здравии и полном благополучии.

Гранада, 30 апреля 1492 года.

Я, Король Я, Королева»

Портовый город Палос пропах солью вяленой рыбы, ароматами виноградников. Палос прекрасен своими зелеными склонами, которые зовут к отдохновению от трудов и манят полюбоваться морем, которое венчается с небом. Земля — это нечто, что не исчезает меж пальцев, подобно морской воде. Местечко есть местечко, и каждому ведомо, где тебя подстерегает злая собака, а где поджидает прекрасная женщина. Приключение есть приключение, о нем бы лучше всего читать в книжках, по зимнему времени у тихого очага. Там, где нарождается неизъяснимое, на подмогу приходит родное от детских лет, неисповедимое благо религии. Небосвод такой же большой и широкий, как море: он становится видимым в том месте, где в него поселяются святые и ангелы с симпатичными округлыми личиками и с крылышками на спине, сделанными из гусиных перьев, какими пишут стихи поэты. На ангелах длинные легкие покровы, из-под которых чуть-чуть виднеются ступни в сандалиях. А где есть сандалии, там есть и дорога. Все дороги неба ведут, в тени дерев корицы, прямиком в рай. Индия господина Адмирала — это рай, говорит он, осязаемо близкий, стоит только там оказаться: рай, который можно узреть еще при жизни, вот этими нашими земными глазами, которые у всех чуть более тусклые, чем у Адмирала, чересчур много отдавшего своим мечтаниям. Теперь ему предстоит показать то, что виделось ему в грезах. И все же нам одинаково важен и господь-заступник, и попутный ветер. И вот они отправляются, Накануне своего великого плавания, в четверг, к мессе в небольшой церковный собор Ла-Рабида, приютившийся высоко на скале, словно голубь, посланник святого духа. И Адмирал, о котором никто не знает точно — уж не скрытый ли он еретик, отдает свое дело под благословение Святой церкви, чьим миссионером он отбывает в безвестную даль для того, чтобы обратить в свою веру индийцев.

В смятенных чувствах, вплоть до корабельного юнги, который недавно был конюшенным двора, нестройно бредут они после мессы по откосу холма и грузятся на свои корабли, которые называются «Нинья» и «Пинта»; только флагманский корабль Адмирала называется чуточку благочестивее: «Санта Мария». Ade[1], земля, сегодня с утра пятница, родное местечко приветливо машет им вслед дымовыми гирляндами от очагов на древесном угле, пастух стоит в окружении своего стада. Под громкую многоголосицу экипаж выходит в открытое море — так грешные души входят в огненный зев чистилища. Им вослед пастух кладет крестное знамение и идет восвояси.

Колумб упорно считает. Ни одна миля воды не остается неучтенной. В лоцию, ту, которая настоящая, заносится все. В ящике стола он держит другую лоцию, в которой проставляет лишь малые цифры миль для сохранения покоя среди команды, которая, будучи уже давно в открытом море, все еще полагает, что берег у нее за спиной. Ветер дует с восточной стороны, изо дня в день. Как быть, если в этих широтах гуляет только этот ветер, который встанет необоримой стеной, когда они захотят отправиться вспять? Была не была! — он пойдет вокруг Земли, которая должна быть круглой, как яйцо Колумба. Налево и по кругу, в Индию! А работа на борту, с постановкой парусов и драением палубы, держит команду в уверенности, что они ходят по кругу. Тридцать три дня идут они под парусами, и каждый день длиной в год. Тридцать три года страдал наш спаситель, прежде чем вознесся в рай. И зачем только всевышнему понадобилось выливать в эту часть Земли столько воды? Ноев ковчег надоумил господа: Адмиралу предстоит потягаться не только с самим господом — у него под командой девяносто человек, которые отправят его на корм рыбам, если он их обманет. Где земля? Где Великий хан, который должен приветствовать их с пальмовой ветвью в руке?

Я когда-то подводил вам вашего осла, господин Адмирал, скажет ему тогда корабельный юнга. Управлять им вам было сподручней, чем «Санта Марией», так оно мне кажется. Моя мать не простит вам, если мы не попадем туда, куда вы сулили. Она, доложу я вам, даже не знает, что я здесь. Если мы придем в этот ваш рай, мне нужно будет поглядеть, стоит ли мне заманивать туда моих братьев. На сколько вообще-то поколений вперед вы принимаете на себя ответственность, господин Адмирал? Ведь ее, господин Адмирал, не хватит на то, чтобы вы поставили себе монумент, на котором вы, изваянный сплошь из камня, будете стоять целую вечность, до тех пор пока не зарастете мхом.

У Адмирала, однако, совсем другие заботы. 17 сентября магнитная стрелка упорно клонится на целую четверть круга в сторону норд-веста. Адмирал в растерянности. Команда это замечает, начинается беспокойство. Если их притягивает магнитная гора, тогда все они, вместо того чтобы считать себя в стране обетованной, разобьются, словно шмякнутое об стену яйцо. Корпус корабля разлетится вдребезги до последнего гвоздя.

Адмирал рассказывает какие-то сказки насчет Полярной звезды, которая вроде бы дрейфует по небу, описывая круги над Северным полюсом (на картах он в самой верхней точке). А еще он говорит, что давеча видел птицу, белую птицу, похожую на трясогузку, она вьет гнездо только на суше. Так где же она, эта его Индия? На палубу поднимают несколько тунцов и живого краба — их приветствуют, словно пропащих друзей. А вот и земля показалась. «Gloria in excelsis Deo[2]», — разносится над водной стихией. Землю заметил Пинсон с «Пинты». При приближении к ней она улетучивается.

Что-то неважнецкие дела с этой Индией, она вся вроде бы из песчаных облаков. Оглушительный хохот от корабля к кораблю, а вечером двойной рацион вина.

Птицы летят на зюйд-вест. Португальцы делали свои лучшие открытия, следуя за птицами. Все, что двигается и гнездится на суше, — это хорошо. Они поворачивают на зюйд-ост. Ввечеру 11 октября Адмирал, и никто другой, видит свет, и свет этот навряд ли мог излучиться из его глаз: теперь они глядят тупо. Свет, который движется. Его видят все. Замолкают сальные беседы, которые они, матросы, более-менее тайно подлавливают со дна винных кувшинов, обрываются на полуслове ужас какие достоверные истории, случившиеся там, на родине. Наступает тишина, море покойно, подсвечено луною… В два часа после полуночи воздух разрезает крик: сидящий на реях «Пинты» марсовый, орлиное око, пока все спят, узрел землю. Земля поднимается из пучины влажной, блистающей под светом луны песчаной косой, вот он, рай, пусть даже крохотный, Сан-Сальвадор, по имени избавителя, а избавлены они прежде всего от безвестности. «…Где я обнаружил много густонаселенных островов, — пишет он в письме своему покровителю Сантанхелю. — Не встречая ни малейшего сопротивления, я именем нашей королевской фамилии захватил власть над ними, огласив прокламации и водрузив наше знамя… Покинув последний остров, я поплыл вдоль побережья на запад и открыл землю, которую из-за ее большой протяженности счел не островом, а континентом Китай…»

Если это был рай, то индийцы являли собой толпу блаженных, о которых дома никто не предполагал, что они ходят нагишом. У них земной интерес к тряпкам, к ржавому якорному железу, к стеклянным бусам, к наперсткам. За все это они отдают те самые, те, что с блесткой, слитки, те, которые они копают из земли, те, которые переливаются светом, словно солнце, отражаемое в волнах. Рай разномастен и пронзителен, словно грех, птицы кричат в кустах — с Длинным оперением всех цветов радуги, соловьи в ноябре щелкают так же, как на родине в мае. Усохшие от соленой воды, немощно бледные фигуры со всклокоченными бородами и в замурзанных кожаных поддевах бродят по острову, словно стая с голоду исхудавшего воронья. Но все подданные Великого хана, которого нигде не узреть, считают их посланцами неба и возлагают к ногам их и еду, и питье, где бы они их ни повстречали. Столь явное почитание озадачивает, и корабельный люд соотносит это с представлениями о вере, которой посланцами они являются. Вот разве что их вера таится под личиною слов, а если кто этих слов не понимает — как же его обратишь в свою веру? Даже король и королева предполагали, что подданные Великого хана понимают если не по-испански, то уж во всяком случае по-латыни, на которой говорят все. Колумб обещает заполучить не только души индийцев, Сантанхель может иметь все, что бы он ни пожелал: руду, лес, специи, хлопок и золото сколько душе угодно.

По прошествии семи месяцев Адмирал возвращается в гавань Палоса. Но резиденция двора расположена в шестистах милях дальше по полуострову, в богатой, ухоженной Барселоне. С тем большим рвением Адмирал и его когорта желают выказать свою преданность, одолевая путь по горным перевалам и плато. Тому, кто покорил Океан, эти мили посуху все одно что прогулка.

Ну и на что там есть поглядеть, в вашей Индии? — пытают местные крестьяне.

Перво-наперво, на женщин, там они все с хвостами, как дельфины, поясняют матросы, и крестьяне при этом осеняют себя крестным знамением. И любой из нас, говорят матросы, там для них все одно что нам епископ. Ну а земля? — пытают крестьяне.

Молочные реки и кисельные берега, ответствуют матросы. Поезжайте туда сами да поглядите. Земля там что надо, и гальки не так много, как у вас (они говорят «у вас», как если бы уже не считают себя здешними). А уж ежели лопата утыкается во что-нибудь твердое, то это уж точно золотой слиток. Они приоткрывают карманы и показывают лежащее там то самое золото. Местные лишаются дара речи, лишаются слуха, и над головой Адмирала взгромождается нимб.

В Новой Испании, в замке-цитадели, они оставили несколько человек в качестве первых наместников королевской власти. Пока они везут напоказ свое индийское чудо-юдо — шестерых робеющих от внимания к ним индийцев с их попугайскими перьями, чучела разного зверья, заморское оружие и домашнюю утварь, золото в слитках, — в Новой Испании уже открыт счет первым жертвам индийского летосчисления. Цитадель сгорела, с той и другой сторон война, грабительская вылазка испанцев, возмездие или предательство индийцев? Второе плавание Адмирала не поспевает к сроку, чтобы можно было захоронить трупы. Индийцы употребили врагов на пользу желудку. А это значит: они не усвоили новой веры. Итак, папа посылает своего миссионера, патера Бернарда Биля, с приказом усмирить непокорных. Но все еще, и здесь тоже, милостивое светило монархов светит тепло, Адмирал занимает место у приступка трона. Изъявление монаршей милости происходит прилюдно, народ глядит на индийцев, и они, бессловесные, озираются и не знают, для чего они здесь находятся. Уже в следующем году пять сотен из них, среди них женщины и дети, умрут в этой стране, проданные в рабство, снедаемые тоской по родине, замученные до смерти воздухом чужбины и голодом. Королева запрещает торговлю своими новыми, изящными в движениях подданными, этими странными золото-смуглыми существами, которых не коснулось заклятие библейского рая: «В поте лица своего будешь добывать хлеб свой». Но если уж они не очень годятся как рабочее тягло, то очень даже сгодятся как паства. Для заморских плаваний в порту приступают к строительству большегрузных судов, которые могли бы принять на борт сонм монахов, прелатов и миссионеров.

Те же, прежние, сорвиголовы, отправляются во второе плавание, среди них много беглых каторжников, от них королю сейчас самое время избавиться. Падшие дворяне одолели Адмирала просьбами взять их с собой в страну, где земля густо усыпана золотом. По возвращении золотом можно выкупить утерянную честь, иной мечтает о том, чтобы поставить хоть какую-никакую корчму при дороге, на которой он недавно разбойничал. Корабельный юнга, ходивший когда-то в конюшенных, а теперь дефилирующий в форме матроса, может кое-что порассказать этим салагам, будь они даже при семи титулах; корабельный юнга решил отправиться на поселение, чтобы потом вызвать туда своих. Налево по кругу, в Индию!

Земной рай с неба не падает. Надо подсуетиться. Адмирал-мечтатель обнаруживает себя практиком. На борт своих кораблей он приказывает загнать скотину — свиней, овец, лошадей. Королева подумала о посеве под урожай. Мешки с семенами апельсинового дерева, дыни, груши, лимона. В Новой Испании надо будет работать, подчиняясь указаниям Адмирала. Копать рвы, строить укрепления, возводить крепкие постройки. Эта работа не для господ дворян и не для беглых каторжников. Как хорошо, что Адмирал денно и нощно колдует над своими картами, они пока что пойдут покопать золото. Адмирал все еще считает остров Куба континентом под названием Китай и ищет прохода к еще более дальним странам. В конце концов земель он открыл чуть больше, чем от него ожидали, того, что сделано, уже, кажется, хватит, да вот только золота здесь, оказывается, на всех не наберешь. Испанская корона, пожалуй, могла бы дать старику пенсион и соорудить ему заслуженный монумент. Но он хочет найти канал в теле материка для того, чтобы, следуя тем же курсом — налево по кругу, пуститься в путь домой, вокруг яйца, вокруг яблока — дабы изумить еще больше тамошних, домашних, аборигенов! Повелителем всех земель хочет он стать. Всевышний, однако, ниспосылает ему глазную болезнь, потом лихорадку, под конец неуемные ветры берут в полон двести алчущих родного берега душ, вкупе с тремя десятками индийцев блуждают они по пустыне моря. Им грозит голодная смерть, что могло бы спасти их, так это тридцать обращенных в христианство каннибалов — их хорошо поджарили, съели. Три месяца погода водит их за нос, в сравнении с этим даже ад господний покажется юдолью отдохновенья, по крайности там сухо и крепко прогрето. Когда наконец-то светло высверкивается Кадис с его белыми башнями и домами, для всех это словно явление чуда. Но город к ним без внимания, когда они ступают на берег. Последним, в коричневой рясе монаха, тощий, как сама смерть, собственной персоной выходит Адмирал. Ни один конный нарочный не встречает его, ни один дворянин не бросается во все лопатки приглашать его к столу. Рыбаки видят, как он, волоча ноги, ступает в город, вослед ему несколько приближенных и еще кто-то, требующий с него въездную пошлину за его аферу. Что он такое открыл?. Пару-другую завалящих островов, которые торчат из воды, как валуны на болоте. Да еще кучу дикарей, которые, если у них и впрямь золота хоть отбавляй, злостно укрывают его, потому что нехристи.

В Сан-Доминго, который на новых картах не сразу-то и найдешь, идет размежевка за и против Адмирала и его окружения.

Нужно убрать этого самозванца, который не стесняется командовать испанскими дворянами. Одного строптивого рыцаря он велел повесить на перекладине, чтобы его было видно издалека при въезде в гавань. Поверенный Испанской Короны в делах Индии встречается с ним сразу же по прибытии в Новую Испанию. Посланный в Новую Индию в качестве третейского судьи, Бобадилья приказывает заковать Адмирала в цепи. Со славой покончено. Закованного в цепи после третьего плавания, его ведут по улицам Кадиса, и каждый может показать ему язык.

«Ну, так что там есть такого интересного, в этой вашей Индии?» — спрашивают матросов рыбаки и серебряных дел мастера в Кадисе. Матросы понуро опускают головы.

Да, еду там тоже готовят на воде, признают они, и женщины там такие же двуногие, как и здесь, только вот за деньги они не отдаются. А рыба там не то, что вся эта мелюзга, которая болтается на ваших крючках. И земли вдоволь.

А чья она? — спрашивают в толпе.

Она для тех, кто хочет ее обрабатывать.

Ну а кто там всеми командует? С Адмиралом-то вашим уже кранты или как? Там те же господа, что и здесь. После него они туда гамузом махнули. И он не пришелся им ко двору.

Народ смотрит на старого, увенчанного сединами человека. Никто не знает, что у него сейчас на уме. Те новые диковинные земли, на свидание с которыми он надеется, поджидают его разве что только на небесах. Ведут пленного изверга. Справедливый гнев народа не знает удержу. Чего он там хотел найти, в этой своей Индии, он только раззадорил их всех. Всей этой процессией хороводит Бобадилья, он же приводит пленника во дворец, в Гранаду. Допрос превращается в большую аудиенцию. Королева берет его под защиту. Адмирала снова называют Адмиралом, все его права оставлены за ним в неприкосновенности. Только вот не плохо было бы господину Адмиралу подумать о собственном здоровье, больше никаких плаваний, господин Адмирал. Немного покоя, целительного воздуха континента. Монархи делают озабоченный вид. Старый покровитель Колумба открывает свой заграничный банк. Если господин Адмирал пожелает, Сантанхель готов служить ему советами во всех его делах.

Четвертое путешествие Колумба в 1502 году — это нечто вроде спектакля, написанного для стареющего актера и идущего под названием «Открытие Нового Света, или Морское путешествие в Индию». Он попадает в плен к бунтовщикам, к индийцам, или к индейцам, как их теперь называют. Если они его не отпустят, ему придется сделаться у них пророком и проповедовать им конец света. Ему, как их собственному врачевателю, они построят хижину и оставят спокойно доживать свой век. А ему нужно плыть дальше. Тем же курсом, налево по кругу и — в Индию, где бы она ни находилась.

Еще дома я прочитал несколько книг об Исландии, и, когда судно входило в порт Рейкьявик, а на фоне темных гор сквозь пелену дождя уже проступали разноцветные крыши домов, я вспоминал, что одиннадцать процентов площади острова покрыто ледниками, что в городе нет дымовых труб, потому что дома отапливаются термальными водами.

В 870 году норвежский викинг Ингольфр Арнарсон, плавая в Северной Атлантике, обнаружил неизвестный ранее остров. Не желая ссориться с местными духами, викинг бросил за борт дракара столбы-опоры из своего дома в Норвегии. Вероятно, в столбах тоже обитали духи, свои, норвежские, и Арнарсон проводил тест на психологическую совместимость. Если столбы прибьет к берегу, значит, местные божества не возражают против того, чтобы люди высадились в этом месте. Бедный викинг целых три года болтался вокруг острова, разыскивая проклятые деревяшки, пока не обнаружил их на берегу бухты, где сейчас стоит Рейкьявик. Так началась колонизация острова, и спокойной жизни исландских монахов-отшельников, обитавших среди мрачных скал с незапамятных времен, пришел конец. Поселенцы были мужественными людьми, они построили дома, стали ловить рыбу и возделывать бедную землю. Город на берегу бухты получил название Рейкьявик, что означает «Дымная гавань»: пар термальных источников вырывался на поверхность, и путешественники сначала приняли его за дым.

Первый исландец у нас на борту — лоцман с труднопроизносимым именем. Лоцман — визитная карточка порта. Постоянное общение с иностранцами словно выделяет в людях этой профессии черты национального характера. Исландский лоцман сразу понравился. Высокий, чуть полноватый, белокурый, одет в черную морскую форму. Был он сдержан, советы давал, только если в них была необходимость. Капитан швартовался сам, и лоцман, понаблюдав за его действиями, одобрительно кивнул, бросил международное «О'кей!», отвернулся и принялся переговариваться через портативную рацию со швартовщиками, суетившимися на причале. Закончив работу, лоцман выпил чашку кофе, отказался от традиционной рюмки и, получив квитанцию, уехал.

Непьющий лоцман — явление редкое. Подобное диво я видел всего однажды, на Фарерских островах, но там питейные порядки близки к сухому закону.

Капитан приказал мне отправиться на переговоры с представителями портовых властей. Первые часы после прихода в иностранный порт судно напоминает сумасшедший дом в день «открытых дверей»: телефонные звонки, команды по трансляции, беготня. Наседают местные, подсовывая бумаги на подпись, свои не дают проходу, выспрашивая, когда отпустят на берег. Все эти хлопоты валятся на плечи старпома. Вот меня и выделили ему в помощь, решив, что даже слабое знание английского может пригодиться.

Агент по снабжению — шипчандлер — уже, наверное, явился, прикинул я, спускаясь по трапу.

Шипчандлер с виду напоминал мальчика-паиньку, из тех, что никогда не огорчают родителей и ходят по улицам с папкой для нот. Рядом с ним сидели два еще более юных таможенника в плащах и фуражках. Старпом обескураженно глядел на эту компанию, не зная, как себя вести, — всем морякам известно, что молодые «крючкотворы» — самые вредные.

Но чиновники-акселераты вели себя раскованно и, находясь при исполнении служебных обязанностей, не отказались пожелать нам доброго здоровья, на что мы дружно гаркнули «Скооль!».

Старпом предложил гостям сигареты, но успеха не имел — курение здесь явно было не в почете. Уже, потом я убедился, что люди с сигаретами встречаются в городе чрезвычайно редко, а курящих женщин я вообще не видел. Моя ханжеская натура не выносит, когда женщины курят на улице, а если они дымят на ходу, я и вовсе расстраиваюсь.

На предложение «повторить» молодые люди ответили вежливым отказом и перешли к оформлению документов. Быстро заполняли бланки, прихлебывая кофе или минералку, будто лишний раз подтверждая, что потребление безалкогольных напитков здесь одно из самых высоких в мире.

Отсутствие вредных привычек умиляло, но впоследствии я вычитал, что число травм, полученных в пьяных потасовках и авариях по нетрезвости, здесь на 33 процента больше, чем в других странах. Особенно распространены травмы лица у женщин. Исландская газета приводила эти малоприятные данные с откровенностью, в которой, однако, сквозило смущение.

Видать, мужики-то у них куда как горазды руки распускать! — чесал я в затылке и размышлял, правомерно ли будет употребить выражение «загадочная исландская душа».

Чиновники не слишком долго мучили нас каверзными вопросами о контрабанде, незаконно провозимом оружии и заразных животных. Мы заверили, что подобной пакости у нас на борту не водится, и капитан удостоверил это своей подписью.

Валюту нам доставили быстро, но банкноты оказались слишком крупными.

«Ступай на берег с третьим помощником, — приказал капитан. — Разменяйте деньги. Сегодня все равно увольнения уже не будет — поздно».

К тому времени дождь уже не моросил, а лил как из ведра.

— Ни одного зонта на судне! — ругался третий помощник, осторожно спускаясь по вздернутому приливом трапу. — В такую погоду никакой плащ не спасет.

И не спас. Через пять минут нам было уже наплевать на дождь, мы выглядели так, словно нас окунули в воду.

Климат Исландии формируется под влиянием течения Ирмингера — ветви Гольфстрима. Лето прохладное, зима мягкая. Исландская зима — это -5, -6 °C при сильных ветрах. Уж кто-кто, а мы, ленинградцы, такой мягкой зимой сыты по горло.

Туристические справочники предупреждают, что погода в Исландии переменчива. Сказано слишком деликатно. Приспособиться к ней. очень трудно. На небо можно не глядеть. Все, что там увидишь, никакого отношения не имеет к тому, что произойдет в ближайшие полчаса. Сами исландцы, кажется, уже рукой махнули и живут по принципу: «Дождичек вымочит — солнышко высушит». Впрочем, сушиться под исландским солнышком — занятие неблагодарное.

Одеваются островитяне по нашим понятиям очень легко. Зимой — синтетические куртки, свитера или шарфы из волшебно-теплой исландской шерсти, очень редко — головные уборы. Вот и сейчас мы ежились от воды, лившейся за шиворот, и дивились тому, как спокойно идут по своим делам девушки в прилипших к телу тонких рубашонках. Столь равнодушное отношение исландцев к погоде невольно внушало уважение.

Капли рикошетировали от проносившихся мимо «Тоёт» и «Лад».

Популярна здесь и «Нива», ее ценят за надежность и высокую проходимость.

В Исландии, как и во многих странах, водитель всегда пропустит пешехода, но и пешеход не станет перебегать улицу где попало. Воспитанность, дисциплинированность — качества, на которые обращаешь внимание при первых же встречах с исландцами, — проявляются и на улице. Впрочем, нас удивить не трудно. Первое, что поражает человека, переехавшего границу, — это соблюдение гражданами правил уличного движения.

Вот несколько человек у светофора терпеливо ждут, когда загорится зеленый свет. На улице ни одной машины, можно было бы и перейти. Ну, а вдруг неожиданно появится автомобиль? Вот тебе и аварийная ситуация. Люди под светофором конечно же не рассуждают подобным образом. Просто им и в голову не приходит, что можно переходить улицу на красный свет. Уважительные отношения между водителем и пешеходом естественны еще и потому, что многим пешеходам тоже приходится сидеть за рулем и они знают, каково бывает, когда на проезжую часть выскакивает человек. А вот другая сценка, тоже очень характерная: улица с интенсивным движением, светофор, терпеливые пешеходы у перехода. Вдруг трое срываются с места и несутся наперерез потоку машин, увертываясь от бамперов. Это соотечественники. Можно смело подойти, обратиться по-русски, стрельнуть сигаретку. Ошибка исключена. Иноземцы полагают, что в подобном пренебрежении здравым смыслом проявляется непостижимая широта нашей натуры. Хорошо было бы еще, перед тем как броситься под колеса, шмякнуть шапкой об асфальт и крикнуть: «И-и-эх!» Тогда бы все окончательно встало на свои места. А спросите лихих туристов, за каким бесом они так спешат, в ответ застенчиво улыбнутся и пожмут плечами.

Конечно, не следует считать всех исландских водителей ангелами. Их тоже штрафуют, отбирают права. Предельно допустимое содержание алкоголя в крови водителя — 0,5 промилле. По мировым стандартам это жесткое требование.

От причала до центра города было рукой подать. Мы шли, прячась от дождя под карнизами домов. Третий помощник обеими руками прижимал к животу «дипломат», набитый деньгами, и, косясь на прохожих, объяснял, что в Исландии грабежей не бывает. До недавнего времени жители действительно могли гордиться тем, что в стране практически нет преступности. Тюрьма пустовала, и ее показывали изумленным туристам. Исландцы законопослушны и предпочитают зарабатывать трудом, а не разбоем. Но газеты сетуют на то, что в страну все больше проникают дурные нравы Запада. Государственная служба по борьбе с наркотиками сотрудничает с Интерполом, и время от времени появляются сообщения об арестах контрабандистов, изъятии наркотиков. Конечно, потребление отравы в Исландии не сравнить с уровнем Амстердама, но известно, что распространение зелья неизбежно ведет к росту преступности. И, как это ни печально, рано или поздно придется использовать кутузку по прямому назначению.

Дождь внезапно прекратился, и солнце окрасило в лиловый цвет тяжелые тучи, поспешно отползающие к северу. Разноцветные крыши невысоких домов яркими пятнами раскрасили серый холст исландского пейзажа. Малоэтажность — первое, что приятно удивляет в самой северной столице мира. Конечно, на окраинах строят и современные блоки, а в центре есть несколько высоких зданий, но и они лишь подчеркивают уютную провинциальность тихих кварталов. По статистике только 2,3 процента жителей имеют однокомнатные квартиры, а более 50 процентов живут в 4-5-комнатных домах. Так что жилищной проблемы в нашем понимании здесь нет. Но сами исландцы так не считают. Дело в том, что они предпочитают небольшие семейные домики. Построить такой стоит недешево. Вот и приходится брать ссуды и самим в свободное время приниматься за работу. Впрочем, работой исландца не испугаешь. Гуляя по городу на следующий день, мы видели, как один из молодых таможенников, встречавших нас, увлеченно штукатурил стены строящегося дома. Завидев нас, парень помахал рукой и пригласил заходить в гости, когда дом будет закончен. Трудолюбие, гордость за свое дело, уважение к чужому труду — в самом характере народа.

Этот характер — спокойный, обстоятельный, отчасти консервативный — проявляется и в архитектуре. Европейские влияния если и проникали на остров, то быстро теряли свой напор перед лицом здравого смысла. Правда, высоченная остроконечная башня Холгримскирхи, со смотровой площадки которой можно, кажется, увидеть пол-острова, — дань авангардизму. Но и белый утес собора не воспринимается как чужеродное включение в архитектуру города.

Мы зашли в один из магазинов на главной улице. Парень лет двадцати, стоявший за прилавком, дружелюбно кивнул и спросил, что нам угодно. Спросил по-английски, опытным взглядом распознав иностранцев. Я объяснил, что мы хотели бы разменять деньги.

— Пожалуйста, — он выдвинул ящик кассы. — Сколько?

Третий помощник положил «дипломат» на прилавок и щелкнул замками.

— Откуда вы? — спросил продавец, покосившись на плотные пачки.

— Моряки, — ответил я. — Советское судно.

— Хорошо, видать, зарабатываете, — с уважением заметил парень.

— Да, неплохо, — я решил уклониться от разъяснений.

— К сожалению, у меня в кассе таких денег нет, — развел он руками. — Вам лучше пойти в банк. Это напротив. Может быть, хотите купить что-нибудь? У нас есть самая современная радиоаппаратура.

— Мы зайдем попозже, — пообещал я, чувствуя себя в некотором роде Хлестаковым.

В банке вопросов не задавали. Быстро разменяли деньги, сунули несколько рекламных проспектов, в которых нас уговаривали доверить свои капиталы именно этому банку.

Поручение было выполнено, но мы полагали, что имеем полное право погулять немного по городу. Я купил в киоске план, и мы сориентировались на местности. Заблудиться в Рейкьявике трудно, планировка рациональна и логична. Прежде всего, конечно, хотелось осмотреть центр города.

Темный камень двухэтажного здания альтинга. Строение приземистое, словно вросшее в землю. Исландский парламент — самый старый в Европе, возникновение его датируется 930 годом. Традиции парламентаризма уходят корнями в эпоху родовых отношений, которые сохранялись здесь дольше, чем в других странах. Древние исландцы собирались в долине Тингвелир и всем миром решали насущные вопросы. Ни армии, ни тюрем, ни репрессивных органов Исландия этого периода не знала. Была страна, но не было государства. Древнее народовластие. Долгое время на острове не знали писаных законов, здесь существовала уникальная должность «законоговорителя». Такой человек, словно олицетворявший совесть народа, заучивал законы наизусть и раз в год произносил их перед альтингом. К помощи «законоговорителя» прибегали во всех затруднительных случаях, авторитет его был непререкаем. Сейчас в долине Тингвелир проводятся национальные праздники. Со Скалы законов, откуда обращались к народу «законоговорители», в 1944 году Исландия была провозглашена республикой. Этот праздник был приурочен к дню рождения Йоуна Сигурдссона — «отца независимости», автора первой исландской конституции, принятой в 1874 году одновременно с предоставлением стране ограниченной автономии. Позеленевшая от сырости статуя Сигурдссона стоит перед зданием альтинга.

История Исландии не богата эффектными событиями, но в ней много интересного и поучительного. В 1000 году решением альтинга языческая страна приняла христианство. Жители острова и в древности не были набожны, суровая жизнь, опасности, тяжелый труд приучали их больше полагаться на свои руки и трезвый ум, нежели на защиту высших сил. Новая вера была принята вовсе не потому, что язычники внезапно прозрели, а затем только, чтобы христианнейший король Норвегии не имел лишнего повода подвести под свои захватнические притязания религиозную основу. Исландцы поступили в духе русской пословицы: «Хоть горшком назови, только в печку не ставь». Объявив себя христианами, они и не думали насаждать веру силой и предоставили людям самим выбирать, кому и чему поклоняться. Поэтому язычество существовало в стране еще долго. И в наше время потомки викингов относятся к религии без надрыва. Хочешь молиться — молись, к твоим услугам церкви, не хочешь — ну и бог с тобой! В современной Исландии большинство верующих — протестанты, но и католиков никто не обижает. Отсюда видно, что даже Реформация, которая здесь, в Исландии, служила усилению датского влияния, не смогла окончательно вытеснить католицизм. Произошло это потому, что исландцы в штыки принимали нововведения, инстинктивно чувствуя, что они вряд ли пойдут им на пользу. Внешняя уступчивость, готовность идти на компромиссы и в то же время пассивное сопротивление, внутреннее неприятие — вот характер, сформированный веками зависимости.

Но гибкость в вопросах веры недолго хранила исландцев, и в XIII веке остров все же попал в подчинение норвежской короне, а с 1380 года страна вместе с Норвегией оказалась в унии с Данией.

Мы гуляли по городу, над которым уже опускался прозрачный северный вечер, заходили в магазины, время от времени сверялись с планом или спрашивали дорогу у прохожих. Отвечали нам охотно, с языком затруднений не было, исландцы говорили по-английски куда лучше нас.

Казалось, в этой маленькой стране все знакомы между собой. То и дело люди на улице окликали друг друга, здоровались, останавливались поговорить. Социальные различия внешне никак не проявлялись. Вежливая простота обращения и обихода тоже, вероятно, имеет исторические корни. Никогда здесь не было напыщенной дворянской аристократии, полной сознания своей исключительности. Отсюда демократизм, критическое отношение ко всякого рода мишуре. Правда, с наступлением эпохи капитализма удаленность от Центров европейской жизни уже не могла сохранить патриархальность общественных отношений, страна постепенно стала частью общеевропейской экономической системы, появились буржуазия и пролетариат. Но исландские капиталисты по своему богатству не шли ни в какое сравнение, скажем, с американскими. Поэтому чрезмерная уверенность нуворишей во вседозволенности здесь не привилась.

Нужно очень хорошо разбираться в истории Исландии, чтобы узнавать ее в памятниках, в архитектуре зданий, в названиях улиц. Нам же оставалось любоваться городом, ухоженными цветниками, холодной гладью небольшого озера, на берегу которого малыши кормили уток. Самое хорошее в любой стране — дети. Детство не просто первый этап жизни. В нем человечество может увидеть свое начало, то время, когда мы еще не знали, что будем впоследствии разделены границами, предрассудками, неравенством. Вы замечали, как быстро маленькие дети разных национальностей находят общий язык? Вот бы нам у них поучиться! Но короток этот период, очень скоро взрослые, книги, телевидение объяснят им, что есть черные люди, белые, желтые, что есть свои и чужие.

Исландские дети играют, шалят, носятся по траве газонов. Так и хочется прикрикнуть на них, согнать с ярко-зеленого ковра. Я ведь уже уверил себя, что любовь к зелени, к растениям воспитывается здесь в поколениях. Вырастить на этой обожженной лавами почве дерево — задача нелегкая. Поэтому так гордятся горожане своим парком, в котором представлены все виды местной флоры. Но детей не прогоняют с газонов и не вешают таблички «По траве не ходить!». А вот собачек на газонах не выгуливают. Вообще собак в городе мало. Но вот шествует важный исландский кот, мускулистый, короткошерстный, с ошейником, на котором болтается маленький пластмассовый номерок. Кот не боится, что его заберут на живодерню, номерок означает, что он домашний кот, а не какой-нибудь бродяга. Котят и щенков здесь продают в зоомагазинах.

Газоны по качеству не уступают английским, хотя гораздо моложе. Не вытопчет ребенок травку, да и взрослый, усевшись на газон, не протрет в нем дырку. Но все же подобное поведение не характерно для исландцев, они предпочитают отдыхать на скамеечках с газетой в руках. Исландцы уважают печатное слово. Двадцать издательств обслуживают миллионное население острова, четыре ежедневные газеты выходят только в Рейкьявике, для иностранцев издается ежемесячное обозрение на английском языке.

Рейкьявик — торговый центр страны. Правда, магазины сосредоточены в основном на главной улице, но в этом есть свои удобства. В магазинах продаются товары со всего мира. Страна в огромной степени зависит от импорта, а он в свою очередь связан с объемом экспорта рыбопродуктов — основы валютных поступлений. Импорт и экспорт завязаны хитрым узлом, и этот узел доставляет жителям немало хлопот. Наблюдается дефицит платежного баланса, особенно в торговле со Скандинавскими странами, в которых рыбодобывающая и рыбообрабатывающая промышленность пользуется для поддержания конкурентоспособности государственными субсидиями. Исландии такая политика не по карману. Выход видят в переходе к многоцелевой экономике, более рациональному использованию ресурсов. Существуют проекты экспорта электроэнергии, как передачей ее по кабелям, так и развитием энергоемких отраслей с участием иностранного капитала. Потенциальные энергетические запасы страны с учетом гидроэнергии и термальных вод огромны. Но развитие новых направлений тормозится недостатком свободного капитала. Развивается туристический бизнес, в последнее время северные круизы стали весьма популярны. Заслуженным успехом пользуется во всем мире исландская шерсть, туристы охотно покупают пряжу и готовые изделия. Рассматриваются возможности использования достижений биотехнологии, например в фармацевтической промышленности. Экспортируется, правда пока в небольших количествах, красная вулканическая лава, идущая на отделочные работы.

И все же рыба еще долго будет оставаться основой экономики страны. Поэтому таким уважением и вниманием окружены рыбаки. Рыболовство здесь не только экономическое, производственное понятие, оно имеет исторический, культурный, этический аспект. Без понимания этого легко сбиться на пренебрежительное отношение к проблемам небольшой страны. Попытка мерить других на свой аршин ни к чему хорошему привести не может. Сказать это просто, но отвыкнуть от подобного отношения куда сложнее. Не всегда помогает даже искренняя доброжелательность. Читаешь о борьбе исландцев за независимость и ловишь себя на мысли, что уж очень она была бескровной, ни войн, ни восстаний. Бывали, конечно, и трудные времена: эпидемии чумы, голодные годы. И тут же вспоминаешь Пискаревское кладбище, блокадные зимы, трупы на снегу. Свой аршин. А при слове «война» видишь не чистенькие улочки Рейкьявика, а виселицы на площадях русских городов. Разное со держание вкладываем мы в слова. В глазах наших отцов еще долгое время после войны отражалось недоумение, когда рядом слышалась немецкая речь. Они четыре года подряд стреляли в людей, говоривших на этом языке. Разве испытывали их сверстники в Исландии что-либо подобное? Свой аршин.

Ну вот и закончился первый выход в Рейкьявик. Мы сворачиваем к порту. Бронзовый Ингольфр Арнарсон одной рукой опирается на копье, другой облокотился на носовую фигуру своего дракара. Викинг смотрит с вершины зеленого холма в сторону моря, откуда судьба привела его к скалистым берегам новой родины.

Ночная вахта. Усталость притупила волнение первых часов, проведенных на чужой земле, угомонила сумятицу впечатлений. Отлив обнажил зеленую бороду водорослей на гранитной облицовке пирса. Когда мы сходили с борта, трап был почти вертикален, теперь на стенку можно шагнуть прямо с палубы.

Одна за другой к судну подкатывают машины, на секунду останавливаются и, развернувшись, уносятся обратно в город. Это исландцы приезжают взглянуть на советское судно.

Телефонный звонок. Вахтенный у трапа докладывает, что прибыла полиция. Спускаюсь вниз. Ночью город словно вырастает, плотное скопление огней в центре разряжается к окраинам, цепочками фонарей обозначаются дороги. Туман сползает с гор и, окропив улицы моросью, растворяется над холодной водой.

Полицейские, двое ребят в черной форме, извинившись, просят спустить флаг.

— Как же так? — удивляюсь я. — Во всех портах флаг страны захода положено нести день и ночь!

— Теперь у нас такое правило, — пожимают плечами полицейские. — В двадцать ноль ноль флаг положено спускать.

— Хорошо, сейчас спустим.

Полицейские интересуются, все ли спокойно, не досаждают ли нам. Этот вопрос не просто дань вежливости, бывали случаи, когда наши суда встречали в Рейкьявике не слишком дружелюбно.

В последующие дни, гуляя по городу, я мысленно пытался ответить на вопросы, которые обычно задают тебе по возвращении домой.

Какие они, исландцы?

Сдержанные, доброжелательные, корректные. Испанец сверлит взглядом карих глаз так, что начинает ломить в затылке, француз одним движением век освидетельствует тебя с головы до ног. Исландец глядит куда-то поверх твоего плеча, так, что все время хочется обернуться. Но эта сдержанность вовсе не означает замкнутости. Можно подойти на улице к незнакомому человеку и заговорить о чем угодно. Если у него есть время, охотно поддержит разговор, узнав, что ты из Советского Союза, спросит, из какого города, надолго ли пришли в Рейкьявик, посоветует посмотреть те или иные достопримечательности. Многие бывали в нашей стране, с удовольствием вспоминают Москву, Ленинград, Минск, Киев. Исландцы, как и вообще европейцы, много путешествуют. Популярность туризма на Западе иногда может создать преувеличенное представление о взаимопроникновении культур, а доступность поездок — навести на мысль о некоем среднем благосостоянии. Но это иллюзия. Европейцы живут и путешествуют очень по-разному.

Вот на рейде Рейкьявика встал пассажирский теплоход «Максим Горький», зафрахтованный западногерманской туристической фирмой. Город быстро заполняется любознательной публикой. Путешествие на теплоходе — дорогое удовольствие, позволить себе такую прогулку могут только состоятельные люди или те, кто долго копил деньги на поездку. Поэтому так много среди туристов пожилой публики. Уже есть кое-какие сбережения и много свободного времени. На Западе не знают института бабушек и дедушек, подобного нашему, и родители взрослых детей считают, что основную свою задачу они выполнили, можно подумать и о себе. Конечно, молодежь тоже путешествует, но условия попроще. В этом возрасте легче обойтись без комфорта, была бы хорошая компания. Туристические агентства предоставляют возможность повидать мир по сравнительно доступной цене. Конечно же большинству все равно приходится экономить, подрабатывать, но зато во время каникул можно махнуть куда-нибудь в Исландию, и конечно же такая поездка запомнится надолго.

Как они живут?

Уровень жизни исландцев близок к показателям Скандинавских стран, то есть по европейским стандартам высок. Начальное образование и медицинское обслуживание в больницах бесплатное. В Рейкьявике нет лачуг, нет нищих с протянутой рукой, очередей безработных. Итак, исландцы живут обеспеченно.

Примечание:

Через месяц после того, как мы ушли из Рейкьявика, страну охватила общенациональная забастовка. Исландцы требовали снижения цен, повышения заработной платы. Когда люди всем довольны, они не бастуют. Тут у исландцев свой аршин.

Какие там цены?

Боюсь, не смогу ответить на этот вопрос. Так и не понял, что в Исландии почем. За границей такое часто случается. Вот я купил небольшую серебряную цепочку, потом подошел к уличному киоску и попросил пару бутербродов с сосисками. Продавец протянул мне бутерброды и назвал ту же цену, что я заплатил за цепочку. Вот и пойми, то ли сосиски дорогие, то ли украшения дешевые. Я не видел, чтобы исландцы ящиками скупали серебро, но и в сосисках они себе не отказывают. А вот хлеб они покупают не так, как мы, — продавец нарезает тонкие ломтики, и покупатель уносит домой ровно столько, сколько нужно к обеду, не больше.

Как они к нам относятся?

Сложный вопрос. Иностранцы зачастую не смешивают отношение к тебе лично со взглядом на страну, из которой ты прибыл. Ты почти всегда можешь рассчитывать на доброжелательность или корректное равнодушие. Но к нашей стране отношение несколько настороженное. Исландия — капиталистическая страна, член НАТО, имеющий на своей территории военные объекты, самым крупным из которых является база ВВС в Кефлавике. То, что мы называем идеологической обработкой, проводится среди населения постоянно и на высоком профессиональном уровне. С учетом характера исландцев пропаганда старается избегать резких выпадов, явной клеветы. Даже сознание критически мыслящего человека подспудно воспринимает подаваемые каждодневно формулы, и они помимо воли внедряются в мировоззрение. Это пропаганда повседневная, отпускаемая в минимально необходимых дозах. Но в экстренных случаях дозы могут быть увеличены в десятки раз. Так было в 1946 году, когда встал вопрос об американской базе в Кефлавике, так было в 1947 году, когда Исландия готовилась вступить в НАТО, так бывало всякий раз, когда общественное мнение выражало недовольство готовностью правительства безропотно следовать курсом атлантизма.

Умалять действенность «промывки мозгов» — значит заведомо обрекать себя на непонимание парадоксов сегодняшнего дня и недоумевать, почему рабочий участвует в антисоветской демонстрации, а крупный бизнесмен призывает к установлению добрососедских отношений с нашей страной. Искусство убеждать доведено в современном мире до совершенства, человека можно заставить поверить во все, что угодно, особенно если этот человек пользуется ограниченной информацией.

Но есть факты, которые никакая пропаганда извратить не может. Таким фактом является традиционно дружественная позиция СССР во всех случаях, когда Исландия отстаивала свои интересы. Так было в периоды расширения исландских территориальных вод, введения экономической зоны. Советский Союз, будучи в принципе против односторонних действий государств по расширению зон контроля над океаном, тем не менее отнесся с пониманием к позиции Исландии, признавая, что сохранение рыбных богатств — жизненно важная проблема для островного государства. И это в то время, когда партнер Исландии по НАТО Великобритания, упрямо цепляясь за привилегию бесконтрольно вести лов у исландских берегов, послала фрегаты для охраны своих траулеров. Исландия не имеет армии и флота, несколько патрульных судов, на которых установлено по одной малокалиберной пушечке, — вот все, что можно было противопоставить «союзнику». Каждый раз, когда государство, обладающее мощной армией и флотом, демонстрирует силу маленькой стране, возникает гадливое чувство — словно сильный мужчина лупит ребенка. Но исландцы показали всему миру, что они Уже не дети и покрикивать на себя не позволят. Патрульные суда обрывали тралы англичан, арестовывали суда браконьеров, таранили фрегаты. И Великобритании пришлось отступить. Старая истина о том, что друзья познаются в беде, справедлива и для международных отношений. Исландцы все чаще недоумевают, когда им твердят о «советской угрозе», они не понимают, почему нужно бояться государства, от которого они, кроме добра, ничего не видели.

Прослеживая историю отношений между нашими странами, в которой были потепления и похолодания, ясно видишь, что в целом они зависели от того, какие партии находились у власти в тот или иной период. Левые выступали за ликвидацию военных объектов, выход из НАТО, налаживание взаимовыгодных контактов со всеми странами, в том числе и социалистическими. Правые, опирающиеся на поддержку крупной буржуазии, тесно связанной с США и другими странами блока, делали все, чтобы Исландия послушно следовала роли младшего партнера.

Что можно сказать о нравах исландцев?

Для того чтобы ответить на этот вопрос, нужно долго жить в стране, и все же рискну заметить, что исландцы не бравируют вседозволенностью, но и пуританского ханжества в них нет.

Исландцы любят повеселиться. В Акурейри, на севере острова, вот уже более ста лет ежегодно проводятся красочные карнавалы, начало которых приурочено к первой среде великого поста. Главные действующие лица карнавала — дети, но не отстают от них и взрослые. Веселая процессия движется по главной улице, играют оркестры, выступают танцоры. И конечно же выбирают короля и королеву карнавала.

Как исландцы проводят свободное время?

Отдыхают, выезжают за город, отправляются с детьми в бассейны, куда подается теплая вода из термальных источников. В субботу и воскресенье улицы пустеют, открыты лишь некоторые магазины.

Но вот наступает вечер, и в город устремляется сплошной поток автомобилей. Отдохнув после поездки за город, люди выходят на улицы, заполняют театры, дискотеки, кафе.

Вот по улице идет молодой исландский папа, за спиной у него в специальной сумке грудной малыш. Мусолит соску и глазеет по сторонам. Еще два сына идут самостоятельно, держась за лямки, пришитые сбоку к папиным джинсам. Малыш за спиной заплакал. Отец, не глядя, сунул ему рожок с молоком. Еще через десять минут младший опять подал голос. Папа присел на скамеечку, достал ребенка, быстро, умело перепеленал и снова посадил за спину. И вот так это семейство может гулять весь вечер. О детях в Исландии заботятся, но не балуют. Им доверяют. Мальчишкам и девчонкам разрешают водить машины, выходить в море на катерах и шлюпках. Думаю, что проблемы инфантилизма подростков, о которой в последнее время у нас много пишут, в Исландии просто не может быть. Здешних школьников не нужно убеждать, что всякий труд почетен. В свободное время они помогают родителям в торговле, рыбной ловле, продают газеты, моют окна — одним словом, работают. Исландские ребятишки, завидев одноклассника, подметающего после уроков улицу, не станут хихикать и дразнить его. Такое им и в голову не придет. Ни для кого не новость, что воспитание детей нужно начинать с родителей. С этим согласны даже те родители, служебные машины которых у подъездов престижных школ наводят на мысль о международных конгрессах.

На перекрестке подвыпивший старик играет на аккордеоне. Он вовсе не ждет, что прохожие станут бросать к его ногам монеты, он играет для своего удовольствия и чтобы порадовать людей. Несколько человек стоят вокруг и, слушая неумелую игру музыканта, беззлобно подтрунивают над ним. Две девочки танцуют. Исландцы добродушны, что вообще характерно для сильных людей.

Какова природа Исландии?

Суровая здесь природа. Иначе не скажешь. Торфянистая почва, скалы, лавовые поля. Неспокойная земля. Исландия расположена на северной оконечности Срединно-Атлантического хребта, а точнее, на подводном хребте Рейкьянес. Именно это обусловливает высокую сейсмичность района. Считается, что западная часть острова покоится на американской плите, а восточная — на евразийской. Землетрясения — следствие движения плит.

Природа Исландии скудна, но не однообразна, и конечно же исландцы любят свои горы, ледники, озера и ручьи, в которых водится форель и лосось, Любят свою землю.

Какое место в жизни исландцев занимает политика?

Важное. Исландцы никогда не были аполитичны. Другое дело, что бурное проявление классового антагонизма не слишком характерно для этой страны. Например, профсоюзы, играющие важную роль в политической жизни страны, предпочитают договариваться с предпринимателями «по-хорошему», считая забастовку крайней' мерой. Однако в случае необходимости пользуются ею без колебаний и при этом проявляют единодушие и твердость.

Дело еще и в том, что буржуазия здесь сравнительно молода. Конечно, работающий на хозяина рыбак сознает свое положение, но при этом он помнит, что и у хозяина еще не сошли с ладоней мозоли от весел, помнит, что отцы и деды их рыбачили вместе. Как мне показалось, нет в исландцах завистливой, мстительной жадности. Бедняк мечтает выбиться из нужды, но при этом вовсе не желает разорения более удачливому соседу, потому что видит, как сосед и вся его семья трудятся не покладая рук.

Но это из области отношений внутренних. А что касается внешних, тут пробным камнем для каждого гражданина являются вопросы участия в НАТО и сохранения базы в Кефлавике. История этих вопросов — пример того, как удалось надуть целый народ.

В июле 1941 года американские войска сменили на острове англичан, которым было впору оборонять свой собственный дом. После разгрома фашизма американцы не покинули Исландию, как это было условлено. В 1946 году США добились передачи им аэродрома в Кефлавике, в 1948 году Исландия была включена в систему плана Маршалла, а в 1949 году страна вступила в НАТО. Правительство, опасаясь вынести вопрос на общенациональный референдум, приняло решение за спиной народа. Исландцы были поставлены перед фактом.

Условия вступления в НАТО, выдвинутые Исландией, были следующие:

1. Государство не будет содержать собственных вооруженных сил.

2. В мирное время в стране не будут размещены войска.

3. В случае военного конфликта Исландия будет решать вопросы, касающиеся ее территории, сама.

4. Решение об отношении к любому конфликту Исландия принимает самостоятельно.

США немедленно приняли эти условия. Высокоумные исландские политики важно надувались, изображали из себя отцов нации и приговаривали: «Осадили мы этих янки!» А натовские генералы, должно быть, прыгали, как дети, хлопали себя по лампасам и приговаривали: «Обманули, обманули!» Они-то отлично понимали, что даже базы в Кефлавике достаточно, чтобы пункты 2, 3, 4 не стоили ломаного гроша.

Исландия — не ФРГ, ее стратегическая ценность заключается не в том, что на вулканической почве можно понастроить бараков и посадить в них одну-две дивизии. Важно было взять под контроль «перекресток» Северной Атлантики, оборудовать базу ВВС, ВМС, станции гидроакустического слежения за советскими подводными лодками. Исландия — один из пунктов противолодочного рубежа, протянувшегося от Гренландии через Исландию, Фарерские острова до мыса Нордкап. В комплекс противолодочной обороны входят также самолеты патрульной авиации, спутниковые системы связи, подводные и надводные корабли.

Правда ли, что исландцы недолюбливают все, что связано с военным ремеслом?

Пожалуй, да. Хотя в островитянах и течет кровь викингов, но страна никогда не имела армии и флота, никогда не участвовала в военных конфликтах. Форму в Исландии носят только полицейские, моряки да еще некоторые чиновники. Во время нашего пребывания в Рейкьявике здесь же ошвартовались французский тральщик и датский фрегат. Едва отдав швартовы, бойкие французы побежали на берег, и в городе замелькали шапочки с помпонами. Однако уже на следующий день гостей попросили появляться на берегу только в штатском, а датчане, кажется, вообще не сходили с борта. Впрочем, они зарекомендовали себя здесь не слишком хорошо. Во время предыдущего захода один из датских матросов в пьяном безобразии угнал в порту катер и катался на нем, пока не утопил. Возмущенные горожане вознамерились было пикетировать датский корабль и помешать ему выйти в море, но из этого ничего не получилось. Особенно возмутило исландцев то, что командование отказалось возместить убытки, ссылаясь на то, что матрос утопил катер в свое личное время. Вот если бы он в тот момент находился на службе… У самого моряка, понятное дело, с деньгами было туго, и пришлось раскошелиться датскому посольству. Так что военных в Исландии действительно не жалуют. Солдатам с базы в Кефлавике разрешено появляться в городе только по специальному разрешению и только в штатском.

Что можно сказать об искусстве Исландии?

Оно сродни искусству других Скандинавских стран, как и вся культура в целом. Но если раньше известностью пользовался в основном фольклор, то теперь все чаще за рубежом организуются выставки современной исландской живописи, скульптуры, музыканты широко гастролируют, литература уже давно заняла свое место в мировой культуре. Мощная фольклорная основа обогащает и современные жанры, такие, например, как рок. Народные мотивы, сказки об эльфах, троллях, положенные на музыку, пользуются большой популярностью.

Об отношении исландцев к чудесам нужно сказать особо. На фото в газете вновь построенная дорога огибает небольшую скалу. При современной технике срыть ее ничего не стоило бы. Нет, этого делать нельзя. Под скалой обитают эльфы, они уже однажды подстроили так, что бульдозер провалился в карстовую воронку. Эти маленькие человечки могут быть верными друзьями, но не дай бог с ними ссориться.

Опрос показал, что 55 процентов жителей верят в существование эльфов. Исландцы и сами посмеиваются, но скалу не трогают. Есть что-то очень симпатичное в этой не слишком серьезной вере в чудеса, живущие среди обыденных реальностей.

Нельзя узнать страну за несколько дней. Судно уходит из порта. Я увидел и понял очень мало, что-то проглядел, в чем-то ошибался. Но я видел, как исландцы работают, нянчат детей, улыбаются. Многое мешает нам стать ближе, но вечно так продолжаться не будет. Мы придем к пониманию, мы подружимся. Может, и мне удастся еще раз побывать в Рейкьявике. И я бросаю в кильватерную струю блестящий кружок исландской кроны.

* _{Вид со смотровой площадки Холгримскирхен В центре Рейкьявика «Максим Горький» на рейде Рейкьявика Предместье Рейкьявика Жизнь столицы островного государства неразрывно связана с морем. Порт Рейкьявика}

Не только свидетели, но и активные участники истории, сирийские города впитали материальные следы разных эпох, этапов человеческой цивилизации, и в этом смысле могут считаться музеями под открытым небом.

Пожалуй, редкий город в Сирии не может похвастаться памятниками старины, свидетельствующими о его древнем происхождении. Взятые наугад большие и малые города страны — Латакия и Идлиб, Сувейда и Тартус, Босра и Пальмира и многие другие — сами или в своих ближайших окрестностях берегут всемирно известные памятники древней культуры. Апамея, Угарит, Эбла, Мари прогремели на весь мир, став настоящими археологическими сенсациями, существенно расширив нынешние представления о жизни, хозяйственной деятельности и организации давно канувших в Лету государств и народов, населявших некогда пределы современной Сирии.

Неудивительно, что на пропитанной историей земле и богом забытые деревни при случае могут блеснуть римскими развалинами, остатками мозаики, россыпями монет или бесценными черепками, найденными здесь археологическими экспедициями.

Города и крупные населенные пункты, через которые катился вал истории и которые сами были центрами всех экономических и политических событий, где четче всего ощущалось биение пульса жизни, сталкивались различные культуры и наслаивались материальные и духовные ценности разных времен, могут с полным основанием считаться перекрестками эпох. Настолько в обобщенном виде здесь представали последствия военных и политических коллизий, ярко высвечивались особенности сменявших друг друга завоевателей и правителей, активно развивались ремесла и производства, оказывавшие влияние на становление производительных сил. В череде городов, внесших наиболее ощутимый вклад в экономическую и политическую историю сирийского государства, выделяется Дамаск.

Итак, Дамаск, столица Сирии, первые упоминания в истории о котором датируются XXV в. до н. э. и относятся к эпохе царства Мари. Истории о возникновении Дамаска окутаны легендарной дымкой и имеют больше отношения к мифотворчеству, нежели к реальностям жизни. Существует множество версий происхождения его названия. По одной, оно берет начало в имении сына Ноя — Дамашык Бен Кани Бен Малик Бен Арфахшаз Бен Сам Бен Нух, по другой — от глагола «дамшака» — торопиться, ибо город якобы строился в спешке, по третьей — от латинского слова «думаскус», отражавшего в превосходной степени прелести города и впоследствии арабизированного под Димашк. Стефаний Византийский, живший в VI в. н. э., полагал, что название столицы — производное от имени Дамсакус — героя и сына бога Гермеса, пришедшего в Сирию из Греции и основавшего город своего имени. Легенды эти можно продолжать, благо их много, впрочем не надеясь угадать истоки названия Димашка — современного Дамаска.

Между тем важна не этимология этого слова и не корни, лежащие, в его основе. Гораздо важнее узнать, что во все времена Дамаск производил неизгладимое впечатление на тех, кто впервые видел его, очаровывая путников красивейшими пейзажами, прохладой садов, обилием воды, которая у арабов во все эпохи ценилась более всего. Столь выраженные достоинства позволили великому географу и историку средневековья Закарии Бен Мухаммаду эль-Казвини с полным правом процитировать в своих записках своего авторитетного современника Абделлу Бен Умру Бен эль-Ас, который сказал о Дамаске следующие слова: «Были разделены блага на десять частей, и девять из них пребывали в эш-Шаме, а десятая часть — в остальных землях, и было зло разделено на десять частей, и только одна часть была в эш-Шаме, а остальное — в других землях».

Но не только арабы восхищались городом. Экспансивные французы, жившие в отдаленную от нас эпоху и относившиеся к творческой элите, дружно присоединялись к восхищенному хору голосов, не скупившихся на самые лестные эпитеты в адрес города, и сами вносили в его воспевание свою лепту, олицетворяя его с «легендарным Востоком», «божьим раем», нарекая городом с «прекрасным именем в сиянии мечей», «поражающим человеческий взор», «прекрасной родинкой на лике земли».

Однако времена трогательных пасторалей ушли в прошлое, и нынешний Дамаск не вызывает уже умиления своей умиротворенностью, изнеженностью и расслабленностью, навеянными полуденным кайфом в прохладных харамликах и салямликах. С той поры город сильно изменился, разросся, возмужал, познав восстания и революции, обзавелся собственной промышленной базой, поубавил зелени, но приобрел больше камня и стали, гари двигателей и копоти заводских труб. Хотя, что греха таить, и сейчас еще с 200-метровой высоты обзорной площадки на Касьюне, безуспешно пытаясь охватить одним взглядом распластавшийся внизу городской пейзаж, испытываешь невольное волнение не только от высоты, но и от масштабов столичной панорамы, и от опирающегося на десятки веков величия, каким дышит этот крупный город.

Взирая на Дамаск с высоты птичьего полета и стремясь угадать его конфигурацию, при некотором воображении приходишь к выводу, что он напоминает очертания самолета с длинными крыльями городских районов Рукн эд-Дин, Абу-Джараш, эль-Мухаджирин, эль-Мезза и Димашк эль-Джадида. Утолщенный фюзеляж образован кварталами эс-Сальхие, Бахса-Санджакдар и другими, а непропорциональный стабилизатор — районами от Баб-Мсалли до эль-Кыдам и от эль-Кусаа до Джубара.

Хорошо видны только кварталы у подножия горы да приметные здания в центре, а старый город — мадина — из-за дальности только угадывается по морю плоских крыш, из которых пиками торчат минареты и высверкивают купола мечетей. А между тем еще совсем недавно, скажем в 40-е годы, мадина была признанным центром столицы, и присущий ей облик был и обликом всего Дамаска, внешне мало изменившегося в ту пору со времен османского владычества.

Ныне столица необозрима, и это не преувеличение. Античный Дамаск был карликом по сравнению со средневековым — Омейядская мечеть занимала четвертую его часть в 715 году, а средневековый — пигмей по сравнению с сегодняшним.

Античный Дамаск имел вид прямоугольника, заключенного в стены, в которых было проделано восемь ворот. Однако в разные эпохи их число менялось. Ныне же мадина не имеет столь четкой формы, но по-прежнему вытянута с востока на запад, часть стен снесена, ров засыпан, чтобы облегчить движение людей и транспорта.

Композиционным центром мадины уже многие века остается Омейядская мечеть. Халиф эль-Валид Бен Абд эль-Малик построил ее размерами 1300 футов с востока на запад и 1000 футов с севера на юг. На строительство и украшение мечети ушел подушный налог со всего эш-Шама за два года, который составлял «тысячу тысяч динаров и еще двести тысяч динаров». В результате появилась одна из самых красивых в мусульманском мире мечетей. Таковой она оставалась до 1044 года, когда в эпоху Фатимидов сгорела. После этого она горела еще шесть раз в разные времена. Последний — в 1893 году, но каждый раз восстанавливалась в былой красоте.

Периферийные зоны старого Дамаска тяготеют к городским воротам, ведущим внутрь кварталов от бывших пригородов за пределами городских стен. В западной оконечности города стоит крепость, сильно обветшавшая, а потому и полностью реставрируемая ныне.

Многие кварталы и улицы старого Дамаска выглядят также, как и сотни лет назад. Здесь преобладают двухэтажные глинобитные дома, сквозь обмазку которых проступают деревянные брусья. Они чередуются с каменными строениями. Все в основном коричневатого оттенка; глухие стены, арки и крытые переходы, проулки извилисты и узки, сверху нависают ветхие деревянные балконы, зелени не видно. Окон — минимум: все они выходят во внутренние дворики. По улице встречаются только проемы в стенах без козырьков и парадных. Это — двери в жилье, часто украшенные вычурными ручками, заклепками и накладками из бронзы и меди. Если войти внутрь такого дома, может случиться так, что в глаза бросится разительный контраст между его непривлекательным внешним видом и потому неожиданно богатой (в смысле художественной ценности) внутренней отделкой, хотя живут здесь преимущественно простые семьи, для которых окружение себя дорогими в работе художественными произведениями местных ремесленников — не самая насущная потребность.

Старая, теперь отмирающая традиция украшать свой быт образцами народного промысла здесь, пожалуй, представлена наиболее полно. Трудно вообразить, что в современных квартирах, при строительстве которых все шире распространяются индустриальные методы, найдется возможность создать сплошь инкрустированный потолок или покрыть стены тщательно выполненным орнаментом. Здесь же, в старом городе, такие помещения отнюдь не редкость. Конечно, не все эти образчики народного творчества идеально сохранились. Кое-что утрачено, покрыто копотью, часто присутствует только один какой-то фрагмент украшения. Но как интересно рассматривать, когда наткнешься на них, сложные мозаичные панно с таинственными плодовыми деревьями, скользить взором по сплетениям растительного орнамента, рассматривать тонкую работу старинных мастеров, обладавших великолепным вкусом в составлении цветовой гаммы.

Особое внимание привлекают щедро используемые для украшения арабские письмена, как будто специально созданные для того, чтобы на их основе изобретались затейливые узоры, прочитать которые часто трудно даже носителю языка. По религиозным соображениям портретная живопись и скульптура не поощрялись, хотя и не запрещались строго. Это делалось из опасения, что подобные произведения искусства могут быть приняты за идолов, которым следует поклоняться. В книгах исламских богословов и законоведов, которые, пожалуй, единственно и имели распространение, изображения людей, таким образом, исключались. Поэтому основным средством их украшения была каллиграфия, достигшая небывалой изощренности.

Есть много разновидностей арабских почерков, из которых чаще всего для настенных росписей применяется куфический.

Отрадно сознавать, что образчики национального декоративного искусства живут в народе. Сейчас предпринимаются попытки возродить все его направления. Однако из-за высокой стоимости таких работ они проводятся только в общественных зданиях, преимущественно фешенебельных гостиницах, выступая как бы в роли визитной карточки Сирии. С особо вызывающей роскошью в таком стиле отделан зал для ви-ай-пи — очень важных персон в Дамасском международном аэропорту, интерьер которого вызывает восхищение мастерством современных сирийских художников и ремесленников, ни в чем не уступающих своим предшественникам.

Гуляя по мадине, убеждаешься, что старые улицы далеко не всегда убоги и монотонны. Есть и весьма оживленные, где первые этажи домов — сплошь магазинчики, лавки, мелкие мастерские, жизнь внутри которых доступна для обозрения любому прохожему.

Двери здесь часто заменяются гофрированными гибкими жалюзи. Свернутые в рулон, они днем висят над входом, а на ночь опускаются вниз, сразу создавая жутковатое ощущение пустынности и отрешенности по сравнению с дневной атмосферой суеты, разноголосья и запахов. Улица днем — это море красок, гортанных выкриков, блеяния влекомых куда-то баранов, одуряющий запах неведомых специй, свежей зелени бакалейщиков.

Над всем этим висит палящее солнце. Чтобы как-нибудь укрыться от него, над улицей в отдельных местах устроены подобия перекрытий из жердей, на которые брошены куски отслужившего свое брезента. Над входом в лавки сделаны навесы из шифера, иногда роль маркиз берут на себя балконы вторых этажей. Какой-нибудь зеленщик, приткнувшийся к углу дома на перекрестке улиц, защищает себя и свой нежный товар от полуденных лучей куском парусины, распятой на веревках. Все это, может быть, и выглядит несколько неряшливо, но не воспринимается как нарушение гармонии. Здесь нет претенциозности, веет духом непритязательности и простоты. Убери все эти нагромождения — и нет восточного колорита, потеряется прелесть общения со старым миром, в котором мало импозантности, но зато много демократичности.

Создается впечатление, что жизнь горожан в этих кварталах протекает на улице. Часто работают, обедают и отдыхают прямо перед домом. Наваленные горами арбузы, тачки с помидорами, куски мяса, подвешенные на цепях у мясных лавок, варево и жарево торговцев съестным создают места, вокруг которых кипят малые и большие «водовороты» покупателей и праздношатающихся. По брусчатке мостовой цокают копытца осликов, трещат моторы «пикапов», очень много детей, создающих неумолчным своим гомоном своеобразный фон для многоцветной жизни улицы. Это и есть старый город, в котором не чувствуется чопорности новых кварталов, а все люди кажутся родственниками, связанными одними ежедневными заботами, общими помыслами и надеждами.

Мадина сплошь изрезана частой сетью улочек и проулков, которую рассекает Сук эль-Хамидие, расположившийся южнее крепости. Этот рынок наиболее оживленный и посещаемый. Несколько южнее проложена улица Муавия. Поблизости от них еще в 40-е годы восстановлен квартал Сейиди-Амуд, уничтоженный пожаром во время французской бомбардировки в 1925 году и в память об этих печальных событиях нареченный эль-Харика, что означает «сожженный».

Крупной улицей старого города, расположенной еще южнее двух первых, является Сук Мидхат Баша — часть библейской Прямой улицы, связывавшей ворота эль-Джабие с Баб эш-Шаркый. Это также важнейшая торговая магистраль старого города, всегда кишмя кишит людьми. Все эти торжища соединены густой паутиной улочек и переулков, заблудиться в которых — пара пустяков.

Вдоль внешнего обвода стен мадины проложены улицы, берущие ее в кольцо. Одна из них — Ибн Асакир — примечательна тем, что здесь стоят ворота эль-Кисан, в которых устроена церковь апостола Павла. По легенде, ему помогли бежать от преследования единоверцы-христиане, спустив из окна этих ворот в корзине. Далее начинается улица эль-Малик Фейсаль, с севера обегающая город и давшая прибежище многочисленным лавкам торговцев продукцией сельского хозяйства, товарами ремесленников, медников, жестянщиков. Лавки по левую сторону улицы сплошь забиты сделанными из жести и железа трубами, коробами, баками, крышками, и торговля из-за множества сбившихся в одном месте продавцов идет как-то сонно. Зато напротив, где на тележках, в «пикапах» или прямо на расстеленном брезенте расположились торговцы зеленью, фуражом, овощами и фруктами, — гам и суета. Все идет нарасхват, и к концу дня хороший товар уже продан. Здесь интересно потолкаться в толпе, понаблюдать за поведением людей, их типажами. Особенно колоритны торговцы — часто простые крестьяне, приехавшие в столицу повыгоднее продать продукты своего нелегкого труда. Их можно легко распознать по натруженным рукам с огрубевшей кожей, вздутыми венами. Вот восседает на ящике крестьянин из Тель Каляха, в широких штанах феллаха, в европейском пиджаке, под которым видна молодежная рубаха. Симпатичное лицо мудрого пожилого человека с добрыми глазами, голова на восточный манер повязана белым платком, концы которого спускаются за спину. Он сидит перед горой аппетитно пахнущих яблок, весело настроенный, готовый вступить в разговор и с удовольствием его поддержать. Такой, хотя и знает цену своему труду, покупателя — такого же простого, как и он, — обирать не станет. Рядом примостился другой, с помидорами, один вид которых вызывает обильную слюну. Однако владелец товара совершенно иного характера. Хотя торговля идет бойко, вид у него задумчивый, лицо печальное, с грустинкой. Видно, что человек устал, но велик соблазн продать товар целиком, и он терпит неудобства. Есть и деловые продавцы — виртуозы своего дела. Эти пассивно не сидят и не ждут покупателя, а предпочитают зазывать его сами, делая при этом массу всяких преувеличенно быстрых движений, сверкая белками глаз и оглушительно выкрикивая какие-то фразы, которые, как потом выяснилось, не понимают и сами арабы, ибо они служат не для того, чтобы дать информацию о товаре, а просто для привлечения прохожих. Неподалеку расположена лавка частника, закупающего у оптовика фрукты и торгующего также прохладительными напитками, сладостями и мороженым. Несмотря на то что ему приходится бойко вертеться у своего прилавка на жарком солнце, он одет довольно тепло и не по сезону вроде бы: черная рубашка и шерстяная безрукавка. Оказывается, отбоя нет от покупателей и ему даже некогда раздеться. Еще бы, разве можно отвлекаться от торговых дел хоть на минуту — обязательно не доберешь в выручке.

Улица Фейсаль вливается в улицу Революции — эс-Саура, которая прямиком опять выводит к наиболее оживленному и посещаемому знаменитому рынку эль-Хамидие, известному даже иностранцам, хотя подавляющее большинство их, да и многие арабы тоже затруднятся перечислить другие столичные базары. И не мудрено, ведь в старом городе их около двадцати. Популярность же эль-Хамидие в том, что он несколько европеизирован — раз, а во-вторых, более короткий путь на другие рынки от центра пролегает именно через него.

Здесь ранее сосредоточивалась крупная торговля иностранными товарами, да и сейчас много богатых магазинов и лавок, чувствуется солидность, сознание собственного достоинства и порой даже чопорность. Громкого крика нет, если не считать ора уличных мальчишек, помаленьку подторговывающих контрабандными сигаретами и полиэтиленовыми пакетами. Торговцы, они же владельцы магазинов, и их приказчики заняты делом, которое расценивается как более серьезное, чем сбыт овощей или фруктов, и не терпящее суетливости.

Магазинчики площадью в несколько квадратных метров, но часто и значительно больше от пола до потолка набиты самым разнообразным товаром на любой спрос и вкус. Но торговать почему-то предпочитают тканями, верхней одеждой, обувью, рубашками, ювелирными изделиями и антиквариатом.

Часть товара для рекламы выносят наружу, правда это не касается золота, и аккуратно раскладывают его снаружи лавки. Особенно внушительно выглядят тяжелые штабеля ткани. В торговле ею существует четкая специализация: одни торгуют обивочными тканями, другие — костюмными, третьи — набивными и т. д. В этих рядах больше всего женщин из небогатых семей, крестьянок, которых сразу отличишь по манере одеваться. Они в брюках, сверху надето платье, поверх него в виде плаща наброшен кусок светлой ткани, один конец которой, как платок, повязан вокруг головы.

Все чинно ходят от лавки к лавке, щупают ткани, задают продавцам вопросы, а есть ли лучше, хотя все выставлено напоказ, а есть ли дешевле, хотя ткани недороги, и при неудовлетворительном ответе слышишь мстительное — пойду к твоему соседу, что полусонным торговцем, как правило, принимается стоически: маалеш (характерное словечко с широкой гаммой чувств — от сакраментального — «наплевать» до философского — «что поделаешь»), другие купят. Как видно, и у сирийских продавцов психология разная. Эти, по всей видимости, далеко от хозяина-оптовика, имеющего множество магазинчиков, и получают по твердым ставкам. Поэтому они и не беспокоятся о выручке: на круг задень их патрону все равно перепадет немало, так что и волноваться особенно нечего.

Любопытно заглянуть в антикварную арабскую лавку на той же эль-Хамидие. Помещения, как правило, небольшие, плотно забитые старинными предметами, висящими на цепях, разложенными на полках, подставках, просто на полу. Чего здесь только не увидишь! Светильники из меди и бронзы самой причудливой формы и дизайна, масляные, со свечами, переделанные под электрические лампочки, украшенные разноцветными стеклами, чеканкой, каменьями, настенные; напольные, подвесные, комнатные и дворовые. Мозаичные столики всех мастей и шкатулки разных форм и назначения. Медные ступки с пестиками, вышедшие в большинстве случаев из обихода. Кофейники типично восточные — с длинными изогнутыми носиками, с крышками, назойливо напоминающими минареты мечетей, с причудливой конфигурации ручками, которые и сейчас в ходу. Из них пьют «кахва мурра» — черный, как деготь, крепчайший кофе, сваренный по-бедуински, то есть томленный на медленном жару в течение длительного времени. Иногда лавки, особенно в районах подальше от туристских троп, начинают чем-то напоминать лавки старьевщиков, столько в них всего собрано. Кувшины, чаны, древки от копий, сабли в ножнах и без оных, древние пистолеты и ружья с кремневыми курками и инкрустированными прикладами, щиты с трещинами, погнутые нагрудники и наручи, отслужившие свое, но все еще дорогие, самовары и угольные утюги, жаровни и ржавые револьверы и многое другое в том же духе, вызывающее какие-то смутные ассоциации, редко, правда, переходящие в желание купить эту рухлядь даже у самых завзятых любителей старины.

Веками сохраняющиеся в одном и том же месте базары, конечно, свидетельство живучести города. Однако не только торговлей жил город, но и полноценной культурной жизнью того времени.

Первую кораническую школу в Дамаске построил в 1027 году некий Раша Бен Назыф — преподаватель чтения Корана. После этого в городе было выстроено большое число медресе под покровительством халифов, эмиров, богатых торговцев. Исторические хроники упоминают, что в Дамаске через пять лет после завоевания его османами (значит, в 1521 году) насчитывалось 7 коранических школ, 18 школ для проповедников, около 120 медресе, 4 медицинские школы и одна школа геометров. Здесь изучались науки, преподавался язык, обучались грамоте муллы.

Дамаск славился и своими общественными сооружениями. В IX веке здесь было 100 бань, 64 хана — караван-сарая, самыми древними из которых дошедшими до наших времен являются ханы Асад Баша, Сулейман Баша и эль-Харир.

Старому Дамаску уже в раннем средневековье было тесно за стенами. Городские торжища и базары все время стремились выплеснуться в предместья, где торговля временами процветала или хирела в зависимости от силы султана и его способности обеспечить безопасность торговым людям. В XII веке кварталы Укайба, эш-Шагур, эль-Мазаз, эль-Канават, эш-Шувейка и другие, находившиеся за городскими воротами, постепенно начали сливаться с городом. Это же случилось и с Мейданом — деревней на юге Дамаска. Эта территория на путях в равнины Хаурана и паломнических маршрутах в Мекку, или, как ее еще называют арабы, мадина мунаввара (светлый город), связанная со столицей столбовой дорогой до Баб Мыср, сформировалась как ближнее предместье города еще в отдаленные времена. Здесь расположен и один из пяти основных въездов в столицу.

К началу нынешнего века тут сложилась целая система улиц, охватывающих кварталы эс-Санджакдар, Баб эль-Джабие, эс-Саннание, эс-Сувейка, Баб эль-Мсалли, Нижний и Верхний Мейдан и заканчивающихся у Баб Мыср в самой южной оконечности старого города. К 40-м годам многих из этих улиц в наименьшей степени коснулись переустройство и обновление, на них лежала печать уныния и бедности. И если бы не украшавшие их исторические памятники — выдающиеся сооружения этих мест — мечеть Дарвиш Баша, медресе эс-Сабахие и Сабуние, мечети Сахиб, Манджак, Флюс и другие, то они своим обликом не отличались бы от своих деревенских предшественниц.

Кварталы этого района преимущественно вытянуты в юго-западном направлении, что диктовалось условиями ведения орошаемого земледелия. Ведь жители этих пригородов были заняты в сельском хозяйстве, хотя и не оно одно давало им средства к существованию. В этом районе издавна концентрировалось население, обслуживавшее паломников и караванную торговлю с восточными областями Иордании и Хиджаза. Особая роль Мейдана определялась тем, что здесь находились хлебные биржи и процветала торговля зерном, поставлявшимся из соседнего Хаурана, который, как отмечалось, был настоящей житницей Сирии. На протяжении веков Дамаск служил не только главным потребителем сельскохозяйственной продукции хауранских крестьян, но и выполнял функцию перевалочного пункта при продаже зерновых в другие районы страны.

По мере нарастания торговых операций и сделок увеличивалось и население этой местности, расширялась специализация жителей, все более вовлекавшихся в обслуживание хауранских крестьян и паломников. Здесь стали появляться дубильные мастерские, красильни и другие отрасли ремесла. Строились обширные ханы — гостиницы на сотни людей, стойла и конюшни для многочисленных вьючных животных, жилые постройки местных жителей и другие строения общественного или индивидуального назначения и пользования.

Этот район особенно сильно пострадал в период вооруженного национального восстания в 1925 году. Здесь французами было уничтожено множество домов и хозяйственных построек, которые они взрывали и сжигали целыми кварталами. Однако местные жители не покинули погорелье: сказывались склонность к традиционным занятиям, привязанность к насиженным местам, корпоративность больших контингентов людей, занятых общим освященным временем делом. Эти качества старожилов и помогли кварталам возродиться после небывалых потрясений.

В юго-западном направлении город стал разрастаться только после первой мировой войны, отвоевывая для себя место у садов Западной Гуты.

Вообще новый этап в истории градостроительства Дамаска так или иначе связан с хозяйничаньем здесь французской мандатной администрации и началом своим относится к 1921 году.

Конечно, и французы начинали не на пустом месте. Европейское влияние в организации городского хозяйства ощущалось и раньше, и носителями его были отдельные египетские чиновники и некоторые представители турецких властей, примкнувшие к младотуркам и понимавшие необходимость перемен.

Естественно, такое влияние было минимальным, и прослеживалось оно лишь в начавшем изменяться подходе к санитарному состоянию города, организации движения в нем и в попытках поднять роль городских властей. Муниципальное строительство началось к западу от старого города, в районе Мардже, по берегам реки Барада и далее в сторону эс-Сальхие. Здесь были отстроены правительственный дворец, городской совет, полицейское управление, казармы эль-Хамидие, Дворец правосудия, вокзал бейрутской и хиджаз-ской железной дороги, управление трамвайной компании, парламент, министерство вакуфов, управление здравоохранения и ряд других зданий. К этому же времени относится перестройка системы городского водоснабжения и возведение новых жилых кварталов в отдалении от старого города. Но присутствие турок в Дамаске подходило к концу, империя выдыхалась, тогда как французский империализм находился на подъеме и имел больше возможностей для закрепления на подмандатной территории.

Осевшая в Дамаске французская колония, несмотря на свою относительную малочисленность, оказала существенное влияние на развитие города, ибо французская администрация располагала реальной властью, необходимыми денежными средствами, выкачивавшимися у сирийского народа, обладала опытом современного городского строительства и имела собственные взгляды на будущее по крайней мере отдельных его районов.

Новая застройка на французский манер началась на территории между старым городом и эс-Сальхией — наиболее древним предместьем, начало заселению которому положили выходцы из Палестины, бежавшие от крестоносцев. Прибывшие сюда первые переселенцы расположились на склонах Касьюна, где к тому времени оставались лишь развалины христианского монастыря Дейр эль-Хаурани.

Поставленные перед необходимостью добывать хлеб насущный, пришельцы занялись сельским хозяйством. По мере разрастания садов и роста площадей возделываемых земель увеличивались и поселения вдоль русла реки и по дороге на Дамаск первоначально в виде тонкой ниточки домов, так как земля была плодородной и дорогой. Со временем этот район обживался все интенсивнее, ибо через него пролегал путь на Думар и многочисленные деревни в долине Барады, и незаметно стал ближайшим пригородом столицы на расстоянии всего двух километров от нее, где селились состоятельные горожане. Начиная с 1930 года вся эта городская зона активно разрастается, подминая сады и деревушки.

Не только частные лица, но и государство внесло свою лепту в застройку эс-Сальхие. Здесь были возведены здания парламента, управлений общественных работ и связи, министерства здравоохранения и станция скорой помощи. В годы второй мировой войны застройка продолжалась. Новостройки располагались вдоль вновь проложенных улиц Абу Руммане (теперь эль-Джаляа) и Абдуррах-ман эш-Шахбендер, тогда же возникла и улица Аднан Мальки, ставшие образчиками нового архитектурного стиля Дамаска. Для него характерны неширокие, уютные, покрытые гладким, без единой трещины асфальтом улицы, засаженные по обеим сторонам тенистыми деревьями, вымощенные плиткой тротуары. Проезжая часть отделена от жилой застройки невысокими каменными заборчиками, сплошными или в виде нехитрого прорезного рисунка из бетонного литья, иногда металлической изгородью, покоящейся на сплошном основании, также из камня. Сразу за ними начинается линия нешироких газонов, покрытых травой, кустарником или цветочными клумбами, а затем уже сами дома. Чаще всего здесь можно увидеть дома довольно однообразной архитектуры и монотонного коричневатого или сероватого цвета в два-три, реже в шесть этажей. Они являют собой пространственную литую бетонную конструкцию разных объемов, часто со скругленными вертикальными гранями в форме кубов и параллелепипедов, рассекаемых по этажам горизонтальными прямоугольниками перекрытий, зрительно воспринимаемых как пояса, выступы которых образуют балконы и лоджии. Балконы просторны, дают много тени, особенно когда закрыты маркизами. Окна, как правило, большие, с деревянными ставнями или жалюзи, скрытыми внутри стен.

Чуть не в каждом квартале Дамаска есть своя мечеть, обязательно отличающаяся от себе подобных не только деталями, но и, как правило, архитектурными образами. Квартальные мечети — скромные сооружения в сравнении с соборными мечетями, блещущими красотой, изысканностью форм, украшениями, богатством внутреннего убранства. Но и они часто заставляют замедлить шаг, чтобы получше всмотреться в очертания минарета, рисунок стрельчатых окон, какой-нибудь особый узор на кованой решетке дверей. В последние годы в Дамаске возводятся и рядовые молельные сооружения, отличающиеся пышностью архитектуры и отделки. Но пока их немного, и образы культовых сооружений ассоциируются преимущественно с такими мечетями, как, например, Эр-Рауда на Абу Руммане. В ней нет ничего особенно примечательного, но общий ее вид запоминается надолго, впечатляя элегантной непритязательностью, строгой простотой линий. Это здание в виде куба из белого обточенного камня, отражающего ослепительно яркий свет под лучами солнца так, что больно смотреть. На высоте второго этажа прямоугольные окна забраны изящными решетками, оконный пояс третьего этажа образован вытянутыми в высоту оконными проемами, заканчивающимися поверху стрельчатыми неглубокими нишами, украшенными растительным узором, а по бокам — пунктирной строчкой камней темного цвета. В совокупности внешний вид стены мечети дает пример классического арабского декоративного дизайна из геометрически четких линий, арок, сводов, лепнины, изящных карнизов. Ограждением плоской крыши служит каменная узорчатая решетка, перила которой воспринимаются как непрерывная волна кружевных фестонов, кажущихся воздушными в своей легкости и изяществе. В центре крыши расположено приземистое круглое основание, в стенах которого ритмически чередуются многочисленные закрытые мелкоячеистой решеткой окна. Все это увенчано куполообразной крышей, лишенной каких-либо украшений, если не считать короткого шпиля, как будто затейливо выточенного на гигантском токарном станке в виде набора шариков и Усеченных пирамид. В одном из углов мечети вверх вознесся минарет — прямой многогранный столп, разделенный на два яруса резными каменными балкончиками, бегущими вокруг него подобно площадке для формарсового на мачте корабля. Это место, с которого к правоверным обращается муэдзин. Правда, сейчас подобного представления не увидишь: все мечети радиофицированы, суры Корана записаны на пленку, а динамик, многократно превышающий мощь легких муллы, вытеснил этих почтенных служителей аллаха с их законного рабочего места.

Один из наиболее известных столичных районов — эль-Мухаджирин — возник на пустоши у западного подножия Касьюна, где еще в конце прошлого века не было никаких поселений и пролегала дорога на Бейрут. После завершения войн на Балканах часть проживавшего там мусульманского населения переехала во внутренние районы Османской империи, и в частности в Сирию. Первая волна переселенцев (по-арабски — мухаджирин) прибыла в Дамаск в 1890 году и осела на склонах Касьюна, вторая волна — с острова Крит — расселилась поблизости от уже построенных жилищ, образовав в совокупности крупное поселение под Дамаском.

За четверть века оно сильно разрослось, чему способствовала прокладка сюда трамвайной линии из Дамаска, подведение водопровода из источника Айн Фиджи, а также переселение в 1925 году жителей из подвергнутых французами бомбардировке старых кварталов города.

Красивый вид на город и чистый воздух привлекали сюда зажиточных отставников и пенсионеров, просто богатых людей, а также и бедняков уже тем, что они бесплатно получали здесь участки под застройку из фонда государственных земель.

Районы эль-Мухаджирин и эс-Сальхие прилегают к дороге на Бейрут. Этот въезд в Дамаск также пережил крупную реконструкцию в годы второй мировой войны. После окончания работ столица встречала приезжающих по тем временам широкой магистралью длиной пять километров, проложенной сквозь зеленые массивы. Названная в ту пору «Фарук Первый», она подводила к Археологическому музею (так тогда назывался Национальный музей), Сирийскому, а ныне Дамасскому университету и была одной из парковых зон города.

Ныне эта улица носит название Шукри эль-Куатли, и, хотя ее географическая привязка не изменилась, она уже явно тесна для потока машин, а из-за крупных административных сооружений по ее северной стороне зрительно стала еще уже.

Городские кварталы нового центра — эш-Шухада, Арнус и эль-Джиср, протянувшиеся с юго-востока на северо-запад, заняли место, прежде сплошь покрытое садами. Первый из этих кварталов назван по имени мечети, в которой покоятся останки двух павших, о деяниях которых история сведений не сохранила; второй — по имени расположенного здесь некогда мавзолея, третий — по мосту.

После французской оккупации эш-Шухада и Арнус стали постепенно заселяться иностранцами — французами, итальянцами. В 1926 году здесь была построена церковь Св. Антуана, в 1930 году — Институт Жанны д'Арк, здания Генерального штаба, военного госпиталя, государственной казны, французского комиссариата, военного совета, а также жилые дома для офицеров и служащих. К 1925 году здесь же было закончено строительство итальянского госпиталя. Жилое строительство разрасталось и за счет местных жителей, не останавливавшихся перед высокими ценами на земельные участки. Сюда стали стекаться зажиточные христиане из других концов города, например из Ваб Тумы — традиционного места расселения христиан. Здесь же плодились другие многочисленные учреждения, конторы, офисы, так что офранцуженная часть столицы вскоре стала и деловым центром города, тем более что только здесь обосновывались правления банков, строились гостиницы, подобные «Ориент палас» и «Умайя», чуть не до середины 70-х годов считавшиеся крупнейшими и лучшими гостиницами Дамаска. Все это строительство, естественно, сопровождалось массовым сломом старых построек, относившихся к эпохе средневековья, чисткой территории под строительные площадки для современных домов.

Город разрастался, вбирая в себя прежние предместья. Новыми полноправными частями его стали эль-Акрад и эш-Шаркасие, вытянувшиеся в направлении с юго-запада на северо-восток на берегах речки эль-Язид и занявшие вместе с эс-Сальхией и эль-Мухаджирин площадь около семи квадратных километров.

Еще во времена Айюбидов, относящихся к XII столетию, курдское население Дамаска сосредоточивалось у восточного подножия Касьюна, образовав небольшое поселение под названием эль-Акрад (по-арабски — кудры). На протяжении нескольких веков район оставался в своих первоначальных границах, слившись в западной своей части с эс-Сальхией только потому, что разрастались ее границы. Восточнее мечети Рукн эд-Дин район эль-Акрад начал постепенно расти только во времена османского владычества, когда приток курдов в облюбованные ими места в Дамаске несколько увеличился. Но в основном район растет только в северном направлении, то есть жилые дома поднимаются все выше в гору.

Здесь же находится квартал эш-Шаркасие, или черкесский, в котором разместились жители горных районов Кавказа, переселенные турками в период Османской империи в ближневосточные страны, в том числе в Сирию и Иорданию.

Восточная часть Дамаска образована районами Масджид эль-Ак-саб и эль-Кусаа и ближними пригородами эль-Маамуние и эль-Ка-бун, через которые проходит дорога на Халеб. Район эль-Кусаа возник на месте садово-огородных участков, орошавшихся водами источника эз-Зинбие. Первыми его постройками были английский госпиталь Виктория, основанная французами больница св. Луи да небольшая группа частных домов, растянувшихся вдоль дороги на деревню Дума.

Формирование этого района совпало по времени с выходом христианских кварталов Баб Тума за пределы старого города и растеканием их по ближайшим окрестностям, что привело к возникновению упоминавшейся улицы эль-Малик Фейсаль, соединившейся с главной улицей района эль-Кусаа.

Этот последний стал особенно быстро развиваться после 1919 года, охватывая прилежащие окрестности, где испокон века оседало христианское население Дамаска. Новая волна в заселении квартала началась в период вооруженного восстания 1925 года, когда христианские семьи из христианских кварталов эль-Курши и Баб Мсалли в мусульманском Мейдане, избранном повстанцами в качестве своей базы, переселились в Баб Тума и эль-Кусаа, осев в прилегающих к нему переулках.

Сюда же влились армянские беженцы из Турции, избежавшие кровавой участи во время погромов 1915 года и образовавшие свои поселения у ворот Баб эш-Шаркый. Свой вклад в увеличение численности христианского населения этих городских районов внесли и зажиточные жители деревень Маалюля, Сайднайя, Дейр Атые, перебиравшиеся в город в поисках более престижного места жительства.

Но особенно быстрыми темпами рос эль-Кусаа после окончания второй мировой войны. На север главная улица района и застройка по ней протянулись до площади Аббасидов, а на западе достигли Халебской улицы. В восточном направлении район развивается медленно из-за заболоченности территории и повышенной влажности.

Импульсом для развития современной городской структуры Дамаска послужило не только стремление французской администрации создать для европейцев максимум удобств. В этом она могла бы ограничиться минимальными перестройками. Гораздо важнее, что градостроительная активность мандатных властей определялась необходимостью вести борьбу с повстанцами, в тесных кварталах часто оказывавшейся безрезультатной. Поэтому было решено ломать старые улицы, прокладывать бульвары и проспекты по крайней мере в стратегических местах столицы. Руководствуясь такими соображениями, в 1925 году французы проложили Багдадскую улицу, от площади Сабаа Бахарат (ныне 17 Апреля) до французского госпиталя, с целью облегчить прохождение войск в Гуту и доступ к госпиталю, терявшемуся в густой сети проулков, и заодно уничтожить густые сады, которые избирались сирийскими партизанами для устройства засад. Эта прямая улица стала одной из центральных в столице, дав импульс для развития районов, вдоль которых пролегала, особенно когда по ней в 1931 году пустили трамвай, связавший удобным транспортным сообщением разные районы города.

Прокладка Халебской улицы имела также большие последствия для строительства в этом районе. Она связала площади эт-Тахрир и Аббасидов, а также объединила улицы, пролегавшие в районе эль-Кусаа.

От этого района не столь далеко еще до одного — юго-восточного выезда из столицы в сторону Дамасского международного аэропорта и эс-Сувейды. Дорога проходит по предместьям Бустан эд-Дур и эт-Тыбале и с двух сторон охвачена садами из оливковых, ореховых и разных плодовых деревьев. В их зелени прячутся строения городка Абнау эш-Шухада, здания высшей промышленной школы и другие.

Надо сказать, что Дамаск застраивается непрерывно, но на общем фоне довольно активной строительной деятельности особенно выделяются три периода ускорения. Первый из них относится к 20— 30-м годам, второй приходится на десятилетие после получения независимости, а третий — на начало 70-х годов, когда в Дамаске, да и в других городах страны начался форменный строительный бум. Результаты его бросаются в глаза. В городе реконструируются целые улицы, как, например, улица Революции, где расширена проезжая часть, построен тоннель, устроены новые развязки. Энергично воздвигаются эстакады — от Гостевого дворца до старого университетского городка, на улице Шукри эль-Куатли, в месте ее пересечения с улицей Порт-Саид, на Багдадской улице.

Это связано с тем, что в Дамаске сосредоточена половина транспортных средств, что затрудняет движение в городе, особенно в его центре. Поэтому и осуществляется обширная программа реорганизации уличного движения.

В окрестностях Дамаска прокладываются кольцевые дороги, чтобы разгрузить город от транзитных машин. Северное кольцо длиной 40 км начинается от нового бейрутского шоссе в районе эс-Саббура, а заканчивается у шоссе Дамаск — Халеб в районе эль-Адра. Южная кольцевая дорога проложена от Халебского шоссе до автострады эль-Мезза и имеет протяженность 21 км. На северной кольцевой дороге устроены два моста, один из которых, эль-Хама, в районе Джимиррая перекинут через распадок глубиной 55 м. Очевидно, это место станет еще одной достопримечательностью Дамаска: сюда будут приезжать, чтобы полюбоваться открывающейся чудесной панорамой зеленой долины, теряющейся в желтоватой мгле меловых гор. В городе возводятся здания фешенебельных гостиниц, какими стали «Меридиен», «Шератон», «Фундук эш-Шам» и многие другие. Поднимают минареты новые мечети. В разных концах города высятся огромные кварталы новых многоэтажных домов — на эль-Меззе, эс-Сауре, в северной части города и других районах столицы. Рост населения и разрастание городской застройки еще более усугубляют транспортную проблему, для решения которой городские власти намереваются построить метро, о чем ведутся переговоры с советскими организациями.

Дамаск все быстрее движется по пути урбанизации, обрастая не только новым жильем, но и промышленными предприятиями, обретая не только блага, но и серьезные проблемы. Нарушение экологического равновесия — одна из них. Развитие индустриальной базы потребовало жертвы в виде цветущих садов — эль-Худжаджие, эль-Джандали и других, на месте которых образовалась промышленная зона. На противоположном конце Дамаска возникла другая мышленная зона, эль-Кабун, и тоже не на песке. В недалеком будущем следует ожидать появления и других площадок, на которых будут возведены новые индустриальные объекты.

Конечно, даже взрывное развитие городской структуры не означает, что весь город перестроился в одночасье, как по мановению волшебной палочки. Процесс это сложный, требующий колоссальных трудовых затрат и огромных капиталовложений.

Дамаск — город не маленький, и, как бы он ни обновлялся, часть его жилого фонда стареет, ветшает. Поэтому мадина Дамаска не является монополистом старых домов. По существу почти во всех районах столицы еще нередко можно встретить жилые строения, которые по ветхости мало уступают застройке старого города. В основном это дома, выстроенные в XIX веке и раньше и несущие на себе отпечаток строительных решений, свойственных Османской эпохе. Такие можно встретить везде, где простиралось влияние Блистательной Порты. В подобных постройках, как правило, единство архитектурного оформления определяется одним главным мотивом. На фасаде четко выделяются этажи, оформленные тесно расположенными оконными проемами с узкими простенками и подчеркнутые либо узким же балконом вдоль всего фасада, незначительно выступающим над нижним этажом, либо просто карнизом, либо какими-то повторяющимися деталями, выполняющими функцию украшения и вытянутыми в горизонтальной плоскости.

Каждый ряд окон имеет свою конфигурацию. Они могут быть прямоугольными, квадратными, со скругленными углами, с не очень частыми переплетами рам, с каменными наличниками, и, как правило, защищены решеткой. Чем выше, тем больше площадь застекления окон, но при этом хотя бы нижняя их часть забирается фигурно изогнутыми прутьями.

Дома в основном каменные, но из-за долгой жизни камень этот во многих местах стал щербатым, в стенах появились трещины. Осевшие местами оконные и дверные проемы лишают фасады их первоначальной строгости, нарушая гармонию прямых линий. Довершают картину какие-то провода, в беспорядке опутывающие фасады, водосточные и водопроводные трубы, порой подвешенные на проволоке, вмурованные в стены деревянные жерди и тому подобные «излишества».

Короче говоря, такое жилье мало гармонирует с новой застройкой города, хотя, бесспорно, привносит в его облик своеобразный колорит, лучше оттеняя то, что достигнуто в градостроительстве за последнее время. А последствия его впечатляющи. Недаром Дамаск стал крупнейшей городской агломерацией в южной части Сирии, полной своеобразия и самобытности. И эти его качества не только не стираются новыми жилыми комплексами, зданиями общественного назначения, но, более того, подчеркиваются ими, ненавязчиво подводя наблюдателя жизни города к мысли о том, что стремление людей сохранить национальный колорит домов, улиц, публичных мест и большая мера вкуса у местных строителей смогут обеспечить Дамаску вечную юность, яркую красочность и ни на что не похожий облик.

_{Общий вид Дамаска На одной из оживленных улиц Дамаска На улице старого города Административное здание в центре города У мечети Гакия Сулеймания Внутренний двор мечети Омейядов Мозаика мечети Омейядов Ворота Баб аль-Кисан Вход на Сук аль-Хамидия Здание национального музея На одной из улиц старого города Сириец Продавец щербета Дамаск — кварталы новой застройки}

Когда самолет, пролетев над необъятной долиной Ганга и джунглями, перевалил через хребты и собирался нырнуть в долину Катманду, затянутую тучами, в их разрыве мелькнуло ослепительное белое видение. Его ни с чем не спутаешь: Гималаи!

Непал на санскрите означает «дом под горой».

В самом деле, страна прилепилась к южному склону высочайшего в мире горного хребта. Но склон этот не просто склон, а лестница из разновысоких хребтов и зияющих между ними долин, ущелий. На юге равнина поросла тропическими лесами, на севере — вечные снега и мертвые скалы. Таков Непал — дом для 18 миллионов людей.

Пронырнули слой тумана и увидели, что на нас надвигаются изумительно зеленые склоны горной долины, мелькают реки и речки, шоссе, красные кирпичные домики селений под соломой, черепицей, шифером.

И вот уже самолет катится по бетону. Аэродром аккуратен и приветлив. Подтянутые скуластенькие солдатики смотрят серьезно и браво. Росточком невелики, но под наглаженными зелеными гимнастерками, сидящими на них ловко и щеголевато, угадываются мышцы. Это и есть храбрые гуркхи — бойцы Гималаев.

Непал — вариант Индии. Похожи люди, похожи обычаи, те же боги. Жители равнин и предгорий смуглы до черноты (бенгальцы, да и только!), и образ их жизни индийский. В собственно Гималаях жизнь устроена более на тибетский лад, и население монголоидное. Но даже в Катманду, расположенном в долине реки Багмати, за двумя хребтами, на высоте 1300 метров, у самых Гималаев (дом под горой!), тип населения смешанный. И рядом с коренастым шерпой или гуркхом вы увидите грациозного глазастого индийца. Во всем этом история заселения горных долин и предгорьев.

Нужно ли говорить о красоте непальских пейзажей? Когда-то лес покрывал не только южную, но и внутреннюю территорию страны. Сейчас леса поредели. Но сосновые рощи и отдельные деревья еще стоят на хребтах, окружающих Катманду.

Среди гор — прекрасные долины с плоскими днищами, устланными галечниковыми отложениями. Таковаи долина Катманду. Недаром есть легенда о том, что раньше на месте Катманду было озеро. Но пришел некий герой и разрубил мечом скалы и дал ход воде.

Озеро действительно могло существовать тут, скажем, в ледниковый период. В том месте, где герой рассек хребет мечом, зияет узкая щель. Таких щелей в здешних горах много. Природа Непала богата на чудеса. Удивителен многокилометровый каньон, промытый рекой Сети у городка Покхары в плоском дне долины. Ширина каньона местами вряд ли больше десятка метров, глубина же — до сотни! Там в зеленом сумраке папоротников, лиан и орхидей, растущих на отвесных скалах в банном тумане мельчайших брызг, ревет и пульсирует река. Жители привыкли к чуду.

В Покхаре, разгоняя пасущихся на аэродроме коров и буйволов, регулярно садятся самолеты. Гудит базар на центральной улице городка, снуют велосипеды и автомобили. Как семафор, работает руками регулировщик. А над всем этим парит за облаками второе чудо — гора Мачапучхара (Мацапуцри), как увеличенная во много тысяч раз пирамида Хеопса, такая же геометрически безупречная и белая.

Там же, в окрестностях Покхары, еще одно чудо. Река Пхева, текущая мимо деревень и рисовых полей, отдав часть вод своих каналу, подающему их к турбинам ГЭС, вдруг срывается с конгломератовых зализанных скал в черную узкую пропасть, и только мокрый ветер хлещет из бездны, да стоит над ней вечная радуга. Потом река появляется из недр двумя километрами ниже, принимает воду от ГЭС и с рисовых полей и течет сквозь хребты к равнинам Индии.

Непал — заповедник для науки. Тайны его природы еще только-только открываются ученым. Совсем недавно обнаружилось, что Гималаи растут со скоростью до 15 сантиметров в год!

В столице, в симпатичном городе Катманду, 250 тысяч жителей. Все остальные города (их пятнадцать) по населению во много раз его меньше. Так что Непал по сути страна одного города, притом сельскохозяйственная страна. Крестьянствуют даже жители малых городов. Не только улицы города Киртипура, но и площадь у священного водоема на вершине храмового холма устлана рисовой соломой и заставлена кукурузными снопами, меж которых шастают поросята и дети. В зеленой воде водоема женщины устраивают постирушки, купают детей. Иностранные туристы старательно истирают кирпичные ступени запущенных старинных храмов…

Летишь ли самолетом, едешь ли по шоссе — видишь человеческие жилища в долинах, на склонах и на вершинах гор. Многокилометровые склоны, насколько видит глаз, опоясаны лентами террас, на которых выращивают различные сельхозкультуры, в зависимости от сезона. Зеленая лестница возносится под облака и выше. Трудом скольких поколений сотворена она! Вот рукотворное чудо!

Старинные города похожи на крепости. Дома стоят кучно. Стены, обращенные наружу, часто совсем глухи, а если есть окна, то над землей высоко, на втором, на третьем этажах. Улочки узкие. Входы во дворы — через низкие двери с высокими порогами. Старые города сложены из красного кирпича. Кирпич и сейчас популярный строительный материал. И в городах, и в деревнях. Прямо посередине зеленых полей долины Катманду то здесь, то там небольшие конические сооружения ржавого цвета, что-то вроде маленьких градирен. Их много. Каждое — в центре круга, на котором нет ни травинки — голая глина. Первое впечатление, если смотреть сверху, — культовые площадки. Но это крохотные кирпичные заводики с печами для обжига кирпича. Глину берут тут же.

В городах старое соседствует с новью, традиционное — с модерном. Новые кварталы светлы и зелены, жилые дома уютны, административные строения и гостиницы отвечают мировым стандартам и индустриальным вкусам. Но вот, к примеру, единой канализационной сети не только, скажем, в Бхадгаоне, но и в самом Катманду нет.

Красный цвет нравится непальцам. В красные одежды одеваются самые праведные из буддистов. Красные наряды надевают к свадьбе. В красный цвет часто окрашивают стены каменных и глинобитных домов.

В деревнях красной глиной мажут не только стены, но даже землю во дворе перед дверью дома. А иногда красят не весь дом, а лишь обращенный к улице причелок.

Противоречивые чувства испытываешь, когда видишь непальского крестьянина с мотыгой или похожей на совок с короткой ручкой лопатой в руках. Склонившись до самой земли, он ремонтирует свою крохотную террасу. Так же согнувшись, высаживает рисовую рассаду, связывает созревающий, еще стоящий на корню злак в шалашики, чтобы его не завалили ветры и дожди, жнет его и обмолачивает. Ловко орудуя большим ножом, срезает он стебли сахарного тростника или кукурузы. Кукурузные стебли аккуратно складывает в стожок, до единого листика — во дворе чистота. А початки гигантской гроздью навязывает на стволе стоящего у дома дерева — удивительный и необычный для нас способ хранения урожая. Стебли сахарного тростника отжимаются на ручных прессах. Крикливые девчонки и мальчишки несут свежий тростниковый сок по городам в латунных, похожих на чайник сосудах. Поскольку нет у этих сосудов ручек, носят их, обняв рукой и прижав к себе, как некую драгоценность, угощая жаждущих за малую плату сладким приятным питьем.

А по деревенским дворам дымятся печурки. Женщины, сидя на корточках, помешивают в котлах. Там тростниковый сок уваривается — будет сахар. А в чуланах все тот же сок уже бродит. Вино поспеет как раз к празднику урожая.

В канун праздника община соберется у ближнего храма. Справит службу. И когда совсем стемнеет, с музыкой, факелами и фонариками двинется в путь. Так будут носить по округе изображение Лакшми, смеясь, танцуя, распевая гимны богине плодородия, совершая возлияния молодым вином, от деревни к деревне, от храма к храму, не обходя городов; везде их будут встречать, угощать питьем и едой, кто-то отстанет, останется у родственников или знакомых, кто-то прибьется, пристанет к процессии. Будут идти всю ночь, пока круг не замкнется, пока не вернутся туда, откуда ушли.

Мне довелось участвовать в таком празднике. Он напомнил мне то ли крестный ход, то ли новогодние колядки, то ли карнавальное шествие — шумно, весело, возгласы встреч и прощаний, прибаутки.

Взрослые, дети, мужчины, женщины, молодые, старики, принаряженные, расфуфыренные и убогие, но с цветочными гирляндами на шеях, с ритуальными масками на лицах… Бухает барабан, ревут раковины, путаются в замысловатых переливах флейты, старается хор — истово, бесшабашно…

Непал — религиозный заповедник. С отрогов горы Рани Бан на долину, на город глядит храм Сваямбунатх (Шоембунат). Ему, как говорят, больше двух тысяч лет! Но взгляд его зорок — на красной кирпичной башне храма-ступы — четыре пары глаз: на юг, на север, на восток, на запад. Таких зрячих храмов-ступ в Непале, да и в самом Катманду немало. Но Сваямбунатх — самый известный. Словом «ступа» обозначают экзотическое культовое сооружение в виде более или менее округлого возвышения над землей. Самые древние из них имеют вид курганов. Более поздние сложены из камня и увенчаны причудливыми башнями. Внутри ступы находятся буддийские реликвии.

Ступа — не храм, но может входить в состав храмового комплекса. Слово «ступа» из санскрита, потому не следует удивляться, что звучит для русского уха привычно.

К Сваямбунатху из долины ведет лестница в «тысячу» ступеней. Впрочем, сейчас все меньше находится охотников подниматься по ней. Приезжают по шоссе на автобусах и такси. Встречают их монахи в желтых и красных одеждах, торговцы сувенирами и… обезьяны. Обезьяны совсем на индийский манер живут тут как у бога за пазухой.

Жрец правит службу: кропит водой, читает священные книги, возжигает свечки, воскуривает ароматические палочки, стучит в гонги и колокола, трубит в раковины, а обезьяны с визгом носятся по карнизам храмовых построек или клянчат подачку у прихожан и туристов.

Это — буддизм. А огромные человеческие глаза на башнях больших и маленьких ступ — это глаза самого Будды. И уже не одно тысячелетие живет страна под пристальным взглядом этих всевидящих глаз.

И тем не менее основная масса верующих в Непале — индуисты. Индуизм и буддизм прекрасно уживаются.

В Патане, рядом со ступой царя Ашоки (индийский царь III века до н. э., ревнитель буддизма) — поросшим травой курганом, на котором буднично пасутся козы, очень посещаемый индуистский храм. Прямо у асфальта улицы две храмовые беседки, принятые мною поначалу за павильоны автобусной остановки. В одной из них сложены детали огромной ритуальной колесницы, которую собирают и катают по улицам на праздник в честь богини, хозяйки этого храма. В другой беседке ночуют паломники и бродячие монахи, кутаясь в одеяла и оранжевые одеяния. (Ночуют, впрочем, и в первой будке, прямо на пыльных старых бревнах колесницы.) Всю ночь мерцает огонек и доносится хрипловатое пение нестройного хора — читают священные буддийские тексты…

Но присутствие буддизма не только в том, что ощущаешь на себе взгляды больших и малых ступ. Оно и в том, что на каждом шагу видишь здания с многоярусными крышами. Считают, что Непал — родина пагод, распространившихся до Шри-Ланки, Японии и Бурятии.

Не горные ли вершины, накладывающиеся одна на другую до бесконечности, подсказали древним архитекторам эту оригинальную форму, ставшую затем символом буддизма? А в Непале даже индусские храмы часто имеют вид многоярусных пагод, а не бутонов лотоса, как принято в индуизме.

И еще мне показалось, что многоярусная пагода — это гимн крыше. В дождливом климате крыша, пожалуй, важнее, чем стены. Недаром тут так популярен зонтик — это крыша, которая всегда с тобой. Большой черный зонт — неотъемлемая принадлежность непальцев. Идет ли человек по городской улице, торгует ли на углу сигаретами, стирает ли на берегу реки белье, пасет ли стельную буйволицу за околицей деревни, работает ли в поле — зонт защищает его и от холодного ливня, и от обжигающих лучей солнца. Зонтик был и остается ритуальной принадлежностью важных особ. Чтобы усилить, так сказать, образ зонта, его сконструировали многоярусным. Ступенчатые навершья буддийских ступ тоже олицетворяют собой священные зонты.

Будто многоярусные зонты — крыши Пашупатинатха, индусского храма, расположенного на крутых склонах ущелья реки Багмати. На ступенях у ее священных вод круглосуточно пылают погребальные костры. Говорят: смерть равняет всех. О каком равенстве перед ней может идти речь, если самой почетной, первой по течению реки является платформа для королевских покойников! Ниже идут места для менее знатных, а бедноту предают огню за мостом на общей площадке.

В Непале кастовая система по индусскому образцу, впрочем, уже несколько десятилетий, как официально отменена.

В храмах богини Кали приносятся кровавые жертвы. С этой богиней стоит быть в хороших отношениях, ведь без ее ведома ни родиться, ни умереть. Жрец окропит животное водой из священной реки. Если животное мечется и дрожит, значит, оно уже очистилось и готово к закланию. Его кровью омывают многорукую идолицу со страшным лицом и камни вокруг нее.

Богу — богово, людям — людское. Кровь — богине, тушку уносят домой, жрец получает денежное вознаграждение. В главный праздник богини кровь, что называется, льется рекой — рубят головы буйволам и козлам. В обычный же день обходятся петухами и козлятами. «Обычных» же дней набирается немалое количество, ведь ни одно событие в семье не обходится без общения с богом. И тем общение гарантированнее, чем весомее жертва. Перед алтарями Кали проливают кровь животных темной масти. Бедняки приносят яйца. Они белые. Но их снесли темные куры.

У реки или прямо на улице города можно наткнуться на самый обычный камень, окрашенный киноварью. Он — тоже бог, а красная краска — та же кровь. Окрашиваются узловатые корни громадных пипалов — священных деревьев Будцы.

В дряхлом дворце на центральной площади старого Катманду живет богиня-девственница Кумари.

Кумари выбирают среди девочек из семей зажиточных ремесленников. У девочки не должно быть никаких физических недостатков — ни ранки, ни шрама Щ теле. Чтобы узнать, в кого вселилась богиня, отобранных девочек, предварительно подготовив, подвергают испытаниям. Самое решающее и последнее испытание — не испугаться разных страшилищ и мертвых жертвенных животных со вспоротыми животами, проведя в их компании ночь.

Живет Кумари скучно и однообразно: раз в году, в свой праздник, она — хозяйка страны, она в колеснице, влекомой ее подданными, является всем людям, а те шумно и искренне поклоняются ей. Иногда она позволяет лицезреть себя в обычный день, показываясь на минуту в резном окошке.

Как только девочка Кумари становится девушкой, богиня Кумари переселяется в другую. Ее находят, а бывшую выдают замуж.

Существует правило: если с Кумари случается несчастье — король покидает трон. Потому берегут ее как зеницу ока.

Существует поверье: если кто женится на бывшей Кумари, того постигнет несчастье. Однако внушительное приданое и положение мужа экс-богини делают свое дело — ни одна из отставных Кумари еще свой век в одиночестве не коротала.

У горных племен есть обычай многомужества, когда жена старшего в семье сына становится женой всех его братьев. Социальный смысл этого обычая в том, чтобы имущество, землю отца не дробить между наследниками.

По этой же причине многие женщины так и не выходят замуж. На их долю не достается мужей,

— У нас никогда не было жестокого обычая самосожжения вдов! — хвалятся непальцы. А не было по той простой причине, что в Непале не бывает и самих вдов, поскольку каждая женщина — дважды жена: жена бога Вишну и жена земного мужа. Если земной муж смертен, то Вишну — вечен.

Король Непала — земное воплощение все того же Вишну.

Символика вездесуща среди реалий местного образа жизни. Она — в быту, в искусстве, в эстетике и этике, в религии, в политике.

Любимый непальцами красный цвет тоже ведь символ. Чтобы уразуметь его смысл, по-моему, нужно оглянуться на далекое прошлое, когда этот цвет ассоциировался с жизнью, огнем, богатством материальным и духовным.

Есть у индуистов и буддистов священное слово «ом». Повторяющий его, живущий под его, так сказать, сенью может рассчитывать на особую благосклонность богов. Слог «ом» пишут на стенах жилищ, на капотах автомашин, на тележках рикш, на дверях контор, на витринах магазинов, носят в виде амулетов, татуируют. Так же обстоит дело и со свастикой. Вначале это шокирует. Но объясняют, что свастика символизирует щедрость, счастье, удачу. «Вот еще одно преступление фашизма, — подумалось мне. — Фашизм осквернил и извратил, навеки превратил в проклятие, в символ зла священный знак солнца и добра индоевропейских народов…»

Средняя продолжительность жизни непальцев — 40 лет. До глубокой старости доживают немногие. Старики окружены уважением и почитанием. Но существует обычай — зажившегося старика отправлять на небо. Символически, разумеется. Церемонию справляют, когда старцу исполнится 1200 лун. Это праздник семьи и всей деревни. После церемонии главой семьи становится старший сын. Патриарх же продолжает жить среди всех, но уже одиноко, ни во что не вмешиваясь.

Непал — заповедник средневековья, хоть и живет сейчас по одному из календарей в 2044 году. Однако, что бы мы ни говорили о затянувшемся средневековье, день вчерашний вчерашним днем и остается, хоть и — долгожитель. Настоящее властно вторгается и тревожит его.

Мне объясняли, что буддийские ступы потому имеют форму полусферы, что символизируют дождевой пузырь на воде, которому подобна жизнь человеческая своей утлостью и скоротечностью.

Современные непальцы, однако, не признают этой символики. Их жизнь полна страстей, в том числе и социальных.

Как суверенная страна, Непал сложился в XVIII веке. В том же веке он стал ощущать на себе интерес Британской короны. В 1846 году феодальный род Рана, поддерживаемый англичанами, отстранил короля от государственных дел, заключил его под домашний арест. А власть премьер-министра (представитель рода Рана) объявил наследственной.

В 1951 году, говорят непальцы, справедливость восторжествовала, династия диктаторов Рана свергнута, король снова стал главой страны. Жизнь пошла по пути демократизации. Уж если монархия, когда власть короля отнюдь не номинальна, когда запрещены политические партии, когда, случается, демонстрации и митинги разгоняются с применением оружия, уж если такое воспринимается непальцами как демократизация, то что же было при диктаторах-министрах?!

Страна была изолирована от внешнего мира. Законсервирована. Непальцы не покидали страну, и никто, практически никто из иностранцев не мог приехать в Непал.

Да и что бы вы хотели от страны, не имевшей до 1951 года не только железных, но в достаточном количестве и обыкновенных колесных дорог. Вьючные тропы и то были не везде. Тюк или коническая корзина на спине с лямкой через лоб так же обычны в Гималаях, как плоский таз с грузом на голове в Индии или бамбуковое коромысло с двумя чашами через плечо в Индокитае.

Тачечник, или рикша — это транспорт сугубо городской. Основной транспорт Гималаев — носильщик. Удивляешься почти полному отсутствию вьючных животных. Непальцы объясняют это обилием рек и узких каньонов, переправляться через которые приходится даже не по мостам, а по канатам, натянутым между берегами. Часто путник идет не по тропе, а ступает по «живым», качающимся под ногами камням, карабкается по вертикальным скалам, там, где никакие животные не пройдут.

На таких тропах путники приветствуют друг друга так:

— Кале пхе! (Не торопись!)

В самом деле, неторопливость да осторожность — первейшие качества жителя Гималаев. Тут действует естественный отбор — век торопыги не долог.

Но пожалуй, есть еще одна причина «непопулярности» вьючных животных — исключительная дешевизна человеческого труда. Она традиционна и характерна для всей Южной и Юго-Восточной Азии. Обычное дело — велорикша. Но можно еще встретить носильщиков с паланкином (совсем, как во времена Шехерезады), в котором путешествует какая-нибудь состоятельная матрона.

По горным путям, по сырым террасам, по серпантину шоссе и даже по асфальту городов топают носильщики. Переносят все: мешки, тюки, сено, кирпичи, дрова, и так идут с товаром на базар, так возвращаются с покупками из города. Иные деревни, в горах ли, на равнинах (даже если до столицы рукой подать!), имеют в качестве единственного средства коммуникации с «внешним миром» лишь узенькую тропинку среди рисовых террас или полей.

Отсутствие дорог обусловлено разными причинами, среди которых не последняя — жестокая экономия пригодной для сельского хозяйства земли. Но и само оно стесняет развитие сельской технологии: урожай с поля не вывезешь — выносят, удобрения в поле не завезешь — нужно занести. А уж как быть с сельскохозяйственной и строительной техникой среди бездорожья, диких склонов и сплошь возделанных лоскутных полей? Но это уже следующая проблема.

Исход из средневековой самоизоляции начался со строительства дорог и аэродромов. В иных местах к самолету привыкли прежде, чем к автомобилю. Столица обзавелась троллейбусом.

Среди европейцев, побывавших в Гималаях (Непал, как и Индия, не избежал английского вторжения), ходила сплетня, что, мол, горцы так и не смогли изобрести колеса. И это свидетельство их умственной неполноценности.

Вздор. Колесо тут известно давно. Но применить его смогли (за неимением дорог) лишь в детских игрушках да в изобретениях, призванных механизировать процесс общения с богом. Бумажка с текстом закладывается в барабан на оси. Да и на самом барабане написана священная формула. (Например, общеизвестное: «Ом мани падме хум».) Барабаны эти расставлены на территории буддийских храмов. Прихожане, проходя мимо, проворачивают барабан, тронув его рукой, и — готово: его обращение к богу отправилось по адресу. Сколько раз барабан обернется, столько раз и бог услышал тебя. В ходу и ручные барабанчики с рукояткой и с противовесом на цепочке. Его крутят по часовой стрелке, держа в руке. Свободной же рукой можно в это время делать другую работу, какую угодно: есть, например, или на карманном калькуляторе подбивать дебит с кредитом, если твое рабочее место — прилавок магазина.

Заставили работать и текущую воду. Чтобы увидеть водяные молитвенные мельнички, не нужно забираться в глушь непальского «дальнего северо-запада» — я видел их у родников и ручьев на дороге из Трибхуван — университета (где учатся 5 тысяч студентов!) в Киртипур. Вначале я принял их за детское творчество. Но оказалось, что это не игрушки. На небольших речках стоят настоящие водяные мельницы для очистки риса и помола зерна — совсем такие, каких много было еще недавно в горах Кавказа. Возле ущелья, через которое вытекло озеро, занимавшее в древности долину Катманду, с грохотом вращаются шаровые мельницы и дымит труба цементного завода.

На строительство дорог камни дробят вручную обыкновенным молотком. Но вот слышно сопенье перфоратора — скалу своротят взрывом, а разберут экскаватором.

В строительстве дорог и заводов Непал сотрудничает со многими государствами, и прежде всего с соседями: Индией и Китаем. Наша страна тоже содействует индустриализации бывшего «гималайского отшельника». С участием советских специалистов и техники строятся и построены, например, участок транснепальской дороги «Запад — Восток», гидроэлектростанция на реке Роси, построен большой сахарный комбинат, завод сельскохозяйственного инвентаря и оборудования, сигаретная фабрика (непальцы курят от мала до велика!). На гималайских дорогах рядом с индийскими и японскими автомашинами встречаются наши «УАЗики».

Для индусов и буддистов Гималаи — обиталище богов. Потому у гималайских храмов и монастырей много волосатых «риши», бритоголовых лам и пыльных заморенных паломников. Конечно, не все паломники пыльные и заморенные. Те, кто прилетел самолетом или приехал на собственном «авто», выглядят вполне жизнерадостно и бодро. Тех, кто добрался до цели в переполненном автобусе, после гималайских дорог пошатывает. Но многие поднимаются на Гималаи пешком (к иным святыням, кроме троп — ведь Непал! — никаких дорог).

У знаменитой ступы Боднатх по кирпичной мостовой семенит на коленях закутанный в желтое бритоголовый человек. Это паломник-буддист. Он пришел поклониться Будде из далекого горного селения. Всю дорогу шел, вернее, полз на коленях. Он не калека. Просто у него такой обет — пройти весь путь на коленях. Не каждому здоровому по силам такой подвиг. Чтобы не избить своих колен до костей, он прикрыл их обрезками автомобильных шин. Рационализация, цивилизация. И все-таки не понятно, как он смог, не пользуясь своими ногами в полной мере, пробираться по горным кручам. По-видимому, автомобильные нашлепки на коленях — не единственная его уловка.

Раннее утро…

В Патане на проезжей части улицы, прямо на асфальте, как раз у «кургана» Ашоки, лежит человек. Прохожие смотрят на него спокойно. Лишь дети, ведомые в школу мамашами, оттягивают родительницам руки, пытаясь задержаться у неожиданного зрелища. Человек лежит, растянувшись лицом вниз. Автобусы и такси осторожно его объезжают. Человек вытянул руку перед головой и куском красной глины провел на асфальте черту. Затем встал. Он очень волосат. Если его помыть, он стал бы черен, а так — сед от пыли. Одежда — убогая накидка. Лицо измазано серым (пепел, замешанный на топленом сливочном масле). На лбу краской знак, подобный латинской букве «у». Это вишнуит — почитатель бога Вишну. Человек делает несколько шагов вперед. Останавливается — пальцы босых ног на черте, которую он только что провел. Снова ложится. Вытягивается. Проводит черту. Встал. Несколько шагов вперед, ложится… Все повторяется бесконечное число раз. Так, отмеряя собственным телом свой путь, он приближается к цели путешествия — скульптуре спящего Вишну, одной из главных святынь Непала и всех вишнуитов мира.

Побыть поближе с богами — великое благо для индуиста. В уединенных пещерах Гималаев еще можно встретить отшельников. Так было всегда.

Но вот волна времени.

На гималайских дорогах полно европейцев-туристов, организованных и «диких». Индустрия туризма развивается соответственно «мировым стандартам»: строятся гостиницы, игорные заведения, стадионы. Туристам открыт доступ в храмы. Мало того, похоже, что и храмовые действа в какой-то мере рассчитаны на туристов. Когда Кумари являла нам свой лучезарный лик, назойливые мальчишки не прекращали торг, святотатственно не обращая внимания на живую богиню. Ведь ее показывали не им, а заморским «мистерам».

Нет сомнения, в этом знак нового времени. Иностранец может купить или взять напрокат велосипед, мотоцикл, автомобиль или небольшой автобус (смотря, что по карману) и — кати себе, куда глаза глядят. Какая, однако, метаморфоза за тридцать с небольшим лет!

По гостиницам гастролирует семья итальянцев: муж с женой и двумя девчушками. Музицируют. Леонардо вот уже девять лет, как путешествует по Индии, Непалу, побывал в Таиланде и Шри-Ланке. В дороге и жену себе нашел и дочек родил. Кормятся публичными выступлениями. Музыку сочиняет сам.

— Когда же на родину?

— Не знаю… Привык… В Европу не тянет…

Непал — одна из немногих в мире стран, по территории которой передвижение иностранцев не регламентировано.

Но это не все.

Непал (как Гоа в Индии) — заповедник для хиппи. На своей родине движение хиппи выродилось, захирело — последние их могикане доживают тут. На озере Пхева они было оккупировали островок с маленьким храмом. Пришлось выдворять. Я был на том островке, там чисто и благопристойно. А хиппи стоят лагерем на забурьяненном берегу озера и целыми днями просиживают в ресторане, оборудованном тут для туристов. Туристы фотографируются в компании волосатых «детей-цветов» и находят в том немалое развлечение.

Примостившись на деревянных мостках среди лодок, служащих для перевозки паломников и туристов на островок, занимается стиркой молодая женщина. Белокожая, беловолосая. В браслетах, с колечком в носу. Мне показывают ее, как местную достопримечательность.

— Хиппи? — спрашиваю.

— Ноу, непали. Вайт непали.

Не верю:

— Разыгрываете?

Не разыгрывают. Эта женщина здешняя. Игра природы. Дочь гималайских снегов.

В центре старого Катманду на вершине пирамиды (прямо копия ацтекской!) храм. По лестнице поднимаются, спускаются люди — молодежь. Любопытства ради ступил на ее ступеньки. Войдя, обнаружил на террасе вокруг храма неряшливых, нестриженных, нечесаных босяков в расслабленных позах, с туманным взглядом. Заглянул в храм — теплятся свечи, мерцает многорукое божество — не разглядел какое, потому что вертеп оказался набитым лежащими, сидящими, ползающими сумрачными личностями. Они были заняты собой и не проявили ко мне интереса, они были заняты своим тихим делом, почти обрядом. А черноволосый мальчишка уже теребил меня за рубаху: «Мистер, наркотик? Гашиш?»

Но и это еще не все.

Мода на буддизм и индуизм захлестнула Запад. Конечно, виноваты в этом йога и тантра. В них достаточно экзотики и мистики, чтобы привлечь пресыщенного или разочарованного человека.

Увлекшись атрибутами восточных культов, буддистами и кришнаитами провозглашают себя всякого рода «опрощенцы» типа «хиппи». Они отираются возле непальских храмов и святынь. Многие очень скоро «эволюционируют» от лодырей и чудаков до наркоманов. Свою деградацию они называют поисками высоких духовных истин. Много ли найдено в этих поисках — неизвестно, но непальской молодежи, которой живется нелегко, эти «искатели» принесли такой букет пороков цивилизации, что правительство Непала ищет выход из создавшейся ситуации.

Впрочем, восточная философия вполне достойна того, чтобы от нее не отмахивались. В ней много мудрого. Ну вот хотя бы такой пример: в раннем буддизме не поклонялись Будде, а чтили лишь место, древо, под которым Сиддхартха Гаутама пробудился к истинной жизни («будда» на санскрите означает «разбуженный», «пробудившийся»), постиг истину, разумеется, истину буддийскую. Согласно буддийскому мировоззрению, мирозданием и судьбами людей управляют не боги, а лишь законы природы…

Разговорился с двумя непальцами. Один инженер-строитель, другой филолог. Филолог изучал свой предмет в Советском Союзе. Разговор был столь теплым, что я не удержался и спросил, кто они — буддисты или индуисты?

— Атеисты! — с готовностью ответил инженер.

Надо же, американцы и немцы принимают буддизм и индуизм, а натуральные буддисты и кришнаиты становятся атеистами.

— Да что они знают о нашей жизни? Они знают буддизм издали и с фасада. А мы — изнутри, потому и пришли к атеизму.

На стертых ступенях старых храмов — тибетский рынок. Тибетцы? Да.

Связи Непала с Тибетом всегда были тесными. Через Непал и Тибет шли торговые пути из Индии в Китай и обратно. Не одна тысяча тибетцев прошла по этим путям, покидая родину в пятидесятых и шестидесятых годах нынешнего века. До сих пор еще не заброшены тайные тропы через непало-тибетскую границу.

В архитектуре поселков, где проживают «непальские» тибетцы, нет ничего азиатского — дома похожи на бараки. Там и жилье, и мастерские, и школы. Конечно, заниматься сельским хозяйством у переселенцев возможности нет. Средства к существованию получают они от пособий (как беженцы), от ремесленничества. Мужчины занимаются отхожими промыслами, нанимаются на стройки, в систему обслуживания. Кое-кто обзавелся лавками — торгуют. Живут тибетцы не беднее местного населения (выработка национального продукта на душу населения в Непале одна из самых низких в мире).

Однако вид поселков убог и запущен. Да и распродажа на сувениры культовых реликвий не говорит об особенном достатке. На тибетском рынке можно купить ритуальный бронзовый нож — пурбу, закопченные, пахнущие дымом и прогорклым маслом старые маски богов-охранителей, морские раковины и чаши из человеческих черепов, оправленные в серебро; флейты из человечьих берцовых костей.

А может, в этом веяние времени — предметы истории и культа заменяются импортным ширпотребом? Похоже, этот вопрос тревожит одних лишь ученых — ведь уходят, рассеиваются по свету дорогие для науки предметы древней культуры.

Боднатх и Сваямбунатх — словно военные корабли на параде. Будто корабельные ванты к мачтам, к вершинам ступ прикреплены многочисленные канаты с нанизанными на них разноцветными флажками. Это не украшения. Как не являются украшениями лоскутки и ленты на ветвях священных деревьев язычников. Каждый флажок — жертвенный дар и обращение к богу. Ветер полощет флажки — бог слышит голоса взывающих (это позже альтернативой капризным ветрам была придумана водяная чакра).

На закате тысячи бумажных воздушных змеев вьются над городом — с храмовых террас их запускают непальские мальчишки. Радостным смехом и звонкими криками одобрения они поощряют того, чей змей взлетел выше всех.

А утром серьезные, с ранцами, портфелями и просто торбочками (у кого что есть) к десяти часам идут в школу.

В Непале бесплатное начальное образование. Но можно ветретиться и с такой ситуацией, когда зарплату учителю дает государство, а школа содержится на родительские взносы.

Непальские школьники в разговоре со мной говорили, что их мечта — учиться в Советском Союзе. Непал — третья страна в мире по количеству уезжающих ежегодно на учебу в СССР.

Есть в Катманду интересное общество — «Клуб друзей», объединяющий тех, кто учился в СССР. Бывал я в этом клубе. Там говорят по-русски, поют наши песни, с жадностью слушают людей, приехавших из Союза, интересуются новостями о жизни в Советской стране, сами организуют беседы и выставки об СССР.

Я познакомился с ребятами и девчатами, только что окончившими свою учебу, и с теми, кого молодыми уже не назовешь. Многие из них работают в государственных учреждениях, на государственных и частных предприятиях. Есть, правда, и такие, кому по специальности дела на родине не нашлось. Рамеш сказал, например, что, несмотря на диплом врача, стал коммерсантом. Это тем более удивительно, что врач (как и адвокат) — профессия тут престижная и доходная. Но торговля, верно, доходнее.

Старшие приводят в клуб своих детей, особенно те, кто хочет, чтобы их дети тоже, как и они сами, получили образование в СССР.

Они во все глаза глядели на нас, прислушивались к русской речи. Это была их первая встреча со страной, в которой пройдут чуть ли не лучшие годы их жизни.

В магазине советской книги продаются издания о нашей Родине и произведения наших писателей на английском, непали и русском.

При советском культурном центре действуют курсы русского языка.

В гостинице молодой непалец расспрашивал меня о том, как по-русски сказать «добрый вечер», «спасибо», «добрый день» и тому подобное; попросил написать это все по-русски, попросил переписать ему русский алфавит. А назавтра уже приветствовал меня, правда путая «до свидания» и «здравствуйте». И когда я его поправлял, он вместо «спасибо» говорил «пожалуйста».

— Ничего, — успокаивал и ободрял я его. — Москва не сразу строилась!

— О, Москва — хорошо! — соглашался новый мой друг. И, похлопав меня по плечу, улыбался широко и открыто.

…Но есть в Непале и свои тайны…

Двери храма Пашупатинатх и многих других перед иноверцами закрыты наглухо.

На торговой площадке в Патане, что рядом с Дарбаром, полно народа. Мальчишка лет тринадцати лежит на кирпичной мостовой. В лице ни кровинки. Шея проткнута ножом. Это только что сотворил «йог». Он сидит рядом с «жертвой» в самоуглубленной позе. Его ассистент что-то с жаром вещает. О чем говорит, мне не понятно. Но толпа, внимая ему, лишь загипнотизированно ахает. У мальчишек, пробравшихся было поглазеть в первые ряды, не выдерживают нервы. То один, то другой из них пытается улизнуть. Но «гипнотизер» бесцеремонно хватает такого за шиворот и водворяет на место. И те перепуганно смиряются со своей участью.

Но вот после того, как деньги собраны, раздаются удары бубна, голос оратора достигает высоких нот, толпа накаляется. «Йог» встрепенулся, нависает над поверженным отроком, на мгновенье накрывает его собой. И вот страшный нож уже в его руке. «Мертвец» постепенно оживает. Вот измученный, но совершенно невредимый идет по кругу, смущенно улыбаясь.

Затрудняюсь сказать, что это было. Гипноз, фокус или «обыкновенное чудо», на которые все еще богат Восток.

Одна из туристических фирм называется «Йети». О йети или охотно говорят, или отмалчиваются.

Однажды мой вопрос о йети раздраженно парировали:

— Вот ты сам и есть йети.

Я опешил:

— Что такое?

— А то, что йети выдумали европейцы. Им экзотику подавай. Вот непальцы и культивируют эту экзотику специально для вас. Туристов привлекать.

Так говорят горожане, деловые люди. Горцы же, те, кто мог бы поведать о йети что-нибудь подлинное, в разговоре о нем немногословны. Вокруг йети, похоже, существует какое-то табу или суеверный трепет.

А что же Эверест? Эта гора священна для индусов и буддистов — на склонах Эвереста монастырь, к которому стекаются тысячи паломников со всего буддийского мира.

О популярности горы среди альпинистов и туристов говорить не приходится. Подступы к ней уставлены капитальными «фирмовыми» и частными гостиницами и временными самодеятельными лагерями. Все хотят если не помериться силами с царем гор, то хоть лицезреть его.

Эверест вызывает не только священный или эстетический трепет, но и трепет финансовый. Познакомиться с ним стоит не малых денег — 3 тысячи долларов! А для Непала Эверест давно стал не просто национальным достоянием, но и доходным предприятием, обеспечивающим устойчивое поступление иностранной валюты. Так что Непал в известной мере находится у Эвереста на иждивении.

Да и не только у Эвереста, а у всех Гималаев. И тем не менее иные из вершин, в том числе и красавица Мачапучхара, ограждены от досужей стопы туриста. Их святость выше корысти. Впрочем, дело, может, и не в святости, а в чувствительности непальцев к красоте. Склоны популярных гор так замусориваются восходителями, что введены ограничения и штрафы.

А что касается Эвереста, то очередь экспедиций, желающих покорить вершину, расписана уже на много лет вперед. Непальская туристическая фирма организует к Эвересту авиаэкскурсии. Самолет летит из Катманду на восток и, облетев вершину, возвращается назад. Это, наверное, незабываемо.

Наша автобусная поездка к Эвересту не состоялась из-за разрушения дороги недавними ливнями. Мы прибыли в Непал на второй День после их прекращения. Тяжелые, неповоротливые водяные тучи — остатки необыкновенно позднего в этом году муссона — неохотно покидали окрестные долины. Воздух становился все чище. Горы объявлялись на рассвете и на закате, но с каждым днем время их видимости все увеличивалось.

Я знал, с какой стороны должен быть Эверест, и однажды утром поднялся на открытый холм за городом. Гималаи уже сияли. Среди других виднелась массивная вершина.

— Эверест? — спросил я у непальца, который оказался рядом со мной.

— Йес, — ответил он. — Маунт Сагармата!

Эверестом гору назвали в честь англичанина Джоржа Эвереста. Известно еще одно имя горы: Джомолунгма, Чомолунгма — так называют ее люди, живущие на ее склонах. Но (удивительное дело!), несмотря на то что научные, спортивные и туристские пути к горе ведут в основном через Непал, как-то не привилось, не стало популярным в мире непальское имя горы: Сагарматха (в произношении — Сагармата), что можно перевести как «Мать Вселенной».

_{Над крышами и деревьями гора Мацапугри Носильщики на улицах города Школьники расходятся по классам Усадьбы и террасы на склонах Ступа Боднахт Пагода Патана В старом городе Бродячий «святой» — индус «риши» Утро в Гималаях Храмы Бхадгаона На улицах Покхари}

Когда у моих друзей возникает необходимость купить свежего цветочного меда, они справляются у фаленских приятелей: как там, в Тютрюмах?

— Ну, в Тютрюмах, да не быть! — с ноткой обиды отвечают приятели из Фаленского района.

Затравеневшая, диковато красивая деревенька Тютрюмы, что доживает свой век на высоком берегу реки Чепцы, хороша в любое время года. Отсюда все окрест видать. Летом радуют глаз широкие заливные луга, блестящее лезвие реки и круглые, будто подносы, озера.

Стоят теперь в Тютрюмах, когда-то большой деревне на две улицы, всего два дома. В одном бывают жильцы только в теплую пору, а в другом постоянно обитают супруги Блиновы — Павел Андреевич и Клавдия Исаевна. Деревня давно провозглашена неперспективной, а вот эти хозяева никак не хотят расстаться с нею. Пробовали Блиновы жить в городе, да душа не вынесла.

— Поперек сердца во дворе городском сидеть да глаза пялить. Нечего там вовсе делать. А у нас-то тут ведь благодать! — восклицает Клавдия Исаевна.

Павлу Андреевичу и Клавдии Исаевне по восемь десятков, а они и с коровой, и с пасекой управляются, не без основания полагая, что именно благодаря этим занятиям здоровьишко есть.

— В городе-то мы бы давно задохнулись, — добавляет более категоричная в суждениях Клавдия Исаевна, наливая нам густого, с пенками молока.

Летом в Тютрюмах оживление еще и потому, что открывается тут коровий лагерь, командуют зычно конные пастухи, то и дело наезжают из деревни Плесо звонкоголосые доярки. А вот по зимам единственная нитка лыжного следа соединяет тютрюмовцев с внешним миром — магазином, больницей, станцией Леваны.

— Иногда по зимам-то ужасть как страшно бывает, — признается Клавдия Исаевна. — Волки то лося к пряслу подгонят, то меж собой драчу разведут. Одинова столько после их драчи шерсти осталось, целые варежки можно связать.

Около дома ровный самоварный гул работающих пчел. К ним у Блиновых родственное, почтительно-нежное отношение: «За три версты с грузом милая летит», «Хорошо работают, погонялу не надо».

В свое время Павел Андреевич был бухгалтером в Низевском сельпо, газета и книга не сходили со стола. Глядя через сильные диоптрийные очки, рассказывал о жизни пчел, свойствах меда и прополиса, приводил удивительнейшие истории, вроде такой, что Александра Македонского, умершего в Персии, везли домой в гробу, залитом медом, что у каждой пчелиной семьи свой особенный мед, свой прополис. Одинакового ничего не бывает: ведь берут пчелки нектар с самых разных растений — с иван-чая, васильков, липы, дикой малины, а дозировка самая разная в рамках.

Как бы в подтверждение этого Павел Андреевич открыл бидоны с медом, показывал, как даже на взгляд отличается мед, взятый на разнотравье, от меда, взятого с кипрея. Тяжело, беззвучно лилась в посудины тягучая янтарная, наполненная скрытой солнечной силой струя самой сладкой пищи на земле. Духовит, сладок, чист был тютрюмский мед!

После знакомства с пчеловодами я пришел к выводу, что они все или в большинстве своем склонны к философствованию. Может, характеры такие у них, а может, оттого, что постоянно-наблюдают удивительно организованную жизнь пчелиного общества, каждый член которого четко знает и ведет свое дело: одна пчела собирает нектар, другая строит соты, третья отвечает за санитарное состояние улья и убирает все, что может восковому городку повредить. Имеются в пчелиной семье санитары, кормилицы, водоносы, наверное, воины-пограничники. И каждая проходит эти стадии, пока доживет до высшей — станет рабочей пчелой, заготавливающей нектар, смолу для прополиса, воду.

А возможно, тяга к философствованию возникает у пчеловодов еще и от близости к тем глобальным проблемам, которые проявляются в этом малом пасечном мире. Возьмем хотя бы конфликтные ситуации, возникшие теперь между природой и невидимым размахом цивилизации. Они, эти конфликты, очень сильно и тревожно проявляются в жизни труженицы-пчелы. Наверное, она раньше других существ ощутила изменения, происходящие в окружающей среде. Укрупнились города, деревни в поселки сселились. В чем-то выиграл, в чем-то проиграл, но, наверное, больше выиграл человек, пошло это на пользу ведущим сельским отраслям — животноводству, зерновому хозяйству, а вот маленькой пчелке стало тяжелее: вокруг такого большого поселка распаханы луга, пыльные дороги и асфальтовые магистрали, перекрестив и опоясав их, мешают пчелиным рейсам за медом. Представьте себе незавидную долю крошечного трудолюбивого существа, которое-возвращается за три километра с наполненным медом зобиком. Пчела, выбиваясь из сил, летит, почти касаясь травы. Ей так тяжело, что она не может попасть с лету в улей, пчеловоды делают трапик, чтобы по нему могла она подобраться к летку. И вот в крупном поселке ей вовсе плохо, потому что автомашины и тракторы затрудняют пчелам их медовый путь, сбивают их.

И еще повод для раздумий: в перегруженных пасеками местностях близ поселков начинается тихое воровство меда из чужих ульев. Стремясь удовлетворить потребности своей семьи, берут пчелы мед уже не с растений, а из чужих ульев.

И еще непредвиденные последствия. В последнее время популярным лечебным средством стал пчелиный клей — прополис. И вот на пасеках, расположенных в городской черте, близ дорог прополис претерпел качественные изменения, он потерял лечебные свойства, выражаясь ученым языком, стал фальсифицированным. Смолистые частицы пчела берет здесь не с растений, а с дорог, покрытых гудроном, с крыш, затянутых толем. Такой черный прополис уже не имеет лечебных свойств.

Закрадывается в голову фантастическая мысль: уж не под влиянием ли человека пошла пчела на такой подлог? Встречаются ведь среди пчеловодов бессовестные ловкачи, которые, стремясь нажиться на медовом дефиците, готовят фальсификат меда из сахарного песка, а чтобы увеличить вес и объем, подливают в него воды, подмешивают мел, муку, крахмал, падевый мед и всякую другую ерунду. Не хватает на них зла! Но я уклонился от нити разговора.

Еще раз природа и цивилизация пришли в противоречие, от которого страдает пчела-труженица. Я имею в виду широкую химизацию сельского хозяйства, применение гербицидов и пестицидов, от которых гибнут пчелы, шмели, другие полезные насекомые, опыляющие растения. Меньше становится насекомых, а ведь четыре пятых всей флоры на нашей планете погибло бы, не оставив новых поколений, если бы не насекомые-опылители. В разгар цветения каждое утро на полях, лугах, в лесах раскрываются миллионы цветов, каждый из которых должен принять этих удивительных насекомых. Но вот гибнут пчелы и шмели от химии. В правобережных районах Горьковской области, к примеру, из 17 видов шмелей — опылителей клевера осталось 6–7, исчезли дикие пчелы — опылители люцерны. А там, где пчелы не гибнут от пестицидов, это не должно успокаивать нас, так как в меде, взятом в обработанных химией местах, обнаруживаются так называемые остаточные количества ядохимикатов.

Так что же, начисто отказаться от химии? Не будем ставить вопрос так категорично. Должно победить разумное отношение цивилизованного человека к природе. Иначе сук, на котором он сидит, вот-вот рухнет под ударами его топора. Речь идет о том, чтобы запретить опрыскивание пестицидами лесных опушек, обработку растений-медоносов. Многие из тех бед, которые мучают пчеловодов, можно отвести при разумном и дальновидном отношении к природе. Что же мешает эти беды отвести, что мешает брать много хорошего, целебного меда и других продуктов пчеловодства?

Тут пчеловоды не оригинальны: они, как и работники сельского хозяйства, отвечают — погода!

Нет, наверное, такого места на планете, где бы ни предъявляли люди претензий к погоде. Каждый год к ней свой счет, потому что непостоянна она: то задождит не в меру, как в мокрых 1986–1987 годах, то вдруг начнет без милосердия сушить, как это происходило летом 1972 года. Вздыхают о нужной погоде речники и сплавщики, комбайнеры и пчеловоды. У каждого к ней свой счет. Но, увы, пока даже самые авторитетные учреждения не всегда берутся загодя определить погодное будущее.

В человеческой памяти остаются необычные по своей погоде лета. Несколько лет подряд проклинали сырую погоду пчеловоды. Вроде бы им-то что на нее ссылаться: улей под крышей, сам пчеловод тоже не под открытым небом. А вот находятся они в прямой зависимости от солнышка да дождичка: то медоносы из-за погоды цветут слабо, то взяток пчеле собирать возможности нет. И немало было таких утверждений, что, мол, хиреет пчеловодство в Кировской, да и в других областях Северного Нечерноземья — тоже из-за погоды.

Еще одна, и довольно значительная, часть пчеловодов и людей, связанных с пчеловодством, считает, что значительное сокращение пчелосемей произошло в последнее время из-за внезапной беды — варроатоза.

У пчелы, к великому сожалению, немало противников и прямых врагов. Так вот врагов в наши дни у нее прибавилось. Есть такие, против которых она не может оборониться своим жалом, откупиться медом. Я веду речь о вредном, коварном клеще с заморским именем варроа, которое он получил по фамилии своего открывателя. Чистоплотная пчела никак не может сама справиться с этим паразитом, он изматывает ее силы, сводит к нулю работоспособность. Появившийся в 1964 году варроатоз выкосил в некоторых местах пасеки. Единственным способом борьбы до недавнего времени считалась термическая обработка ульев. Некоторые отчаявшиеся пчеловоды вынуждены-были задымлять пчелиные семьи и ликвидировать пасеки.

Вполне объяснимую панику создало то, что долгое время не было эффективного способа борьбы с клещом, и он свирепствовал почти во всех странах Европы, гулял и по нашей стране. Да, клещ варроа стал для пчеловодства проблемой номер один. «Только общими усилиями можно до минимума снизить пораженность пчел варроатозом, — писал один ученый-очеркист. — Нужны систематическая обработка пчелиных семей, независимо от того, состоят их хозяева членами Общества пчеловодов или нет, обеспечение лечебными препаратами, предоставление термических камер».

Я был наслышан, что в Кировской области размеры пчелиного бедствия оказались не так широки, но все равно значительны. Из-за коварного клеща варроа исчезли целые пасеки, пользовавшиеся заслуженной славой.

Я с пристрастием расспрашиваю о страшном враге пчеловодства, листаю журналы, выискиваю сообщения об успешной борьбе с клещом. На шумном знойном рынке крымского города Ялты пчеловод, торгующий мелко нарезанными медовыми сотами, неожиданно блеснул познаниями по поводу клеща. Он заявил, что этот самый клещ вначале одолевал самых ленивых — трутней. Клещевые самки предпочитают для кладки яиц трутневые ячейки с личинками, готовые к запечатыванию. Если не лениться и чаще вырезать этих лентяев трутней, то и клещу ходу не будет к рабочим пчелам. Мне не удалось на деле проверить, как это получается у крымчанина, но способ этот широко применяют и наши северные пчеловоды.

Житель города Донецка Вячеслав Петрович Фирсов рассказал, что остался очень доволен, когда внял совету журнала «Пчеловодство», который напечатал отчет с симпозиума по варроатозу, где упоминается о борьбе с клещом с помощью муравьиной кислоты. Этим способом пользуются в Польше, Чехословакии, Турции, ГДР и ФРГ. Оказывается, клещ дуреет и гибнет от паров этой кислоты.

Заглянул я в Кировскую контору пчеловодства. Оказалось, что и У нас о муравьиной и щавелевой кислотах заводского изготовления знают. Начальник областной конторы Юрий Петрович Смышляев отметил, что кислоты дают стопроцентный эффект борьбы с клещом, но вот беда: пока очень трудно найти их. Однако уже изыскиваются возможности, ставится вопрос… В общем способы борьбы с варроатозом вызывают большие надежды и вселяют оптимизм в Души пчеловодов.

Юрий Петрович усмехнулся, когда я начал толковать о том, что сильно мешают развитию отрасли неблагоприятная погода и варроатоз.

— Пожалуй, все гораздо сложнее, — сказал он. — Погода и раньше была разной, а варроатоз появился только в последнее время. Беды пчеловодства коренятся прежде всего в отношении людей к пчеле. Пчеловодство — не обязательная, а желательная отрасль, вот и постарались освободиться от нее многие колхозы и совхозы: за пчелу спроса нет, и голова за нее не болит.

Очень пунктуальный человек — главный зоотехник Кировской областной конторы пчеловодства Михаил Андреевич Кудрин — привел мне довольно выразительные данные, говорящие о нынешнем состоянии немагистральной отрасли — пчеловодстве. В 1940 году в колхозах и совхозах Кировской области насчитывалось 68 тысяч пчелосемей, в 1979 году осталось всего 20 тысяч. Теперь произошло дальнейшее сокращение из-за непогоды и варроатоза.

Каждый, даже маленький довоенный колхоз держал свою пасеку. Было время, когда райзо давало по 6–7 пчелосемей на колхоз для опыления клеверов и сеяных трав. Пчеловодство считалось и престижным делом, и признаком достатка. Его любили. И еще у маленьких деревень хватало для пасек медоносных мест.

С укрупнением хозяйств произошло не только сселение деревень, починков, малодворок, но и сокращение пасек. Во-первых, потому, что сократилось сельское население, во-вторых, многие пчеловоды уехали от медоносов. К чему это привело, я уже упоминал в начале очерка.

Такова логика развития, такова общая картина.

И в то же время люди, хорошо знающие отрасль, в один голос заявляют, что пчеловодство Северного Нечерноземья может и должно процветать.

По приблизительным данным, в мире насчитывается 45 миллионов пчелиных семей. В нашей стране их 10 миллионов. Ведущее место по численности пчелосемей и объему производства основных продуктов занимает Российская Федерация, но, увы, не на севере республики, хотя здесь богатейшие медоносы: луговое разнотравье, липняк, заросшие кипреем и дикой малиной вырубки.

— Мы самое малое можем держать в нашей области пятьсот тысяч семей, — сказал начальник пчелоконторы Юрий Петрович Смышляев. — А у нас нет и ста тысяч, двадцать процентов от возможного, потому что основная масса лесов и кустарников пока не используется для пчеловодства.

В чем же все-таки причина? Почему вроде бы при общем благожелательном отношении к отрасли она пока не дает желаемой отдачи? Ведь Кировский облисполком принял специальное решение о восстановлении всех необоснованно ликвидированных в последнее время пасек, и вроде пчелоконтора предпринимает немало усилий для того, чтобы пасеки эти восстановить.

И тут уже мы сталкиваемся с чисто психологическими моментами.

В Кировской области для развития пчеловодства определены по природным и климатическим условиям две зоны — северная и южная.

По планам специализации сельского хозяйства в этих зонах намечено перевести пчеловодство на промышленную основу. Предполагается это осуществить путем организации крупных пасек на 500— 1000 пчелиных «семей в составе межхозяйственных производственных объединений. И вот такое объединение было в Кильмезском районе, который считается «медовым».

Для Кильмези, где, выражаясь языком специалистов, имеются богатые ресурсы медоносов: широколиственные леса (липа, клен, кустарник), гречиха, немало лесных вырубок с кипреем и дикой малиной, пчеловодство — исконная отрасль. Старожилы помнят годы, когда пчеловоды не знали, куда девать мед, продавали его по низким ценам. Причем были такие виртуозы, что даже с весенних медоносов успевали его брать.

То, что надо было создать объединение, пожалуй, сомнений не было. Это гарантировало бы квалифицированное руководство отраслью, дало возможность наладить снабжение всех пасек инвентарем, вощиной, а в сложные годы — сахарным песком и лечебным сахарно-медовым тестом — канди. Пчеловоды тут получают зарплату более высокую, чем в колхозе и совхозе.

Колхозы и совхозы отдали свои пасеки в объединение, заплатив небольшие паевые взносы. Все законно, но вот беда: вышедшие из хозяйства пасеки иные руководители перестали считать своими и не приноравливают севообороты к нуждам пчеловодов. Раньше колхоз стремился близ пасеки посеять гречиху, старался клевер химией не обрабатывать, а то погибнет пчела. Теперь многие перестали заботиться о пчелином севообороте. И уже без стеснения пускают в ход ядохимикаты, не предупреждая об этом пчеловодов.

— Выходит, теперь мы пчеловодам враги, — признался очень умный, дальновидный руководитель, тогдашний председатель кильмезского колхоза «Россия» Василий Потапович Логинов. — Нас уже их заботы не задевают…

И с кадрами в объединении стало скудновато: уходили молодые помощники пчеловодов, так как зимой их занять нечем. Обсуждалась идея организовать производственный цех с поточной линией по первичной обработке и расфасовке меда, участок по изготовлению ульев, рамок, прочего инвентаря, тары для меда, лечебного канди, чтобы было где работать зимой помощникам пчеловодов, да и польза была бы. Однако не получилось. Уходят с таким трудом подобранные работники. Но это только одна проблема.

Кого из нас в детстве не тревожила и не волновала существующая в природе взаимосвязь, которую подтверждали сенсационные факты о том, что овцы съели Англию или кролики разорили австралийских фермеров. И вот у нас, оказывается, нарушение взаимосвязи. Обнаружилось, что в южных районах те чудесные медоносы, о которых я слышал раньше (липа, кипрей, разнотравье), стали очень и очень скудными. Кое-где нарушилась чуть ли не извечная связь: липа — пчела — мед, гречиха — пчела — мед, кипрей — пчела — мед.

Спросил я в Кильмези: как с липой?

— Мочальный куль вытеснил мед, — ответил мне пчеловод Александр Сергеевич Билялов.

Оказалось, что в кильмезских лесах беспощадно истребляется липа. И делают это не только частники-браконьеры, добывающие лыко для мочала, но и предприятия, лесхоз, заготконтора райпо, изготовляющие кули, щетки, мочальную ленту для промышленности. У них свой план на эту продукцию. Они обязаны. У пчеловодов же сердце кровью обливается.

Одна двадцатилетняя липа дает три-четыре килограмма сухого мочала. Для того чтобы заготовить шесть тонн мочала, надо уничтожить целый гектар липы, а чтобы выполнить план лесхозу и сдать 100 тонн мочала да 80 тонн заготконторе, требуется уничтожить уже 30 гектаров липняка (40 тысяч деревьев). Это за один год.

А ведь один гектар липняка способен дать тонну меда. Причем без всякого ущерба для леса. Тут опять пчеловодство — страдающая сторона. Пчелам нужна живая, цветущая липа. Ведь одна взрослая липа заменяет гектар гречихи. Сколько же меда и других ценных продуктов пчеловодства недополучат пасеки, если вырубить 40 тысяч деревьев? Даже считать страшно.

Лесхоз называет такие рубки санитарными. Частник же, зарабатывающий на мочальном промысле по десятке в день, не щадил даже мелкие липки. Мне рассказывали, что такие браконьеры, надевая на ствол дерева тросовую петлю, с помощью трактора сняли кору не на одном гектаре липняка. Незащищенно белеют теперь сохнущие деревья. Поистине, как липку ободрали. Тут уж не одно пчеловодство страдает, но и беззащитная наша природа.

Управление лесного хозяйства Кировского облисполкома по просьбе пчелоконторы обращалось в Министерство лесного хозяйства РСФСР с просьбой сократить план заготовки мочала для кистей, банных и хозяйственных мочалок, с тем чтобы можно было сократить рубку липняка. Однако из министерства пришел непреклонный ответ: «Ввиду того, что очень дефицитны изделия из мочала, планы снизить не можем. Примите меры для выполнения плана по заготовке мочала».

Отписались товарищи из Министерства лесного хозяйства РСФСР, подавай им мочало, да и только. А если подумать, поискать замену мочалу? Был я на Ижевском металлургическом заводе в Удмуртии. Там тоже для перевязки железного и стального проката пользовались мочальной лентой, а теперь нашли более дешевую и прочную синтетическую. Значит, можно освободить липовый лес от непосильного бремени. Надо только поискать выход, пораскинуть мозгами.

Пора подумать о том, чтобы объявить липовые леса заповедным местом, где запрещалось бы гулять топору и бензопиле.

Прискорбно, что истребление липы в Кильмезском и других районах не уменьшается. Где же разумный выход из положения, что надо предпринять, чтобы не страдала природа, не лишались пчелы самого полновесного своего взятка? Над этим надо думать всерьез. И опять сложность в том, что пчеловодство — отрасль, так сказать, не обязательная.

Заинтересовался я еще одним популярным кильмезским медоносом — гречихой. Глубокое прошлое сведений о гречихе не оставило, а вот настоящее сводкой районной статистики утверждает, что в сравнении с 1965 годом посевы гречихи в районе сократились чуть ли не в четыре раза. Урожаи тоже снизились, хотя ради справедливости надо сказать — никогда особо высокими и не были.

— Раньше для мужика гречиха была страховой культурой. Вымерзли озимые, он взял да и занял поле поздней гречихой, — своими соображениями поделился со мной заведующий отделом сельского хозяйства райкома партии Николай Никитович Яблоков. — И теперь гречиху сеют поздно и убирают поздно…

Из-за гречихи, выяснил я, район испытывал массу неудобств. Во-первых, такое: весной сев зерновых завершен, можно было бы давно отчитаться, да гречиха держит. У нее срок не подошел. И район попадал в отстающие. Обидно! Не будешь же всем объяснять, что дело в гречихе.

Еще горше гречишные дела были осенью. Убирал район зерновые, радовал урожай. Дошло дело до гречихи, и она своей мизерной урожайностью стаскивала район вниз сводки. Было девять, стало семь центнеров с гектара.

Вот такую горестную историю рассказал мне Николай Никитович Яблоков.

Николай Никитович Яблоков — человек объективный. Он сказал, что, вероятно, на снижение урожаев гречихи в какой-то мере влияет распространившееся мнение, что она — культура не основная. Хозяйства сеют ее когда придется и где придется. Да и местные сорта гречихи исчезли.

А мне подумалось: не из-за того ли, что перестали вдумчиво заниматься пчеловодством, капризной и невыгодной стала гречиха, потребность в которой чувствует каждый человек? Ведь гречневая каша была на столе в праздники и будни. На Украине, к примеру, настоящим хлеборобом считали того, кто умеет выращивать гречиху. И в наших северных местах умели ее растить. А гречиха и пчеловодство — неразделимы. И резкое уменьшение числа пасек в том же Кильмезском районе сделало нищим гречишный гектар.

В чем причина скудных урожаев этой культуры? Специалисты утверждают: в том, что мало стало пасек. Во многих районах Рязанской, Тульской и ряда других областей на два гектара этой культуры приходится всего одна пчелосемья, да и то не везде «привязана» к посевам. А полагается иметь на гектар по три улья.

Стремясь повысить отдачу гречишного поля, в некоторых районах настойчиво ищут выход. В Сумской области провели концентрацию посевов гречихи. И сразу проявилась слабость колхозных пасек. Вывод не новый, но верный: чем больше пчелосемей, чем ближе ульи к полю, тем выше урожай гречихи.

Да, в последнее время не везло гречихе, крупяным и гороху. На вятской земле, где даже во время войны можно было купить гороховые лепешки, исчез, превратился в дефицит горох. Но это к слову.

И все-таки, несмотря ни на что, южная медовая зона нашей области в силу сложившихся традиций, развитости пчеловодства пострадала не столь сильно: там сохранились пасеки, есть опытные пчеловоды.

Северной же зоне приходится начинать чуть ли не с нуля. Многие колхозы и совхозы, избавившись от добровольной, непланируемой отрасли — пчеловодства, не собираются ее возобновлять, считают это дело хлопотным и невыгодным. Поэтому в северных районах пчеловодство развивается и дает прибыль там, где есть энтузиасты этого дела.

Знаток и любитель пчеловодства начальник областной конторы Юрий Петрович Смышляев как-то в июльскую жару возил меня на кочевые отъездные пасеки, чтобы наглядно показать, как можно избежать конфликтов, с которыми сталкивается пчела в современном мире. Выезд на кочевки из густонаселенных пунктов — вот выход, чтобы не гибли пчелы, чтобы не было воровства, фальсифицированного прополиса. Об этом толкует Смышляев. Не верить ему нельзя, у него громадный опыт. Всю жизнь он занимался пчеловодством. И теперь зароненная еще дедом и отцом любовь к пчелам не угасла.

Я пересказываю Юрию Петровичу вычитанное в очерке А. И. Холифмана и Е. И. Васильевой описание хорошо организованной кочевки. Мне хочется узнать, когда такая благодать будет у нас.

«Ныне в обоих полушариях почти всюду, где для этого есть условия, — писали авторы, — можно видеть на выровненных площадках-точках строгие ряды или гнезда, по 3–4 вразброс, крашенных в разные цвета (но не в красный, его пчелы не отличают) коробок фабричных ульев. По дорожке между ульями бежит автокар с площадкой, на ней инструмент и запасные части: стамески и коробки для сбора пчелиного клея-прополиса, пустые магазинные короба, ящик с сотовой сушью из дымаря, подвешенного к крюку на ручке, вьется дымок… Проходя мимо контрольного улья на весах, пчеловод поглядывает на показания самописца, отражающего изменения веса. Когда привесов нет, а взяток здесь больше не предвидится, надо принимать меры, заказать автоплатформы, подготовить улья, а вечером (с законами пчел следует считаться: днем фуражиры в полетах, а вечером все собираются домой) к точкам прибудут машины с электрокранами. Освещая участок не тревожащими пчел желтыми фарами, краны плавно перенесут ульи на платформы. Пока темно, автокараван трогается в путь, на новое место, откуда нектарная разведка по радио уже уведомила о зацветших медоносах и куда надо поспеть до рассвета, чтобы выставить пчел, прежде чем для них наступит время вылета».

Картина, которую я привел, мне кажется фантастической, так как автофургоны и автокраны пока купить негде. Приходится их мастерить по-кустарному. А вот кочевку пасек организовать удалось. По весне договорились с Белохолуницким лесхозом о размещении здоровых от варроатоза пасек, а потом подбили на поездку пчеловодов совхозов «Русский» и «Кировский», подсобного хозяйства завода имени Лепсе.

Мы невольно примолкли, когда машина повернула в мелколесье.

Сплошное алое и малиновое полыхание встретило нас — настоящий разлив цветущего иван-чая. Вначале мы завернули на пасеку совхоза «Русский», где работали супруги Валентин Константинович и Светлана Леонидовна Колупаевы. Он неторопливый, очень мягкий, внимательный человек. По рождению горожанин, работал на заводе, а вот увлекся пчеловодством и отдает ему все силы и душу. Светлана Леонидовна в противоположность мужу — общительная, острая на язык. Вот как определила она нынешнюю двухмесячную отшельную жизнь на кочевке:

— Скучать было некогда. Работы хватало. Нынче ведь пчелы носили мед в ульи не по ложке, а целыми бидонами.

Валентин Константинович подвел меня к контрольному улью. Пчелы вели себя мирно. Они были довольны взятком. Погода сухая, даже знойная.

Цифры бывают куда красноречивее ахов и всплескиваний руками. Смотрю на записи. По три, четыре, пять, восемь килограммов меда за день приносила одна пчелиная семья на этой пасеке в июльские знойные дни, когда жарко цвел кипрей. И вот пчеловоды Колупаевы из совхоза «Русский» получили от 86 семей за два месяца четыре тонны меда. Были дни, когда каждый улей прибавлял в весе на 9—10 килограммов. Не меньше был взяток и на пасеке у супругов-пчеловодов Александра Викторовича и Людмилы Быдановых из совхоза «Кировский». Ну и, конечно, у Ивана Михайловича Перми — нова. Энтузиасты-пчеловоды научились брать мед. Большую симпатию вызвали у меня опаленные солнцем, пропахшие медом и дымом, крепкорукие, близкие к природе люди. Ждали, ждали они своего «звездного» часа, а вернее — лета. И вот дождались.

Успех ждет увлеченных делом.

Все зависит от пчеловода! А еще? А еще от того, как относятся к этому делу руководители хозяйств. Немало у нас таких, которые руками и ногами отбиваются от пчеловодства. Есть до сих пор такие руководители, которые и сами пчеловодством не занимаются, и, заподозрив в пчеловоде неприятеля, частника-обдиралу, запрещают ставить пасеки на угодьях своих хозяйств.

Идеальное сочетание, когда руководитель хозяйства всячески поддерживает пчеловодов. С большой радостью я должен сообщить о том, что число руководителей, любящих пчеловодство, за последние годы в северной зоне выросло. Если раньше я мог сказать это только об энтузиастах — директорах кирово-чепецких совхозов «Русский», «Кстининский» и «Поломский» Алексее Ивановиче Литвинове, Николае Павловиче Кузнецове и Леониде Григорьевиче Прозорове, то теперь таких энтузиастов стало куда больше. Поверил в эту отрасль, подобно Литвинову, который сам держит пчел и горячо поддерживает отрасль, директор совхоза «Кировский» Илья Филиппович Перваков. С удовольствием я узнал о том, что директор совхоза «Ардашевский» Алексей Константинович Мельков завел пасеку.

Надо ли говорить о том, что пчелы на любовь отвечают медом. Супруги Колупаевы на отъездной пасеке накачали четыре тысячи килограммов, да стоит на совхозных лугах еще одна пасека.

Год выдался медовым, но начальник областной конторы пчеловодства Юрий Петрович Смышляев был не очень доволен результатами. Какую отдачу дало бы пчеловодство, если бы не четыре, а 20–30 пасек работали на лесных кипрейных угодьях! У нас ведь сотни гектаров медоносов остаются неиспользованными в Нагорском, Омутнинском, Верхнекамском и многих других северных районах, потому что пока любительские, колхозные и совхозные пасеки редко отваживаются на кочевку. Самая убедительная агитация за расширение немагистральной отрасли — пчеловодства, за использование кочевок та, что не совхозные, а любительские пасеки получили на белохолуницких кипрейных угодьях солидный взяток. Мне рассказывали об одном пчеловоде-любителе, который от 80 пчелосемей накачал тоже четыре тонны меда.

Как подсчитали ученые, любительское пчеловодство дает в мире около семидесяти процентов всего товарного меда. Из полутора тысяч тонн меда, заготавливаемого нашими соседями из Пермской области, тысяча тонн — с любительских пасек. В Татарии на их долю приходится половина заготовок меда. Вклад пчеловодов-любителей нашей области стал куда солиднее, но он должен быть еще больше. А для этого пчеловодам-любителям нужна помощь.

По признанию пчеловодов совхозов «Кировский» и «Русский», обеспеченность транспортом, снабжение и связь у них все-таки оставляют желать лучшего. Тот пчеловод-любитель, который сумел взять четыре тонны меда, находился в более выгодных условиях, так как в его распоряжении была личная машина. Ну а как быть тем, у кого нет своего транспорта?!

Любопытный и поучительный опыт по организации пчеловодства, помощи любительским пасекам накоплен в Румынии. Она занимает первое место в Европе по экспорту меда. За недолгое время деятельности Румынской ассоциации пчеловодов ежегодные заготовки меда увеличились в 150 раз.

Особая, пока робко заполняемая добрыми делами страница в местном пчеловодстве — опыленческая деятельность. Решением Кировского облисполкома предписывается иметь во всех семеноводческих хозяйствах опыленческие пасеки, шире привлекать пасеки пчеловодов-любителей для опыления трав и клеверов. Но, увы, пока их очень и очень мало. А ведь можно было бы использовать для этого и колхозные, и любительские пасеки. Насколько выгодно использовать для опыления пасеки пчеловодов-любителей, доказывает опыт Свердловской области. Здесь колхозы и совхозы на основе договоров используют пасеки пчеловодов-любителей на опылении сеяных трав и семенников красного клевера.

Итак, пчеловодство нуждается не только в сочувственном отношении, но и в действенной помощи. О том, в чем она заключается, попытался я сказать. Один из видов такой помощи — пропаганда пчеловодства. Что греха таить, мало пока интереса к этой отрасли У молодежи. Нынешний молодой сельский житель образован. Много видел и ездил. Но к великому сожалению, при расширившемся кругозоре он редко замечает такое редкостное, необычайное существо — пчелу, которая остается нашим постоянным и бескорыстным другом. Я обрадовался, когда узнал, что в некоторых сельских школах есть свои ученические пасеки. Хорошее начинание!

— Мы можем, — сказал мне главный областной пчеловод Юрий Петрович Смышляев, — дать каждой школе по пять — семь ульев, только бы пошло это на пользу, только бы заинтересовались нашей отраслью школьники и учителя.

С какой точки зрения ни рассматривай пчеловодство, очень нужная это отрасль. Хочется, чтобы вернулась прежняя любовь к ней. Пчела на любовь ответит медом. И только ли медом?

Долгие годы я собирал всевозможные сведения о красиво цветущих растениях, или цветах, как говорят о них попросту. И как только выдавалась свободная минутка, рылся в научных статьях, монографиях, популярных книгах, просматривал газеты и журналы, листал словари, учебники, справочник, а читая художественную литературу, делал выписки из прозы и поэзии. И даже в служебных командировках и экспедициях не забывал о своих любимцах: фотографировал и наблюдал их при первой же возможности, какая только предоставлялась.

В конце концов у меня собралась своего рода «энциклопедия» об этих самых очаровательных творениях природы: забытые и новейшие факты их биологии, разные «цветочные» события, фольклор, много стихов, случаи из истории окультуривания цветов, данные о применении их в народном хозяйстве и быту — вплоть до кулинарных рецептов и медицинских рекомендаций.

Однако в отличие от энциклопедического тома, где сведения просто перечисляются, я постарался объединить их в отдельные микроповести, чтобы сложный, большой и разнообразный материал о самых известных и популярных декоративных растениях воспринимался с интересом и увлекательно. Кроме того, регулируя этот поток информации, я строго следил за тем, чтобы словам было тесно, а фактам — просторно, и фактам обязательно интересным и занимательным.

Подобно тому как в мозаичном панно из множества угловатых кусочков художник слагает гармоничный рисунок задуманной картины, так и в своих рассказах мне хотелось с помощью отдельных фактов, событий и разных сведений как можно полнее описать ту многогранную роль, какую играет сложнейший мир цветов в практической и духовной жизни человека с древнейших времен до наших дней. Но пусть теперь коротко об этом расскажут люди, больше, чем я, знающие и ярче чувствующие…

«Чтобы жить, — говорил Андерсен, — нужны солнце, свобода и маленький цветок». И действительно, эти стихи Земли, как называют цветы поэты, сопровождают нас всю жизнь: встречают при рождении, утешают в старости, радуют на свадьбах, именинах, памятных датах, разных празднествах, и дома, и на работе, весной и в лютый холод, жарким летом и осенью — цветы нужны нам всегда, потому что без красоты человек просто не может жить.

Советский ботаник академик В. Л. Комаров писал: «Цветочные культуры почти так же древни, как пищевые. Потребность в цветах ярко проявляется у большинства народностей, населяющих земной шар… В нашей стране интерес к вопросам озеленения и цветоводства все растет… Самым интересным в этом деле является… неустанная работа над окрасками, формами, размерами растения и его отдельных частей, которую упорно ведут садоводы со времен садов Семирамиды и до наших дней».

Заканчивает свое стихотворение адыгейский поэт Жанэ Киримидзе такими словами:

А перед этим Жанэ вспоминает, как в годы далекой войны мальчики в продымленных шинелях принесли цветы умирающей медсестре:

Среди целительных средств и народной и научной медицины — многие из наших прекрасных спутников жизни. А на сегодняшний день ученые обнаружили вдобавок более трехсот летучих соединений, выделяемых цветами. Целый ряд этих биологически активных веществ оказывает благотворное, а порой и очень эффективное воздействие на организм человека. Новый метод лечения цветочными ароматами уже успешно применяется в клиниках Баку и Душанбе.

Некоторые цветы, содержащие определенные алкалоиды, фитонциды, пестициды, можно использовать в борьбе с вредителями и болезнями сельскохозяйственных растений и домашних животных.

Эфирное масло многих цветов, известных нам больше как декоративные растения, находит применение в парфюмерии, в пищевой промышленности. А в некоторых странах идут в пищу и на корм животным сами цветы, их плоды, стебли, листья, корни, луковицы; из них делают всевозможные предметы обихода — от украшений до циновок. А сколько меда вырабатывают из цветочного нектара пчелы!

Наверное, каждый слышал о прекрасных цветах камелии: их увековечили Дюма-сын и Джузеппе Верди в драме «Дама с камелиями» и в опере «Травиата». Но не все знают, что камелиевым маслом смазывают механизмы часов. Вот еще несколько необычных примеров.

Недавно установлено, что растущий водяной гиацинт, поглощая всевозможные химические соединения, почти полностью очищает воду, загрязненную промышленными стоками. Выращенные в такой воде растения, кстати очень красивые, можно использовать затем для производства горячего газа метана, для чего растительную биомассу подвергают брожению в специальных установках. Можно пользоваться и цветами-барометрами, а также «часами флоры» — набором цветов, открывающих и закрывающих свои венчики в определенное время суток, перед наступлением хорошей погоды или, напротив, перед ненастьем. А как не упомянуть здесь о «цветочном» методе при поиске полезных ископаемых!

Повышенное содержание того или иного элемента в пепле сожженного цветка может оказаться верным ключом к подземным кладовым. Так, с помощью нового биогеохимического метода советские геологи обнаружили в Казахстане залежи никеля, медно-молибденовую руду — в Армении. А помогли им при этом выросшие над рудами цветы горных маков и сон-травы — они отличались своей окраской и формой от обычных собратьев. Так былью обернулись небылицы о цветах — ключах к заветным кладовым…

Множество легенд и преданий сложено о цветах. Они вечно цветут в бесчисленных произведениях литературы, искусства. Тут и «Подснежник» Чайковского, и «Красный мак» Глиэра, и фортепьянные миниатюры Жармена Тайфера «Цветы Франции» во главе с «Жасмином Прованса»… А «Сирени» Врубеля и Кончаловского, «Подсолнечники» и «Маки» Ван-Гога или, скажем, декоративные питомцы Катерины Билокур, о которых народная художница Украины говорила: «Я потому цветы рисую, что из цветов картины выходят красивые!»

Да что там наша культура! «Если бы не существовало цветов… были бы тогда наш характер, наша нравственность, наша способность к восприятию красоты, способность к счастью такими же, как теперь?.. — вопрошает Морис Метерлинк. — Бесконечная вселенная красок и оттенков была бы нам открыта лишь неполно… ибо цветы первыми разложили солнечный спектр и образовали самую утонченную часть наших зрительных образов. А волшебный сад ароматов — кто бы нам его открыл?.. Цветы накопили в нас, начиная с детства и даже гораздо раньше, в душе наших предков, безмерный клад… Они создали и разлили в мире наших чувств благоуханную атмосферу, в которой любви отрадно дышится».

«Ни поэт, ни живописец, ни музыкант, — а это уже слова Владимира Солоухина, — не нашли бы столь образного, столь лаконичного и — главное — столь наглядного выражения своей любви, как если бы он воплотил ее в живой благоуханный цветок и, показав людям, заявил: вот какова моя цветущая душа, вот какова моя любовь! И люди изумились бы и были бы потрясены, потому что ничего прекраснее и чище цветка нет и быть не может!»

В своей повести «Трава» Солоухин писал: «Каждый цветок внушит вам какое-нибудь свое, другое чувство: навеет задумчивость, Разбудит мечту, создаст ощущение душевной легкости, светлости, чистоты…» А вот выдержка из письма в «Известия» слесаря Г. Сорокина: «Мне не раз приходилось бывать на предприятиях, где едва пройдешь проходную, как попадаешь словно в ботанический сад — здесь и розы, и тенистые аллеи со скамейками, и цветущая сирень. Не стану утверждать, что розы повышают производительность труда, но что работают они на настроение, а значит, на общую пользу — убежден».

Предпоследними в нашей перекличке мнений приведем слова Рабиндраната Тагора, которые сегодня, когда многим дикорастущим цветам грозит опасность исчезнуть с лица планеты, звучат очень актуально: «Цветы не для того, чтобы рвать в охапку, а для того, чтобы мы их красоту ценили там, где они растут».

Ныне мы просто обязаны знать о цветах как можно больше, чтобы выработать действенные меры для их спасения, чтобы возбудить к ним заинтересованность каждого и всех. Ибо, по словам Жана Дорста, крупнейшего эколога современности, «природа будет ограничена от опасности только в том случае, если человек хоть немного полюбит ее просто потому, что она прекрасна. И в этом отношении нет лучших посредников, чем красиво цветущие растения — самые прекрасные из подданных Флоры…».

Пожалуй, нет человека, который никогда не видел роз. Но нет и такого, который мог бы сказать, что видел все розы: если одних лишь шиповников ботаники насчитывают от 120 до 350–400 видов (считая то ли видами, то ли разновидностями многочисленные переходные формы), то число рукотворных сортов роз давно уже превысило 25 тысяч! Розария, где были бы собраны все они, не существует. Но нам с вами никто не мешает такой розарий вообразить и даже совершить по нему прогулку, чтобы познакомиться с самыми выдающимися его обитательницами — и культурными, и дикими…

Обычно мы представляем себе розу в виде куста. И действительно, так растет большинство видов и сортов. Но есть и другие формы роз: «плакучие», с длинными свисающими ветвями; гибкие, стелющиеся по земле; розы-лианы, карабкающиеся вверх по опоре. Огромная роза-лиана Харрисони может оплести целый дом, заглядывая массой мелких пурпурных цветов — порой их бывает до 50 тысяч на одном растении! — в окна на разных этажах. Вдвое меньшие габариты — куст до 6 метров высотой — у розы Американ Пиллар с крупными карминно-розовыми с белым глазком цветами.

Их все, стоя рядом, одним взглядом не охватишь. Зато целую династию миниатюрных роз можно рассмотреть, не сходя с места: высота кустика у них не превышает трети метра. Тут и старые лилипутовые сорта во главе с их родоначальницей розой Рулетта, найденной ботаниками на о. Маврикий в начале прошлого века, и современные сорта, такие, как Пара Ти с почти нитевидными побегами, как Бэби Кримсон, Пигми лаванд ер и Гренадин с винно-красными цветочками размером с гривенник.

Многие сорта мини-роз вывел испанский селекционер Педро Дотт. Одну из его новинок — сорт Мари — журналисты хвалили наперебой. «Если роза так прекрасна, — писали они, — то как же должна быть красива девушка, давшая ей имя!» Эта история стала семейным анекдотом Доттов: на самом деле Педро назвал розу в честь своего сына Марино, имя которого по-каталонски звучит Мари… Марино пошел по стопам отца и тоже стал селекционером; одно из его последних творений — миниатюрная роза Кораллин с коралловыми цветами, которых распускается на одном кустике до 200 штук.

Невелик ростом — не более метра — и сорт советского селекционера Константина Сушкова — Дитя Солнца. Но листья у этого «ребеночка» величиной почти с ладонь, а цветы, кремово-желтые, с легким розовым отливом, рекордных размеров — до 18 сантиметров!

Славятся в садоводстве сорта яблонь, груш, слив типа «спур» — полукарликовые растения с укороченными побегами, очень урожайные и весьма невзыскательные. Первую розу такого типа вырастили селекционеры из СССР — мать и дочь Вера и Зинаида Клименко (еще один пример семейной преемственности в цветоводстве!). Среди потомков от роз с обычными темпами роста — Дормунд и Кордес Зондермальдунг — они отобрали не совсем обычный сеянец: высота его куста даже в восьмилетием возрасте не превышала полуметра, а побеги росли так медленно, что обрезать их почти не нужно было. По всей вероятности, уникальный сеянец станет родоначальником новой группы почти не требующих ухода сортов для парков и садов.

У роз группы Гарнетт — диаметрально противоположные свойства. Их побеги отрастают настолько быстро, что для озеленения эти сорта совсем не годятся — не дают постоянного яркого цветочного пятна. Зато они оказались самыми выгодными для массового производства цветов в теплицах. Как считают специалисты, эти «розы на каждый день» открыли в истории розоводства новый этап. У его истоков стоят известные сорта Эльза Паульсен и Ева. Полученный от них в 1939 году немецким цветоводом Матиасом Тантау-старшим гибридный сеянец под номером 38 055 не вызвал у своего создателя особого интереса: растение не годилось для газонов, поскольку у него очень быстро отрастали цветочные побеги, которые к тому же легко поражались мучнистой росой. Однако когда болезненный торопыга вместе с другими сеянцами был случайно отправлен на испытание в США, он заинтересовал тамошнего цветовода Юджина Бернера, и через 12 лет селекции тот вывел замечательный сорт Гарнетт, дающий до 250 цветов с квадратного метра теплицы. Этот сорт стал основоположником целой группы современных «высокоурожайных» сортов, и в том числе полученного Матиасом Тантау-младшим (еще одна династия цветоводов!) тепличного сорта Белинда совершенно новой окраски — апельсиновой…

Много необычных роз цветет в нашем воображаемом розарии! Вот Дей оф триумф, цветы которой не вянут в вазе с водой целых 10 дней. Вот Дениза Касегрейн с цветком в 146 лепестков, а рядом — пятилепестковая роза Паулии. Тут же Пинк Гротендорст — за лепестки с разрезанными краями эту розу называют «гвоздичной». А вон там, по соседству с двухцветной Клеопатрой с желто-розовыми цветами, красуется Маскарад с красными, розовыми и желтыми цветами на зеленых побегах с оранжевыми шипами. А здесь вот цветет знаменитая, напоминающая своей окраской серебро с сиреневым отливом Стерлинг Силвер — одна из «голубых» роз, этих «синих птиц» розоводства, какую пытался вывести в особой теплице с синим стеклом еще великий Гёте.

Еще одна диковинка — шиповник зеленоцветковый, известный с 1836 года в качестве наглядного доказательства того, что лепестки цветов — не что иное, как видоизмененные листья. Жаль, что о нем не знал Гёте, когда обдумывал свой «Опыт объяснения метаморфоза растений», написанны параллельно с «Фаустом». Так вот, каждый лепесток этого шиповника, подобно листу, содержит хлорофилл и усваивает из воздуха углекислый газ, синтезируя органические вещества. Эти зеленые густо-махровые непахучие цветы диаметром 3–4 сантиметра не зянут в течение месяца. Зато размножаться такой дикой розе приходится исключительно вегетативным путем, потому что нет у нее ни тычинок, ни пестиков и семенам образоваться просто не из чего.

А рядом с этой «зеленой» розой — два чуда селекции: темно-бордовая, почти черная Нигретт и белоснежная Фрау Карл Дружки, которую называют еще Снежной королевой.

Снежная королева совершенно лишена запаха. А чем только не пахнут ее родственницы! Лимоном, персиком и яблоками, портвейном и свежим сеном, медом и крепким чаем, мускусом, фиалками, табаком, перцем, корицей…

Плачет роза под прессом: «Зачем из меня Соки жмут перегонщики, масло гоня?» «Годы горя и слез, — соловей отвечает, — Вот цена одного безмятежного дня!»

Это четверостишие-рубаи Омара Хайяма приведено тут весьма кстати: одна из обитательниц самого ароматного участка нашего розария носит имя великого поэта. Сорт Омар Хайям был выведен Фицжеральдом из сеянцев, выросших в Англии из семян, собранных с роз на могиле поэта в Иране. Кстати, отметим, сегодня розовое масло получают двумя способами: вываривая лепестки в специальных водяных котлах на огне и с помощью растворителей.

Самые же душистые розы цветут в центре нашего розария — чтобы струить аромат свой повсюду. Здесь и старые советские масличные сорта Украинка, Кооперативная, Ароматная, и новые — Фестивальная, Мичуринка, дающие 5—-6 килограммов и более эфирного масла с гектара. Все эти сорта получены в результате скрещивания галльской масличной розы, разводимой на юге Франции, Италии, Испании, с первой советской масличной розой — Крымской красной, селекционным отпрыском красной казанлыкской. Цветок у последней розы в среднем состоит из 30 лепестков, поэтому ее называют также тридцатилепестковой. Это из нее получают лучшее в мире розовое масло. Болгарские сорта Свежен и Искра дают с гектара до 35 и больше центнеров цветов. Аромат «жидкого золота», полученного из них, — нежный, приятный и в то же время плотный — объясняется крайне благоприятным сочетанием более ста его составляющих частей.

Именно благодаря такому разнообразию компонентов эфирное масло из? розовых лепестков обладает всевозможными лечебно-косметическими свойствами. Вот почему роза издавна входит в состав многих медицинских рецептов и косметических рекомендаций. Ей, например, посвящены целых 32 строки поэмы «О свойствах трав», написанной, как считают, еще в XI веке. Это небольшое произведение часто цитировал и даже составил к нему комментарии Парацельс, легендарный врач эпохи Возрождения. Вот отрывок из поэмы:

Множество мазей различных нуждаются в розовом соке; Розы сухой порошок при болезнях во рту помогает, Втертый без примесей всяких, лишь с медом одним в сочетанье, Жар унимает любой, если тертой положена сверху Свежая роза иль если с медовой пьется водою. Делают масло из розы, и розовым маслом зовется — Помогает при разных болезнях, а равно и в случаях многих.

Несколько лет назад фармакологи установили, что розовому маслу присуще наркотическое действие, в три раза более сильное, чем хлороформу, в 25 раз более сильное, чем эфиру! Одной капли ароматной жидкости хватит, чтобы успокоить зубную боль на 3–4 часа. Розовым маслом медики успешно лечат бронхиальную астму, некоторые глазные и кожные болезни. А недавно ряды лечебных мазей, притираний и тому подобных снадобий, в состав которых входит розовая вода или розовое масло, пополнились болгарским препаратом «Розалин» — великолепным средством для страдающих почечно- и желчнокаменной болезнями…

Растет в нашем розарии и съедобная роза — ее разводят в Узбекистане. На базарах Бухары рядом с пирамидами дынь и корзинками винограда можно увидеть груды лепестков розы Мураббои-гул, из которой в Средней Азии вот уже добрых полтысячи лет варят варенья, джемы и прочие сласти. А вот рецепт розового лакомства из французского журнала «Друг розы»: «Сначала вымойте и высушите только что распустившиеся лепестки. Затем снимите белую мякоть в основании каждого из них. После этого, взбив белки, нанесите их на лепестки маленькой кисточкой». Наконец лепестки погружают в густой сахарный раствор, раскладывают на тарелке для просушки — и экстравагантное блюдо из лепестков готово!

Заканчивая экскурсию по нашему воображаемому розарию, я расскажу вам еще о нескольких славных его обитательницах. Ну, во-первых, роза Дамасская. Есть у нее и другое имя — «роза четырех сезонов». Свои розовые лепестки она распускает в июне и повторно — осенью. Цвести же зимой и весной ее принудили еще древние римляне: при раскопках Помпеи найдены изображения именно этих роз, обнаружены и теплицы, где их выращивали с помощью тепла от труб с горячей водой…

Огненно-красные розы так называемой танцевальной группы любопытны своими названиями: Румба, Чарльстон, Самба. Инермис Морлетта замечательна уже другим: она опровергает пословицу «нет розы без шипов». Зато оригинальность дикой розы шелковистой крылатоцветковой — в широких плоских шипах, образующих на побегах ровную бахрому, красноватую и полупрозрачную. Можно упомянуть еще и о шиповнике-хамелеоне, растущем на островках вблизи острова Сахалин: его белые, распускающиеся в сумерках цветы краснеют под лучами солнца. И наконец, закончим экскурсию рассказом о самой почетной обитательнице нашего розового сада — розе Мир.

Листья у нее блестяще-кожистые, бутоны золотисто-желтые, а распустившиеся цветы, до 15 сантиметров диаметром, с желтыми в середине и карминно-красными по краям лепестками (их бывает до сотни)., со временем светлеют. Яркая окантовка, незаметно растекаясь по жилкам, придает цветку лучистую игру переливающихся красок.

Но эта роза не только красива — она необыкновенна во многих отношениях: и своей историей, и влиянием на судьбы розоводства, и своей зимостойкостью, и невосприимчивостью к многим болезням, и даже тем, что в разных странах ее знают под разными именами…

Знаменитый сорт был выведен в 1937 году французским селекционером Франсуа Майяном от одного из гибридных сеянцев, полученных в результате очень сложных скрещиваний. Как с отцовской, так и с материнской стороны в них принимали участие потомки желтой персидской розы. После пятилетних испытаний на плантации фермы, возглавляемой Майяном, автор назвал розу-новинку Мадам Майян — в честь своей матери.

Началась война. Спасая новый сорт от немцев, захвативших Францию, Майян переправил его под кодовым номером в США своему другу-цветоводу Роберту Пайлу. Здесь роза так понравилась, что было решено присудить ей имя, напоминающее о победе над фашистской Германией. «Крещение» сорта состоялось в конце апреля 1945 года, когда пал Берлин, — немудрено, что сорт получил имя Peace, то есть Мир. И когда в Сан-Франциско происходила учредительная конференция Организации Объединенных Наций, комнату каждого делегата украшали эти розы, ставшие символом мира на Земле.

Под именем Мир этот сорт описан во многих европейских каталогах, кроме… итальянского и западногерманского: в ФРГ розу называют Глория Деи, а в Италии — Джолой.

Королева прекрасных однодольных

Сейчас сортов — гибридов лилий насчитывается более трех тысяч. Это очень много. Ведь не в пример розам с их колоссальной изменчивостью и множеством форм-разновидностей, которые, легко скрещиваясь друг с другом, дают крайне разномастное потомство, лилии, за немногим исключением, очень постоянны, консервативны, стабильны. Однако, несмотря на несхожесть в «характерах», роза и лилия прекрасно уживаются друг с другом. Посаженные рядом, они лучше растут, пышнее цветут, а смешанный букет гораздо долговечнее роз и лилий, поставленных в вазы с водой порознь. И дело тут, разумеется, не в обоюдной симпатии, а в биологической совместимости: фитонциды, выделяемые цветами-соседями, оказывают на них благотворное взаимное воздействие. Такова подоплека легенды о дружбе этих прекрасных повелительниц двух царств, то бишь классов покрытосемянных растений: у двудольных царствует роза, однодольными повелевает лилия. А теперь послушайте старинное грузинское предание.

В одном из горных селений жила когда-то семья, где росло двое детей — дочь Тамара и сын погибшего соседа. Вскоре они выросли и полюбили друг друга. Но Тамару просватали за другого. Не смея ослушаться родителей, решила она все же просить помощи у волшебника, жившего в глухом ущелье. Отправилась туда девушка вместе с возлюбленным. Вошла в пещеру, а юноша у входа остался. Ждет-пождет — никто не выходит. Вбежал юноша в пещеру. «Где Тамара?» — у старца спрашивает. А он в ответ ему: «Не томится душой она более, не страдает. Вот она!» — И показал на цветок невиданной красоты. Весь день проплакал над лилией юноша. А вечером превратил его волшебник в тучу дождевую…

И такая утвердилась вера в эту легенду в народе, что лет двести назад, когда в Грузии случалась засуха, девушки отправлялись на страждущие поля с охапками лилий. Разбрасывая цветы, они верили, что дождевая туча — влюбленный юноша, привлеченный лилиями, — начнет поливать землю своими слезами-дождем.

Не менее поэтична французская легенда о девушке с золотистыми волосами. В один прекрасный день ее встретил рыцарь и страстно полюбил. Перед тем как выйти за него замуж, красавица взяла у возлюбленного обещание не произносить в ее присутствии слово «смерть». Но вот однажды роковой запрет был нарушен, и жена рыцаря превратилась в лилию, дивные лепестки которой осыпались на пол замка…

В европейском фольклоре немало таких сказаний с магическими превращениями, озаренными сполохами загробной жизни; прекрасно-сумрачными стихами расцвели они в творчестве многих поэтов Европы. «Ода лилии» греческой поэтессы Риты Буми-Папы — одно из современных их воплощений:

Нет, ни одна из книг мне не откроет Секрета совершенства этих линий, Секрета белоснежного сиянья, Не скажет, как же на крови и пепле Взметнулась лилия лучистым стягом.

А вот, к примеру, начало поэмы «Рождение лилии» Костиса Паламаса, соотечественника и предшественника Риты Буми-Папа:

Светясь лицом, как мать над детской зыбкой, На лилию Земля глядит с улыбкой. Но глянь! Цветок, взлелеянный тоской, Вскормленный гибелью, Вспоенный ураганом, Соединил в каком-то сплаве странном Живую силу с вечной красотой. Но посмотри! Цветок такой несмелый, Столь целомудренный, столь чистый, белый, В себе хранит безмолвный тайный знак, А белизна его грозна, как черный мрак!

Существуют, однако, легенды иного толка. Согласно, скажем, немецкой, у каждой лилии есть свой эльф-хранитель. Он вместе с ней рождается и умирает. Ночью при свете луны водят крошечные человечки хороводы под нежный перезвон лилий-колоколов. Но слышать эту волшебную музыку грубым человеческим ушам не дано…

Я рассказал лишь несколько легенд. А их существует, как я говорил уже, множество: лилии испокон веков — почитаемые растения. Их изображения найдены на фресках, созданных еще 3500 лет назад на острове Крите. Там эти цветы служили эмблемой местной богини — покровительницы рыболовов, моряков, охотников.

В Древнем Египте стилизованные рисунки лилий то и дело встречаются среди иероглифических надписей. От тех далеких времен сохранилось даже само растение — его можно увидеть в Лувре, где находится саркофаг с мумией молодой египтянки. На груди девушки, умершей несколько тысяч лет назад, — высохшая лилия…

Нередко упоминают лилии древнегреческие писатели и поэты, начиная еще с Гомера, который сравнивал, например, с этими цветами нежность кожи Аякса и белизну плеч Елены Прекрасной. Лилии — нередкие гости на греческих вазах, барельефах, урнах. А в Древнем Риме эти цветы выращивали у храмов, они фигурировали в церемониях, посвященных Диане и Юноне, а также в свадебных обрядах: в знак непорочности невесты жрец возлагал ей на голову венок из белых лилий. Помимо этого лилия считалась символом надежды и всего прекрасного и сверх того служила признаком изысканного, утонченного вкуса. Вот почему этими цветами богатые патриции постоянно старались украсить себя, свое ложе и даже свои колесницы.

Однако больше всего любили лилии в странах Ближнего Востока, где они считались цветами невинности. Говорят, что царь Соломон часто вспоминал лилию в своих притчах, даже капители колонн в выстроенном им храме имели форму лилий. Нм обязано своим рождением имя Сусанна: по-древнееврейски лилия называлась «шушан». Этот же корень звучит, кстати, и в названии дневнеперсидской столицы Сузы, означавшем «город лилий».

Любовь к цветку переняли у древнего мира христиане, у которых лилия стала символом чистоты и непорочности. Согласно легендам, архангел Гавриил, явившись к деве Марии, дабы предсказать рождение Христа, держал в руке лилии. Вот почему белоснежные цветы, став священными, красуются и на иконах, и на художественных полотнах с библейским сюжетом.

И по сей день сохранился в Испании и Италии обычай украшать лилиями изображение Святой девы. Впрочем, были лилии и атрибутами совсем иных обрядов. Они участвовали в мрачных средневековых церемониях — аутодафе. Белоснежные цветы, соседствующие с горящими факелами, по мнению инквизиторов, весьма наглядно показывали, что если тела богоотступников погибнут в пламени, то души их станут чистыми и безгрешными. Так стал изящный цветок символом изощренной жестокости. А на другом конце земного шара, в средневековом Китае, с его именем был связан изуверский обычай изменять форму женских ног путем сложных и длительных пеленаний. Получающиеся копытообразные ступни, считавшиеся верхом красоты, назывались «золотыми лилиями»; нежному колыханию цветка уподоблялась и неуверенная, шатающаяся походка изуродованных модниц. Вот уж воистину: «Не обычай дегтем щи белить, на то сметана есть!» — так говаривали наши прадеды…

В России, кстати, лилии начали выращивать только в XVIII столетии. Летом 1706 года, незадолго до того, как отправиться на Украину, навстречу войскам Карла XII, Петр I посылает из Нарвы в Петербург для Летнего сада «коренья белых лилий», требуя в сопроводительном письме, чтобы садовник «бережно их управил». Скорее всего, это были потомки давно уже привезенной в Европу из Палестины лилии белоснежной. Одна ее разновидность попала в европейские страны под пышным титулом Султан Замбач, хотя в садах Константинополя, откуда растение было доставлено, оно значилось под скромным именем «сусан замбач», то есть просто «лилия душистая».

Но пожалуй, ни в одной стране не имела лилия такого поистине исторического значения, как во Франции, которую называли в старину королевством лилий. Даже свое европейское имя, как считают лингвисты, цветок получил от древнегалльских слов «ли-ли» — «белый-белый». Много веков лилии украшали знамена Франции.

А началось все с лягушек, с трех золотых лягушек — они красовались на личном штандарте языческого короля Хлодвига, объединившего франков. После принятия ими христианства в 496 году языческие лягушки, естественно, не могли оставаться на королевском знамени и уступили свое место трем золотым лилиям, которые у христиан не только не встречали возражений, но и почитались священными.

С VI по XII столетие о лилиях во французских хрониках ни слова не упоминается. Но в 1147 году король Людовик VII, отправляясь в крестовый поход и, вероятно, вспомнив о победах Хлодвига, вновь водворяет на свой стяг золотые лилии. С тех пор и до 1789 года, до начала Великой французской революции, эти цветы неизменно царят на державных знаменах, гербах, печатях, даже одно время и на монетах — золотых и серебряных — называемых, между прочим, тоже лилиями. И вдруг такой пассаж для монаршего символа! Желая унизит/его, республиканцы приказывают клеймить этим знаком преступников! Но вскоре лилия опять в фаворе у власти предержащей. Когда Бурбоны после разгрома наполеоновской империи вновь вступили на престол, Людовик XVIII первым делом учредил орден Белой Лилии. И цветок вновь вернулся на державные регалии, где удержался до 1830 года — до окончательного падения Бурбонов.

Однако как ни удивительно, но знаменитая «флёр дю лис», эта эмблема, казалось бы прочно связанная с королевской властью, идо сих пор сохранилась без изменений на знамени канадской провинции Квебек! С точки зрения верности геральдическим цветам, Шутят политические обозреватели, канадские французы продолжают идти без отклонений, в то время как французы у себя на родине после 1789 года резко повернули влево.

Правда, справедливости ради следует отметить, что французские геральдические лилии скорее напоминают ирисы. И здесь, по всей вероятности, не обошлось без влияния Италии.

Дело в том, что белый ирис, корневища которого, пахнущие фиалками, издавна использовались в парфюмерии, медицине и как пряность, был у итальянцев настолько популярным, что его, путая со священной белой лилией, порой изображали даже на иконах. А Франция всегда поддерживала тесные связи с Италией и многое позаимствовала из культуры этой страны, в том числе, вероятно, и вот такую ботанико-геральдическую ошибку…

В Париже, недалеко от Лувра, стоит статуя молодой девушки, гордо восседающей на коне в рыцарских доспехах XV века. В руках у нее копье и знамя с тремя лилиями. Это прославленная Жана д'Арк: за воинские доблести при защите отечества ей, а также всему ее крестьянскому роду был присвоен почетный титул «дю Лис» («лис» — по-французски лилия). А в XX веке современной Жанной д'Арк французы назвали Даниель Казанову — организатора Союза девушек Франции, основательницу и почетного президента Союза французских женщин. Героиня антифашистского Сопротивления погибла в гитлеровском лагере смерти в мае 1943 года. Как раз в это время по всей Франции издавна отмечается традиционный праздник в честь Жанны д'Арк. И вот уже многие годы в эти дни утопают в грудах белых лилий памятники и Жанне, и Даниель…

А сейчас давайте перенесем лучистый стяг лилии, то есть наш рассказ о ней, со скрижалей истории и легенд на утилитарное поприще, в сады и парки, но прежде всего в горы и на равнины. Этих, по выражению Пушкина, цариц полей, горделиво цветущих в роскошной красоте, насчитывается около ста видов. Они растут по всему северному полушарию. Нейльгерская лилия достигает (в Индии) 11° южной широты. А лилия кудреватая выходит (в Центральной Сибири) за пределы полярного круга. У нее, кстати, самые обширные — от Португалии до Монголии — владения не только среди всех иноземных лилий, но и среди восемнадцати отечественных их видов.

Лилия кавказская, включенная в Красную книгу СССР, встречается, напротив, только в приморских районах Кавказа, лилия Ледебура — только в Талышских горах. Еще меньший ареал у королевской лилии из Западного Сычуаня (Китай) — узкая долина, затерянная среди гор в снежных папахах. В 1903 году сюда впервые добрался ботаник Э. Вильсон, едва не заплатив жизнью за открытие этого растения с огромными белоснежными цветами. Его луковицы были доставлены в Англию. И уже оттуда ее Лилийное Высочество совершило триумфальное шествие по садам и паркам мира, всюду пожиная дань восхищения своей красоте, зимостойкости, аромату.

Впрочем, тонким, приятным запахом обладает добрая половина всех видов лилий. Их одиночные или собранные в соцветия цветы поражают и богатством окраски, и изысканностью формы, напоминающей то высокий бокал, то колокол, то широкую чашу, то чалму… Даже размерами они способны удивить кого угодно: тайваньские лилии, например, вздымаются до трех метров, а цветы у японских золотистых лилий, тоже роста саженного, превышают порой четверть метра!

Вероятно, именно из-за поражающих воображение размеров и красоты этих горных растений бытовало у японцев в древности особое гадание — «гадание на горных лилиях». О нем упоминается в. «Маньесю», первом письменном памятнике японской поэзии, где собраны песни IV–VIII веков, в том числе песня Отомо Якамоти:

Цветам цветущим Суждено увянуть — Таков закон земли с древнейших пор. Ах, долговечны только корни лилий На склонах дальних распростертых гор.

Однако с точки зрения ботаника это не совсем верно. Корни лилий, как правило, ежегодно отмирают, заменяясь новыми. Долговечны у лилий не корни, а луковицы. Они чрезвычайно разнообразны: округлые, яйцевидные, сплюснутые, просто бесформенные, от 2 до 20 сантиметров в диаметре и весом от нескольких граммов до 1–2 килограммов каждая. У одних лилий закладывается только одна новая луковица, заменяющая со временем материнскую. У других каждый год появляется пара дочерних луковиц. У третьих в нижней части стебля образуется целая ватага луковичек-деток. Наконец, у четвертых такие детки вырастают даже в пазухах листьев, а потом падают на землю, прорастают, укореняются…

Своими причудами отличаются лилии западного полушария. Например, у леопардовой лилии, образующей целые заросли у родников и рек Калифорнии, материнские и дочерние луковицы объединяются в единое целое. Года через 3–4 такое «корневище» с массой чешуек можно разрезать на мелкие кусочки, а потом вырастить из каждого чудесное растение с оранжево-крапчатыми цветами, похожими на фонарики. Точно такое же строение подземных органов у многих других лилий с тихоокеанского побережья Америки. А у канадской и мичиганской лилий из луковиц вместе с надземными вырастают подземные побеги, а на них уже — дочерние луковицы.

Нечто подобное происходит и у лилии Максимовича, обитающей на Дальнем Востоке восточного полушария. Стебель у нее начинает расти из материнской луковицы не вертикально вверх, как у всех, а вбок, выходя на поверхность земли иной раз за полметра. На этой подземной части стебля и вырастают впоследствии дочерние луковицы. Такое необычное поведение растения причиняет немало хлопот японским огородникам.

Я не оговорился — именно огородникам, а не цветоводам: из-за больших и вкусных луковиц лилию Максимовича разводят в Японии как овощ. А первыми начали разводить лилии на огородах Японии айны: у них лилия сердцевидная была основной овощной культурой. Луковицы разных видов лилий употребляют в пищу народы Юго-Восточной Азии, Японии, Китая, Сибири. У сибирской детворы промысел их имеет даже особое название. Осенью ребята отправляются в тайгу «урганачить» — отыскивать луковицы лилий, запасенные в подземных кладовых грызунов. Едят луковицы поджаренными в масле, запеченными в золе, сваренными в воде или молоке, а то и просто сырыми; даже в овечий сыр кладут — для улучшения аромата и вкуса. Можно и смолоть их в муку или в крупу, предварительно высушив, а потом пироги печь, кисели да каши варить…

Лилии упоминал в своем сочинении «О лекарственных средствах» еще древнегреческий врач Диоскорид. Но и сегодня в народной медицине Востока с помощью цветов, листьев и луковиц лилий кудреватой, тигриной, гигантской и белой врачуют раны, ожоги, ушибы, лечат сердечные и легочные заболевания, унимают зубную боль, готовят косметические средства. Недавно монгольские фармакологи получили из лилии тонколистной новое кровоостанавливающее средство.

А лилия белая в странах Южной Европы числится среди эфироносных растений. В Советском Союзе селекционеры Всесоюзного института эфиромасличных культур получили новые ее формы — с повышенным содержанием эфирного масла, устойчивые к болезням. В Крыму с одного гектара получали сравнительно недавно до 50 центнеров ее цветов, а из них — до 4 килограммов эфирного масла, которое шло на изготовление духов высшего качества. Но теперь для этого цветов не выращивают: искусственные душистые вещества дешевле обходятся…

Ну и, наконец, лилии — великолепное украшение садов и парков. Любопытно, что селекцией этих растений, испокон веков выращиваемых человеком, очень долго никто не занимался. Просто ученые-ботаники и путешественники, возвращаясь домой из отдаленных уголков планеты, привозили с собой семена и луковицы иноземных лилий. Взращенные на новой родине, они были настолько прекрасны, что уже в своей первозданной красоте удовлетворяли самые изысканные вкусы. Поэтому до 1900 года в странах Европы и Америки получено лишь несколько десятков их сортов.

Больше всего приложил к этому руки знаменитый американский селекционер Лютер Бербанк. Скрещивая разные виды и разновидности, он вырастил в своем саду в калифорнийском городе Севастополе необыкновенную коллекцию лилий. Там росли и двухметровые великаны, и лилипуты ростом в 20 сантиметров; растения цвели красными, белоснежными, желтыми, пестрыми цветами, а листья у них были любых мастей — от светлых, гладких и редких, до темнозеленых, волосистых и собранных в розетки. Одни лилии отличались удивительным ароматом, другие — выносливостью, у третьих невзыскательность сочеталась с быстрым размножением…

А вот как описывал одно из самых любимых своих творений известный русский селекционер Иван Владимирович Мичурин: «Цветки пониклые… блестяще-ярко-розовато-лиловые. Узкая часть зева внутри желтая… Пыльники темно-лиловые, пыльца почти черная. Запах чрезвычайно приятный, нежный, фиалочный». Хотя работу над своей нашумевшей фиалочной лилией Мичурин начал еще в 1898 году, но только 15 лет спустя опубликовал статью о новом сорте и разослал его семена в качестве бесплатного приложения подписчикам журнала русских садоводов. Позже голландцы предлагали Мичурину 20 тысяч рублей за одну лишь луковицу уникального сорта, но с тем, чтобы он никому больше его не давал. Мичурин отказался…

Советские селекционеры вывели много гибридных лилий. Есть среди них и Дочь фиалочной, и Памяти Мичурина, есть Галина, Елена, Зинаида, Ирина, Светлана, Ядвига, есть Юбилейная, Советская, Невеста героя, Случайная москвичка и много, много других. С каждым годом растет их число и у нас, и за границей.

Первая среди прекрасных

А знаете ли вы, кто впервые применил гибридизацию в растениеводстве и когда это произошло? Вообще-то говоря, «автор» первых естественных гибридов — природа. И возраст этого «новшества», видимо, не намного уступает возрасту первых живых существ на Земле. А вот первые искусственные гибриды, или, как называли их раньше, растительные мулы, получил в 1717 году английский садовод Ферчайлд.

С того времени с помощью гибридизации родилось множество новых домашних растений. А началось все с гвоздики, с двух ее сортов, которые скрестил Ферчайлд. И к каким только мерам не прибегали цветоводы, чтобы вывести гвоздику необычайной окраски и формы! Чтобы научиться быстрее их выращивать! Чтобы получать как можно больше цветов! Чтобы они поменьше болели!

Современная цветочная теплица — это укрытое стеклом большое сооружение, оснащенное сложными агрегатами, которые автоматически регулируют температуру и влажность воздуха, свет, поступление питательных веществ для цветов… В Англии, например, за 20 месяцев на каждом квадратном метре такой теплицы вырастает до 1000 гвоздик! Свыше миллиона их производит ежегодно только один комбинат зеленого хозяйства в городе Огре Латвийской ССР! И все эти гвоздики совершенно здоровы, не заражены вирусами, как нередко случалось прежде.

Раньше считали: у больных растений все ткани поражены этими внутриклеточными паразитами. Но в 1956 году французские ученые выяснили: вирусы почти никогда не проникают в точку роста цветочной почки. И сразу же родилась идея: а что, если выращивать «безвирусные» цветы из этой почечной ткани (называется она «меристема»), как из черенков — саженцы? Ныне по сложной системе, разработанной голландскими цветоводами, получают всевозможные цветы, не зараженные вирусами, в оранжереях стран всего мира. Начинают-свое развитие эти цветы в пробирках, куда помещены кусочки делящейся меристемы, а цветут уже в обычной тепличной обстановке. Таким образом, растения не только оздоровляются, но и ускоряются сроки их развития, а также, что особенно важно, теперь можно получать очень много цветов из пробирки. А началось все опять-таки с гвоздики!

Была она первой еще в одном начинании. После многих опытов советские ученые из Ленинграда установили в специальной теплице электролампы особой конструкции. Они, словно из пулеметов, обстреливали ростки гвоздик короткими вспышками света. Получалась вроде бы чрезвычайно ускоренная смена дня и ночи — до полусотни раз в каждую секунду! И вот гвоздики при такой световой обработке надели свой наряд из лепестков уже через два месяца. А ведь времени на это при обычных условиях требуется чуть ли не в три раза или по крайней мере в два раза больше, если, как советуют английские и датские ученые, гвоздикам с определенного возраста удлинять день до 18 часов в сутки, освещая их дополнительно лампами…

Однако успехи гвоздиков…Позвольте, позвольте, розоводство — звучит, лилиеводство — тоже, а вот гвоздиководство… гвозди какие-то… Впрочем, постойте-ка, связь между гвоздиками и гвоздями действительно есть! Название цветка происходит от польского слова «гвоздик», заимствованного в свою очередь из немецкого языка. Так называлась там — за сходство со старинными, еще ручной работы гвоздями — заморская пряность, высушенные бутоны гвоздичного дерева. Наши цветы пахнут этой пряностью, а потому и назвали их гвоздиками. Выразителем же сходства оказался эвгенол — главная составная часть эфирных масел гвоздичного дерева и трав из семейства гвоздичных…

Однако успехи гвоздиководства достигнуты далеко не только стараниями профессиональных цветоводов и ученых. Я приведу лишь два примера. Цветы пересылают по почте в специальной упаковке еще с прошлого века — с легкой руки Карра, французского писателя, журналиста и автора нескольких… цветочных сортов. Своих парижских друзей Карр радовал не только статьями и книгами, но и букетами гвоздик. Прибывали они в пакетах из Ниццы, где литератор так увлекся цветоводством, что даже повесил на дверях своего дома табличку: «Жан-Альфонс Карр, цветовод».

В том же XIX столетии одна парижская продавщица цветов уронила как-то белую гвоздику в чан, где красили в зеленый цвет ткани. К ее изумлению, позеленела и гвоздика. Случайное открытие оказалось доходным: цветы странной окраски раскупались быстро и но высокой цене. Но вскоре секрет раскрылся, и Париж наводнили цветы самых фантастических колеров…

Но подобным ухищрениям далеко до подлинных чудес селекции — таких, скажем, как Черный принц: темно-бордовый, почти черный махровый цветок, но с белой окантовкой лепестков. Или вот гвоздика, выведенная Лютером Бербанком: утром она, как снег, бела, в полдень розовеет, а вечером становится пунцовой. А разве не поразительны другие гвоздичные «достижения»: стоять, например, в вазе с водой, не увядая, 40 дней, давая цветки диаметром 15 сантиметров, или иметь 60 лепестков вместо пяти, данных природой?!

И как ни удивительно, но все это великолепие тысяч современных культурных форм покоится (за небольшим исключением) на трех «китах» — всего на трех видах гвоздик-родоначальниц: садовой — с одиночными крупными цветами, турецкой — у нее мелкие цветы собраны в соцветия и, наконец, китайской — со скученными по несколько штук цветами. Именно об этих трех «китах» писал, например, еще в 1786 году один из первых русских ученых-цветоводов Андрей Болотов в своей статье о гибридизации, которая начиналась такими словами: «Гвоздика есть первая из любимейших цветов у-охотников…»

Я упомянул лишь о некоторых видах гвоздик, а их существует в природе около трехсот видов. Почти треть из них обитает в Советском Союзе — в степях, лугах, горах, причем некоторые встречаются только на территории нашей Родины. Трем из них природа отвела для жизни очень мало места: для приднестровской — подле трех населенных пунктов на реке Буг, для акантолимоновидной — около Новороссийска и Геленджика, для узбекистанской — рядом с горным перевалом Тахтакарача.

Зато, например, гвоздикой-травянкой, как говорится, хоть пруд пруди: ее легко отыскать на лугу или любой лесной опушке от Дальнего Востока до Скандинавии. Скорее всего, именно об этой гвоздике писал Михаил Пришвин: «Я думал о маленькой гвоздичке, определившейся на лугу по образу солнца, и понимаю ее существо как рассказ о солнце, исполненный выразительной силы». Но и помимо этого ей есть что рассказать.

Во-первых, ее лепестки не обладают дополнительной, ультрафиолетовой, невидимой для людей краской, как, скажем, у мака. Поэтому пчелы, предпочитающие именно ультрафиолетовый цвет, нашу гвоздичку почти не замечают, чего не скажешь о мелких бабочках, главных ее опылителях. Ведь только мотылькам с их длинными хоботками под силу добраться до нектара на самом дне глубокого венчика. В награду за угощение они опыляют гвоздику.

Ожидая своих крылатых помощников, она, случается, не увядает до двух недель. И все это время каждый раз закрывается на ночь, чтобы уберечь пыльцу от росы. Для этого каждый лепесток, сворачиваясь трубочкой, укутывает, словно одеяльцем, две соседние тычинки, а два противоположных лепестка прихватывают вдобавок еще и по рыльцу. Итого на дюжину «персон» хватает пяти «одеял» — красных, с пятнышками и с поперечной полоской.

Между прочим; красный — любимый цвет большинства дикорастущих гвоздик. Причину такого пристрастия попытаемся отыскать в простом опыте: температура внутри красной гвоздики на 7 градусов выше, чем белой, растущей рядом. А как известно, при более высокой температуре ускоряются процессы, идущие вслед за опылением. Уж не этим ли объясняется любовь к красному у гвоздик? Впрочем, есть и другое объяснение — легендарное.

Однажды юный пастушок игрой на свирели невольно распугал дичь богини-охотницы Артемиды. Повинуясь вспышке гнева, она вырвала глаза у юноши и бросила их на землю. Чтобы хоть чем-то смягчить столь неблаговидный поступок, уже сам Зевс Громовержец превратил окровавленные глаза в красные цветы. Вот почему древние греки называли гвоздики «цветами Зевса», а ботаники именуют их «диантусами», то есть «божественными цветами»…

Впервые о гвоздиках упомянул ботаник Древней Эллады Теофраст. В своем «Исследовании о растениях» он писал, что сажают их семенами, а выращивают для летних венков вместе с нарциссами, фиалками, ирисами.

В средневековом поэтическом сборнике «Маньесю», где впервые собраны песни простых людей и прославленных поэтов Японии, вместе с любимыми цветами вишни, сливы и померанца часто воспевается и гвоздика, а через пять веков она снискала себе любовь не только за драсоту.

Когда в 1270 году среди крестоносцев, осаждавших Тунис, разразилась чума, один из французских военачальников, объезжая окрестности города, заприметил как-то красные гвоздики на сухой и бесплодной почве. «Если эти цветы растут там, где другие не выживают, значит, они обладают качествами, которых нет у других растений. А поскольку все они оказались способными одолеть чуму, то эти гвоздики — как раз то, что нам надо», — примерно так (если, конечно, верить исторической легенде) рассуждал полководец. По его приказу отваром из цветов стали поить больных. И снадобье вроде бы помогло. То ли тут подействовал своего рода массовый гипноз, основанный на слепой вере в правоту полководца (сейчас это называется психотерапией), то ли сработали санитарные меры, предписанные прибывшими врачами, а быть может, и то и другое вместе плюс еще действительно присущие растению дезинфицирующие свойства, но как бы там ни было, а чума пошла на убыль. И все заслуги приписали гвоздике.

Свою спасительницу французы, возвращаясь домой, взяли с собой. Со временем ее лекарственная слава, обрастая домыслами, превратила цветок в чудодейственный талисман. Букетиками гвоздик француженки одаривали своих любимых, провожая их на войну. Эти высохшие знаки внимания — обычно красного цвета — носили на груди рядом с крестиком как амулет от вражеских пуль, как средство, кристаллизующее храбрость. Когда в начале прошлого века был учрежден орден Почетного легиона, для ленты этого высшего Французского знака отличия был избран цвет красной гвоздики.

Однако симпатией у народных масс гвоздика пользовалась и за пределами Франции. Как талисман любви ее носили жители Италии и Испании. В Валенсии, например, научились выращивать гвоздики почти круглый год. И поднести даме своего сердца цветы в декабре, когда они особенно дорого стоили, считалось верхом любезности. В свою очередь испанки, используя оттенки приколотой на груди гвоздики, молча назначали свидания своим возлюбленным: распахнет на мгновение мантилью, выходя из костела, и покажет условный знак, а там уж не зевай…

Хотя в Германии вообще-то гвоздики и не пользовались такой всенародной популярностью, тем не менее среди рабочих Тюрингии встречались их почитатели, платившие половину недельного заработка за сортовую новинку. А поскольку засушенные цветы очень долго остаются красными, то они служили символом постоянства и верности.

Позднее красная гвоздика становится эмблемой борьбы и революции. Вероятно, поэтому она и была любимым цветком Герцена и Маркса. Именно с этим цветком на груди умирали французские коммунары. В те грозные дни, как писал Жюль Валлес, поэт и журналист Парижской коммуны, аромат гвоздик под гром пушек версальцев не отличался от запаха пороха. С тех пор гвоздика — неизменный символ народных восстаний, неугасимый цветок баррикад…

10 декабря 1961 года цветами гнева и протеста они вспыхнули в итальянском городе Парма. Здешние фашиствующие молодчики подложили накануне бомбу под монумент «Партизану», Но взрыва не последовало. А утром все пространство вокруг монумента усеяли красные гвоздики. Тут же были воткнуты палки с досками, покрытые надписями: «Мир и всеобщее разоружение!», «Нет фашизму, да здравствует Сопротивление!», «Слава партизанам, смерть фашистам!»

Еще через тринадцать лет, 25 апреля 1974 года, красные гвоздики расцвели цветами победы на другом конце Европы — в Португалии: когда был свергнут самый цепкий в этой части света фашистский режим, море красных гвоздик затопило Лиссабон. А в пятую годовщину революции по всей стране алели десятки тысяч плакатов, созданных по рисунку 13-летнего мальчика, — две гвоздики с неровной надписью над ними: «25 апреля — День свободы»…

Я с гор Уральских вижу свет другой, иной простор, и песни, и заводы. И окна школ. Что будто бы гвоздики Горят в лесах и их боится зверь… —

так писал Пабло Неруда о Советском Союзе, где красные гвоздики расцветают не только в память Великого Октября. Они служат эмблемой молодежных клубов и фестивалей песни, хоккейных первенств. Их дарят друзьям и близким, ветеранам труда и войны, новоселам, молодоженам… И каждый цветок, словно живой огонек, воспламеняет любовь и радость…

Кажется, где-то здесь… Бросив весла, Филипп осторожно поднялся на ноги, балансируя в лодке, качавшейся на пологих волнах.

Конечно, он должен быть где-то здесь. Вчера, когда они плыли на катере, он неожиданно заметил этот камень — крошечный темный островок, едва поднимавшийся над поверхностью воды. Камень сразу же привлек его внимание: в бинокль были отчетливо видны зеленовато-коричневые водоросли, густыми пучками торчавшие из многочисленных трещин и впадин. Наверное, здесь, далеко от берега, где не бывает сильного прибоя, в них живет множество этих удивительных созданий, совсем крошечных, похожих на маленьких черных скарабеев. Он иногда находил их у берега в таких же бурых водорослях, прилепившихся к большим камням в тех местах, куда не долетели волны и вода оставалась прозрачной, свободной от мути и песка.

Он заметил положение камня — взял пеленг на высокую скалу, стоявшую у самого берега. И теперь, когда снова наступил отлив, плыл по спокойной воде, посматривая на стрелку компаса, укрепленного перед ним на легком алюминиевом кронштейне. Камень не мог исчезнуть, до прилива еще далеко.

Где же все-таки он? Филипп медленно греб, оглядывая море. И вдруг, вздрогнув от неожиданности, увидел его совсем рядом, чуть позади лодки. Казалось, он каким-то непостижимым образом поднялся из воды и сразу же стал тем, чем был, — вершиной крепкой скалы, которую не могли ни пошатнуть, ни сдвинуть катившиеся мимо нее волны.

Филипп подплыл к камню. Его плоская поверхность, неровная и ноздреватая, покрытая многочисленными трещинами, была похожа на застывшую лаву с вкрапленными в нее блестящими темными зернами. Сейчас камень был совершенно сухим. Низкие волны не перекатывались через него и бежали мимо, закручиваясь прозрачными водоворотами.

Упираясь веслом в шероховатые выступы, Филипп осторожно вылез из лодки и, вытащив ее наполовину из воды, уложил в широкую впадину. Потом достал из-под скамейки маленький якорь с острыми и тонкими лапами, привязанный к лодке куском нейлонового репшнура, и засадил в трещину, которую нашел тут же.

Ему не терпелось посмотреть на обитателей этого уединенного царства. На поверхности камня, обнажавшейся во время отлива, попадались красивые золотисто-коричневые раковины морских блюдечек и большие бледно-розовые пятна корковой водоросли Litotamnia.

У самой воды, образовав сплошной пояс, прилепилось множество морских желудей — острых, открытых сверху раковин, в которых сидели маленькие рачки. Тут же устроились и разноцветные хитоны, небольшие моллюски, покрытые пластинчатым панцирем. Ниже, в прозрачной воде, были видны крупные раковины Haliotis.

Интересно, почему именно эти животные поселились здесь?

Открыв водонепроницаемый отсек на носу лодки, Филипп достал фокад — короткую толстую трубу со стеклянным дном — и фотоаппарат, завернутый в куртку из непромокаемой ткани. Сев на корточки, он опустил фокад в воду и, прижав к лицу мягкий резиновый раструб, стал жадно всматриваться в открывшийся перед ним Удивительный мир — такой знакомый и вместе с тем вечно новый, полный таинственной красоты. По водорослям — огромным Alaria и длинным тонким Chorda — пробегали колеблющиеся светлые и темные полосы — тени мелких волн, изгибавших поверхность воды. Как здесь, в море, все насыщено жизнью! Вот мелькнуло среди мохнатых буро-зеленых стеблей тонкое тело крошечной рыбы-иглы, вот вылез из трещины маленький осьминог, причудливый глазастый уродец… А вот и они, похожие на скарабеев крохотные черные рачки, которые доставили ему столько радостей, хлопот и огорчений. Действительно, тут их целая колония. Сейчас он возьмет сачок, банку и займется охотой.

Филипп встал, почувствовав, как затекли ноги. Он повернулся и замер, растерянно глядя на то место, где только что лежала лодка. Она исчезла; якорь был здесь, крепко засаженный в трещину камня. Светлый нейлоновый шнур убегал от него в воду, и в первое мгновение у Филиппа мелькнула мысль, что лодка утонула. Он торопливо, почти бессознательно, дернул шнур и с трудом удержался на камне, отброшенный назад силой собственного рывка. Извиваясь, словно длинный морской червь, шнур выскользнул из воды, больно ударив его привязанным на конце металлическим карабином. Только сейчас, скользнув взглядом по поверхности моря, Филипп увидел лодку, удалявшуюся от камня.

Тотчас он бросился в воду и поплыл, стараясь развить максимальную скорость. Ему казалось, что лодка совсем близко, и он сразу же догонит ее. Он боролся с водой, преодолевая ее упругое сопротивление, и плыл, ритмично поворачивая голову — хватая ртом воздух и резко выталкивая его в воду.

Инстинктивно он чувствовал, что прошел большое расстояние. Лодка, наверное, должна быть где-то рядом. Задержавшись на мгновение, он поднял голову, но не увидел ничего, кроме обступивших его блестящих колеблющихся волн, вспыхивавших на солнце ослепительными бликами.

Где же лодка? В растерянности он обернулся назад, пытаясь понять, далеко ли отплыл от камня. Но камень исчез — там, куда он смотрел, тоже не было ничего, кроме низких пологих волн; они бежали на него одна за другой, переливаясь тусклыми зеленоватыми отсветами. «Камень… Теперь я не найду его, — с ужасом подумал Филипп, — а до берега не доплыть».

Забыв о лодке, он повернул обратно, задыхаясь от волнения и страха. Но куда он плывет?.. Филипп остановился и, сделав резкий толчок, выпрыгнул из воды. Он на мгновение увидел камень — или ему показалось, что он увидел его, — на расстоянии добрых ста метров. Он быстро поплыл, но вскоре, боясь потерять направление, снова посмотрел вперед. Да, это камень. Но как медленно он к нему приближается! Он плыл слишком быстро и выдохся, не рассчитав силы… Сейчас он думал только о камне, о твердом камне, на который он мог опереться.

Вот наконец он совсем рядом. Теперь, подняв голову, Филипп отчетливо видел его темную поверхность, выступавшую над катившимися волнами. Набрав в легкие воздуха, он погрузил лицо в воду и сделал несколько сильных рывков. Еще… еще один взмах. Задыхаясь и дрожа от напряжения, Филипп схватился за шершавый выступ и медленно вылез из воды.

Успокоившись, он поднялся на ноги и снова увидел лодку. С чувством безнадежности он смотрел, как она, уменьшаясь, уплывала все дальше и дальше. Он, конечно, никогда не догнал бы ее — легкую алюминиевую скорлупку, которую ветер быстро относил к берегу. Вот она скрылась среди волн, потом появилась снова, блеснув на солнце, словно спина дельфина, и, наконец, исчезла совсем, потерявшись на переливавшейся миллионами бликов поверхности моря.

Филипп опустился на камень. Как это могло случиться? Том, это Том не сказал ему, что карабин не пристегнут к лодке. А собственно, почему он должен был это сказать? Может быть, он тоже не знал, что карабин отстегнут от кольца. Виноват, конечно, он сам. Он взял лодку у Тома и не осмотрел ее, не проверил, все ли в порядке. Веревка с привязанным к ней якорем лежала на носу, беспорядочно свернутая, и он не обратил на нее никакого внимания. Они тогда перешучивались с Томом, болтали о разных пустяках. Вот так это и получается… Сколько раз Леже, начальник экспедиции, старый, много повидавший на своем веку ученый, говорил ему, что перед каждым выходом в море нужно просмотреть все, проверить каждую мелочь. И никогда не пользоваться незнакомыми, случайными вещами. Банальные истины, но Леже был прав, повторяя их ему снова и снова. Он, Филипп, никогда не отличался аккуратностью.

Что ж, это послужит ему хорошим уроком. Сейчас отсюда не выберешься. И никто не хватится его, решат, что он опять остался в домике, у дяди Уильяма, а катер пойдет только утром. Утром… Филипп похолодел. А прилив? Ведь вечером начнется прилив, и камень уйдет под воду. Он вскочил, напряженно, до боли в глазах, всматриваясь в далекую линию берега. Он видел нагромождение черных скал, протянувшихся над сверкающей поверхностью моря. Временами в переливах и мерцании света ему казалось, что там движутся человеческие фигуры, и он готов был замахать руками, закричать, позвать их, но тут же ловил себя на мысли, что человек был бы невидим отсюда, с расстояния нескольких километров.

Первые минуты растерянности и страха прошли, и, снова обретя способность к связному мышлению, он отчетливо понял, что ему угрожало. Да, ничего не скажешь — скверная получилась история… До берега не доплыть, это ясно, а во время прилива камень покроется водой. На сколько поднимается здесь уровень океана? В открытом море это, наверное, совсем немного, не больше метра. Но как это будет выглядеть здесь, в изогнувшемся полукружьем заливе? Филипп лихорадочно вспоминал все, что знал о приливах. Сейчас новолуние — сизигий, время максимальной разницы между уровнями воды. Наверное, море поднимется здесь самое малое метра на два с половиной, а то и на три. Отлив начнется утром. Утро… Увидит ли он его?

Усилием воли Филипп отогнал страх. Он должен продержаться на воде — продержаться любым способом. Плыть к берегу нельзя, это слишком далеко, и ночью без лодки он не сумеет выбраться из прибоя — его разобьет о скалы. Нужно стоять на камне до самого последнего момента, всплыть и ждать, когда схлынет вода. Шнур с якорем остался здесь, он привяжет себя, и тогда его не унесет от камня. Ветер сейчас слабый, и море спокойно, может быть, он, экономя силы, сумеет продержаться до утра? Только продержаться, не плыть… Нет, ничего не выйдет из этого. Он не умеет подолгу лежать на воде, да и вряд ли можно пролежать несколько часов.

Филипп тоскливо смотрел на далекий берег, надеясь на случай, на чудо, которое все изменит. Никого… Океан, небо над ним и узкая полоска суши…

Если бы вода принесла какой-нибудь кусок дерева — оторвавшийся от сети поплавок или сломанное весло! Сделать поплавок из фокада? Нет, фокад наверняка бесполезен. Если его перевернуть стеклом вверх и погрузить в воду, то плавать он все равно не будет: вся конструкция намеренно сделана достаточно тяжелой, чтобы во время работы ее не выталкивало из воды. Фокад бесполезен, и думать о нем не нужно. Что еще осталось у него здесь? Трусы, резиновые туфли, легкая куртка, шляпа, темные очки… Потом веревка с якорем и фотоаппарат. Не много… Веревка и якорь могли бы пригодиться ему. Но, привязавшись к камню, он не обретет плавучести. Фотоаппарат: тоже абсолютно никчемная вещь, такая же, как очки. Филипп машинально поднял куртку, которой был накрыт аппарат. И тотчас, вздрогнув, лихорадочно схватил его в руки. Чехол — полиэтиленовый чехол, в который он засунул аппарат вместе с футляром, чтобы уберечь его от брызг соленой воды! Он мгновенно понял, какую ни с чем не сравнимую ценность представлял для него сейчас этот невзрачный смятый кулек. Он надует его и получит отличный поплавок.

С бьющимся сердцем, осторожно, боясь как-нибудь повредить мягкую полупрозрачную пленку, Филипп вытащил из нее аппарат и, расправив чехол, внимательно, сантиметр за сантиметром, осмотрел его поверхность. Кулек был не новый, но целый. Филипп осторожно надул его и, зажав открытый конец, погрузил в воду. Он тотчас обнаружил два маленьких отверстия, вероятно пробитых металлической окантовкой футляра, из которых тянулись цепочки блестящих пузырьков, изгибавшихся в такт движению волн.

Страх пропал. Мысли Филиппа обострились, он действовал теперь быстро и уверенно, ясно представив себе, как сделать и применить поплавок. Вытянув из воды шнур, состоявший из множества отдельных нитей, заключенных в оплетку, он отбил якорем небольшой кусок и разъединил его на отдельные пряди. Оттянув на кульке пробитые места, он крепко перевязал их, осторожно затягивая нить. Теперь дырок не было — Филипп не мог заметить пузырьков, сколько ни вертел мешок под водой. Потом он попытался надуть его так, чтобы в нем удержалось как можно больше воздуха. Получи-лось плохо — ему не удавалось затянуть отверстие мешка, не выпустив воздух наружу. Нет, он все-таки перехитрит его, этот упрямый мешок! Он сначала завяжет его, хорошо, крепко завяжет, а потом надует через одну из дырок, ту, что пробита почти на самом уголке. Надует и затянет нить, не отрывая мешка от губ.

Торопиться не нужно. Прилив начнется не скоро, до захода солнца еще далеко.

Филипп взглянул на море. С чувством, обостренным пережитым волнением, он словно в первый раз увидел его и замер, пораженный неожиданной красотой открывшегося ему мира. Он жадно смотрел на необъятное небо без единого облака, залитое на западе огнем низкого солнца, клонившегося к горизонту, где протянулась узкая полоса берега с темными пятнами скал. За ними, далеко-далеко, поднимались нежные и легкие силуэты гор, словно вырезанные из голубого дымчатого камня.

Он снова принялся за мешок. Собрав аккуратными складками его открытую часть, завязал ее, несколько раз обернув нейлоновой нитью. Образовавшийся на мешке короткий аппендикс был, по-видимому, достаточно надежен: скользкие пряди сдавили полиэтиленовую пленку, не причинив ей вреда. Развязав узел на одной из дыр, Филипп продел уголок в заранее приготовленную петлю и, держа в руках ее концы, начал надувать мешок, упирая его в колени. Почувствовав, как он наполнился, затянул нить, которая, соскользнув, оказалась перед самыми губами.

Кажется, все… Сколько в нем воздуха? Литра четыре, не больше. Четыре килограмма плавучести. Этого, конечно, хватит. Он будет спокойно лежать на воде, опираясь на эти четыре килограмма. Мешок выдержит — он достаточно прочен. Пленка толстая, и порвать ее нелегко. В такие мешки, наполнив их водой, они сажали пойманных морских тварей, когда работали на участках прибрежной полосы, обнажавшихся во время отлива. Мешок он запрячет на грудь, под куртку. Куртка мягкая, на ней нет никаких металлических крючков, а чтобы она не слишком сильно сжимала пленку, он не будет застегивать ее, а свяжет пуговицы нейлоновыми нитями.

Соблюдая тысячи предосторожностей, боясь, что ветер унесет его эфемерное сокровище, Филипп привязал надутый мешок к ручке фокада и занялся якорем. Как закрепить его на камне, чтобы он сидел совершенно надежно? Неглубокая трещина, куда он засадил его, не годилась для этого: якорь не удержался бы в ней при сильном рывке вверх.

Филипп внимательно осмотрел камень. Нет, ни одной подходящей расселины не видно. Он нырнул и, открыв глаза, поплыл под водой, придерживаясь руками за покрытые водорослями выступы. Какой он огромный, этот камень! Настоящая скала. Филипп смотрел на ее расплывающиеся очертания, уходившие в темную бездну. Странно освещено это удивительное царство. У поверхности вода кажется зеленоватой, словно отсвет хризолита, потом наполняется густой синей мглой, а дальше — он это ясно видит — становится черной. Он льется оттуда, из глубины, этот призрачный черный свет.

Филипп всплыл на поверхность, отдышался и снова нырнул. Вот, кажется, нашлась наконец подходящая трещина, расширяющаяся книзу. Он завел в нее якорь и, выбравшись из воды, заклинил его, сильно потянув за шнур. Якорь не поддавался, застряв между неровными стенками.

Осмотрев куртку, Филипп привязал к средним пуговицам нейлоновые шнурки и, надев, застегнул ее на поясе и у ворота. Потом осторожно уложил мешок на груди и закрепил шнурки так, чтобы можно было свободно двигать руками без риска повредить пленку.

Обвязавшись веревкой, он скользнул в воду и тотчас почувствовал под курткой упругое давление надутого мешка. Оттолкнувшись от камня, он поплыл, не делая никаких попыток удержаться на поверхности. Его стало клонить назад, потом наступило равновесие, и он повис полулежа, слегка откинувшись на спину. Чувство глубокого облегчения охватило Филиппа. Теперь он не боялся моря — он не был безоружен и отдыхал от пережитого волнения, медленно раскачиваясь в прозрачной, пронизанной светом воде.

Там, далеко, берег. Что, если попытаться доплыть до него? Но прибой… Он много раз видел это: кипение пены, радужные вспышки мельчайших брызг, грохочущие потоки воды, стремительно взлетавшие вверх, когда волны разбивались о скалы… Ему не выбраться на сушу ночью, во время прилива. Он должен ждать утра здесь, стоять на камне, тогда его заметят с катера.

Перехватывая веревку, он вернулся назад и, прижавшись спиной к шероховатой поверхности, осторожно вполз на камень, стараясь не повредить мешок. Нужно привязать куртку к трусам. Она лезет вверх, когда он двигает руками. Это будет мешать ему и каким-нибудь образом может порвать пленку. Расстегнув пряжку на ремне фотоаппарата, он проткнул металлической застежкой несколько дыр на полах куртки и на трусах. Потом сделал четыре завязки, по две с каждой стороны — справа и слева.

Нервное напряжение снова стало нарастать — тысячи страхов опять терзали Филиппа. «Стоит мне прикоснуться грудью к камню — и все будет кончено», — подумал он, ясно представив себе упругий хлопок лопнувшего мешка. А что, если разойдутся завязки — кажется, нейлон становится более эластичным в воде? И может быть, он не заметил какой-нибудь маленький, совсем крошечный прокол в стенке мешка, через который постепенно вытечет воздух? Филипп стиснул зубы. Стоп! Так черт знает до чего можно себя довести. Он все сделал правильно и хорошо. Завязки наложены крепко, а дыр в мешке нет, не заметить их он не мог.

Присев на корточки, он привязал к фокаду аппарат в смутной надежде, что его удастся промыть и отремонтировать после пребывания в соленой воде. Фотоаппарат — драгоценный «Кэннон», его гордость — и копеечный полиэтиленовый кулек, которым он дорожил сейчас больше всего на свете…

Филипп лежал на камне, глядя на небо, пылавшее предзакатным светом на западе и уже окутанное на востоке синей пеленой надвигавшихся сумерек. Далеко на горизонте легкой тенью возник силуэт военного корабля и вскоре снова исчез, растворившись в слиянии моря и неба. Белый альбатрос, упруго и плавно взмахивая огромными крыльями, пролетел над камнем. Филипп следил за ним, медленно поворачивая голову. Низкое багровое солнце, готовое скрыться за потемневшей линией берега, слепило глаза, проложив по морю широкую сверкающую дорогу.

Внезапно Филипп вздрогнул. В мирном, ласковом раскате и плескании волн ему послышались новые звуки, какой-то тихий, но мощный гул, наполнивший все окружающее пространство.

Прилив! Начался прилив!

Теперь ему казалось, что он видит, как вода, струясь, бежит к берегу, постепенно покрывая камень, но, присмотревшись, убеждался, что ошибся и все оставалось по-прежнему.

Солнце коснулось горизонта, расплылось в красный сплющенный диск и на несколько мгновений неподвижно повисло над темной полоской земли, резкой чертой разделявшей море и небо. Потом стало тускнеть, уменьшаться и наконец зашло, сверкнув последней огненной вспышкой. Багровые блики тотчас погасли на воде, светлая дорога исчезла, и океан заблестел холодным, отраженным от неба светом.

Быстро темнело. Сейчас ясно слышался нарастающий гул прилива, заглушавший и легкий шум ветра, и слабое плескание волн, набегавших на камень.

Филипп поднялся на ноги. Фантастический, призрачный мир окружал его, мир, лишенный очертаний, созданный из колеблющейся мглы, наполненной пепельным светом. И странным был в нем камень — отчетливо очерченный, неподвижный и твердый. В тусклом сумраке исчезла поверхность моря, и волны, катившиеся мимо, казались сгустками синего тумана, возникавшими на несколько мгновений и снова таявшими в обманчивом полусвете. Сумерки продолжали сгущаться, все плотнее и плотнее окутывая Филиппа, и вдруг, пораженный внезапностью происшедшего, он увидел мерцание первых звезд, загоревшихся в небе. Мир снова раздвинулся, стал огромным, и не было больше серой пелены, в которой исчезало пространство.

Набежавшая волна легким и плавным движением, почти без плеска, перекатилась через камень. Потом — вторая, третья… Вот он наконец, прилив — как долго он ждал его!

Теперь вода быстро прибывала. Течение не было сильным, но все же Филипп ясно ощущал струи, бегущие мимо его ног. С бьющимся сердцем стоял он лицом к волнам, катившимся с востока. Снова его охватил страх. Вода, шедшая из открытого океана, была заметно холоднее. Что, если он замерзнет, умрет от охлаждения? Не может быть! Он знает — на Белом море ему рассказывали о том, как летчики и моряки выбирались на берег из ледяной воды, спасаясь с тонувших судов и самолетов. Им было в тысячу раз хуже, чем ему. Прав, наверное, прав Бомбар — большинство людей, попавших в беду в океане, гибнет не от действительной опасности, а от страха, от потери самообладания. Скорее бы прилив достиг апогея и котилось это мучительное ощущение медленного, невероятно медленного погружения. Нет! Пусть все будет так. Чем медленнее, тем лучше, тем дольше он будет стоять на камне, экономя силы. И вовсе не так холодно, хотя он уже погрузился по грудь. Ноги привыкли, а тело закрывают трусы и куртка, получается нечто вроде плавательного костюма — они устраняют циркуляцию воды, охлаждающей кожу.

Высокая волна приподняла его и, качнув, оторвала от камня. Филипп сдержал себя, не сделав никаких резких движений, и продолжал стоять, чувствуя, как мешок натягивает куртку в такт колыханию волн. Еще и еще раз ощутил он ногами поверхность камня и вдруг понял, что лишился опоры и должен держаться на поверхности воды один на один с морем. Стиснув зубы, он стал дышать спокойно и медленно, стараясь подавить охватившую его дрожь, и, откинувшись на спину, раскачивался на волнах в свободной от напряжения позе. Внезапно легким, чуть заметным рывком натянулась веревка, и неожиданно для себя он ощутил странное чувство успокоения и радости — он был здесь не один: камень — твердая земля — удерживал его и помогал бороться с морем.

Теперь он лежал на воде, шевеля ногами и ладонями раскинутых» рук. Необычное, никогда раньше не испытанное чувство невесомости охватило его. Не было слышно плеска волн, и ему казалось, что он плавно, чуть покачиваясь, скользит в бесконечном пространстве сквозь искрящийся звездный туман.

Осторожно поворачивая голову, Филипп осматривал небо. Голубая россыпь Млечного Пути повисла над ним, протянулась с севера на юг, через зенит, мимо полюса, к черной воде моря. Какие здесь яркие звезды! Вот — в самой вершине небесного купола — зеленоватый огонь Канопуса, дальше, немного к северу, переливается разноцветными вспышками Сириус — альфа Большого Пса и за ним — сверкающий щит Ориона. Вот Ахернар, альфа Эридана, и Магеллановы Облака — неясные, туманные сгустки голубого света. Налево, рядом с полюсом, — Южный Крест, под ним — проксима и бета Центавра, ближайшие соседи Земли. И над самым горизонтом, прямо на юге, — Жертвенник. Почему так назвали это созвездие? Филипп наблюдал его в позапрошлом году, когда работал в Эгейском море, у островов Самос и Патмос. Патмос — крошечный островок, собственно, три островка, соединенные узкими полосками суши… Старый священник-грек, с которым он подружился тогда, рассказал ему, что Николай Морозов, революционер, проведший двадцать лет в одиночном заключении, нашел убедительные доказательства, что именно там, на острове Патмос, был написан Апокалипсис, и написан никем иным, как знаменитым византийским демагогом, оратором и писателем Иоанном Антиохийским, которого сейчас называют Хризостомом или Златоустом. Опираясь на астрономические данные, содержащиеся в самом Апокалипсисе, Морозов вычислил день, когда Иоанн сидел на берегу Патмоса и, наблюдая звездное небо, задумал свое «Откровение». Это было в воскресенье, 30 сентября 395 года… Священник рассказал, что в книге Морозова он нашел карту — расположение созвездий, бывших в тот вечер над головой Иоанна. Тогда, полторы тысячи лет назад, так же появились над горизонтом Скорпион, Змеедержец и Жертвенник.

Время. Что оно такое? Оно существует, мы ощущаем его, но оно таинственно и неуловимо, как те смутные отрывочные видения, которые возникают в полудремоте на границе между сном и бодрствованием. Время — бесконечная дорога, уходящая в черный туман, по которой мы движемся медленно и неуклонно, не смея вернуться назад. И как неровно течет оно, летучее время! То мелькает, словно короткие вспышки молнии, то замирает и, кажется, совсем останавливается. У нас, у живых, наверное, есть какое-то свое время, не такое, в котором существует и движется мертвая материя: качается маятник часов, отсчитывая секунды, год за годом пробегает Земля свой путь вокруг Солнца… Но время живых — совсем другое время, оно существует в нас, мы чувствуем его непостоянное течение. Может быть, разгадка тайны времени лежит там, где начинается жизнь, или там, где наступает ее конец, — там, где безвозвратно исчезает все, где рушится мир, навсегда растворяясь в пустоте. И может быть, в эти последние мгновения время замирает и течет так медленно, что сознание успевает пережить не одну, а несколько бесконечно долгих жизней. И не отсюда ли родилась легенда о бессмертии человеческих душ?

Филипп вспомнил, как несколько лет назад он летел ночью на самолете, и вдруг за окном, в черной темноте, блеснули огненные ленты молний — одна, другая, третья… Потом невыносимо яркий, иссиня-белый свет ослепил его, и он почувствовал, как, вздрогнув, рванулся вниз самолет и закружился в стремительном и долгом, бесконечно долгом падении. Повиснув на поясном ремне, Филипп с какой-то неестественной жадностью ждал удара, мгновенной вспышки, которая унесет с собой все и после которой его больше не будет… Но пилот выровнял машину. И Филипп часто вспоминал потом, какой бесконечный вихрь мыслей пронесся в его сознании за короткие секунды падения.

Тогда ему не пришлось бороться за свою жизнь. Он был пассивным участником события и ждал неизбежного, того, что должно было случиться, замерев, схватившись за подлокотники кресла. Летчику — белобрысому застенчивому датчанину — обязан он тем, что видит звездный свет и чувствует на губах соленую влагу моря. Сейчас он тоже должен ждать. Терпеливо ждать до утра. Но что потом окажется короче в его воспоминаниях — сегодняшняя бесконечная ночь или мгновения, пережитые в падающем самолете?

Волны качают его. Ночь, глубокая ночь. Но спать не хочется. А хорошо бы уснуть. Видеть сны — спокойные и хорошие сны. И проснуться утром от яркого солнца… Но сейчас ночь и звезды на небе. Словно огни призрачного города, над которым он летит медленно-медленно. Ночь и город под крылом самолета… Так же недавно ночью он летел над Сиднеем. Широко разлившееся сверкание огней было внизу, оно резко обрывалось на границе бесконечного пространства, пустого и черного. И он понял, что там — море.

Кажется, воздух не уходит из мешка. Не заметно, чтобы он хуже держался на воде. Филипп осторожно ощупал на груди куртку. Странно, он почти не ощущает ее: кожа пальцев размокла, и они потеряли чувствительность.

Где сейчас Леже? Вероятно, улегся спать в доме на берегу моря. Усатый Леже… Филипп ясно представил себе, как старик, выслушав его историю, сложит на животе руки, закроет глаза и, горестно покачав головой, скажет: «Mon dieux!»

Что его ждет? Что возникнет из будущего, придет неотвратимо, хочет он того или нет? Что она такое — судьба?.. Кажется, ничего особенного не случилось тогда, четыре года назад, — случайный разговор в Зоологическом институте. Но как все изменилось потом!.. Ленинград, его дом — это неимоверно далеко, где-то на той стороне земли, на краю света. Там сейчас зима, застыли деревья, иней и снег на ветвях. И там, должно быть, тоже наступила ночь. Как и здесь — ночь, бесконечная ночь…

Филипп почувствовал холод, его знобило, и в теле появилось ощущение ледяной скованности. Стараясь разогнать кровь, он стал медленно двигаться, сильно напрягая мышцы. Сколько времени прошло с того момента, как он всплыл? Наверное, совсем немного — Канопус по-прежнему стоит высоко над ним. Или это только кажется ему? Для того чтобы правильно оценить время, нужно следить за звездами у горизонта — смещение звезд, находящихся в зените, заметить труднее.

Придерживаясь за веревку, Филипп осторожно принял вертикальное положение, высунув из воды голову. Серебряная дымка зодиакального света, возникшая вечером на западной части неба, исчезла теперь; звезды стали ярче, фон неба — темнее и глубже. Созвездие Льва появилось целиком — Регул и Денебола были видны на севере высоко над горизонтом. На востоке и юго-востоке, скрываясь по временам за гребнями волн, взошли кровавые огни Арктура и Антареса; Альдебаран опустился на противоположной стороне неба и спокойно светил низко над морем.

Тогда, в Греции, он тоже видел Антарес и Арктур, но Арктур был на западе и заходил до того, как гасла заря. Патмос… Дочь священника показывала ему остров, они лазили по скалам и сидели у воды, собирая цветные камешки. Он рассказывал ей о фиордах Норвегии, о зеркальных озерах Памира, уснувших под ослепительным солнцем, о чудесах Большого Кораллового рифа, о белых ночах Ленинграда, о ледяных стенах Гренландии, от которых отрываются высокие айсберги, и течение уносит их далеко-далеко в океан.

— Ты — Одиссей, — говорила она ему. — И ты уйдешь отсюда.

Она стояла перед ним на мокром песке, красивая и смелая, порождение древней земли, такая непохожая на всех, кого он знал раньше.

— Нимфа Калипсо подарила Одиссею синюю раковину, которую он всегда носил с собой. Я не нимфа, но меня тоже зовут Калипсо, и я хочу, чтобы ты взял у меня такую же раковину на память…

Море, горящее под солнцем, корабль, к которому он уплыл на маленькой шлюпке… Потом, размышляя об этой встрече, он часто казался себе сентиментальным и даже немного смешным. Но почему он всегда вспоминает Патмос и свою мимолетную спутницу с какой-то странной, щемящей и сладкой грустью?

Три красные звезды над горизонтом. Сразу три — и самые яркие. Альдебаран, Антарес и Арктур.

Внезапно ему почудилось, что рядом раздался короткий всплеск и в обманчивом звездном свете на мгновение мелькнула и исчезла белая полоса пены. Что это? Согнув колени и держась за веревку, Филипп поворачивал голову, стараясь, чтобы вода не заливала лицо. Снова послышался всплеск, сопровождавшийся шипением разливавшейся пены. Ему показалось, что впереди, на пепельном фоне неба, мелькнул темный треугольный плавник, стремительно рассекавший воду. Акула? Не может быть. Они не заходят сюда. Это просто игра воображения. Филипп напряженно всматривался в темноту. Обострившееся зрение улавливало тусклые блики, мерцавшие на гребнях волн, и они вились вокруг него, словно темные чудовища, в непрерывном и неслышном движении.

Он снова лег на спину. Холод… Сколько ему еще ждать? Волны качают его, они увеличились, опускаясь вниз, он проваливается так, что замирает сердце… Ночной город, наполненный переливами огней. Он видит их не внизу, под собой, — они окружили его, уличные огни большого города, огни реклам и бегущих автомобилей. И толпы людей в шумной, прорезанной светом ночи… А здесь — здесь нет никого, он один в огромном черном пространстве. Что, если прорвется мешок? Тогда он умрет. Сразу его не найдут, скорее всего решат, что он утонул в прибое, — он никому не сказал, что отправился сюда, а лодку, наверное, выбросило уже на берег. Может, кто-нибудь потом наткнется на привязанную к камню веревку и вытащит его скелет, объеденный морскими тварями… Нет, к черту! Эта ночь, одна ночь, — пройдет и она. Он держится на воде и отвоюет у времени каждую нужную ему минуту, одну за другой, чтобы дождаться отлива и снова опереться о камень. Но холод… Холод и непрерывная качка. Иногда он чувствовал, как кружится голова, и, набрав в легкие воздуха, переворачивался на живот, стараясь побороть отнимавшую сознание тошноту.

Нужно считать: раз, два, три, четыре, — считать, чтобы ни о чем не думать. Считать и смотреть на спокойный свет Канопуса. Сейчас он сильно склонился к западу — это отчетливо заметно. А Орион и Телец? Филипп осторожно повернул голову. Что это? На всей северной половине неба возникли черные пятна, бездонные провалы, в которых исчезли звезды. Облака… Они быстро растут, меняют очертания и сливаются в сплошную пелену, темную, без проблеска света.

Раз, два, три, четыре…

Пенистый гребень с шумом перекатился через него. Филипп скорчился, судорожно схватившись за веревку, задыхаясь и выплевывая воду. И, подняв голову, почувствовал на лице холодные удары усилившегося ветра. Звезды погасли, и только на юге в те моменты, когда волна поднимала его на гребень, видел он полосу чистого неба. Но и она быстро тускнела, становилась все уже и наконец исчезла совсем. Шум моря изменился теперь, и темнота наполнилась миллионами голосов: низким и глухим, доносившимся издали ревом, пронзительным, прерывистым свистом ветра, шипением разливавшейся пены и звонкими воющими звуками, похожими на вибрирующий тон гибкого стального листа. Волны увеличились, и с их гребней непрерывно срывались потоки пены и брызг, заливавших лицо Филиппа. Ему казалось, что не воздух, а черная удушливая тьма, оставлявшая во рту горький вкус морской соли, врывается теперь в его легкие. Охваченный ужасом, с бешено колотящимся сердцем, он кружился в ревущей темноте и, забыв о мешке, взмахивал руками, стараясь держаться на поверхности. Хватая воздух, насыщенный водяной пылью, он незаметно для себя вскрикивал от резких рывков веревки, болезненно отдававшихся в его скованном холодном теле. Когда веревка натягивалась, волны перекатывались через него, и он уходил глубоко под воду, сжимавшую его тело. Цепенея от страха, чувствуя, что задыхается, он ждал смерти, как тогда, в падающем самолете. Но мешок снова выбрасывал его на поверхность. Собрав все мужество, Филипп боролся с собой, с беспорядочными обрывками мыслей, мутивших сознание. И, повинуясь неясному инстинкту, понял, что в тот момент, когда волна опускает его вниз, он должен подтягиваться к камню, набирая запас веревки и бросать ее, поднимаясь на гребень. Сжав зубы, Филипп с шумом втягивал воздух, выплевывая соленую воду. Он не отдавал себе, отчета, что движение разогрело его, и, целиком поглощенный работой, перехватывал и отпускал шнур, стараясь попасть в такт движению волн.

…Сколько времени треплет его океан? Час или два? Только бы не порвался мешок, и он продержится на воде, дождется отлива. Темно… Он словно слепой. Только звуки — шум океана. И волны качают его. Хорошо, что они идут теперь ритмично и ровно, одна за другой. Так легче перехватывать веревку, перехватывать однообразными дурманящими движениями, от которых мучительно ноют руки… Вдох, еще вдох. Волна, снова волна, и нет им конца.

Филипп чувствовал, что слабеет. Он смертельно устал, его мутило от непрерывной изнуряющей качки и соленой воды, которой он наглотался. Голова запрокидывалась назад, и ему казалось, что все тело сильно, до боли, стянуто тугими бинтами. Схватившись за веревку и выгребая рукой, он поворачивался так, чтобы волны набегали сзади и не били в лицо. Неожиданно он поймал себя на том, что стало легче дышать. Что произошло? Волны по-прежнему сильно раскачивают его, но буруны исчезли, и пена не обливает голову. Должно быть, утих ветер — он не чувствует его больше.

Филипп снова попытался лечь на спину, выпустив веревку из рук. Мучительная тошнота и головокружение одолели его. Стараясь побороть надвигавшуюся слабость, он стал дышать глубоко и ровно, защищая ладонями рот. Постепенно болезненные ощущения прошли, и он погрузился в странное, похожее на сон оцепенение. Не было ничего — ни холода, ни боли, ни собственного тела. Мысли смешались, и только отрывочные видения вставали перед ним: звездное небо, лазоревая раковина в его руке, ночной город, проплывающий под крылом самолета… Он тоже плывет сейчас, все дальше и Дальше, раскачиваясь и скользя в стремительном движении, бесшумном и плавном, словно полет во сне. Нимфа Калипсо, корабль, Уходящий от берега… И вдруг отчетливо и ясно, разрушив дремотное забытье, возникло сознание того, что он не чувствует больше рывков веревки. Филипп взмахнул отяжелевшей рукой, провел вдоль тела, нащупал узел на поясе. Нет, она здесь, он ощущает ее, но смутно и неуверенно, словно сквозь толстую перчатку. Почему она поддается так легко? Неужели выпал из трещины якорь? Повернувшись на бок, Филипп несколько раз перехватил веревку, быстро потянув ее на себя.

Сильный удар, вспыхнувший мгновенным испугом и болью, отбросил его назад. Он перевернулся на спину, и вода хлынула в рот, разрывая горло и легкие. Задыхаясь, он вылетел на поверхность и снова наткнулся на невидимую преграду, инстинктивно обхватив ее руками. И тотчас знакомое ощущение возникло в его распухших, стертых веревкой ладонях. Камень… Ошеломленный, всхлипывая от слабости и пережитого ужаса Филипп вполз на него, срываясь и царапая кожу об острые раковины.

…Он долго сидел, опустив голову на согнутые колени. Потом, дрожа и пошатываясь, встал на ноги, подставляя лицо спокойному ветру. Потрясенный, но уже овладевший собой, он ждал рассвета и, думая о дне, который настанет для него, смотрел в темноту и слушал затихающий шум океана.

Война началась в сентябре 1939 года. Жители Англии узнали о ней тотчас и сразу же принялись готовиться. До отдаленных мест известия о начале войны доходили с некоторой задержкой, но и там они побуждали людей к соответствующим действиям.

В Восточной Африке, в колониальной Кении, жил в ту пору один молодой человек — белый охотник, любивший африканские просторы и долины и прохладные ночи на склонах Килиманджаро[14]. Его весть о войне тоже не обошла стороной, и сборы его были недолги. Добравшись до Найроби, он явился там на призывной пункт военно-воздушных сил Великобритании и попросился в пилоты. Его приняли и заставили постигать летное дело в местном аэропорту на малюсеньких бипланах «тайгер-мот».

На шестой неделе обучения он стал жертвой собственного любопытства и едва не угодил под трибунал. Поднявшись в воздух, он не захотел отрабатывать положенные по программе штопоры и ранверсманы, а направился в сторону Накуру в надежде полюбоваться на диких зверей, гуляющих по африканским равнинам. В поле его зрения оказалась черная лошадиная антилопа — животное весьма редкое, и пилот снизился до бреющего полета, желая получше разглядеть ее. Наблюдал он за антилопой елевой стороны кабины и поэтому не заметил жирафа справа от себя, аэроплан же летел так низко, что передней кромкой его правой нижней плоскости жирафу отрезало голову. В результате было повреждено крыло, но все же пилоту удалось вернуться в Найроби, где, как уже говорилось, он чуть не попал под суд, потому что подобную аварию никак не объяснишь столкновением с большой птицей, когда всем ясно видны прилипшие к плоскости и застрявшие в расчалках куски жирафьей шкуры.

В начале седьмой недели подготовки ему было разрешено совершить самостоятельный перелет из Найроби в Элдорет — маленький городок на западе, в горной части страны, расположенный на высоте восьми тысяч футов. И снова ему не повезло. На этот раз из-за попадания воды в топливные баки у самолета заглох мотор. Пилот не растерялся и, не повредив машины, произвел вынужденную посадку в малонаселенной местности неподалеку от небольшой хижины, сиротливо стоявшей на высокогорном плато.

В хижине пилот обнаружил одинокого старика, у которого только и было всего что крохотное бататное поле, несколько бурых кур да черная корова.

Старик отнесся к нему с добротой. Он накормил его, напоил молоком и отвел место для ночлега. Пилот жил у него два дня и две ночи — пока не прибыл поисковый самолет. После того как была установлена причина отказа мотора и к хижине доставили чистый бензин, пилот смог взлететь и вернуться в Найроби.

Пока же он гостил в хижине, старик, много месяцев ни с кем не общавшийся и страдавший от одиночества, радовался его обществу и возможности поговорить. Говорил старик много, а пилот все слушал. Старик рассказывал об окружающем его безлюдье, о приходивших по ночам львах, о слоне-отшельнике, обитавшем за горой к западу от хижины, о дневном зное и безмолвии, наступающем с полночной стужей.

О себе старик заговорил на второй вечер. Он поведал своему гостю длинную и странную историю, и пилоту казалось, что этим рассказом старик облегчает себе душу. Закончив повествование, старик признался, что об этом он еще никому не говорил и ни единой душе больше не расскажет.

Пилоту эта история показалась настолько необычной, что, вернувшись в Найроби, он сразу же записал ее — не теми словами, которыми она ему была передана, а по-своему, как бы рисуя картину, потому что писать лучше всего именно так. До этого он ни разу не писал рассказов, и, естественно, его рукопись была не без изъянов. Он даже не подозревал о существовании особых приемов, словесных ухищрений, пользоваться которыми для профессионального литератора столь же естественно, как для живописца — подбирать и смешивать краски. Тем не менее, когда он закончил писать и положил карандаш, решив, что пора наведаться в столовую летного состава и выпить там пинту пива, на столе остался лежать необычный и впечатляющий рассказ.

Две недели спустя пилот разбился во время учебного полета; перебирая оставшиеся после него пожитки, мы нашли этот рассказ в чемодане. Родственников у пилота не имелось, а мы с ним дружили, поэтому я взял его рукопись и в память о нем распорядился ею.

А записал он вот что:

«Старик вышел из двери и на минуту остановился, опершись на палку. Он огляделся, часто моргая от яркого солнечного света, затем склонил голову набок, поднял глаза и стал ждать, не повторится ли звук, только что послышавшийся ему.

Старик был малорослый и коренастый, ему перевалило уже за семьдесят, но выглядел он еще старше — на все восемьдесят пять, и ревматизм навязал на его теле узлов. Одна половина заросшего седыми волосами лица была парализована. На голове он всегда — ив помещении, и вне дома — носил грязный тропический шлем.

Неподвижно стоя под яркими солнечными лучами, старик щурил глаза и прислушивался. Да, звук повторился снова. Голова старика резко повернулась в направлении крохотной деревянной лачужки, стоявшей на пастбище в сотне ярдов от него. Теперь сомнения быть не могло: он услышал жалобный собачий визг — высокий и пронзительный звук, издаваемый животным, которое испытывает мучительную боль и смертельную опасность. Более тонкий и пронзительный, чем прежде, звук этот словно бы выплеснулся из собачьей глотки каким-то внутренним органом и был схож теперь скорее с воплем, нежели с визгом.

Старик повернулся и направился, ковыляя по лугу, к деревянной лачуге; приблизившись к ней, он толкнул дверь и вошел внутрь.

Его взору предстала маленькая белая собачка, лежавшая на полу, над ней, широко расставив ноги, высился Джадсон; на красное продолговатое лицо этого человека беспорядочно падали черные волосы; долговязый и костлявый, он что-то бормотал самому себе, сквозь засаленную белую рубаху обильно проступал пот. Его нижняя челюсть как-то неестественно, безжизненно отвисла, точно была для него слишком тяжелой, с подбородка медленно стекала слюна. Джадсон не сводил взгляда с белой собачки у его ног и одной рукой крутил себе ухо, в другой держа толстую бамбуковую палку.

Не обращая внимания на Джадсона, старик опустился на колени подле собаки и осторожно потрогал ее своими ревматическими руками. Она не шевелилась и глядела на него слезящимися глазами. Джадсон не двигался с места, наблюдая за стариком и собакой.

Медленно, тяжело опираясь обеими руками на палку, старик с усилием поднялся на ноги и оглядел помещение. В дальнем углу валялся грязный измятый тюфяк. На столе, сколоченном из деревянных ящиков, стояли примус и покрытая щербинами синяя эмалированная кастрюля, грязный пол был усеян куриными перьями.

Старик увидел то, что искал взглядом, — прислоненный к стене возле тюфяка тяжелый железный прут, и заковылял к нему, глухо постукивая своей палкой по дощатому полу, а глаза собаки неотступно следили за его движениями. Старик переложил палку в левую руку, правой взял железный прут, вернулся, волоча ногу, к собаке, неожиданно замахнулся и с силой ударил животное прутом по голове. Затем он отбросил прут и посмотрел на Джадсона, который продолжал стоять на широко расставленных ногах, пуская слюни по подбородку и подергивая уголками глаз. Старик подошел к нему и заговорил очень тихо и медленно, сдерживая сильный гнев, губы у него при разговоре шевелились только на одной половине лица.

— Ты убил ее, — сказал он, — ты сломал ей хребет.

По мере того как гнев его перерастал в ярость, придавая ему сил, старик находил новые слова и, задрав голову, выплевывал их в лицо долговязому Джадсону, который, подергивая уголками глаз, отступал к стене.

— Вшивый ты, подлый и трусливый живодер. Это моя собака. Какое ты чертово право имеешь бить мою собаку? Отвечай мне, слюнявый псих. Отвечай!

Ладонью левой руки Джадсон медленно потирал рубаху на груди, теперь у него подергивалось все лицо. Уставившись в пол, он ответил:

— Она все время лизала одно место у себя на лапе, и я не мог вынести этого звука. Ты же знаешь, что я терпеть не могу таких звуков, а она все лизала и лизала. Я велел ей прекратить это, а она посмотрела на меня, помахала хвостом и снова принялась лизать. Я не вытерпел и побил ее.

Старик ничего не сказал. Сперва могло показаться, что он готов ударить Джадсона. Он даже поднял руку, но тут же опустил ее, плюнул на пол, повернулся, вышел, сильно прихрамывая, из двери на солнечный свет и направился через луг к тому месту, где в тени низкорослой акации жевала свою жвачку черная корова; та стояла и смотрела, как он ковыляет к ней, но жевать не перестала, двигая челюстью механически-размеренно, словно в такт медленно работающему метроному. Старик остановился возле коровы и погладил ей шею, потом, прислонившись к ее плечу, почесал ей спину концом своей палки. Он долго чесал ей спину, время от времени очень тихим голосом, точно по секрету, произнося ласковые слова.

Ему приятно было стоять в густой тени акации, обозревая вокруг обильную после долгих дождей растительность, — в это время года напоенная влагой трава в горных районах Кении выглядит не менее зеленой, чем в любом другом крае земли. На севере высилась гора Кения, от ее снежной шапки к небу поднималась легкая белая дымка, создаваемая бушующими студеными ветрами, которые сдувают снег с вершины. Внизу, на склонах горы, обитали слоны, оттуда по ночам иногда подавали голос львы, рыкающие на луну.

Проходили дни; Джадсон безмолвно и машинально продолжал выполнять свою работу на ферме; он собирал кукурузу, выкапывал бататы и доил корову, а старик большую часть времени оставался у себя в хижине, прячась от жестокого африканского солнца. Лишь в конце дня, когда воздух начинал резко охлаждаться, старик выходил наружу и неизменно брел к своей корове, возле которой в тени акации ежедневно проводил не менее часа. Выйдя однажды из хижины, он увидел рядом с коровой Джадсона: выставив ногу вперед и медленно теребя себе ухо, тот рассматривал животное странным взглядом.

— Что это на тебя опять нашло? — спросил старик, ковыляющей походкой приблизившись к нему.

— Она все время жует, — ответил Джадсон.

— Корова жует свою жвачку, — сказал старик. — Оставь ее в покое.

— Этот звук, разве ты не слышишь? Хрумкает, будто голыши жует, хотя во рту у нее только трава со слюнями. Ты послушай — хрумкает себе и хрумкает, все хрумкает и хрумкает, не переставая, а там всего-навсего трава да слюни. От этого звука у меня аж в мозгах свербит.

— Убирайся, — сказал старик. — Скройся с глаз моих долой.

На рассвете старик по своему обыкновению сидел и поглядывал в окно, наблюдая, как Джадсон идет из своей лачужки доить корову. Джадсон сонно плелся по полю, на ходу разговаривая сам с собой, волоча ноги и оставляя на мокрой траве темно-зеленый след. В руке он нес большую, на четыре галлона, банку из-под керосина, которая служила ему подойником. Из-за крутого горного склона выходило солнце, в его лучах Джадсон, корова и акация отбрасывали длинные тени. Старик видел, как Джадсон поставил банку на землю, достал спрятанный под акацией ящик и примостился на нем, приготовившись доить. Внезапно Джадсон опустился на колени и принялся ощупывать коровье вымя. Со своего наблюдательного поста старик тотчас заметил, что молока в вымени нет. Джадсон поднялся и быстро зашагал к хижине; он остановился под окном, у которого сидел старик, и посмотрел вверх.

— У коровы нет молока, — сообщил он.

Старик высунулся из открытого окна, положив руки на подоконник.

— Это ты украл молоко, вшивый ублюдок.

— Я не брал, — ответил Джадсон, — я всю ночь спал.

— Ты украл. — Старик еще больше высунулся из окна, негромко произнося слова одной половиной рта. — Я с тебя за это шкуру спущу.

— Это не я, это, наверное, туземцы из племени кикуйу ночью Украли молоко, — возразил Джадсон, — а может быть, корова заболела.

Старику показалось, что Джадсон не врет.

— Ладно, посмотрим, как она вечером будет доиться, — сказал он. — А сейчас, ради бога, сгинь с моих глаз.

К вечеру вымя у коровы наполнилось, и старик видел, как Джадсон надоил кварты две густого, жирного молока. На следующее утро молока не оказалось опять, но к вечеру у коровы было полное вымя. На третье утро оно снова оказалось пустым.

После этого старик решил ночью постеречь корову. Как только начало смеркаться, он устроился возле открытого окна, положил на колени старый дробовик двенадцатого калибра и стал ждать вора, который приходил по ночам за молоком.

Сперва наступила такая кромешная темень, что различить корову было просто немыслимо, но чуть попозже из-за гор вышла луна, и стало светло почти как днем; холод стоял пронизывающий, потому что хижина располагалась на высоте семь тысяч футов, и старик, зябко поеживаясь на своем посту, плотнее укутывал плечи коричневым одеялом. Теперь он ясно, почти как при дневном свете, видел корову и глубокую тень, отбрасываемую на траву акацией, за которой поднималась луна.

Всю ночь старик сторожил корову. Лишь однажды он поднялся со своего места и проковылял в комнату, чтобы взять второе одеяло, а остальное время не сводил с животного глаз. Корова мирно стояла под акацией, уставившись на луну и жуя свою жвачку.

За час до рассвета ее вымя было полным, в этом старик не сомневался; он внимательно поглядывал на него и знал, что все это время оно постепенно наполняется молоком, хотя его медленное набухание происходило так же незаметно, как, например, движение часовой стрелки хронометра. До рассвета оставался час, луна стояла низко, но в ее свете были хорошо видны и корова, и небольшая акация, и зелень травы.

Вдруг старик встрепенулся — ему что-то послышалось. Вот звук повторился — старик различил шуршание травы как раз под окном, у которого он сидел. Поднявшись со своего места, он взглянул за подоконник, на землю.

Крупная черная змея — мамба — длиной около восьми футов и толщиной с мужскую руку стремительно скользила прямиком к черной корове. Небольшая копьеобразная голова рептилии была приподнята над землей, трение змеиного тела о мокрую траву создавало отчетливый звук, похожий на шипение газа в горелке. Старик поднял ружье, готовый выстрелить, но почти сразу же, сам не зная почему, опустил его, снова сел и, не шевелясь, стал наблюдать за мамбой, приближающейся к его корове. Слушая звук трения змеиного тела о траву, он ожидал, что мамба вот-вот нанесет удар.

Но змея не нападала. Она приподнялась, покачиваясь взад-вперед, затем ее голова потянулась к вымени, мамба взяла ртом один из толстых коровьих сосков и стала пить молоко.

Корова стояла как вкопанная. Не было слышно ни звука, в лунном свете отчетливо виднелась черная корова и грациозно изогнувшаяся между землей и выменем черная змея.

Мамба высасывала молоко из вымени в течение примерно получаса, при этом ее черное тело чуть заметно пульсировало. Она переходила от одного соска к другому до тех пор, пока наконец молоко в вымени не иссякло. Закончив пить, мамба медленно опустила голову и заскользила по траве обратно — в том направлении, откуда появилась. Опять явственно послышался шипящий звук трения змеиного тела о траву, и снова змея, оставляя на росе темный след, проползла под окном, у которого сидел старик, и скрылась за хижиной.

Луна медленно опустилась за гребень горы Кения. Почти одновременно с этим из-за горного склона на востоке появилось солнце, а из своей лачуги вышел Джадсон с жестянкой в руке и сонной походкой направился к акации, волоча ноги по обильной росе. Старик с интересом наблюдал за ним. Джадсон наклонился, рукой ощупал вымя, и тут старик окликнул его. От звука голоса Джадсон испуганно подскочил.

— Опять молока нет? — спросил старик.

— Да, вымя пустое, — подтвердил Джадсон.

— Сдается мне, — медленно промолвил старик, — что молоко ворует все-таки парень из племени кикуйу. Я тут малость вздремнул, а проснулся, когда он уже улепетывал. Я не мог выстрелить — корова мешала. Он утек, хоронясь за нее. Ну ничего, я его подстерегу этой ночью. Нынче он от меня не уйдет.

Джадсон ничего не ответил. Он поднял с земли жестяную банку и побрел к своей лачуге.

На следующую ночь старик снова уселся у окна караулить корову. В том, что мамба появится и в эту ночь, сомневаться уже не приходилось, но старику настолько хотелось еще раз увидеть, как она пьет молоко, что даже само предвкушение такого удивительного зрелища доставляло ему удовольствие. Когда черная мамба — опять за час до рассвета — проползла под окном, направляясь к его корове, он перегнулся через подоконник и стал наблюдать за ней. Змея выждала несколько мгновений под брюхом животного, приподняла голову, пять или шесть раз качнув ею взад-вперед, и взяла коровий сосок в рот. Она пила молоко в течение получаса, пока вымя не опустело, и, плавно заскользив по траве, исчезла за хижиной, а старик начал беззвучно смеяться одной половиной рта.

Тут из-за гор вышло солнце, а из лачуги появился Джадсон с жестянкой в руке и сразу направился к окну, возле которого сидел укутанный в одеяла старик.

— Случилось что-нибудь? — поинтересовался Джадсон.

— Ничего, — ответил старик, глядя на него сверху. — Ничего не случилось. Я снова задремал, а этот сукин сын, пока я спал, пришел да и выдоил корову. Слушай-ка, Джадсон, — продолжал он, — мы должны поймать этого малого, иначе ты останешься без молока, что, впрочем, нисколько тебе не повредит. Но вора мы должны поймать обязательно. Стрелять нельзя — больно уж он хитер, все время прячется за корову. Стало быть, поймать его должен ты.

— Я должен поймать его? Как?

— Думаю, — отвечал старик, очень медленно произнося слова, — я думаю, что тебе следует спрятаться возле коровы, совсем рядом с ней. Только так ты и сможешь его поймать.

Джадсон ерошил волосы левой рукой.

— Сегодня же, — продолжал старик, — выроешь небольшую канавку возле того места, где пасется корова. Вечером ляжешь в эту канавку, а я прикрою тебя сеном и травой, так что вор не заметит тебя, пока не подойдет вплотную.

— Он может прийти с ножом, — возразил Джадсон.

— Не будет у него никакого ножа, а ты возьмешь палку, больше тебе ничего не понадобится.

— Хорошо, — сказал Джадсон, — я возьму палку. Когда он придет, я вскочу и огрею его палкой. — Тут он вспомнил о чем-то. — А как же быть со жвачкой? — спросил он. — Это ведь мне всю ночь придется слушать, как твоя корова хрумкает, жуя траву со слюнями, точно это голыши. Я не смогу вынести этого. — И он принялся теребить себе ухо.

— Выполнишь все, как я тебе велю, и ни черта с тобой не сделается, — ответил старик.

Днем Джадсон вырыл себе яму, рядом с которой к небольшой акации пришлось привязать корову, чтобы она не бродила по полю. Настал вечер, и, когда Джадсон уже собирался залечь в свою яму, старик подошел к двери его лачуги и сказал:

— Прятаться сейчас нет смысла, давай дождемся конца ночи, ведь воры вряд ли придут, пока вымя не наполнится. Пойдем ко мне и будем ждать вместе, у меня теплее, чем в твоей вонючей конуре.

Прежде Джадсона никогда не приглашали в хижину старика, и он последовал за ним, радуясь, что теперь не придется всю ночь лежать на земле. На столе в комнате горела свеча, вставленная в горлышко пивной бутылки.

— Завари чай. — Старик указал рукой на примус.

Джадсон вскипятил воду и приготовил чай. Они сели на деревянные ящики и стали пить. Старик шумно всасывал горячую жидкость. Джадсон дул на свой чай, осторожно его прихлебывая и поглядывая на старика поверх чашки. Старик продолжал громко хлебать, и Джадсон внезапно сказал:

— Перестань.

Он промолвил это тихо, почти жалобно, при этом уголки его глаз и кожа вокруг рта начали подергиваться.

— Что? — не понял старик.

— Я не выношу этого звука, ты очень громко прихлебываешь чай.

Старик поставил свою чашку на стол и некоторое время безмолвно разглядывал Джадсона, потом спросил:

— Сколько собак ты убил за свою жизнь, Джадсон?

Ответа не последовало.

— Сколько, я спрашиваю? Сколько собак? Так сколько же собак?

Джадсон засуетился. Он торопливо совал пальцы в пустую чашку, вынимал чаинку, прижимал ее к тыльной поверхности руки и тотчас лез в чашку за другой. Когда число листочков на донышке сильно убавилось и он уже не мог сразу отыскать их пальцами, Джадсон склонился над чашкой и начал взглядом выискивать оставшиеся. Тыльная поверхность его руки, державшей чашку, была усеяна мокрыми черными листочками.

— Джадсон! — крикнул старик, отчего его рот на одной стороне лица открылся и закрылся, точно губки клещей, а пламя свечи затрепетало.

Когда пламя успокоилось, старик тихо и медленно, словно уговаривая ребенка, произнес:

— За всю свою жизнь сколько ты убил собак?

— Почему я должен тебе говорить? — спросил Джадсон. Он не поднимал глаз и занимался теперь тем, что, снимая чаинки с руки, клал их обратно в чашку.

— Мне хочется знать, Джадсон. — Старик говорил очень ласково. — Может, я бы тоже хотел этим заняться. Давай поговорим и придумаем, как бы нам еще поразвлечься.

Джадсон поднял глаза. По его подбородку ползла слюна, она какое-то время свисала с челюсти, потом оторвалась и упала на пол.

— Я убиваю собак только из-за звуков.

— Ты часто делаешь это? Мне интересно знать, как часто.

— Много раз, но это было давным-давно.

— А как? Расскажи, как ты обычно поступаешь с ними. Как тебе больше всего нравится их убивать?

Джадсон не ответил.

— Расскажи, Джадсон. Мне очень интересно знать.

— Зачем рассказывать? Это секрет.

— Я никому не расскажу. Клянусь тебе.

— Ну, раз ты обещаешь. — Джадсон придвинул к столу свое сиденье и шепотом проговорил: — Однажды я дождался, когда собака уснула, и уронил ей на голову большой камень.

Старик встал и налил себе чаю.

— Мою собаку ты убил не этим способом.

— У меня не было времени. Когда она лизала свою лапу, звук был такой противный, что мне захотелось убить ее скорее.

— Ты ведь даже не убил ее.

— Зато я прекратил этот звук.

Старик подошел к двери и выглянул наружу. Было темно. Луна еще не взошла, ночной воздух был чист и холоден, виднелось множество звезд. Небо на востоке слегка побледнело, а старик наблюдал за тем, как эта бледность, расползаясь по небу, постепенно перерастает в яркость, а ее свет отражается и впитывается росинками на траве высокогорного луга. Затем над горами очень медленно поднялась луна.

Старик повернулся и сказал:

— Теперь готовься. Кто знает, может, сегодня им вздумается нагрянуть пораньше.

Они вышли из хижины. Джадсон лег в неглубокую канавку, вырытую им возле коровы, а старик накрыл его сверху травой так, что над землей виднелась только голова.

— Я тоже буду посматривать, — сказал старик. — Из окна. Как только крикну, сразу выскакивай и хватай его.

Он проковылял обратно, поднялся в комнату, закутался в одеяла и занял позицию у окна. Было еще рано. Почти полная луна все еще поднималась. Она освещала снег на вершине горы Кения.

По прошествии часа старик прокричал в окно:

— Ты еще не спишь, Джадсон?

— Нет, — ответил тот, — не сплю.

— Смотри, не засни, — сказал старик. — Делай, что хочешь, только не спи.

— Корова все время хрумкает, — пожаловался Джадсон.

— Пускай себе хрумкает. Но если ты встанешь сейчас, я тебя застрелю.

— Ты меня застрелишь?

— Я сказал, что застрелю, если ты сейчас встанешь.

Оттуда, где стояла корова, послышались странные всхлипывания, точно какой-то ребенок старался сдержать рыдания, потом раздался голос Джадсона:

— Мне нужно уйти. Пожалуйста, разреши мне уйти. Она хрумкает.

— Если ты встанешь, — сказал старик, — я выстрелю тебе в брюхо.

Всхлипывания замолкли примерно через час. К четырем утра стало очень холодно, старик получше закутался в одеяла и крикнул:

— Тебе там не холодно, Джадсон? Ты не замерз?

— Очень холодно, — послышался ответ. — Но я могу терпеть, корова больше не хрумкает, она заснула.

— Ты что собираешься сделать с вором, когда схватишь его? — спросил старик.

— Не знаю.

— Убьешь его?

Последовала пауза.

— Не знаю. Я просто нападу на него.

— На это стоит посмотреть, — сказал старик. — Будет, наверное, очень интересно — он высунулся наружу, руками опершись о подоконник.

Тут под окном послышалось шипение, он взглянул вниз и увидел черную мамбу, которая, слегка приподняв голову, стремительно скользила по траве к черной корове. Когда расстояние, отделявшее змею от коровы, сократилось до пяти ярдов, старик прокричал, рупором приложив руки ко рту:

— Он идет, Джадсон, идет! Хватай его!

Джадсон резко высунул голову из ямы и огляделся. Он увидел мамбу, и та увидела его. На секунду или две она остановилась, отпрянула немного назад и приподняла переднюю часть своего тела над землей. Последовало молниеносное нападение — мелькнуло черное тело, и послышался негромкий глухой удар, когда змея поразила человека в грудь.

Джадсон издал пронзительный крик, долгий монотонный вопль, который постепенно смолк, и наступило короткое затишье. Потом Джадсон медленно поднялся на ноги, разрывая рубаху и ощупывая на груди укушенное место, негромко хныкая и постанывая, тяжело дыша широко раскрытым ртом. Все это время старик, подавшись вперед, тихо сидел у раскрытого окна и не сводил глаз с происходящего на лугу.

После укуса черной мамбы развязка наступает очень быстро. Яд начал действовать почти мгновенно. Джадсон грохнулся оземь и стал кататься по траве, выгнув спину. Звуков он больше не издавал. Все происходило очень тихо, словно человек неимоверной силы боролся с великаном-невидимкой, который скручивал его, не позволяя встать, и, пропустив ему руки между его же ногами, вытягивал их, прижимая ему колени к подбородку.

Джадсон стал рвать руками траву, затем оказался на спине, слабо подрыгивая ногами. Это были последние секунды его жизни. Он дернулся всем телом, еще раз выгнул спину, перекатившись при этом на живот, и затих, лежа лицом вниз, подогнув правое колено к груди и вытянув руки вперед.

Старик не отходил от окна. Даже после того, как все было кончено, он продолжал, не двигаясь, сидеть на своем месте. В тени акации произошло какое-то движение, и в свете луны появилась мамба, медленно приближающаяся к его корове. Змея проползла немного вперед, остановилась, подняла голову и застыла в этом положении, затем припала к земле и снова заскользила вперед, под брюхо коровы. Там она поднялась, взяла ртом один из бурых сосков и принялась пить, а старик все сидел и наблюдал за тем, как мамба сосет молоко, как медленно пульсирует ее тело, наливаясь жидкостью из вымени.

Мамба все еще мирно сосала молоко, когда старик наконец поднялся и отошел от окна.

— Можешь брать его долю, — сказал он тихо. — Мы не возражаем. — Произнеся это, он оглянулся и снова увидел изогнутое и как бы приросшее к брюху коровы черное змеиное тело.

— Да, — повторил он, — никто не станет возражать, бери его долю.

Хочется рассказать о чем-то простом и хорошем.

И я знаю о чем — о северных избушках.

Но что рассказать о них?

Так прост и непритязателен их облик, так просто и понятно их нехитрое бытие… Что сказать, кроме коротких благодарных слов?

А может быть, стесняет мелкость темы? Потому ли «мелкость», что избушки — мы их и словом называем уменьшительным, хотя и ласковым — привычны, обыденны, что их очень много — и по Северу, и по Сибири. Везде они — свидетельство давней обжитости земли, везде свидетельствуют о прохождении человеком этих мест, о его' поиске и деятельности, будь то суровое жилище на скалистом острове Ледовитого океана или скромная лесная избенка.

Наверное, я и не решился бы никогда на рассказ, если бы не Александр Викторович Ополовников. Знаток русского древодельческого искусства, он смело ввел промысловые избушки на равных с другими прославленными творениями северных и сибирских мастеров-плотников. Рассматривая его альбом «Русское деревянное зодчество», в который раз я убеждался, сколь часто проходим мы мимо окружающего нас прекрасного потому только, что оно привычное, что кажется нам малозначительным. Так когда-то проходили равнодушно и мимо красоты северных церквей и изб.

Казалось бы, никакой особенной красотой не отличаются избушки — обычный сруб, утилитарная промысловая постройка. Да и некогда зачастую их рассматривать, еле добравшись усталым поздней порой или в непогоду. А рассматривая репродукции другим глазом, понимаешь — в них поэзия Севера! Эти домики, видимые то сквозь голомень сосен, то отраженные в водах, всегда соразмерные с окружением, в гармонии их простых форм с неброской красотой северной природы, всегда уместные — у места — сотворение их уже есть бессознательное художество — да, это красиво, это поэтично!

И стал раскручиваться клубок воспоминаний. Сколько их было, избушек, на моих путях по Северу! Сколько всего с ними связано! Я помню их все: на больших реках и малых, на лесных озерах, на су-земных тропах и по морскому берегу. Я помню, как до них добраться, и где они стоят, и чем одна отличается от другой — какой сруб, какая топка, какая обстановка внутри и утварь. Помню свой путь к каждой из них, события и встречи, с ними связанные, одно воспоминание тянет другое, и не остановиться…

И с новой силой повлекло меня туда, в край избушек. Много ездил я по городам и весям, много видел прекрасных памятников северного зодчества, а теперь поеду просто к избушкам! Так это просто — сесть в лодку и плыть по хорошей лесной реке!

Река эта — Кулой.

Невелика река — двести пятьдесят километров, а среди соседних рек, впадающих в Белое море, и вовсе незаметная. Так, если судить по карте. Иное, если судить по исторической памяти.

Начать с того, что в древние времена река называлась иначе.

Среди рек Беломорского бассейна, носящих имена женского рода — Онега, Двина, Пинега, Мезень, Кулой как будто бы исключение. Встарь этого исключения не было. В «Книге Большому Чертежу» (1627 г.) в перечислении рек Беломорья названа река Кулуя: «От Метры 30 верст пала речка Кулуя». Впоследствии неопределенное в произношении Кулуя преобразовалось в более ясное — Кулой (очевидно, по аналогии с «полой», «сулой» — сухое и полноводное русло реки). Это топонимическая история.

Историческая память восходит к временам древних новгородцев. Через Кулой пролегал путь на Мезень и Печору. Еще в XI веке некий новгородец, состоявший на службе у знатного человека Гюраты Роговича, ходил «в Печору и Югру» и принес столь удивительные рассказы о полуночных странах, что они были занесены в летопись. Как пролегал путь первого из известных нам землепроходцев, в летописи не говорится, но можно предположить — также как и последующих новгородских ушкуйников. Пройдя волоками с Онежского озера на реку Онегу и с Онеги на Двину, путники попадали в земли, носившие название Заволочье, — сначала в двинскую землю, затем на Пинегу, а с Пинеги через короткий волок — в Кулой. Из Кулоя выходили в море и, пройдя под берегом сорок верст, входили в Мезенскую губу. С Мезени поднимались по Пёзе и, сделав волок, спускались по Цильме, притоку Печоры. С древнейших времен и до середины прошлого века оставался этот путь одним из удобнейших к нижней Печоре.

А выход на него открывал пинежско-кулойский волок.

Некогда, как полагают геологи, Пинега и Кулой были одной рекой, впадающей в Белое море, но в послеледниковую эпоху река изменила течение, впала в Двину, а перешеек между старым и новым руслами затянуло песком. Ныне шестикилометровое луговое пространство отделяет берег Пинеги от верховий Кулоя, и, сравнивая широкую сверкающую Пинегу, ее просторные дали с узенькой темноводной лесной рекой, трудно поверить, что некогда это была одна река. Но за десятки тысяч лет многое может измениться…

Гораздо меньше изменений произошло за тысячу лет, с той поры, когда новгородские землепроходцы открыли «кулойский ход». По сведениям путешественников, еще в прошлом веке сухое русло Пинеги — по-местному «полой» — подходило к Кулою на сорок сажен. В половодье же вся кулойско-пинежская низина заливается.

У перехода с одной реки на другую с давних времен возникли селения, объединенные названием Пинежский Волок. В новгородские времена Волок не был людным, да и не мог быть таким в малонаселенном крае. Двигались им новгородские рати походом в печорские и югорские земли, бывало, и не возвращались. Проходили торговые люди торговать с «югрой и самоядью». Пробирались пинежские промысловые люди в богатые зверем и рыбой печорские угодья. На волоке все останавливались, отдыхали, готовились к дальнейшему пути, чинили суда. Возможно, существовали здесь плотбища — древнерусские верфи, где умельцы-плотники шили мелкосидящие устойчивые суда, пригодные для плавания по рекам и морскому прибрежью и удобные при переволакивании через водоразделы.

Пришло время Северу перейти из владения Великого Новгорода во владение Московского княжества. Значение Пинежского Волока это не подорвало, а лишь укрепило. Теперь этим путем движутся московские отряды в печорские земли и дальше — за Камень. Начинается историческое движение Руси на «полунощник» — на северо-восток.

Заселяется отдаленная Печора. Идут туда московские ратные люди, идут чакольцы и кеврольцы — жители пинежских городков — за «мягкой рухлядью» — мехами, идут рудознатцы разведывать серебряные и медные руды в Припечорье, идут крестьяне в поисках счастливой доли. В середине XVI века проходит этим путем предприимчивый новгородец Ивашка Ластка и там, где кончался печорский путь, против устья реки Цильмы, основывает слободку Усть-Цильму, первое крестьянское поселение на Печоре.

К этому времени уже существуют и селения по Кулою.

В верховье, в тридцати километрах от волока, возник Кулойский посад. Место примечательное: здесь бил из земли соляной ключ. Соль в Древней Руси была дорогим продуктом, на вываривании соли из соляных источников росли и богатели города Соли-Камские и Соли-Вычегодские, на вываривании соли из морской воды преуспевали поморские посады Уна и Ненокса и Соловецкий монастырь. В Кулойском посаде производство соли не было значительным, он обеспечивал потребности пинежско-мезенского региона и не выходил на общерусский рынок, где главенствовали именитые люди Строгановы и каргопольские купцы.

И до сих пор бьет из-под земли этот источник, заключенный в осиновую колоду, стекая в озерко с сизым дном. Он принес пользу людям и в недавнее время — в годы войны здесь вываривали соль для местных нужд.

Второе поселение, как полагают, самое древнее — Карьепольский погост — возникло на полпути к морю.

Третье — Долгощелье — обосновалось на Долгой Щели — известняковых обрывистых берегах выхода реки в Кулойскую губу. Селились здесь смелые промысловые люди, ходившие на Канин и на Мурман, достигавшие Матки — Новой Земли и самого Груманта — Шпицбергена.

Так с давних времен и поныне стоят по Кулою три села, да еще два на его притоках, а для других по низким речным берегам подходящих мест не нашлось. Возникали в разное время, вплоть до недавнего, выселки и хутора, но по разным причинам долго не удерживались.

Так век за веком, год за годом, от ледохода до ледостава шли мимо трех сел вверх-вниз самые разные суда — на веслах, под парусами, с самыми разными людьми. От мужика до губернатора — все проходили здесь.

Есть среди них и лица исторические. Везли этим путем сосланного сначала на Мезень, а потом в Пустозерск протопопа Аввакума, его семью и его товарищей. Путь от Москвы до низовой Печоры занимал в то время три месяца. Везли туда же, на край земли, в том же XVII веке ссыльного боярина Артамона Матвеева. Провезли бывшего канцлера, фаворита царевны Софьи, князя Василия Васильевича Голицына. После жалостливых челобитных вернули князя на Пинежский Волок, где какое-то время жил он в Кулойском посаде, а затем на Пинеге до конца своих дней.

В XVIII веке «кулойский ход» утратил прежнее магистральное значение, но местное значение за ним оставалось еще долго. Слобода на Пинежском Волоке получила статус уездного города Пинеги, Окладникова слобода на Мезени стала городом Мезенью, а прежде значительный Пустозерск на Печоре захирел. Осваивались иные пути на Печору. В XIX веке возникли сухопутные пути с Пи-неги на Мезень и с Мезени на Печору — почтовые тракты через тайболу (местное название крайнесеверной тайги) — они дожили до тридцатых годов нашего века, до проведения Печорской железной дороги и широкого развития морского, а в дальнейшем — авиатранспорта.

Затих было Кулой, стал забытой рекой, но в двадцатые годы, в советское время, оживился снова. В то время начались лесоразработки в верховьях Кулоя. Для проведения плотов с Кулоя в Пинегу и для прохода мелкосидящих судов на месте бывшего волока был прорыт канал и устроен шлюз, действующий и поныне.

Перед войной и после войны бегал по Кулою узенький шустрый катерок, связывавший кулойские села и прозванный в народе «Юлой» — много приходилось ему вилять, юлить на крутых кулойских изломах. Но состарился катерок и лежит теперь вынесенный полой водой на берег под селом Кулой. Теперь села связываются с райцентром авиарейсами, а между собой — свой транспорт — моторки.

Теперь лежит река спокойно своими плесами и на отдаленных участках, куда не часто заходят моторки, течет в первозданной лесной тиши и глуши, как во времена древних землепроходцев…

Вот что можно узнать о малой северной реке, не помеченной на крупномасштабных картах. Но тем и примечателен любой уголок нашей земли, что, приглядевшись и вслушавшись, станешь постигать его историческую память. И, узнав, уже по-иному будешь смотреть на эту лесную реку, на ее берега, на ее боры, на ее луга, на ее села, на избы и избушки.

Об избушках и пора начать рассказ.

Двести километров, три деревни, а между ними лесные и речные пространства, пастбища, сенокосы, промысловые угодья и полтора десятка избушек.

Всегда есть людям дело на реке.

Несудоходна река летом, не то весной. По большой воде идут катера и самоходные баржи, развозят по селам технику, горючее, удобрения, товары для магазинов — торопятся успеть до спада воды. Для судов на реке должна быть обстановка: створные знаки, указатели правого и левого берега, километровые столбы, вешки. Их устанавливают речники прорабского участка, называемые в народе «вехоставы».

Летом на пастбища совхозы выгоняют скот. На ближних выпасах пасется молочный скот и организована дойка, на дальние пастбища на все лето пригоняют на выгул молодняк. С ними на все лето уходят пастухи.

В покос, с середины июля до середины августа, на лугах живут косари.

Выезжают ловить по курьям и притокам рыбаки-любители.

С середины августа начинается ход «запретной» семги, рыб-инспекция курсирует по реке.

Осенью начинается охотничий сезон.

И просто проезжий народ бывает на реке.

Для всех: речников, пастухов, косарей, рыбаков, охотников, туристов, рыбинспекторов, браконьеров, — для всех, кому есть дело, а кому забава, без разбора, всем доверяя, стоят по реке избушки. Их доброта безотказна, они всех привечают, всех выручают. Для северянина это второй дом. Для человека проезжего — даровое пристанище.

Древняя, как северный крестьянский мир, постройка — избушка. Казалось бы, так жизнь круто меняется, даже стойкий северный быт — столько векового, традиционного исчезает, сами избы рубятся по-новому — худо ли, хорошо, — но не как прежде. И самолеты, и вертолеты, и лодочные моторы — иное восприятие пространства, а избушки как были, так и остались. И останутся, пока будут таежные просторы, быстрые реки, удаленные места, где человек стоит лицом к лицу с природой.

Они никогда не ставятся просто так, а в месте необходимом, приметном. Ближе десяти километров от деревни избушки редко ставятся, разве что пастушьи. В верховье, от шлюза до села Кулой, тридцать километров нет избушек и ниже столько же.

Избушки ставятся не только в месте необходимом и приметном, но всегда имеющем название. Это для приезжих людей река течет в безымянных берегах, для местных жителей все названо-переназвано с незапамятных времен: пожни, речные мысы — наволоки, обрывистые берега — щельи, заводи — курьи.

Так и первая избушка, начинающая их вереницу, стоит в месте, называемом Бабье. Как у большинства таких названий, происхождение утрачено, лишь предположить можно, что дальше села женщины не выезжали. Здесь кончались обширные луговые покосы, река становилась глуше, начинались промысловые угодья, где дело было одним мужчинам.

Избушки ставятся разно, но обычно на месте видном и обзорном — на возвышенном речном мысу, как здесь, хотя чаще у речных излучин. Она издали заметна, открывается то справа, то слева, следуя прихотливым извивам реки. Так встарь ставили часовенки в окружении высоких лиственниц.

Это даже не избушка, а почти изба, в расчете на целую артель косарей. Ее назначение больше летнее, а потому хорошей печи не складено — печь из листового железа, обложенная кирпичом. Обогреться можно, а готовят на костре и едят возле на лавах — срубленных из бревен скамьях и столе. Для отдыха стоят в избушке железные кровати, а кому места не хватит — валится на охапку сена на полу — в избушках живут неприхотливые люди.

Ниже, километрах в трех, новая избушка, только что поставленная. С ней мы уже встречались в селе, когда ее готовили к перевозке. Так нередко бывает: собирают приплавленный сруб в местах, где нет строительного леса, а теперь к тому же и порубка по берегам воспрещена. Избушку срубили в деревне, разобрали, помеченные бревна связали в плот, на плот положили кирпичей и глины для печи, подцепили к моторке — и все дела!

Неширокая, но быстрая и глубокая река Кулой, нет на ней порогов и перекатов, течет в песчаном ложе, виляет беспрестанно, ломаясь под прямым углом, огибая узкие носы. Послышится — сверху мотор идет, потом покажется — снизу, не угадаешь, пока не приблизится и внезапно не вылетит из-за поворота. Как на всякой лесной реке, напоминают друг друга речные завороты — в такой же бор над песчаным откосом упирается плес, такую же некошеную луговину на носу приходится огибать…

Отправляясь в путь, всегда полезно расспросить сведущих людей о местоположении избушек. Новую избушку не проедешь, но старую не всегда заметишь, особенно припозднившись. Десятка за два лет разросшийся кустарник скрывает ее, и, лишь внимательно приглядевшись, заметишь место причала и тропинку от реки.

Видно, давно обходят эту избушку — оплели ее заросли малины, внутри воздух сырой, земляной, жильем не пахнет, в очажке старые угли, стены черные, закоптелые. Потому и обходят, наверное, что топка по-черному. Прошло время памятных мне черных избушек, куда приходилось не входить, а заползать, где нельзя распрямиться в рост и глаза слезятся от дыма. Они и сейчас достаивают кое-где в глубине сузема…

Но речная избушка все же нечто иное, чем удаленное промысловое становище. Это — остановка на речной дороге, не удаление от людей, а включение в их жизнь, заинтересованность всем происходящим и какое-то короткое в нем участие. Немноголюдна и спокойна река, нетягостна и жизнь на ней. Подплывают лодки, встречаются люди — пастухи, косари, рыбаки, рыбинспекторы — ненавязчиво, сам собой складывается образ реки, и путевая жизнь идет плавно и споро, как речное течение…

И так от избушки к избушке.

И одна хороша, и другая, а все чего-то не хватает…

Красиво стоит избушка на Валяихе. Река здесь петляет в лугах и выходит под высокий песчаный обрыв, резко ломаясь, сваливая вбок, закручивая водоверть над омутом-крутиком. Над песчаным обрывом у створного знака стоит избушка наподобие избушки бакенщика, только совсем крохотная, с одним оконцем на реку. Добрые люди приладили вдоль лицевой стены лавочку, и часами можно сидеть здесь, любуясь: нешироки луговые дали, но так милы; река блестит, идя от дальнего леса, то показываясь, то скрываясь, чтобы внизу разлиться озерком, а дальше будто и нет ее, и крутится вода и пучится разводами… Хорошее место, и бор рядом, хороша избенка, но мала — троим еле поместиться, а железная печурка чадит, дым ест глаза, но и не топить нельзя — комар одолеет, а комар здесь особенно лютый, рыбинспектор смеется: «Кирзовый сапог прокусывает!»

А вот в удалении от берега мелькнула свежесрубленная избушка на просеке. Берег невысокий, но обрывистый, лодке причалить трудно. Избушку эту срубили вехоставы — они приезжают на катерах, и обрывистый приглубый берег им больше подходит. Домик поставлен по новому проекту, вроде тех, которые рекомендованы для охотничьих становищ. Перед входом просторная крытая терраса, где можно сложить инвентарь, скинуть намокшую одежду, переобуться. Внутри чисто, прибрано, достаточно просторно, достаточно света из двух окон, печь-плита выбелена. На койках лежат матрасы с одеялами. Вокруг сосны, белый мох, грибы под самым домом, только реки из окон не видно, и жить в таком домике со всем комфортом все же скучно.

Дальше — ладная избушка под шиферной кровлей, над крышей натянута антенна — живет здесь пастух.

Ниже, в сосняке, снова избушка вехоставов, маленькая, пригожая, а все не та…

Так с ощущением первооткрывателя плывешь от избушки к избушке: где только посмотришь, где заночуешь, копится на фотопленке их коллекция. Но вот появляется новая, и, еще не причалив, знаешь: это она!

В дни ненастные, глухие, позднеосенние, в дни зимние, короткие, морозные и просто в минуты невзгоды, тягости житейской с какой тоской и надеждой мечталось о такой избушке — прибежище от суеты и однообразия дней, о приволье, о вольном житье, уединении среди природы! И когда совсем плохо приходилось, казалась эта избушка на дальней реке спасением — там душа отдохнет, там сам преобразишься и среди простой жизни почувствуешь себя человеком на своей земле.

И вот она, та долгожданная…

Подплываешь с затаенным трепетом: вдруг там есть кто? Несправедливая ревность, у всех на избушку равные права, а все ж хочется пусть ненадолго почувствовать себя хозяином временного жилища. Но лодок под берегом нет, и следов недавнего пребывания людей не заметно, уголье на кострище размыто дождями. Как обычно, возле избушки малинник, поднимаешься по тропке, находу срывая ягоды — сладостный вкус благодатных мест. Избушка срублена из хорошего леса, недавно перекрыта шифером. Стоит на сосновой полянке, а подстил усыпан алой брусникой.

Дверь закрыта на вертушку — признак уважения к жилью последнего постояльца, распахнутая дверь, напротив, признак запущенности. Сначала попадаешь в крохотные сенцы, где сложены дрова и кое-какой инвентарь — ведра, пила, топор. Дверь в жилую клеть обита войлоком и плотно подогнана — любой мороз не страшен. Открываешь: почерневшие стены, холодный запах дымка, навеки вьевшийся в тесное помещение, плита справа от входа, недавно подмазанная, прочно сколоченные нары вдоль стен, между ними узенький столик, два оконца: одно в торцевой стене — на лес, другое в боковой — нареку. По стенам поверху протянуты полки, занятые утварью и просто хламом. Непугливая мышка сидит на нарах и не сразу юркает в дырку — давно людей не было…

И начинается обживание. Вместе со спутниками ходишь взад-вперед к лодке, выносишь вещи, бросаешься рубить дрова, бежишь за водой, между делом захватываешь горсть закрасневшейся брусники, нападаешь на грибную высыпку, забрасываешь удочку, примечаешь вспорхнувшего рябчика — на все разбрасывается внимание, все хочется объять сразу. Спутники тоже разбредаются кто куда, и нужно начинать успокаиваться и налаживаться. Но вот затопилась печь, загудел огонь, заклокотало, закипело, на столе появляется котелок с варевом и чай в заслуженном закопченном чайнике.

С печи, с первого огня и начинается обживание избушки. Как завился дым над трубой — дом живет.

А затем начинается познание окружающего тебя мира.

Переплетение тропок выводит на верхнюю террасу, где стоит прозрачный низкорослый бор-беломошник. По старой заброшенной дороге можно долго идти в полном безмолвии, и все тот же однообразный разреженный сосняк, и неизвестно, где он начинается и где кончается. Кое-где пересекают дорогу старые тропки-«путики» от времен промысловой охоты. На тропках по песчаным проплешинам — где любят купаться куриные — уцелели колышки от старых ловушек. Но пустынно днем в разогретом редкоствольном бору, лишь сверкают там и сям широкие, как блин, оранжевые шляпки подосиновиков.

Старый путик возвращает к реке. Тригонометрическая вышка. И… Вот так и бывает, нежданно-негаданно: никогда не видел в яви, только в книге Ополовникова любовался, по всему Северу искал и не находил и уже не чаял встретить, а тут… Не сразу заметная в елях стоит «избушка на курьих ножках» — сруб на четырех столбах. Охотничий лабаз! Чуть скосился и погнил, и дверцы давно нет, а как хорош, как по-своему статен! И в самом деле — «на курьих ножках»: два столба — обрубленные ели с корневищами-лапами, два — приставные. Невелик и невысок, в дверной проем можно заглянуть. Почти гость из сказки, из давнего охотничьего прошлого, когда шла здесь нешуточная промысловая добыча, хранились в лабазе наловленные силками глухари и рябчики, которых возами возили на пинежскую ярмарку.

Чуть приметная тропинка спускается вниз к реке. На нижней террасе в зарослях трав на полянке стоит полуразрушенный сруб — бывшая промысловая избушка. Если старый лабаз — находка, да какая, то лабаз и избушку — целое охотничье становище увидеть — двойная находка, почти открытие, для кого-то, может быть, и незначительное, но тобой переживаемое как редкая удача.

Давным-давно заброшена избушка, прогнили и рухнули крыша и потолок, обвалилась часть стены, но сруб черных бревен все еще достаивает. И таких избушек я не встречал, лишь на старых фотографиях видел. Лет сто ей верных, а то и больше. Сруб почти квадратный в плане — явная примета старины, сложен из могучих комлевых бревен, из каких раньше церкви строили, с концами, хранящими следы обруба топором. Два оконных проема, как бойницы, глядят на реку, заслоненную высокими деревьями, выросшими с тех пор, как забросили это место. Эти квадратные оконные проемы, вырубленные скошенно и потому называемые косясчатыми, — тоже признак давности, теперь такие только на самых старых избах увидишь.

Поставлена избушка на излучине реки, где в сторону отходит курья. Последний памятник прежней промысловой охоты…

Понятна и представима ее простая история. Летом приплывали сюда в узких долбленых лодках-осиновках, ставили стога на пожнях. Под осень, когда ночи потемнеют, плавали по плесу «с козой» — смолистым факелом в носу лодки, лучили семгу. Как облетел лист, мороз сковал землю, начиналась охота на боровую дичь с силками, а как падет снег — с собакой и ружьем за пушным зверем. Верно, имела когда-то избенка и хозяина, и был у него здесь свой путик — наследственная охотничья тропа. А в избе: посуда медная — котелок, рукомойник, утварь берестяная — пестери, туеса, снасть промысловая — сети, силки, ружье пистонное, а то и кремневое, похожее на пищаль. Многое можно вообразить, глядя на черный, осевший в землю сруб, мокрый от набежавшего дождя…

На удобном месте стояла избушка, и полянка еще не заросла — похоже, стояло здесь еще какое-то хозяйственное строение или вторая избушка. А потому, наверное, что стояла избушка у грязной илистой курьи, названо это место неблагозвучно — Сопливец.

Новая избушка стоит пониже и не так удобно — на прямом плесе, в лесной трубе, но хорошо, что не тронули старого места, не решились ставить рядом новую, оставили как память прошлого.

И, подходя к своему временному дому, думаешь: великое дело эти северные избушки! Как хорошо, что они существуют! Ими одушевляются дальние пространства, без них пустынно и неуютно. Конечно, заночевать можно и в палатке и под елью, но смысл избушек в том знаке добра, который они несут.

Избушка — прибежище. Бывает — и спасение. Это просто произнести, но поймешь, только сам помытарившись, по реке ли плывя в непогоду, по лесу ли блуждая, не чая выйти, или по крайности беда какая — избушка примет и выручит. Обжитостью своей, домашностью, эстафетой добра — всем хорошим, что передали одни люди другим: спичек коробок, сухие дрова и береста на растопку, пачка соли, мешочек сухарей.

Но встречается и другое — изрубленные нары, обглоданные корки на столе, пустые бутылки под столом — редко бывает такое, но бывает, и всегда вблизи жилых мест. Но в глуши свой порядок, и тот же бесшабашный человек, попав сюда, вряд ли решится его нарушить — здесь это кощунство, близкое к покушению на благополучие другого человека. Здесь избушка — святыня.

Я уважаю избушки и за то, что здесь каждая вещь получает свое полноценное значение. Здесь невозможно пренебречь любой вещью, как бы малоценной в большом мире она ни казалась. Коробок спичек здесь не копеечная мелочь, а прекрасное изобретение человечества. Ржавая неразведенная пила — важная поддержка. Прокопченный чайник без крышки — друг, дарящий радость.

Наоборот, предмет престижности теряет здесь свою цену. Роскошная телескопическая удочка будет служить не лучше длинного соснового удилища, прислоненного к стене избушки. Ружье, которым приятно похвастаться перед знатоками, сравняется с обыкновенной одностволкой на многоходовой лесной охоте с редким выстрелом. Вопреки эстетике и моде здесь прекрасно лишь полезное.

А можно и так сказать: прекрасное здесь — все простое и естественное, как сама избушка, срубленная просто и расчетливо, как та простая обстановка, которая ее окружает… но взглянешь, но засмотришься — река, сосны, небо — какой красоты еще искать, какой поэзии?!

Северный вечер протяжный, тихий, холодный. Ушло солнце с реки, и рыба брать перестала. Выпрыгнула на плесе семга и шумно ухнула, оставив огромный круг. Утки просвистели крыльями. Небо такое светлое, прозрачное, что кажется, и неба нет. Зайдешь в полутемную избушку, выйдешь наружу — все так же светло вокруг, и лишь ели противоположного берега стоят слитной черной стеной. Долги северные сумерки, и долог час молчания. Спали комары, зудевшие весь вечер, над водой курится туман, тускнеет серебристая дорожка, но далеко еще до звезд, далеко до полной ночи…

Ясная, долгая заря обещает хорошее утро. А на Севере не всегда. Назойливый шорох проникает сквозь сон под утро, открываешь глаза, прислушиваешься, понимаешь: дождь, поломалась погодка… и поворачиваешься на другой бок.

Серо, сыро, хмуро, ветрено… Что в такую погоду человеку дорожному желаннее избушки? Что уютнее ее маленького, теплого, сухого пространства? Гудит огонь в печке, чайник шумит на плите… По стеклу расползаются дождевые капли, смазали, застлали вид на реку. Отворишь дверь, выглянешь — медленно, споро шуршит дождь по крыше, по кустам, дождевой пеленой накрыло противоположный берег реки, и никаких других звуков, кроме шороха дождя, ни одна птица не подаст голоса, только монотонный шорох, будто идет кто-то, шевеля кусты, и понимаешь образную точность привычной фразы «дождь идет»…

Дождь идет, северный, затяжной, окладной — окладником зовется, про такой говорят — на три дня зарядил. В пути, намаявшись, принимаешь дождь как желанную передышку и — что таить? — радуешься ему. То твердое, неугомонное чувство, которое дотоле гнало вперед, отступает, приходит расслабленность, наслаждение бездействием. И чего в сущности желать и куда спешить, когда здесь так хорошо? В такие часы грубо сколоченные нары лучше самого мягкого и удобного ложа, блаженство — полеживать, положив стеганку под голову, слушая, как за стенами избушки успокаивающе шуршит дождь…

И хорошо, свежо, мудро думается в эти часы. Неспешно продумаешь пройденный путь по реке, переберешь в памяти все эпизоды, все впечатления — все просто и складно. Перенесешься мыслями к своей городской жизни, и многое из того, что казалось значительным, выглядит теперь не так, а иное, казавшееся мелким, — серьезнее. И понятно почему — здесь душа очищается и воспринимает все с большей остротой, внутреннее зрение становится ясным, ничем не замутненным. И нет в мыслях горячности, нет раздраженности — жизнь представляется плавным потоком со своим добром и злом и, как бы ни сложилось, надо благодарить ее.

Благодарить за то, что живешь, что есть на свете прекрасные места, как эта река, как эти леса, как эта избушка, и тебе дано видеть это… Встанешь, пройдешься по избушке: два шага туда, два обратно, на пороге постоишь: а ведь хорошо! Хорошо, что река, что сосны, что дождь… Как запечатлеть это мгновение? Написать?. Но что? О чем писать, если поэзия — вот она, рядом — в реке, засеваемой спорым дождем, в блестящих, набрякших влагой, пригнутых к земле кустах, в соснах, отряхивающихся крупной капелью, — она охватывает все и столь целостна, что не поддается размену. Все это — река, лес, дождь — само до себе художественное произведение и нужна ли бледная копия его? Здесь ты зритель и отчасти соучастник происходящего, и тебе предоставлена самая большая радость отзывчивого зрителя — созерцание и сопереживание.

Но как ни прекрасно сладостное бездействие и ощущение внутреннего комфорта, на другой день оно начинает тяготить — таков человек с его привычкой к деятельности. Что делать, куда пойти? Рыба не берет, лес отсырел каждым листиком и хвоинкой. А день такой длинный, а времени так много… Наконец один из спутников не выдерживает, натягивает сапоги-бродни, накидывает плащ: «Пойду, пройдусь…» — и другие за ним. Что ж, что дождь? Намокнешь — высохнешь, главное — избушка есть!

… И уже день к вечеру, развешана на проволоке мокрая одежда, в избушке — как в бане, грибница упревает, чай распаривается. К теплому дому, к горячему чайку и гости найдутся. Издали слышен, то замирая, то возникая, тонкий, зудящий звук мотора, а вот и лодка показалась. Кто-то в капюшоне едет куда-то в дождь. То ли завернет, то ли мимо проскочит… Нет, заворачивает — интересно на людей посмотреть, да и передохнуть. Скидывает в сенцах плащ, входит, пригнувшись. Здоровается.

— Как вы тут устроились?

Пастух из Совполья — села на Немнюге, притоке Кулоя, — выше по реке скот пасет. Быстро в таких удаленных местах заводятся знакомства: раз виделись — уже знакомы. К пастуху в его избушку мы заходили по пути сюда. Молодой, лет тридцати. На столе транзистор и стопка книг. Передатчик УВЧ у него — каждый день выходит на связь.

Пьем чай. Течет неспешный разговор.

— Вода в реке сильно известковая. Какой чай ни заваривай — одинаковая муть.

— Зато горячо!

— Что-то рыба не берет.

— Кто ее знает. Недавно хорошо брала. Вы у курьи ловить не пробовали?

— Там, у курьи, старая избушка. Не знаешь, чья она была?

— Кто их знает. Старики раньше знали. В деревне бы надо спросить. Вы к нам в Совполье не заедете?

— Вряд ли. Наша цель — Кулой.

— А в Немнюгу не хотите? — смеется.

— А почему вы так далеко скот угоняете?

— Тут считаются наши угодья, а ниже устья Немнюги уже карьенольские.

— А как перегоняете?

— Верхним бором дорога, километров сорок так и идет.

— А с миром как сообщаетесь?

— Транспорт один — самолет. Летом каждый день… да и то не как сегодняшний, а уж осенью-зимой… Нас-то туристы видят в хорошую погоду…

— Надолго здесь?

— На все лето.

— Один?

— Со сменщиком.

Подливаем чайку, потчуем гостя.

— Нравится вам у нас?

— Еще бы!

— Дальше-то поедете, веселее будет, и река-пошире. Избушки так и пойдут до моря. Карьеполье проедете — хорошо стоит деревня. Морской прилив до нее доходит — за сто километров. А дальше уже приливы заметны, следить надо за водой. В Долгощелье на полреки обсыхает. Их, долгощелов, «турками» зовут. Почему, не знаю. А соянцы — «бобыли», там староверы жили.

— А вас как прозывают?

— А на нас прозвища не нашлось.

И так в дружбе попиваем распаренный деготный чай, а снаружи разыгралась непогода — ветер взлохматил реку, дождевые заряды лепят в оконце, стекла подрагивают, гул катится по лесу.

— Ну, сейчас пронесет, тем все и котится, — уверенно говорит пастух.

Избушка всем открыта, всем добрый дом, и ночлег, и отдых, она предоставляет человеку полную свободу, полный покой, но вот что составляет сущность ее бытия — она не признает бездельников.

Она создана не для безделья, не для праздности. Конечно, она всех примет, как гостеприимный хозяин, но останется чужда праздным людям, как и они ей чужды. Такие люди, если попадают сюда ради пустого, бесшабашного времяпровождения, и творят все малые и большие пакости — ломают, бьют, гадят, а то и поджигают избушки. Для них это мир чуждый и непонятный — мир приветливости и бесхитростной доброты, совершенно незащищенный, как сама природа удаленных мест. Потому и равносильно оскорбление избушки оскорблению самой природы.

Сам я таких людей не встречал, только слышал. Но друзей избушек встречал множество, и среди них строителей избушек — местных крестьян, лесников, рыбаков. Знаю и одного горожанина, бескорыстно срубившего избушку в паре с местным умельцем. Кончив работу, над дверью укрепили они табличку: «Входи хозяином, уходи другом».

Это и есть девиз всех избушек: ты хозяин, а хозяин не сидит без дела. Всегда найдется какое-то рукоделие, работа впрок, и для себя и для избушки — хоть гвоздь для вешалки вбить…

И еще — как ни прекрасна избушка, как ни уютно, обжито, тепло в ней, а лишнего засиживаться нельзя, опять же потому, что она не допускает праздности. Никто тебя не гонит, никто не укорит, а само собой ясно будет, когда пора собираться.

И вот снова сносишь вещи в лодку и, хотя никто не подгоняет, торопишься — дорога зовет: сколько еще пройти надо, сколько успеть… до другой избушки.

Сносишь вещи, а на избушку и не оглядываешься, будто чужая стала, и оттого чуточку чувствуешь себя виноватым и, как человеку, стесняешься в глаза взглянуть.

Но вот вещи сложены, наступает прощание. Зашли в избушку, присели на нары, огляделись напоследок, все ли взято, ничего ли не забыто. Кто-нибудь произносит обычное: «Спасибо этому дому, пойдем к другому». Вышли. Аккуратно закрываем дверь.

Всегда в такой момент возникает чувство, схожее с чувством невыговоренности при расставании с хорошим человеком. Вроде бы все правильно, а все же… И я вполне понимаю — хотя сам так не поступаю — тех людей, которые, уходя, отмечают свое пребывание, вырезая или надписывая на стенах избушек даты, имена или инициалы. Они и на нашей избушке есть, самая ранняя — «43 год, сентябрь» — памятный, переломный год войны, когда, видимо, и срубили эту избушку старики, какие еще в деревнях оставались. Спасибо, добрые люди, ваше добро и нам перешло.

Вроде бы и не нужна стала избушка — сколько всего впереди до самого моря! — а все ж грустно: что-то здесь и твоего осталось — души частица. Но это, быть может, неуместные сентенции перед ее строгой простотой… Спихнули лодку, и. пока усаживались, возились с мотором, снесло течение, избушка скрылась, пропала, будто и не было, только сосны высятся. И уже никогда ты сюда не вернешься, как и во многие места, запомнившиеся и полюбившиеся. И наверное, долго бы еще точила исподволь эта мысль, если бы не взревел мотор, загудел, запел, дернуло лодку, зашелестела рассекаемая вода, и быстро понеслись мимо низкие лесные берега.

Из Москвы до Архангельска самолетом, оттуда поездом до города Онеги и далее в часы прилива километров пятнадцать на катере — таков путь на остров Кий. Но и это еще не все, большие катера, не говоря уже о теплоходах, даже при полной воде не пристают к острову. Приходится пересаживаться на широкую с высокими бортами лодку — дору.

Остров встает из моря стеной могучих вековых сосен, а под ней — полого лежащие, зализанные прибоем гранитные плиты. Кий — это два огромных валуна, разделенные узким перешейком (по-местному — иерейма), который покрывается водой только в часы прилива. При палой же воде это один остров длиной два километра и шириной полкилометра. Вокруг него несколько совсем мелких островков. Кий — остров каменный, а как минуешь прибрежные плиты из древних пород — амфиболитов, диоритов, кварцитов, — ступаешь по мягкому: под ногами пружинистый слой хвои, мох и лишайник, розовое цветение низких кустиков подмаренника и вереска. И повсюду — черника. Она растет сразу у края проложенных над берегом дорожек. Тропинки эти «асфальтированы»: идешь по гладкому камню, где в трещинах, едва выступая над гранитом, переплетаются в смертельной схватке с ним корявые корни стоящих вдоль дорожки сосен-великанов. В свое время монахи привозили на остров землю в мешках и устраивали на нем маленькие огороды. С десяток небольших грядок можно видеть тут и сейчас. Знаменитый Крестный монастырь, построенный патриархом Никоном, так же как и другие строения, стоит на южной части острова, северная же практически необитаема. Тут гранитные берега перемежаются с песчаными пляжами, над редкими тропинками шумят боры-черничники, а в середине острова можно встретить заросли молодого сосняка, низинки с небольшими болотцами, папоротником и хвощом. Есть даже крохотное озерцо, где монахи разводили свою любимую рыбку — карася. Здесь верещат дрозды, громко и настойчиво кричат слетевшие в гнезда молодые соколы-чеглоки. И всюду сквозь стволы могучих сосен проглядывается море.

Оно без конца меняется это Белое море, каждую минуту оно. иное. То неяркое солнце и бегущая от него по оловянной воде дорожка; то золото, разливающееся до горизонта; то оно вовсе и не белое, а синее, но чаще всего это слегка туманная жемчужная гладь. И не понять тогда, где море и где небо, они сливаются в перламутровой дали. Чистый, ионизированный и пропитанный смолистым духом воздух во время отлива насыщается целебными йодистыми испарениями. Море вокруг неглубокое, остров окружен мелями (лудами, по-местному), и вода в Онежском заливе летом хорошо прогревается. В солнечные дни до +20°. Оттого и климат на острове значительно мягче, чем в других местах Архангельской области. У самого полярного круга люди при хорошей погоде загорают и купаются.

Однажды штормом выбросило на берег этого дикого острова безвестного тогда иеромонаха Никиту Минова, сына нижегородского крестьянина, постригшегося в Соловецкий монастырь под именем Никон. Он плыл к устью Онеги и «во время то от великого волнения едва не потопихомся… Будущее же тогда на том острове, на воспоминание того своего спасения водрузихом на том месте святый и животворящий крест», — писал впоследствии об этом событии патриарх Никон в грамоте об основании здесь Крестного монастыря. Вскоре после этого он стал игуменом онежского Кожеозерского монастыря, а в 1646 году попал в Москву и сделался «собинным» (особенным, лучшим) другом царя Алексея Михайловича. Возвышение Никона поражает своей стремительностью. Его назначают новгородским митрополитом, а уже в 1652 году, совершив восхождение на вершину церковной иерархической лестницы, становится патриархом всея Руси. Как пишет С. М. Соловьев, он поднялся «так высоко, как не стоял ни один патриарх, ни один митрополит ни при одном царе и великом князе». Достаточно сказать, что Никон стал наравне с царем именоваться «Великим государем и Великим князем».

Бурная деятельность этого русского самородка не ограничивается религиозно-политическими интересами. Никон проявляет себя и талантливейшим зодчим, создавшим такие архитектурные сооружения, как Иверско-Валдайский монастырь, Ново-Иерусалимский и Крестный на Кий-острове. Эти три архитектурных ансамбля занимают почетное место в отечественном зодчестве и, несомненно, оказали значительное влияние на развитие русской архитектуры XVII века. Документы, относящиеся к постройкам трех названных монастырей, говорят о том, что Никон благодаря пытливости своего ума и основательному изучению всех строительных работ сделался зодчим, до тонкостей изучившим это искусство. Кроме того, патриарх обладал хорошим вкусом и утверждал свой стиль в русской архитектуре. Он заключался в монументальности и размахе строительства, в идущих из Византии православных традициях русского зодчества. В Иверско-Валдайском и Ново-Иерусалимском монастырях теперь музеи, там бывает довольно много посетителей, а о Крестном монастыре на острове Кий мы знаем меньше.

Уже будучи патриархом, Никон поехал в Соловецкий монастырь для того, чтобы перевезти мощи митрополита Филиппа в Москву. На обратном пути он заглянул на Кий-остров и нашел здесь в сохранности поставленный им крест. По легенде, в честь этого креста и своего спасения патриарх решил создать на необитаемом острове монастырь. Но мы знаем, что строительство Крестного монастыря на острове Белого моря вызвано было отнюдь не личным желанием патриарха. Этого требовали политическое и хозяйственное положения Русского государства середины XVII века.

Проводимая Никоном при согласии царя церковная реформа не получила поддержки на Севере. Противодействие ей возглавил Соловецкий монастырь, собравший вокруг себя всех недовольных нововведениями. Необходимо было противопоставить братии Соловков не меньшую силу, на которую могли бы опереться на Севере царь и патриарх. В кийском монастыре они старались собрать своих приверженцев Новому монастырю были пожалованы земли по побережью Онежского залива, принадлежавшие ранее Соловецкому монастырю, и приписано более четырех тысяч крестьян.

Перед тем как начать строительство Крестного монастыря, Никон повелел тщательно изучить природу Кий-острова и прислать ему подробнейшее описание ее. Убедившись в уникальности природных условий острова, в мягкости климата, патриарх приказал заложить монастырь на самом высоком месте острова. Строительство началось в 1656 году закладкой Воздвиженского собора. Уже в следующем году в нем устанавливается знаменитый кипарисовый крест, вывезенный из Палестины. Покрытый золотом и серебром, украшенный драгоценными камнями крест доставляли на остров в сопровождении войска с пушками.

Основные здания монастыря построены в 1657–1660 годах. Именно в это время нанимают большое число плотников и каменщиков из Каргополя, Белоозера, Кириллова и других городов и монастырей, завозят на остров много белого камня, извести, леса. Возле села Устьенского, ставшего впоследствии городом Онегой, находят хорошую глину и налаживают на месте обжиг кирпича.

В 1660 году Никон в третий раз приезжает на Кий. К этому времени он уже отказался от патриаршего престола, отстраняется от государственных дел и завершает строительство Крестного монастыря. При отказе от патриаршества Никон просил сохранить в его полном распоряжении Иверско-Валдайский, Ново-Иерусалимский и Крестный монастыри. На какое-то время зодчество становится главным его делом. Он привозит с собой мастеров каменных дел, а кроме того, колокола и все необходимое церковное убранство и утварь.

О Воздвиженском соборе так сказано в житиях Никона: «И тамо поживе мало не годишное время и сотвориша вновь соборную церковь велику каменную во имя Воздвижения». Собор сохранился в целости. Формы его просты: это куб со слегка скошенными, расширяющимися книзу стенами. Нижняя часть сложена из огромных гранитных глыб, так же как основания других каменных построек острова. Характерная черта старинных сооружений нашего Севера. Так строили и в Соловках. Смотришь теперь на эти многотонные глыбы, уложенные друг над другом, и диву даешься, как могли эти люди вручную, без всякой механизации сотворить такое величие! Каков же был труд привезенных сюда рабочих и собранных на строительство монастырских крестьян?!

В 1902 году неизвестный художник изобразил на своей картине Воздвиженский собор с тремя куполами. Кроме центрального, увенчанного над громадным куполом маленькой главкой, на двух ребрах четырехскатной крыши храма видны еще два барабана с главками побольше. Они поднимаются над апсидами восточной стены, т. е. над алтарями приделов. Между знатоками до сих пор не утихают споры о том, был ли Воздвиженский собор на Кий-острове трехглавым или пятиглавым. Главным аргументом в пользу его трехглавия служат два, а не четыре каменных основания, на которых стояли исчезнувшие барабаны. И все же в этом трехглавый тяжеловесного, грузного храма ощущается какая-то непропорциональность. Так и просятся сюда еще два купола, пятиглавие. Описаний и рисунков собора XVII века не сохранилось.

По легенде, Никон сам находит источник пресной воды на острове и строит над ним Надкладезную церковь. Об этом рассказывает и хорошо сохранившийся «закладной» крест, вмурованный в стену Надкладезной церкви. Вот как удалось мне перевести эту надпись с древнерусского на современный русский язык: «Ставропигли освящен во имя святого его происхождения во освящение целебного дара приснотекущих вод сих (одно слово неразборчиво) обители святого и животворящего креста господня во царствие благочестивейшего великого государя царя и великого князя Алексея Михайловича всеа великия и Малыя и Белыя России самодержца по благоволению пресвятейшего великого господина Никона патриарха в лето 7168 по воплощении слова божия 1660 августа в первый день (одно слово неразборчиво)». Да простится мне кощунство, но что-то в этом тексте, показалось мне, не так. Почему здесь одна дата приводится по летосчислению с сотворения мира, а другая — с рождества Христова? Не поставлен ли «закладной» крест позже?! Но это дело ученых, они разберутся. Во всяком случае в житии Никона сказано так: «Ископаша кладезь великий из камня дикого и на том кладезе построиша церковь каменную… по сем и иная стояще многая в том монастыре Крестном». Сейчас на острове несколько колодцев с пресной водой, но лучшего источника не найдено, дом отдыха пользуется этим, беря воду под Надкладезной церковью.

Каменная трапезная строилась уже после Никона, она сооружена взамен деревянной в 1689 году. Сложенная из огромных глыб дикого камня трапезная вросла в толщу гранита, нижний ее этаж врублен в монолитную скалу. Западная стена двухэтажного строения, выходящая к морю, выглядит неприступной крепостью, а южный фасад менее суров. — Он оживляется окнами самой трапезной и келарской палаты, проемом парадного входа. Трапезная палата квадратная (15 на 15 м). Крестовый ее свод держится на одном мощном столбе, стены такие толстые, что оконные проемы уходят в них чуть ли не на метр.

К трапезной примыкает с востока храм Рождества Богородицы с высокой цилиндрической апсидой. Церковь стоит без прикрытия, в виде одних стен.

В 1703 году самими монахами к трапезной Надкладезной церкви пристроены настоятельские кельи и погреба с ледниками. Эту постройку специалисты считают совершенно уникальной, образцом подлинного народного архитектурного искусства, лубком в архитектуре. Огромная ценность и редкость не только для Севера, но и для всей России.

Здания келий и трапезной разделены небольшим проходом, образующим что-то вроде внутреннего дворика, весьма привлекательного на вид. Сюда выходят два каменных крыльца, несколько оконных и арочных проемов, что создает обстановку жилья, домашности. Из келий в трапезную вел подземный ход. Недавно он обвалился. Довелось разговаривать с человеком, который лет двадцать назад проходил по нему. Легенды и рассказы о других подземных ходах и спрятанных в них кладах пока ничем не подтверждены. Была под келейным корпусом и государственная тюрьма. Известно, что здесь в царствование Анны Иоанновны одиннадцать лет томился Лев Юрлов, бывший придворный и потом епископ Воронежский.

Сохранившаяся от XVII столетия кладбищенская церковь Всех святых обита тесом, покрашена в зеленую краску и оборудована под жилой корпус дома отдыха. Стоит она на высоком берегу, на скале, откуда открывается вид на море и полоску Онежского побережья. Хоронили монахов обычно на берегу, не на острове, ибо здесь не так-то просто выкопать могилу. Возле кладбищенской церкви стояло не более десятка надгробных плит. От них не осталось никакого следа, зато увековеченных на окружающих скалах при помощи зубила имен тут хватает.

Дожили до наших дней деревянные здания настоятеля монастыря и гостиницы для богомольцев, построенные во второй половине прошлого века и используемые теперь как помещения дома отдыха. И наконец, последнее из того, что оставило нам время, — часть невысокой деревянной монастырской стены. Ей немногим более ста лет. Башенка с низким шатром и идущие от нее остатки ограды, покрытые голубоватым лишайником и присыпанные хвоей.

Каменные строения монастыря постепенно облепили многочисленные деревянные пристройки. Тут были и кельи братии, в том числе и двухэтажная келья Никона, различные подсобные и складские помещения, больничная, швейная, башмачная избы и т. д. Монастырь окружала деревянная стена с девятью башнями и церковкой над главными воротами. Каменные постройки на Кий-острове покрывались деревянными кровлями из теса, главы церквей — лемехом. Шатер у колокольни был, видимо, тоже деревянным. Такое сочетание камня и дерева характерно для архитектуры нашего Севера. Но дерево быстрее разрушается, и оно горит…

Из внутреннего убранства храмов и других помещений не осталось ничего. Живописные, украшенные самобытной резьбой интерьеры XVII века, драгоценные иконы, знаменитые филигранные паникадила великолепной работы русских медников и колокола местного литья вместе с архивом и ценнейшей библиотекой целиком безвозвратно утрачены. Постепенному разваливанию зданий, так же как и исчезновению интерьера, способствовал организованный здесь в 192.4 году дом отдыха. Помещения трапезной и келарской использовались, но не ремонтировались; дерево горело, но не восстанавливалось; интерьер не охранялся и растаскивался. Шатровую колокольню в тридцатых годах разобрали «на кирпич». Хотя кирпича, конечно, не получилось, одна труха. Стоявшие десятилетиями без покрытия каменные здания стали обваливаться.

Я сижу на каменном мысе Рог, далеко уходящем от Кий-острова в море. Тишина, покой, вечность. Когда-то остров был местом уединения и молитвы, теперь он — место отдыха. Здесь хорошо думается.

Пронзительно и жалобно кричат чайки. Крики их пробуждают в душе тревогу. Вьются над прибрежной полосой кулики-сороки, издавая нежный, переливчатый свист. Потом садятся на торчащий из воды камень или плавающее бревно и заливаются, и заливаются… Крик их далеко разносится над водой. В отлив обнажаются зеленые от мелких водорослей покатые каменные глыбы. В их впадинах остается вода, и каждая из таких луж — настоящий аквариум, в котором лежат на дне раковины моллюсков мии и мидии, рыжими столбиками стоят водоросли и мечутся стрелками крохотные мальки, напоминающие широко известных аквариумных рыбок гуппи. На самом деле это молодь промысловой рыбы — беломорской сельди. Среди выброшенных морем бесхозных бревен поникают на обсохших каменных плитах зеленовато-бурые водоросли. На каждой их веточке этакие желтые виноградинки в пупырышках — фукус пузырчатый называются эти водоросли. Из отмерших водорослей образуется в приливной полосе липкая черная грязь. Люди приезжают лечиться этой грязью, и, побывав на острове, обязательно услышишь многочисленные рассказы о чудодейственной силе йодистых грязей. «Приехал, — говорят, — на костылях, а через месяц ушел своим ходом». Прямо какой-то «Праздник святого Йоргена».

Я размышляю о том, что мы ходим по острову и не знаем, по чему ходим, что у нас под ногами. По нескольким картинам и рисункам неизвестных художников конца прошлого и начала нашего века можно восстановить внешний вид острова тех времен. Здесь, на мысе Рог, например, где теперь на пустынных гранитных плитах рыбаки-любители варят на кострах уху из камбалы, корюшки и наваги, стояли в XVIII веке лесная биржа и таможни. Рог был тогда самым оживленным местом острова. Затем Компания онежского торга построила здесь ряд зданий и пристань для небольших судов. Поскольку при полном приливе скальный нос заливается так, что местами приходится прыгать с камня на камень, дома тут стояли на высоких подклетях. В 1854 году, во время Крымской войны, все тут было разорено и сожжено. Сгорели в следующем году и все остальные деревянные постройки острова. Но последние дома стояли здесь еще в тридцатых годах нашего столетия. И с тех пор на мысе Рог только голые гранитные плиты да вбитые в них кованые скобы с заржавленными кольцами.

Если вообразить все стоявшие на острове строения, пусть хотя бы с момента первой высадки Никона и вплоть до построенных в прошлом году коттеджей для отдыхающих, то Кий-остров покрылся бы деревянными часовнями, рыбацкими хижинами и купеческими домами, крепостными стенами из толстых, заостренных наверху бревен и амбарами, кладбищем с давно исчезнувшими могильными памятниками и бараками, в которых жили люди, дробившие камень в конце тридцатых годов. Причем внутри каменных зданий встали бы деревянные. Но вряд ли найдется на всем белом свете человек, который смог бы увидеть эту картину полностью, целиком, за все три с половиной века.

Приходилось видеть коралловые острова близ экватора. Спору нет, они красивы. Обжигающее солнце в зените, слепящий своей белизной песок, яркая зелень пальм и насыщенная синь океана. Эти острова называют раем. Но в таком раю не прожить долго русскому человеку. Такой рай, словно торт — им сыт не будешь. Отведаешь и захочется черного хлеба. Его не полюбить всей душой и на всю жизнь, как это случается с теми, кто побывал на Кий-острове. К этой любви, как, впрочем, и ко всякой, примешивается чуть-чуть горечи.

Наша деревня стоит на возвышенности, со всех сторон окруженная лесами. Я родился здесь и прожил безвыездно до семнадцати лет. И теперь, после долгого перерыва, навестил родное гнездо. Я бродил по пепелищу юношеских воспоминаний и мало что узнавал. Особенно изменились люди. Большинство из них — приезжие. Живут они в новых стандартных домах, построенных на месте бывшего колхозного сада, с большим трудом выхоженного местными энтузиастами. Этот сад, помнится, давал хорошие урожаи яблок…

Но леса, как и раньше, когда мои деды уходили на германскую войну, на все четыре стороны синеют до самого горизонта. Среди этих лесов проложены дороги, раскиданы полупустые деревни, разделаны небольшие поля. Но когда смотришь вдаль, видишь только сине-зеленое лесное марево. Лишь приглядевшись, можно кое-где заметить полуразвалившуюся колокольню или остов старой пожарной каланчи…

Был конец августа. По утрам уже выпадали студеные росы. Все летние ягоды отошли. Начинался сбор брусники… Я был очень огорчен, что приехал поздно и не попал на чернику, которая раньше произрастала здесь в больших количествах.

У оставшихся в живых старожилов я узнал, что черники в этом году не было и что даже в урожайные годы сейчас почти никто не ходит в лес за ягодами, то есть «новые жители» предпочитают покупать в магазине джемы с просроченным сроком годности, нежели «отдавать себя на съедение этим тварям». Под «тварями» имеют в виду комаров и мошкару, всегдашних спутников любого грибника или ягодника. Как бы то ни было, решил я сходить посмотреть черничные места, в бытность мою известные каждому школьнику. С утра пораньше, взяв корзину и ножичек, отправился я сотни раз хоженым маршрутом.

Проходя мимо бывшего смолокуренного «заводика», я только по стойкому, сохранившемуся через много лет запаху смолы смог определить, что за предприятие здесь было когда-то. Раньше тут в больших ямах пережигали древесный уголь и попутно гнали смолу. А теперь от всего «предприятия» остался только столб, на котором некогда висел огромный рычаг для поднятия угля. Все остальное было растащено на дрова или поросло крапивой. Маленький прудик, который я помнил чистым и прозрачным, едва угадывался в непроходимых травяных зарослях. Раньше, даже в самые жаркие лета, из этого прудика через желоб выбегала вкусная ледяная вода. Вытекающий из пруда ручеек питал болотистый лог, дававший начало лесной речке с топкими торфяными берегами. По обеим сторонам этой речки на многие километры простирался тот самый черничник, где я надеялся набрать ягод.

…Тропинка приводит меня к залитому водой логу. Ступив ногой в чавкающую массу, я вдруг слышу, как в зарослях ивняка что-то шевелится и несколько невидимых из-за кустов особей быстро убегают, шурша осокой. На мгновение мне становится не по себе. «А вдруг они вернутся? Именно в тот момент, когда я буду стоять по колено в воде среди лога?!» Но я тут же давлю всякие сомнения. За двадцать с лишним лет хождения по этой тропинке никто никогда не нападал ни на меня, ни на моих знакомых. Более того, я вспоминаю, как ходил сюда за черникой с четырехлетним братом и стыдил его за то, что он не сидит на отведенном ему месте, а все норовит подойти ко мне поближе. «Ты что это? Такой большой, а пять минут посидеть один боишься!» — увещеваю я его, стараясь не дать ему вытоптать черничные кустики, наиболее густо облепленные темно-фиолетовой крупной ягодой. Но брат мой все-таки проходит именно по этим кустикам. «Да я совсем не боюсь, мне за тебя страшно. Чтоб тебя волки не унесли!» — оправдывается он.

Напевая нечто бодренькое, я перехожу на другую сторону лога и пытаюсь найти тропинку. Но она не находится, и я принимаю решение пройти с полкилометра вдоль речки, а потом повернуть налево и тем самым оказаться в самом центре черничника. Ягоды еще не все опали, и я наверняка вернусь домой не с пустыми руками! Так я и делаю: иду вдоль речки, а затем под прямым углом поворачиваю налево. С каждым шагом почва под ногами становится тверже. Я выбираюсь на сухое место. Вот уже и первые кустики черники, но пока без ягод. Среди берез и елей появляются сосенки. Вот-вот уже должен начаться основной ягодник. Я прибавляю шагу… Выйдя на небольшую луговинку, поросшую травой, я вдруг слышу, как по лесу кто-то бежит. Причем бежит в мою сторону. Наверное, это лось. Сейчас я его напугаю. Я оборачиваюсь в сторону приближающихся шагов и жду. Вот уже слышно, как зверь на бегу дышит. Значит, бежит-старается. А чего это он бежит именно с той стороны, откуда я пришел? Да-да, именно с той стороны, да к тому же еще и режет угол! Как будто чувствует, где я нахожусь? В душе начинает нарастать смутное беспокойство, я поневоле оглядываюсь в поисках хоть какого-то оружия защиты, но, как назло, не нахожу ничего подходящего. От этого сомнение еще больше усиливается. Шум резко нарастает, сейчас он выскочит на луговину. Надо только закричать посильнее! Какой-то глупый и странный лось. Как сумасшедший, мчит без разбору, не останавливаясь. Словно кто гонится за ним. Я набираю побольше в грудь воздуха и жду… Но что это? Шум совсем рядом, а никого не видно? Неужели это кабан?! Надо срочно все бросать и лезть на дерево! Кабана криком не остановишь… Я опять судорожно смотрю под ноги в поисках палки, но ее нет и в помине! Вон рядом березовая трухлявая палочка, но что от нее толку — возьмешь в руки, она тут же и развалится! Кровь начинает пульсировать в висках. Я чувствую, как темп бегущего нарастает! Наконец вот он — выскакивает на открытое пространство. Но что я вижу? — обычную собаку. Она несется ко мне, сейчас остановится передо мной, вытянет лапы, и я начну трепать ее по толстой шерстяной шее… Но почему же за ней бежит еще одна? А за той еще и еще?..

«Постой-постой! Да откуда же взяться собакам посреди леса?! Это же волки! Волки, черт возьми!»

Друг за другом высокими, но короткими прыжками, поскольку мешает густая трава, волки несутся прямо на меня. Я чувствую, как встают дыбом мои последние волосы и приподнимают пляжную шапочку… Не помня себя от страха, я хватаю ту трухлявую палочку и в каком-то взвешенном состоянии делаю шаг навстречу зверям…

— Рг-гы-гы-ы-рга-га-а! Ргы-рга-а-а! — реву я диким голосом. — Рга-га-га-а! Гра-гра-рга! — оттолкнувшись что есть мочи от земли, взлетаю я с распростертыми руками над поляной. В правой руке у меня маячит березовая палочка. Я боюсь сделать резкое движение рукой, так как чувствую, что палочка еле дышит!

— Рга-га-га-а! Рга-га-га! Ргы-гы-гы! — еще раз присев и с силой оттолкнувшись, взлетаю я над поляной в кровожадной истерике. — Гра-гра-га-а! Ргы-гры-ргы!..

Я не вижу своих глаз, но знаю, что они расширены от ужаса. Я приседаю для третьего, наверно, последнего прыжка. Подколенки мои трясутся, меня уже явно не хватит на этот прыжок…

— Рга-га-рга-га-гра! — яростно воплю я, не в силах сдвинуться с места и глядя куда-то в траву. — Рга! Рга! Ргы!

Неожиданно я замечаю, что передний волк сидит в траве в двух-трех десятках метров от меня и с удовольствием слушает закатываемый мной концерт. Любопытная морда с желтыми у глаз подпалинами внимательно разглядывает меня. Точно так же, как лайка на дереве кошку. Склоняет голову то на один бок, то на другой, совершенно не производя никаких устрашающих действий. Остальные волки, как будто даже боязливо, выглядывают из-за спины вожака. «Не знаю, сколько я смогу протянуть на этом крике? Главное — не прекращать кричать! И как можно громче!»

— Рга! Рга! Рха! — рычу я, уже стоя на месте, стараясь не поколебать находящуюся в вытянутой вперед руке спасательную палочку. — Рга! Рга! Рха-ха-а!

Ору я уже без прежнего энтузиазма, с каждым мгновением ясно ощущая, что голос мой садится и его хватит еще максимум на две-три минуты.

— Рга-рха-рха-ха! Гмы-гмы-гмы! — начинаю я пробовать в разных вариантах свои голосовые связки и нахожу некоторые положения гортани, когда звуки получаются достаточной громкости. «Но какого же черта они не уходят? Давай, давай, ребятушки, мотайте отсюда поскорей! Ну-ну, кому говорят? О боже!»

— Рха-гмы-ы! Рха-гмы! Грхмы-ы! Ргхма-а! — издаю я устрашающий протяжный рык и, взметнув руки кверху, встряхиваю для убедительности своей трухлявой палочкой, которая в этот момент переламывается. Передний волк неожиданно прыгает в сторону и высокими частыми скачками несется в чащу. За ним и остальные три волка… Палочка сделала свое дело! И я успел присмотреть ей замену — настоящую увесистую дубинку! Мигом схватив ее, я опять встаю в прежнюю оборонительную позу, зорко поглядывая во все стороны! «Кто знает, куда делись мои «знакомые», может быть, они заходят с другой стороны? Может быть, они меня уже окружили?» Поэтому я все еще продолжаю издавать рычащие протяжные звуки, с каждой минутой все более слабеющим голосом, постепенно переходящим в шепот:

— Рха-ха! Рха! Рха! — бойко верчусь я в разные стороны.

Но никого не вижу. «Может быть, они на меня смотрят из-за кустов?» Размахивая дубинкой, я перебегаю от одного куста к другому и колошмачу ни в чем не повинные растения. Затем я бью своей дубинкой по стволам сосен, впадая в неистовую ярость и истошно шепотом прирыкивая при этом.

— Рха-ха! Рха-ха-ха! — шепчу я на весь лес. Мне уж и вправду хочется, чтобы волки напали на меня и я бы как следует отколошматил их своим первобытным орудием. Когда я оказываюсь в густых зарослях кустарника, я беру дубинку за середину и резко поворачиваюсь во все стороны, готовый в этот момент дать отпор любому попытавшемуся броситься на меня хищнику. Как штыком, ударяю я узким острым концом дубинки в стволы сосен, и кора слоями падает на землю, а в проникающих сверху солнечных лучах серебрится мелкая пыль… Не знаю, сколько проходит времени. Наконец пыл мой ослабевает, голос садится совсем. Я вспоминаю про корзину с маленьким грибным ножичком. Все это я оставил там, на луговине. Я перестаю издавать шипящие звуки и начинаю думать, как найти мне то место… Сначала я иду в сторону речки и быстро нахожу ее. Затем натыкаюсь на свой утренний след и бреду по нему, постепенно прибавляя шагу. Вот начинается высокая трава, а вон там — просвет между деревьями, та самая луговина. Я уже вижу свою корзину и хочу бежать к ней, но что-то заставляет меня оглянуться… Сделав полуоборот, я чуть не выпускаю из рук свое оружие — прямо за спиной, метрах в десяти от меня, высунув язык, сидит огромный волчина! Ноги и руки мои моментально обмякают. Лишь в глубине сознания теплится мысль: «Главное я забыл: надо смотреть волку в глаза или не надо? Про медведя я точно помню, что ему надо смотреть прямо в глаза! А вот волку?! Что за черт? Почему он сидит? Ведь собаки, когда нападают на проходящего незнакомца, и то пытаются окружить его! Значит, он не один?! Значит, меня окружают! Надо спешить!..» Рука моя начинает крепче сжимать дубинку, и вторая тоже тянется к ней… «Вот так!» — И мгновенно, глядя куда-то волку под ноги, я воинственно встряхиваю своей палицей. Ноги у волка пропадают. Я бросаю взгляд на то место, где он только что сидел: никакого волка там нет, только поднимается примятая им трава…

В расстроенных чувствах возвращаюсь я домой с пустой корзиной.

— С каких это пор за дровами в лес с корзиной ходят? — встречает меня на крылечке хозяин дома. — Молодец, сухой кряжик подобрал, правда, сучковатый… Но ничего — на полистопля хватит!

Но мне не до шуток. Меня никак не отпускает мысль, что волки как будто преследовали меня. Но с кем поделишься этой мыслью? Не поверят и засмеют. Да и кто это еще может подтвердить? Разве что лесное эхо!..

Он еще значился в расписании Черноморского пароходства. Но он уже никогда никуда не придет — пассажирский лайнер «Адмирал Нахимов»…

Эти заметки я начал писать в каюте спасательного судна СС-21. Военный спасатель стоит на якорях над лежащим на дне пароходом. Вторую неделю уходят на затонувший лайнер водолазы, вторую неделю возвращаются на поверхность со скорбной ношей — телами погибших пассажиров.

Черные погоны моряков казались черными от горя. Вчера после душной и тревожной ночи, проведенной в рубке водолазных спусков, мы с командиром спасательного судна курили у борта. В темную синь воды уходили шланги и тросы. На корпусе «Нахимова» работали водолазы. Слепило осеннее солнце, безмятежно переблескивало голубое море. Не верилось, что здесь только что разыгралась крупнейшая трагедия в истории отечественного мореплавания, не верилось, что под нами, под бирюзовой рябью ласковой черноморской воды, покоится гигантский восьмипалубный саркофаг.

Испуганно вскрикнула чайка… В полусотне метров от нас вынырнула из воды голова молодой красивой женщины. Длинные рыжие волосы ее покрывали спасательный круг, на десять дней запоздавший спасти несчастную пассажирку. Он зацепился за шлюпбалку тонувшего парохода и только теперь, когда водолаз освободил его, вынес невольную свою пленницу на поверхность… И снова в глазах у моряков застыло безответное — почему? Почему все это случилось? Как могло такое случиться?!

Пароход «Адмирал Нахимов» был построен спустя тринадцать лет после гибели «Титаника» на германской судоверфи «Бремен-Вулкан». У него девять палуб: шлюпочная, прогулочная, шесть жилых (А, В, С, Д, Е, F) и трюмная (2-е дно). Водоизмещение — 23 400 тонн. Длина — 174,3 метра, ширина — 21 метр. Высота — 14,2 метра.

В годы минувшей войны лайнер «Берлин» (так он тогда назывался) служил в качестве немецкого плавучего госпиталя. В апреле 1945 года «Берлин» затонул в Балтийском море, в 8 милях от порта Свинемюнде.

О том, как поднимали пароход, рассказал в своих мемуарах контр-адмирал-инженер в отставке Николай Петрович Чикер.

Подъем судна был начат в 1946 году Аварийно-спасательной службой Краснознаменного Балтийского флота. Производился он путем последовательной заделки пробоин в отсеках и их осушения. Масштаб работ был огромным. Судно разделено двенадцатью поперечными водонепроницаемыми переборками на 13 отсеков. Каждый из них надо было герметизировать и осушить. Все это было выполнено в короткий срок. В новогоднюю ночь 1947 года нос лайнера уже всплыл.

Шла подготовка к откачке воды из кормовых отсеков, куда были заведены шланги от спасателей и переносимых мотопомп. Но тут была обнаружена течь в одном из отсеков. Заделать ее можно было только со стороны днища. Когда под днище подвсплывшего лайнера спустился водолаз, случилось непредвиденное. Под кормой раздался сильный взрыв, и лайнер снова сел на грунт, придавив водолаза. Спасатели не растерялись. Быстро приведя в готовность грунтосос, они отмыли грунт под днищем и спасли товарища. Обследование показало, что взорвался фугас, заложенный гитлеровцами в качестве «сюрприза» для спасателей. Судно получило новые значительные повреждения, работы затянулись. Лайнер был поднят 15 сентября 1947 года.

Этим отважным водолазом, который больше трех часов пролежал в подводной могиле, придавленный лицом вниз, был старшина 2-й статьи Т. И. Старченко. Конечно, он уцелел чудом. Спасло его то, что взрыв произошел по другую сторону корпуса, а также то, что приподнявшийся лайнер опустился под углом к котловану, где он лежал до откачки воды. Старченко попал в небольшую выемку в илистом грунте. Днище парохода медленно опускалось, вдавливая водолаза в ил. Погас подводный светильник, но действовал телефон, и по шлангу поступал воздух. Правда, вдыхать его сдавленной грудью с каждым часом становилось все труднее и труднее. А наверху, под голубым небом и ярким солнцем, кипела работа. Срочно вызвали спасательный катер. Он пришвартовался к борту «Берлина», и с него ушел под воду водолаз со стволом гидромонитора. Он начал промывать тоннель к попавшему в западню товарищу. Через четверть часа Старченко сообщил: «Чувствую струю воды ногами справа от себя». Теперь он уже сам руководил действиями спасателя: подсказывал, куда направлять струю. Через 3 часа 20 минут подводного плена Старченко вытащили из-под корпуса и подняли на борт катера. С него сняли грузы, обрезали брассы, вспороли рубаху. Он вылез, улыбнулся, сам поднялся по штормтрапу на палубу «Берлина» и только там упал, потеряв сознание.

Старченко остался жив.

Тогда казалось, что лайнеру предвещана счастливая судьба.

16 апреля 1928 года, вечером, профессор зоологии IV Государственного университета и директор Зооинститута в Москве Персиков вошел в свой кабинет, помещающийся в Зооинституте, что на улице Герцена. Профессор зажег верхний матовый шар и огляделся.

Начало ужасающей катастрофы нужно считать заложенным именно в этот злосчастный вечер, равно как первопричиною этой катастрофы следует считать именно профессора Владимира Ипать-евича Персикова.

Газет профессор Персиков не читал, в театр не ходил, а жена профессора сбежала от него в 1913 году, оставив ему записку такого содержания:

«Невыносимую дрожь отвращения возбуждают во мне твои лягушки. И всю жизнь буду несчастна из-за них».

Профессор больше не женился и детей не имел. Был очень вспыльчив, но отходчив, жил на Пречистенке, в квартире из 5 комнат, одну из которых занимала сухонькая старушка, экономка Марья Степановна, ходившая за профессором, как нянька. В 1919 году у профессора отняли из 5 комнат 2. Тогда он заявил Марье Степановне:

— Если они не прекратят эти безобразия, Марья Степановна, я уеду за границу.

Нет сомнения, что, если бы профессор осуществил этот план, ему очень легко удалось бы устроиться при кафедре зоологии в любом университете мира, ибо ученый он был совершенно первоклассный, а в той области, которая так или иначе касается земноводных или голых гадов, и равных себе не имел, за исключением профессора Уильяма Веккля в Кембридже и Джиакомо Бартоломео Бек-кари в Риме. Читал профессор на 4 языках, кроме русского, а по-французски и немецки говорил, как по-русски. Намерения своего относительно заграницы Персиков не выполнил, и 20-й год вышел еще хуже 19-го, и в террариях Зоологического института, не вынеся всех пертурбаций знаменитого года, издохли первоначально 8 великолепных экземпляров квакшей, затем 15 обыкновенных жаб и, наконец, исключительнейший экземпляр жабы суринамской.

Подобно тому как амфибии оживают после долгой засухи при первом обильном дожде, ожил профессор Персиков в 1926 году, когда соединенная Американо-русская компания выстроила, начав с угла Газетного переулка и Тверской, в центре Москвы, 15 пятнадцатиэтажных домов, а на окраине 300 рабочих коттеджей, каждый на 8 квартир, раз и навсегда прикончив тот страшный и смешной жилищный кризис, который так терзал москвичей в годы 1919–1925.

Вообще это было замечательное лето в жизни Персикова, и порою он с тихим и довольным хихиканьем потирал руки, вспоминая, как он жался с Марьей Степановной в 2 комнатах. Теперь профессор расширился, расположил 2½ тысячи книг, чучела, диаграммы, препараты, зажег на столе зеленую лампу в кабинете.

Институт тоже узнать было нельзя: его покрыли кремовой краской, пронесли по специальному водопроводу воду в комнату гадов, сменили все стекла на зеркальные, прислали 5 новых микроскопов, стеклянные препарационные столы, шары по 2000 ламп с отраженным светом, рефлекторы, шкапы в музей. И вдруг летом 1928 года произошло то невероятное, ужасное…

Профессор зажег шар и огляделся. Зажег рефлектор на длинном экспериментальном столе, надел белый халат, позвенел какими-то инструментами на столе… Гул весенней Москвы нисколько не занимал профессора Персикова. Он сидел на винтящемся трехногом табурете и побуревшими от табаку пальцами вертел кремальеру великолепного цейсовского микроскопа, в который был заложен обыкновенный неокрашенный препарат свежих амеб. В тот момент, когда Персиков менял увеличение с 5 на 10 тысяч, дверь приоткрылась, показалась остренькая бородка, кожаный нагрудник, и ассистент позвал:

— Владимир Ипатьич, я установил брыжейку, не хотите ли взглянуть?

Персиков живо сполз с табурета, бросив кремальеру на полдороге, и, медленно вертя в руках папиросу, прошел в кабинет ассистента. Там, на стеклянном столе, полузадушенная и обмершая от страха лягушка была распята на пробковом штативе, а ее прозрачные слюдяные внутренности вытянуты из окровавленного живота в микроскоп.

— Очень хорошо! — сказал Персиков и припал глазом к окуляру микроскопа.

Очевидно, что-то очень интересное можно было рассмотреть в брыжейке лягушки, где, как на ладони видные, по рекам сосудов бойко бежали живые кровяные шарики. Персиков забыл о своих амебах и в течение полутора часов по очереди с Ивановым припадал к стеклу микроскопа.

Разминая затекшие ноги, Персиков поднялся, вернулся в свой кабинет, зевнул, потер пальцами вечно воспаленные веки и, присев на табурет, заглянул в микроскоп, пальцы он положил на кремальеру и уже собирался двинуть винт, но не двинул. Правым глазом видел Персиков мутноватый белый диск и в нем смутных бледных амеб, а посредине диска сидел цветной завиток, похожий на женский локон. Этот завиток и сам Персиков, и сотни его учеников видели очень много раз, и никто не интересовался им, да и незачем было. Цветной пучочек света лишь мешал наблюдению и показывал, что препарат не в фокусе. Поэтому его безжалостно стирали одним поворотом винта, освещая поле ровным белым светом. Длинные пальцы зоолога уже вплотную легли на нарезку винта и вдруг дрогнули и слезли. Причиной этого был правый глаз Персикова, он вдруг насторожился, изумился, налился даже тревогой. Не бездарная посредственность на горе республике сидела у микроскопа. Нет, сидел профессор Персиков! Вся жизнь его, его помыслы сосредоточились в правом глазу. Минут пять в каменном молчании высшее существо наблюдало низшее, мучая и напрягая глаз над стоящим вне фокуса препаратом. Кругом все молчало.

Запоздалый грузовик прошел по улице Герцена, колыхнув старые стены института. Плоская стеклянная чашечка с пинцетами звякнула на столе. Профессор побледнел и занес руки над микроскопом так, словно мать над дитятей, которому угрожает опасность. Теперь не могло быть и речи о том, чтобы Персиков двинул винт, о нет, он боялся уже, чтобы какая-нибудь потусторонняя сила не вытолкнула из поля зрения того, что он увидал.

Было полное белое утро с золотой полосой, перерезавшей кремовое крыльцо института, когда профессор покинул микроскоп и подошел на онемевших ногах к окну. Он дрожащими пальцами нажал кнопку, и черные глухие шторы закрыли утро, и в кабинете ожила мудрая ученая ночь. Желтый и вдохновенный Персиков растопырил ноги и заговорил, уставившись в паркет слезящимися глазами.

— Но как же это так? Ведь это чудовищно!.. Это чудовищно, — повторил он, обращаясь к жабам в террарии, но жабы спали и ничего ему не ответили.

Он помолчал, потом подошел к выключателю, поднял шторы, потушил все огни и заглянул в микроскоп. Лицо его стало напряженным, он сдвинул кустоватые желтые брови.

— Угу, угу, — пробурчал он, — пропал. Понимаю. По-о-ни-маю, — протянул он, сумасшедше и вдохновенно глядя на погасший шар над головой, — это просто.

И он вновь опустил шипящие шторы и вновь зажег шар. Заглянул в микроскоп, радостно и как бы хищно осклабился.

— Я его поймаю, — торжественно и важно сказал он, поднимая палец кверху, — поймаю. Может быть, и от солнца.

Опять шторы взвились. Солнце теперь было налицо. Вот оно залило стены института и косяком легло на торцах Герцена. Профессор смотрел в окно, соображая, где будет днем солнце. Он то отходил, то приближался, легонько пританцовывая, и наконец животом лег на подоконник.

Приступил к важной и таинственной работе. Стеклянным колпаком накрыл микроскоп. На синеватом пламени горелки расплавил кусок сургуча и края колокола припечатал к столу, а на сургучных пятнах оттиснул свой большой палец. Газ потушил, вышел и дверь кабинета запер на английский замок.

— Какая чудовищная случайность, что он меня отозвал, — сказал ученый. — Иначе я его так бы и не заметил. Но что это сулит?.. Ведь это сулит черт знает что такое?..

Дело было вот в чем. Когда профессор приблизил свой гениальный глаз к окуляру, он впервые в жизни обратил внимание на то, что в разноцветном завитке особенно ярко и жирно выделился один луч. Луч этот был ярко-красного цвета и из завитка выпадал, как маленькое острие, ну, скажем, с иголку, что ли.

Просто уж такое несчастье, что на несколько секунд луч этот приковал наметанный глаз виртуоза. В луче профессор разглядел то, что было в тысячу раз значительнее и важнее самого луча. Благодаря тому что ассистент отозвал профессора, амебы пролежали полтора часа под действием этого луча, и получилось вот что: в то время, как в диске вне луча зернистые амебы лежали вяло и беспомощно, в том месте, где пролегал красный заостренный меч, происходили странные явления. В красной полосочке кипела жизнь. Серенькие амебы, выпуская ложноножки, тянулись изо всех сил в красную полосу и в ней оживали. Какая-то сила вдохнула в них дух жизни. Они лезли стаей и боролись друг с другом за место в луче. В нем шло бешеное, другого слова не подобрать, размножение. Ломая и опрокидывая все законы, известные Персикову, они почковались на его глазах с молниеносной быстротой. Они разваливались на части в луче, и каждая из частей в течение 2 секунд становилась новым и свежим организмом. Эти организмы в несколько мгновений достигали роста и зрелости лишь затем, чтобы в свою очередь тотчас же дать новое поколение. В красной полосе, а потом и во всем диске стало тесно, и началась неизбежная борьба. Вновь рожденные яростно набрасывались друг на друга и рвали в клочья и глотали. Среди рожденных валялись трупы погибших в борьбе за существование. Побеждали лучшие и сильные. И эти лучшие были ужасны. Во-первых, они объемом приблизительно в два раза превышали обыкновенных амеб, а во-вторых, отличались какою-то особенной злостью и резвостью. Движения их были стремительны, их ложноножки гораздо длиннее нормальных и работали они ими, без преувеличения, как спруты щупальцами.

Во второй вечер профессор, осунувшийся и побледневший, без пищи, взвинчивая себя лишь толстыми самокрутками, изучал новое поколение амеб, а в третий день он перешел к первоисточнику, т. е. к красному лучу.

— Да, теперь все ясно. Их оживил луч. Это новый, не исследованный никем, никем не обнаруженный луч. Первое, что придется выяснить, — это получается ли он только от электричества или от солнца, — бормотал Персиков самому себе.

И в течение еще одной ночи это выяснилось. В три микроскопа

Персиков поймал три луча, от солнца ничего не поймал и выразился так:

— Надо полагать, что в спектре солнца его нет… гм… ну, одним словом, надо полагать, что добыть его можно только от электрического света. — Он любовно поглядел на матовый шар вверху, вдохновенно подумал и пригласил к себе в кабинет Иванова. Он ему все рассказал и показал амеб.

Приват-доцент Иванов был поражен, совершенно раздавлен: как же такая простая вещь, как эта тоненькая стрела, не была замечена им, Ивановым, и действительно это чудовищно! Вы только посмотрите..

— Вы посмотрите, Владимир Ипатьич! — говорил Иванов, в ужасе прилипая глазом к окуляру. — Что делается?! Они растут на моих глазах… Гляньте, гляньте…

— Я их наблюдаю уже третий день, — вдохновенно ответил Персиков.

Из Германии после запроса через Комиссариат просвещения Персикову прислали три посылки, содержащие в себе зеркала, двояковыпуклые, двояковогнутые и даже какие-то выпукло-вогнутые шлифованные стекла. Кончилось все это тем, что Иванов соорудил камеру и в нее действительно уловил красный луч. И надо отдать справедливость, уловил мастерски: луч вышел жирный, сантимера 4 в поперечнике, острый, сильный.

1 июня камеру установили в кабинете Персикова, и он жадно начал опыты с икрой лягушек, освещенной лучом. Опыты эти дали потрясающие результаты. В течение 2 суток из икринок вылупились тысячи головастиков. Но этого мало, в течение одних суток головастики выросли необычайно в лягушек, и до того злых и прожорливых, что половина их тут же была перелопана другой половиной. Зато оставшиеся в живых начали вне всяких сроков метать икру и в 2 дня уже без всякого луча вывели новое поколение и при этом совершенно бесчисленное. В кабинете ученого началось черт знает что: головастики расползались из кабинета по всему институту, в террариях и просто на полу, во всех закоулках завывали хоры, как на болоте. Через неделю ученый почувствовал, что он шалеет. Институт наполнился запахом эфира и цианистого калия. Разросшееся болотное поколение наконец удалось перебить ядами, кабинеты проветрить.

В уездном заштатном городке, бывшем Троицке, а ныне Стекловске Костромской губернии Стекловского уезда, на крылечко домика на бывшей Соборной, а ныне Персональной улице, вышла повязанная платочком женщина в сером платье с ситцевыми букетами и зарыдала. Женщина эта рыдала так громко, что вскорости из домика через улицу в окошко высунулась бабья голова в пуховом платке и воскликнула:

— Что ты, Степановна, али еще?

— Семнадцатая! — разливаясь в рыданиях, ответила бывшая Дроздова.

— Ахти-х-ти-х, — заскулила и закачала головой баба в платке, — ведь это что ж такое? Да неужто ж сдохла?

— Да ты глянь, Матрена, — бормотала попадья, всхлипывая громко и тяжко, — глянь, что с ей!

Действительно: семнадцатая по счету с утра брамапутра, любимая хохлатка, ходила по двору и ее рвало. «Эр… рр… урл… урл го-го-го», — выделывала хохлатка и закатывала грустные глаза на солнце так, будто видела его в последний раз.

Москва светилась, огни танцевали, гасли и вспыхивали. На Театральной площади вертелись белые фонари автобусов, зеленые огни трамваев. А над Большим театром гигантский рупор завывал:

— Антикуриные прививки в Лефортовском ветеринарном институте дали блестящие результаты. Количество… куриных смертей за сегодняшнее число уменьшилось вдвое…

Затем рупор менял тембр, что-то рычало в нем, над театром вспыхивала и угасала зеленая струя, и рупор жаловался басом:

— Образована чрезвычайная комиссия по борьбе с куриной чумой в составе наркомздрава, наркомзема, заведующего животноводством, профессоров Персикова и Порту га лова…

Театральный проезд, Неглинный и Лубянка пылали белыми и фиолетовыми полосами, брызгали лучами, выли сигналами, клубились пылью. Толпы народа теснились у стен у больших листов объявлений, освещенных резкими красными рефлекторами:

«Под угрозою тягчайшей ответственности воспрещается употреблять в пищу куриное мясо и яйца. Все граждане, владеющие яйцами, должны в срочном порядке сдать их в районные отделения милиции».

Неизвестно, точно ли хороши были лефортовские ветеринарные прививки, умелы ли заградительные самарские отряды, удачны ли крутые меры, принятые по отношению к скупщикам яиц в Калуге и Воронеже, успешно ли работала чрезвычайная московская комиссия, но хорошо известно, что через две недели в смысле кур скоро стало совершенно чисто. Кое-где в двориках уездных городков валялись куриные сиротливые перья, вызывая слезы на глазах, да в больницах поправлялись последние из жадных, доканчивая кровавый понос со рвотой.

Профессор Персиков совершенно измучился и заработался в последние три недели. Куриные события выбили его из колеи и навалили на него двойную тяжесть. Целыми вечерами ему приходилось работать в заседаниях куриных комиссий. Работал Персиков без особого жара в куриной области, да оно и понятно — вся его голова была полна другим — основным и важным — тем, от чего его оторвала его куриная катастрофа, т. е. от красного луча. Расстраивая свое и без того надломленное здоровье, урывая часы у сна и еды, порою не возвращаясь на Пречистенку, а засыпая на клеенчатом диване в кабинете института, Персиков ночи напролет возился у камеры и микроскопа.

К конце июля гонка несколько стихла. Дела переименованной комиссии вошли в нормальное русло, и Персиков вернулся к нарушенной работе. Микроскопы были заряжены новыми препаратами, в камере под лучом зрела со сказочной быстротой рыбья и лягушачья икра. Из Кенигсберга на аэроплане привезли специально заказанные стекла, и в последних числах июля, под наблюдением Иванова, механики соорудили две новые большие камеры, в которых луч достигал у основания ширины папиросной коробки, а в раструбе — целого метра. Персиков радостно потер руки и начал готовиться к каким-то таинственным и сложным опытам. Прежде всего он по телефону сговорился с народным комиссаром просвещения, а затем Персиков по телефону же вызвал товарища Птаху-Поросюка, заведующего отделом животноводства при верховной комиссии. Встретил Персиков со стороны Птахи самое теплое внимание. Дело шло о большом заказе за границей для профессора Персикова. Птаха сказал, что он тотчас телеграфирует в Берлин и Нью-Йорк.

Был очень солнечный августовский день. Он мешал профессору, поэтому шторы были опущены. Один гибкий на ножке рефлектор бросал пучок острого света на стеклянный стол, заваленный инструментами и стеклами. Отвалив спинку винтящегося кресла, Персиков в изнеможении курил и сквозь полосы дыма смотрел мертвыми от усталости, но довольными глазами в приоткрытую дверь камеры, где, чуть-чуть подогревая и без того душный и нечистый воздух в кабинете, тихо лежал красный сноп луча.

В дверь постучали.

— Ну? — спросил Персиков.

Дверь мягко скрипнула, и вошел Панкрат. Он сложил руки по швам и, бледнея от страха перед божеством, сказал так:

— Там до вас, господин профессор, Рокк пришел.

На пороге появился человек. Персиков скрипнул на винте и уставился в пришедшего поверх очков через плечо. Персиков был слишком далек от жизни — он ею не интересовался, но тут даже Персикову бросилась в глаза главная черта вошедшего человека. Лицо вошедшего произвело на Персикова то же впечатление, что и на всех, — крайне неприятное впечатление. Маленькие глазки смотрели на весь мир изумленно и в то же время уверенно, что-то развязное было в коротких ногах с плоскими ступнями. Лицо иссиня-бритое. Персиков сразу нахмурился. Он безжалостно похрипел винтом и, глядя на вошедшего уже не поверх очков, а сквозь них, молвил:

— Вы с бумагой? Где она?

— Я Александр Семенович Рокк и назначен заведующим показательным совхозом «Красный луч», — пояснил пришлый.

— Ну-с?

— И вот к вам, товарищ, с секретным отношением.

— Покороче!

Пришелец расстегнул борт куртки и высунул приказ, напечатанный на плотной бумаге. Его он протянул Персикову. А затем без приглашения сел на винтящийся табурет.

— Не толкните стол, — с ненавистью сказал Персиков.

Пришелец испуганно оглянулся на стол, на дальнем краю которого в сыром темном отверстии мерцали безжизненно, как изумруды, чьи-то глаза. Холодом веяло от них. Лишь только Персиков прочитал бумагу, он поднялся с табурета и бросился к телефону. Через несколько секунд он уже говорил торопливо и в крайней степени раздражения:

— Простите… Я не могу понять… Как же так? Я… без моего согласья, совета… Да ведь он черт знает что наделает!..

Тут незнакомец повернулся крайне обиженно на табурете.

— Извиняюсь, — начал он, — я завед…

— Извините, я не могу понять… Я, наконец, категорически протестую. Я не даю своей санкции на опыты с яйцами… Пока я сам не попробую их…

Кончилось тем, что багровый Персиков с громом повесил трубку и мимо нее в стену сказал:

— Я умываю руки.

Затем Персиков повернулся к пришельцу и заговорил:

— Извольте… Пов-винуюсь. Не мое дело. Вот-с, пожалуйста. Вот дуговой шар. От него вы получаете путем передвижения окуляра, — Персиков щелкнул крышкой камеры, похожей на фотографический аппарат, — пучок, который вы можете собрать путем передвижения объективов, вот № 1… и зеркало № 2, — Персиков погасил луч, опять зажег его на полу асбестовой камеры, — а на полу в луче можете разложить все, что вам нравится, и делать опыты.

История в совхозе

Положительно нет прекраснее времени, нежели зрелый август в Смоленской хотя бы губернии. Лето 1928 года было, как известно, отличнейшее, с дождями весной вовремя, с полным жарким солнцем, с отличным урожаем. Яблоки в бывшем имении Шереметьевых зрели, леса зеленели, желтизной квадратов лежали поля. Человек-то лучше становится на лоне природы.

Александр Семенович Рокк оживленно сбежал с крыльца с колоннадой, на коей была прибита вывеска под звездой:

СОВХОЗ «КРАСНЫЙ ЛУЧ»

— и прямо к автомобилю-полугрузовичку, привезшему три черные камеры под охраной. Весь день Александр Семенович хлопотал со своими помощниками, устанавливая камеры в бывшем зимнем саду — оранжерее Шереметьевых. К вечеру все было готово. Под стеклянным потолком загорелся белый матовый шар, на кирпичах устанавливали камеры, и механик, приехавший с камерами, пощелкав и повертев блестящие винты, зажег на асбестовом полу в черных ящиках красный, таинственный луч.

Александр Семенович хлопотал, сам влезал на лестницу, проверяя провода. На следующий день вернулся со станции тот же полу-грузовичок и выплюнул три ящика великолепной гладкой фанеры, кругом оклеенные ярлыками и белыми по черному фону надписями.

— Осторожно: яйца!!

— Что же так мало прислали? — удивился Александр Семенович, однако тотчас захлопотался и стал распаковывать яйца. Распаковывание происходило все в той же оранжерее, и принимали в нем участие: сам Александр Семенович, его необыкновенной толщины жена — Маня, кривой бывший садовник бывших Шереметьевых, а ныне служащий в совхозе на универсальной должности сторожа и уборщица Дуня. Александр Семенович распоряжался, любовно посматривая на ящики, выглядевшие таким солидным компактным подарком под нежным закатным светом верхних стекол оранжереи. Александр Семенович, шлепая сандалиями, суетился возле ящиков.

Яйца оказались упакованными превосходно: под деревянной крышкой был слой парафиновой бумаги, затем промокательной, затем следовал плотный слой стружек, затем опилки, и в них замелькали белые головки яиц.

— Заграница, — говорил Александр Семенович, выкладывая яйца на деревянный стол, — разве это наши мужицкие яйца… Все, вероятно, брамапутры, черт их возьми! Немецкие… Только не понимаю, чего они грязные, — говорил задумчиво Александр Семенович… — Маня, ты присматривай. Пускай дальше выгружают, а я иду на телефон.

Вечером в кабинете Зоологического института затрещал телефон. Профессор Персиков взъерошил волосы и подошел к аппарату.

— Ну?

— Мыть ли яйца, профессор?

— Что такое? Что? Что вы спрашиваете? — раздражился Персиков. — Откуда говорят?

— Из Никольского, Смоленской губернии, — ответила трубка.

— Ничего не понимаю. Никакого Никольского не знаю. Кто это?

— Рокк, — сурово сказала трубка.

— Какой Рокк? Ах, да… это вы… так вы что спрашиваете?

— Мыть ли их?.. Прислали из-за границы мне партию курьих яиц…

— Ну?

— …А они в грязюке в какой-то…

— Что-то вы путаете… Как они могут быть в «грязюке»? Может быть, немного… помет присох… или что-нибудь еще…

— Так не мыть?

— Конечно, не нужно… Вы что, хотите уже заряжать яйцами камеры?

— Заряжаю. Да. Пока, — цокнула трубка и стихла.

— «Пока», — с ненавистью повторил Персиков приват-доценту Иванову. — Как вам нравится этот тип, Петр Степанович?

Иванов рассмеялся:

— Это он? Воображаю, что он там напечет из этих яиц.

— Д… д… д… — заговорил Персиков злобно, — вы вообразите, Петр Степанович, ну, прекрасно, очень возможно, что на дейтероплазму куриного яйца луч окажет такое же действие, как и на плазму голых. Очень возможно, что куры у него вылупятся. Но ведь ни вы, ни я не можем сказать, какие это куры будут… Может быть, они ни к черту негодные куры. Может быть, они подохнут через два дня. Может быть, их есть нельзя! А разве я поручусь, что они будут стоять на ногах? Может быть, у них кости ломкие, — Персиков вошел в азарт и махал ладонью и загибал пальцы.

— А отказаться нельзя было? — спросил Иванов.

Персиков побагровел, взял бумагу и показал ее Иванову. Тот прочел и иронически усмехнулся.

— М-да… — сказал он многозначительно.

— И ведь заметьте… Я своего заказа жду два месяца, и о нем ни слуху, ни духу. А этому моментально и яйца прислали, и вообще всяческое содействие…

— Ни черта у него не выйдет, Владимир Ипатьич. И кончится тем, что вернут вам камеры.

— Да если бы скорее, а то ведь они же мои опыты задерживают.

Дни стояли жаркие до чрезвычайности. Над полями видно было ясно, как переливался прозрачный, жирный зной. А ночи чудные, обманчивые, зеленые. Дворец-совхоз, словно молочный, сахарный, светился, в парке тени дрожали, а пруды стали двуцветными пополам — косяком лунный столб, а половина бездонная тьма. В пятнах луны можно было свободно читать «Известия», за исключением шахматного отдела, набранного мелкой нонпарелью.

В 10 часов вечера, когда замолкли звуки в деревне Концовке, расположенной за совхозом, идиллический пейзаж огласился прелестными звуками флейты.

Играл на флейте сам заведующий совхозом Александр Семенович Рокк, и играл, нужно отдать ему справедливость, превосходно.

Концерт над стеклянными водами и рощами и парком уже шел к концу, как вдруг произошло нечто, которое прервало его раньше времени. Именно в Концовке собаки, которым по времени уже следовало бы спать, подняли вдруг невыносимый лай, который постепенно перешел в общий мучительный вой. Вой, разрастаясь, полетел по полям, и вою вдруг ответил трескучий в миллион голосов концерт лягушек на прудах. Все это было так жутко, что показалось даже на мгновенье, будто померкла таинственная колдовская ночь.

Александр Семенович оставил флейту и вышел на веранду:

— Маня. Ты слышишь? Вот проклятые собаки… Чего они, как ты думаешь, разбесились?

— Откуда я знаю, — ответила Маня, глядя на луну.

— Знаешь, Манечка, пойдем посмотрим на яички, — предложил Александр Семенович.

— Ей-богу, Александр Семенович, ты совсем помешался со своими яйцами и курами. Отдохни ты немножко!

— Нет, Манечка, пойдем.

В оранжерее горел яркий шар. Александр Семенович открыл контрольные стекла, и все стали поглядывать внутрь камер. На белом асбестовом полу лежали правильными рядами испещренные пятнами ярко-красные яйца, в камерах было беззвучно… а шар вверху в 15 000 свечей тихо шипел…

— Эх, выведу я цыпляток! — с энтузиазмом говорил Александр Семенович, заглядывая то сбоку в контрольные прорезы, то сверху, через широкие вентиляционные отверстия. — Вот увидите… Что? Не выведу?

Следующий день ознаменовался страннейшими и необъяснимыми происшествиями. Утром, при первом же блеске солнца, рощи, которые приветствовали обычно светило неумолчным и мощным стрекотанием птиц, встретили его полным безмолвием. Это было замечено решительно всеми. Словно перед грозой. Вечер тоже был не без сюрпризов. Если утром умолкли рощи, показав вполне ясно, как подозрительно неприятна тишина среди деревьев, если в полдень убрались куда-то воробьи с совхозного двора, то к вечеру умолк пруд в Шереметьевке. Это было поистине изумительно, ибо всем в окрестностях на сорок верст было превосходно известно знаменитое стрекотание лягушек. А теперь они словно вымерли. С пруда не доносилось ни одного голоса, и беззвучно стояла осока. Александр Семенович окончательно расстроился.

— Это странно, — сказал за обедом Александр Семенович жене, — я не могу понять, зачем этим птицам понадобилось улетать?

Вечером произошел третий сюрприз — опять завыли собаки в Концовке, и ведь как! Над лунными полями стоял непрерывный стон, злобные тоскливые стенания. Вознаградил себя несколько Александр Семенович еще сюрпризом, но уже приятным, а именно в оранжерее. В камерах начал слышаться беспрерывный стук в красных яйцах. Токи… токи… токи… токи… стучало то в одном, то в другом, то в третьем яйце.

Стук в яйцах был триумфальным стуком для Александра Семеновича. Тотчас были забыты странные происшествия в роще и на пруде.

Наутро Александра Семеновича ожидала неприятность. Охранитель был крайне сконфужен, руки прикладывал к сердцу, клялся и божился, что не спал, но ничего не заметил.

— Непонятное дело, — уверял охранитель, — я тут непричинен, товарищ Рокк.

— Спасибо вам и от души благодарен, — распекал его Александр Семенович. — Что вы, товарищ, думаете? Вас зачем приставили? Смотреть. Так вы мне и скажите, куда они делись? Ведь вылупились они? Значит, удрали. Значит, вы дверь оставили открытой да и ушли себе сами? Чтоб были мне цыплята!

— Некуда мне ходить. Что я, своего дела не знаю? — обиделся наконец сторож. — Что вы меня попрекаете даром, товарищ Рокк!

— Куды ж они подевались?

— Да я почем знаю, что я, их укараулю разве? Я зачем приставлен? Смотреть, чтобы камеры никто не упер, я и исполняю свою должность. Вот вам камеры. А ловить ваших цыплят я не обязан по закону. Кто его знает, какие у вас цыплята вылупятся, может, их на велосипеде не догонишь!

Александр Семенович несколько осекся, побурчал еще что-то и впал в состояние изумления. Дело-то на самом деле было странное. В первой камере, которую зарядили раньше всех, два яйца, помещающиеся у самого основания луча, оказались взломанными. И одно из них даже откатилось в сторону. Скорлупа валялась на асбестовом полу, в луче.

— Черт их знает, — бормотал Александр Семенович, — окна заперты, не через крышу же они улетели!

Он задрал голову и посмотрел туда, где в стеклянном переплете крыши было несколько широких дыр.

— Что вы, Александр Семенович, — крайне удивилась Дуня, — станут вам цыплята летать. Они тут где-нибудь… цып… цып… цып… — начала она кричать и заглядывать в углы оранжереи, где стояли пыльные цветочные вазоны, какие-то доски и хлам. Но никакие цыплята нигде не отзывались.

Весь состав служащих часа два бегал по двору совхоза, разыскивая проворных цыплят, и нигде ничего не нашел. День прошел крайне возбужденно. Караул камер был увеличен еще сторожем, и тому был дан строжайший приказ: каждые четверть часа заглядывать в окна камер и, чуть что, звать Александра Семеновича. Охранитель сидел насупившись у дверей, держа винтовку между колен. Александр Семенович совершенно захлопотался и только во втором часу дня пообедал. После обеда он поспал часок в прохладной тени на бывшей оттоманке Шереметьева, напился совхозного сухарного кваса, сходил в оранжерею и убедился, что теперь там все в полном порядке. Старик сторож лежал животом на рогоже и, мигая, смотрел в контрольное стекло первой камеры. Охранитель бодрствовал, не уходя от дверей.

Но были и новости: яйца в третьей камере, заряженные позже всех, начали как-то причмокивать и цокать, как будто внутри их кто-то всхлипывал.

Александр Семенович посидел немного у камер, но при нем никто не вылупился, он поднялся с корточек, размялся и заявил, что из усадьбы никуда не уходит, а только пройдет на пруд выкупаться и чтобы его в случае чего немедленно вызвали. Он сбегал в спальню, где стояли две узкие пружинные кровати со скомканным бельем и на полу была навалена груда зеленых яблоков и горы проса, приготовленного для будущих выводков, вооружился мохнатым полотенцем, а подумав, захватил с собой и флейту, с тем чтобы на досуге поиграть над водной гладью. Он бодро выбежал, пересек двор совхоза и по ивовой аллейке направился к пруду. Бодро шел Рокк, помахивая полотенцем и держа флейту под мышкой. Небо изливало зной сквозь ивы, и тело ныло и просилось в воду. По правую руку от Рокка началась заросль лопухов, в которую он, проходя, плюнул. И тотчас в глубине разлапистой путаницы послышалось шуршанье, как будто кто-то поволок бревно. Почувствовав мимолетное неприятное сосание в сердце, Александр Семенович повернул голову к заросли и посмотрел с удивлением. Пруд уже два дня не отзывался никакими звуками. Шуршанье смолкло, поверх лопухов мелькнула привлекательная гладь пруда и серая крыша купаленки. Несколько стрекоз мотнулись перед Александром Семеновичем. Он уже хотел повернуть к деревянным мосткам, как вдруг шорох в зелени повторился и к нему присоединилось короткое сипение, как будто высочилось масло и пар из паровоза. Александр Семенович насторожился и стал всматриваться в глухую стену сорной заросли.

— Александр Семенович, — прозвучал в этот момент голос жены Рокка, и белая ее кофточка мелькнула, скрылась и опять мелькнула в малиннике. — Подожди, я тоже пойду купаться.

Жена спешила к пруду, но Александр Семенович ничего ей не ответил, весь приковавшись к лопухам. Сероватое и оливковое бревно начало подниматься из чащи, вырастая на глазах. Какие-то мокрые желтоватые пятна, как показалось Александру Семеновичу, усеивали бревно. Оно начало вытягиваться, изгибаясь и шевелясь, и вытянулось так высоко, что перегнало низенькую корявую иву. Затем верх бревна надломился, немного склонился, и над Александром Семеновичем оказалось что-то напоминающее по высоте электрический московский столб. Но только это что-то было раза в три толще столба и гораздо красивее его благодаря чешуйчатой татуировке. Ничего еще не понимая, но уже холодея, Александр Семенович глянул отсюда на верх ужасного столба, и сердце в нем на несколько секунд прекратило бой. Ему показалось, что мороз ударил внезапно в августовский день, а перед глазами стало так сумеречно, точно он глядел на солнце сквозь летние штаны.

На верхнем конце бревна оказалась голова. Она была сплющена, заострена и украшена желтым круглым пятном по оливковому фону. Лишенные век, открытые ледяные и узкие глаза сидели в крыше головы, и в глазах этих мерцала совершенно невиданная злоба. Голова сделала такое движение, словно клюнула воздух, весь столб вобрался в лопухи, и только одни глаза остались и не мигая смотрели на Александра Семеновича. Тот, покрытый липким потом, произнес четыре слова, совершенно невероятных и вызванных сводящим с ума страхом. Настолько уж хороши были эти глаза между листьями.

— Что это за шутки…

Голова вновь взвилась, и стало выходить и туловище. Александр Семенович поднес флейту к губам, хрипло пискнул и заиграл, ежесекундно задыхаясь, вальс из «Евгения Онегина». Глаза в зелени тотчас загорелись непримиримой ненавистью к этой опере.

— Что ты, одурел, что играешь на жаре? — послышался веселый голос Мани, и где-то, краем глаза, справа уловил Александр Семенович белое пятно.

Затем истошный визг пронизал весь совхоз, разросся и взлетел, а вальс запрыгал как с перебитой ногой. Голова из зелени рванулась вперед, глаза ее покинули Александра Семеновича, отпустив его душу на покаяние. Змея приблизительно в пятнадцать аршин и толщиной в человека, как пружина, выскочила из лопухов. Туча пыли брызнула с дороги, и вальс закончился. Змея махнула мимо заведующего совхозом прямо туда, где была белая кофточка на дороге. Рокк увидел совершенно отчетливо: Маня стала желто-белой и ее длинные волосы как проволочные поднялись на пол-аршина над головой. Змея на глазах Рокка, раскрыв на мгновение пасть, из которой вынырнуло что-то похожее на вилку, ухватила зубами Маню, оседающую в пыль, за плечо, так что вздернула ее на аршин над землей. Тогда Маня повторила режущий предсмертный крик. Змея извернулась пятисаженным винтом, хвост ее взмел смерч, и стала Маню давить. Та больше не издала ни одного звука, и только Рокк слышал, как лопались ее кости. Высоко над землей взметнулась голова Мани. Затем змея, вывихнув челюсти, раскрыла пасть и разом надела свою голову на голову Мани и стала налезать на нее, как перчатка на палец. От змеи во все стороны было такое жаркое дыхание, что оно коснулось лица Рокка, а хвост чуть не смел его с дороги в едкой пыли. В смертной тошноте он оторвался наконец от дороги и, ничего и никого не видя, оглашая окрестности диким ревом, бросился бежать…

Живая каша

Агент Государственного политического управления на станции Дугино Щукин был очень храбрым человеком, он задумчиво сказал своему товарищу, рыжему Полайтису:

— Ну что ж, поедем. А? Давай мотоцикл. — Потом помолчал и добавил, обращаясь к человеку, сидящему на лавке: — Флейту-то положите.

Но седой трясущийся человек на лавке, в помещении дугинского ГПУ, флейты не положил, а заплакал и замычал. Тогда Щукин и Полайтис поняли, что флейту нужно вынуть. Пальцы присохли к ней. Щукин, отличавшийся огромной силой, стал палец за пальцем отгибать и отогнул все. Тогда флейту положили на стол.

Это было ранним солнечным утром следующего за смертью Мани дня.

— Вы поедете с нами, — сказал Щукин, обращаясь к Александру Семеновичу, — покажете нам где и что.

Но Рокк в ужасе отстранился от него и руками закрылся, как от страшного видения.

Щукин стал молчалив и серьезен и немедленно дал в Грачевку какую-то телеграмму. Третий агент по распоряжению Щукина стал неотступно находиться при Александре Семеновиче и должен был сопровождать его в Москву. Щукин же с Полайтисом стали готовиться к экспедиции. Когда солнце начало значительно припекать, на пригорке, под которым вилась речка Топь, глянул сахарный с колоннами дворец в зелени. Мертвая тишина стояла вокруг. Мотоциклетка пробежала по мосту, и Полайтис затрубил в рожок, чтобы вызвать кого-нибудь. Но никто и нигде не отозвался, за исключением отдаленных остервеневших собак в Концовке. Мотоцикл, замедляя ход, подошел к воротам с позеленевшими львами. Запыленные агенты в желтых гетрах соскочили, прицепили цепью с замком к переплету решетки машину и вошли во двор. Тишина их поразила.

— Эй, кто тут есть! — окликнул Щукин громко.

Но никто не отозвался на его бас. Агенты обошли двор кругом, все более удивляясь. Полайтис хмурился. Щукин стал посматривать серьезно, все более хмуря светлые брови. Заглянули через закрытое окно в кухню и увидали, что там никого нет, но весь пол усеян белыми осколками посуды.

— Знаешь, что-то действительно у них случилось. Я теперь вижу. Катастрофа, — молвил Полайтис.

По кирпичной дорожке агенты пошли, минуя клумбы, на задний двор, пересекли его и увидели блещущие стекла оранжереи.

— Погоди-ка, — заметил шепотом Щукин и отстегнул с пояса револьвер. Полайтис насторожился и снял пулеметик. Странный и очень зычный звук тянулся в оранжерее и где-то за нею. Похоже было, что где-то шипит паровоз. Зау-зау… зау-зау… с-с-с-с-с… шипела оранжерея.

— А ну-ка осторожно, — шепнул Щукин, и, стараясь не стучать каблуками, агенты придвинулись к самым стеклам и заглянули в оранжерею.

Тотчас Полайтис откинулся назад, и лицо его стало бледно. Щукин открыл рот и застыл с револьвером в руке.

Вся оранжерея жила, как червивая каша. Свиваясь и развиваясь в клубки, шипя и разворачиваясь, шаря и качая головами, по полу оранжереи ползали огромные змеи. Битая скорлупа валялась на полу и хрустела под их телами. Вверху бледно горел огромной силы электрический шар, и от этого вся внутренность оранжереи освещалась странным кинематографическим светом. На полу торчали три темных, словно фотографических огромных ящика, два из них, сдвинутые и покосившиеся, потухли, в третьем горело небольшое густо-малиновое световое пятно. Змеи всех размеров ползали по проводам, поднимались по переплетам рам, вылезали через отверстия в крыше. На самом электрическом шаре висела совершенно черная, пятнистая змея в несколько аршин, и голова ее качалась у шара, как маятник. Какие-то погремушки звякали в шипении, из оранжереи тянуло странным гнилостным, словно прудовым, запахом. И еще смутно разглядели агенты кучи белых яиц, валявшихся в пыльных углах, и странную гигантскую голенастую птицу, лежащую неподвижно у камер, и труп в сером у двери рядом с винтовкой.

— Назад! — крикнул Щукин и стал пятиться, левой рукою отдавливая Полайтиса и поднимая правой рукой револьвер. Он успел выстрелить бесшумно раз девять, прошипев и выбросив около оранжереи зеленоватую молнию. Звук страшно усилился, и в ответ на стрельбу Щукина вся оранжерея пришла в бешеное движение, и плоские головы замелькали во всех дырах. Гром тотчас же начал скакать по всему совхозу и играть отблесками на стеклах. Чах-чах-чах-тах — стрелял Полайтис, отступая задом. Странный, четырехлапый шорох раздался сзади, и Полайтис вдруг страшно крикнул, падая навзничь. Существо на вывернутых лапах, коричнево-зеленого цвета, с громадной острой мордой, с гребенчатым хвостом, все похожее на страшных размеров ящерицу, выкатилось из-за угла сарая и, яростно перекусив ногу Полайтису, сбило его на землю.

— Щукин… беги, — промычал он, всхлипывая.

Щукин выстрелил несколько раз по направлению оранжереи, и в ней вылетело несколько стекол. Но огромная пружина, оливковая и гибкая сзади, выскочив из подвального окна, перескользнула двор, заняв его весь пятисаженным телом, и в мгновение обвила ноги Щукина. Его швырнуло вниз на землю, и блестящий револьвер отпрыгнул в сторону. Щукин крикнул мощно, потом задохся, потом кольца скрыли его совершенно, кроме головы. Кольцо прошло раз по голове, сдирая с нее скальп, и голова эта треснула. Больше в совхозе не послышалось ни одного выстрела. Все погасил шипящий, покрывающий звук. И в ответ ему очень далеко по ветру донесся из Концовки вой, но теперь уже нельзя было разобрать, чей это вой: собачий или человечий.

Катастрофа

В ночной редакции газеты «Известия» ярко горели шары, и выпускающий редактор на свинцовом столе верстал вторую полосу с телеграммами «По Союзу республик». Одна гранка попалась ему на глаза, он посмотрел на нее и захохотал, созвал вокруг себя корректоров из корректорской и метранпажа и всем показал эту гранку. На узенькой полоске сырой бумаги было напечатано:

«Грачевка, Смоленской губернии. В уезде появилась курица величиною с лошадь и лягается, как конь. Вместо хвоста у нее буржуазные дамские перья».

Наборщики захохотали.

— В мое время, — заговорил выпускающий, хихикая жирно, — когда я работал у Вани Сытина в «Русском слове», допивались до слонов. Это верно. А теперь, стало быть, до страусов.

Наборщики хохотали.

— Что же, ставить, Иван Вонифатьевич? — спросил метранпаж.

— Да ты что, сдурел? — ответил выпускающий. — Я удивляюсь, как секретарь пропустил, — просто пьяная телеграмма.

Поэтому «Известия» и вышли на другой день, содержа, как обыкновенно, массу интересного материала, но без каких бы то ни было намеков на грачевского страуса. Приват-доцент Иванов, аккуратно читающий «Известия», у себя в кабинете свернул лист «Известий», зевнул, молвил: ничего интересного, и стал надевать белый халат. В кабинете же профессора Персикова была кутерьма. Испуганный Панкрат стоял и держал руки по швам.

— Понял… слушаюсь, — говорил он.

Персиков запечатанный сургучом пакет вручил ему, говоря:

— Поедешь прямо в Отдел животноводства к этому заведующему Птахе и скажешь ему прямо, что он — свинья. И пакет отдай.

Персиков бушевал.

— Это черт знает что такое, — скулил он, разгуливая по кабинету и потирая руки в перчатках, — это неслыханное издевательство надо мной и над зоологией. Эти проклятые куриные яйца везут грудами, а я 2 месяца не могу добиться необходимого. Словно до Америки далеко!

Он яростно набросился на телефон и стал куда-то звонить. В кабинете у него было все готово для каких-то таинственных и опаснейших опытов, лежала полосами нарезанная бумага для заклейки дверей, лежали водолазные шлемы с отводными трубками и несколько баллонов, блестящих, как ртуть, с этикеткою «доброхим», «не прикасаться» и рисунком черепа со скрещенными костями.

Понадобилось по меньшей мере три часа, чтоб профессор успокоился и приступил к мелким работам. Так он и сделал. В институте он работал до одиннадцати часов вечера и поэтому ни о чем не знал, что творится за кремовыми стенами. Ни нелепый слух, пролетевший по Москве о каких-то змеях, ни странная выкрикнутая телеграмма в вечерней газете ему остались неизвестны.

Вся Москва встала, и белые листы газеты одели ее, как птицы. Листы сыпались и шуршали у всех в руках, и у газетчиков к одиннадцати часам дня не хватило номеров, несмотря на то, что «Известия» выходили тиражом в полтора миллиона экземпляров. Профессор Персиков выехал с Пречистенки на автобусе и прибыл в институт. Там его ожидала новость. В вестибюле стояли аккуратно обшитые металлическими полосами деревянные ящики, в количестве трех штук, испещренные заграничными наклейками на немецком языке, и над ними царствовала одна русская меловая надпись: «Осторожно: яйца».

Бурная радость овладела профессором.

— Наконец-то! — вскричал он. — Панкрат, взламывай ящики немедленно и осторожно, чтобы не побить. Ко мне в кабинет.

Панкрат немедленно исполнил приказание, и через четверть часа в кабинете профессора, усеянном опилками и обрывками бумаги, забушевал его голос.

— Да они, что же, издеваются надо мною, что ли, — выл профессор, потрясая кулаками и вертя в руках яйца, — это какая-то скотина, а не Птаха. Я не позволю смеяться надо мной. Это что такое, Панкрат?

— Яйца, — отвечал Панкрат горестно.

— Куриные, понимаешь, куриные, черт бы их задрал. На какого дьявола они мне нужны? Пусть посылают их этому негодяю в его совхоз.

Персиков бросился в угол к телефону, но не успел позвонить.

— Владимир Ипатьич! Владимир Ипатьич! — загремел в коридоре института голос Иванова.

Персиков оторвался от телефона, и Панкрат стрельнул в сторону, давая дорогу приват-доценту. Тот вбежал в кабинет вопреки своему джентльменскому обычаю, не снимая серой шляпы, сидящей на затылке, и с газетным листом в руках.

— Вы знаете, Владимир Ипатьич, что случилось? — выкрикивал он и взмахнул перед лицом Персикова листом с надписью: «Экстренное приложение», посредине которого красовался яркий цветной рисунок.

— Нет, вы слушайте, что они сделали, — в ответ закричал, не слушая, Персиков, — они меня вздумали удивить куриными яйцами. Этот Птаха — форменный идиот, посмотрите!

Иванов совершенно ошалел. Он в ужасе уставился на вскрытые ящики, потом на лист, затем глаза его почти выпрыгнули с лица.

— Так вот что, — задыхаясь, забормотал он, — теперь я понимаю… Нет, Владимир Ипатьич, вы только гляньте. — Он мгновенно развернул лист и дрожащими пальцами указал Персикову на цветное изображение. На нем, как страшный пожарный шланг, извивалась оливковая в желтых пятнах змея, в странной смазанной зелени. Она была снята сверху, с легонькой летательной машины, осторожно скользнувшей над землей. — Кто это, по-вашему, Владимир Ипатьич?

Персиков сдвинул очки на лоб, потом передвинул их на глаза, всмотрелся в рисунок и сказал в крайнем удивлении:

— Что за черт. Это… да это анаконда, водяной удав…

Иванов сбросил шляпу, опустился на стул и сказал, выстукивая каждое слово кулаком по столу:

— Владимир Ипатьич, это анаконда из Смоленской губернии. Что-то чудовищное. Вы понимаете, этот негодяй вывел змей вместо кур, и, вы поймите, они дали такую же самую феноменальную кладку, как лягушки!

— Что такое? — ответил Персиков, и лицо его сделалось бурым. — Вы шутите, Петр Степанович… Откуда?

Иванов онемел на мгновение, потом получил дар слова и, тыча пальцем в открытый ящик, где сверкали беленькие головки в желтых опилках, сказал:

— Вот откуда.

— Что-о? — завыл Персиков, начиная соображать.

Иванов совершенно уверенно взмахнул двумя сжатыми кулаками и закричал:

— Будьте покойны. Они ваш заказ на змеиные и страусовые яйца переслали в совхоз, а куриные вам по ошибке.

— Боже мой… боже мой, — повторил Персиков и, зеленея лицом, стал садиться на винтящийся табурет.

Панкрат совершенно одурел у двери, побледнел и онемел. Иванов вскочил, схватил лист и, подчеркивая острым ногтем строчку, закричал в уши профессору:

— Ну, теперь они будут иметь веселую историю!.. Что теперь будет, я решительно не представляю. Владимир Ипатьич, вы гляньте. — И он завопил вслух, вычитывая первое попавшееся место со скомканного листа: — Змеи идут стаями в направлении Можайска… откладывая неимоверное количество яиц. Яйца были замечены в Духовском уезде… Появились крокодилы и страусы. Части особого назначения… и отряды государственного управления прекратили панику в Вязьме после того, как зажгли пригородный лес, остановивший движение гадов…

Персиков, разноцветный, иссиня-бледный, с сумасшедшими глазами, поднялся с табурета и, задыхаясь, начал кричать:

— Анаконда… анаконда… водяной удав! — Он сорвал одним взмахом галстук, оборвал пуговицы на сорочке, побагровел страшным параличным цветом и, шатаясь, с совершенно тупыми стеклянными глазами, ринулся куда-то вон.

Бой и смерть

Пылала бешеная электрическая ночь в Москве. Горели все огни, и в квартирах не было места, где бы не сияли лампы со сброшенными абажурами. Ни в одной квартире Москвы, насчитывающей 4 миллиона населения, не спал ни один человек, кроме неосмысленных детей. В квартирах ели и пили как попало, в квартирах что-то выкрикивали, и поминутно искаженные лица выглядывали в окна во всех этажах, устремляя взоры в небо, во всех направлениях изрезанное прожекторами. На небе то и дело вспыхивали белые огни, отбрасывали тающие бледные конусы на Москву и исчезали, и гасли. Небо беспрерывно гудело очень низким аэропланным гулом.

Под утро по совершенно бессонной Москве, не потушившей ни одного огня, вверх по Тверской, сметая все встречное, что жалось в подъезды и витрины, выдавливая стекла, прошла многотысячная, стрекочущая копытами по торцам, змея конной армии. Малиновые башлыки мотались концами на серых спинах, и котики пик кололи небо. Толпа, метущаяся и воющая, как будто ожила сразу, увидав ломящиеся вперед, рассекающие расплеснутое зарево безумия шеренги. То и дело прерывая шеренги конных с открытыми лицами, шли на конях же странные фигуры, в странных чадрах, с отводными за спину трубками и с баллонами на ремнях за спиной. За ними шли громадные цистерны-автомобили с длиннейшими рукавами и шлангами, точно на пожарных повозках, и тяжелые, раздавливающие торцы, наглухо закрытые и светящиеся узенькими бойницами танки на гусеничных лапах. Прерывались шеренги конных, и шли автомобили, зашитые наглухо в серую броню, с теми же трубками, торчащими наружу, и белыми нарисованными черепами на боках с надписью: «газ», «доброхим».

* * *

Институт был скупо освещен. События до него долетали только отдельными смутными и глухими отзвуками. Раз под огненными часами близ Манежа грохнул веером залп, это расстреляли мародеров, пытавшихся ограбить квартиру на Волхонке. Машинного движения на улице здесь было мало, оно все сбивалось к вокзалам. В кабинете профессора, где тускло горела одна лампа, отбрасывая пучок света на стол, Персиков сидел, положив голову на руки, и молчал. Слоистый дым веял вокруг него. Луч в ящике погас. В террариях лягушки молчали, потому что уже спали. Профессор не работал и не читал. В стороне, под левым его локтем, лежал вечерний выпуск телеграмм на узкой полосе, сообщавший, что Смоленск горит весь и что артиллерия обстреливает можайский лес по квадратам, громя залежи крокодильих яиц, разложенных во всех сырых оврагах. Сообщалось, что эскадрилья аэропланов под Вязьмою действовала весьма удачно, залив газом почти весь уезд, но что жертвы человеческие в этих пространствах неисчислимы из-за того, что население, вместо того чтобы покидать уезды в порядке правильной эвакуации, благодаря панике металось разрозненными группами на свой риск и страх, кидаясь куда глаза глядят. Сообщалось, что отдельная кавказская кавалерийская дивизия в можайском направлении блистательно выиграла бой со страусовыми стаями, перерубив их всех и уничтожив громадные кладки страусовых яиц.

Ничего этого профессор не читал, смотрел остекленевшими глазами перед собой и курил. Кроме него только два человека были в институте — Панкрат и то и дело заливающаяся слезами экономка Марья Степановна, бессонная уже третью ночь, которую она проводила в кабинете профессора, ни за что не желающего покинуть свой единственный потухший ящик. Институт молчал, и все произошло внезапно.

С тротуара вдруг послышались ненавистные звонкие крики, так что Марья Степановна вскочила и взвизгнула. На улице замелькали огни фонарей, и отозвался голос Панкрата в вестибюле. Страшно загремели кованые двери института, стеньг затряслись. Затем лопнул сплошной зеркальный слой в соседнем кабинете. Зазвенело и высыпалось стекло в кабинете профессора, и серый булыжник прыгнул в окно, развалив стеклянный стол. Лягушки шарахнулись в террариях и подняли вопль. Заметалась, завизжала Марья Степановна, бросилась к профессору, хватая его за руки и крича: — Убегайте, Владимир Ипатьич, убегайте. — Тот поднялся с винтящегося стула, выпрямился и, сложив палец крючком, ответил»

— Никуда я не пойду, — проговорил он, — это просто глупость, — они мечутся, как сумасшедшие… Ну, а если вся Москва сошла с ума, то куда же я уйду? И, пожалуйста, перестаньте кричать. При чем здесь я? Панкрат! — позвал он и нажал кнопку.

Вероятно, он хотел, чтоб Панкрат прекратил эту суету, которой он вообще никогда не любил. Но Панкрат ничего уже не мог поделать. Грохот кончился тем, что двери института растворились и издалека донеслись хлопушечки выстрелов, а потом весь каменный институт загрохотал бегом, выкриками, боем стекла. Марья Степановна вцепилась в рукав Персикова и начала его тащить куда-то, он отбился от нее, вытянулся во весь рост и, как был в белом халате, вышел в коридор.

— Ну? — спросил он.

Двери распахнулись, и первое, что появилось в дверях, это спина военного с малиновым шевроном и звездой на левом рукаве. Он отступал из двери, в которую напирала яростная толпа, спиной и стрелял из револьвера. Потом он бросился бежать мимо Персикова, крикнув ему:

— Профессор, спасайтесь, я больше ничего не могу сделать.

Его словам ответил визг Марьи Степановны. Военный проскочил мимо Персикова, стоящего как белое изваяние, и исчез во тьме извилистых коридоров в противоположном конце. Люди вылетели из дверей, завывая:

— Бей его! Убивай…

— Мирового злодея!

— Ты распустил гадов!

Искаженные лица, разорванные платья запрыгали в коридорах, и кто-то выстрелил. Замелькали палки. Персиков немного отступил назад, прикрыл дверь, ведущую в кабинет, где в ужасе на полу на коленях стояла Марья Степановна, распростер руки, как распятый… он не хотел пустить толпу и закричал в раздражении:

— Это форменное сумасшествие… вы совершенно дикие звери. Что вам нужно? — Завыл: — Вон отсюда! — и закончил фразу резким, всем знакомым выкриком: — Панкрат, гони их!

Но Панкрат никого уже не мог выгнать. Панкрат с разбитой головой, истоптанный и рваный в клочья, лежал недвижимо в вестибюле, и новые и новые толпы рвались мимо него, не обращая внимания на стрельбу милиции с улицы.

Низкий человек на обезьяньих ногах, в разорванной манишке, сбившейся на сторону, опередил других, дорвался до Персикова и страшным ударом палки раскроил ему голову. Персиков качнулся, стал падать на бок, и последним его словом было слово:

— Панкрат… Панкрат…

Морозный бог на машине

В ночь с 19 на 20 августа 1928 года упал не слыханный никем из старожилов никогда еще не отмеченный мороз. Он пришел и продержался двое суток, достигнув 18 градусов. Остервеневшая Москва заперла все окна, все двери. Только к концу третьих суток поняло население, что мороз спас столицу и те безграничные пространства, которыми она владела и на которые упала страшная беда 28 года. Конная армия под Можайском, потерявшая три четверти своего состава, начала изнемогать, и газовые эскадрильи не могли остановить движения мерзких пресмыкающихся, полукольцом заходивших с запада, юго-запада и юга по направлению к Москве.

Их задушил мороз. Двух суток по 18 градусов не выдержали омерзительные стаи, и в 20 числах августа, когда мороз исчез, биться больше было не с кем. Беда кончилась. Леса, поля, необозримые болота были еще завалены разноцветными яйцами, покрытыми порою странным, нездешним невиданным рисунком, который безвестно пропавший Рокк принимал за грязюку, но эти яйца были совершенно безвредны. Они были мертвы, зародыши в них прикончены.

Были долгие эпидемии, были долго повальные болезни от трупов гадов и людей, и долго еще ходила армия, но уже не снабженная газами, а саперными принадлежностями, керосиновыми цистернами и шлангами, очищая землю. Очистила, и все котилось к весне 29 года.

А весною 29 года опять затанцевала, загорелась огнями Москва, и опять по-прежнему шаркало движение механических экипажей, и висел, как на ниточке, лунный серп, и на месте сгоревшего в августе 28 года двухэтажного института выстроили новый зоологический дворец, и им заведовал приват-доцент Иванов, но Персикова уже не было.

О луче и катастрофе 28 года еще долго говорил и писал весь мир, но потом имя профессора Владимира Ипатьевича Персикова оделось туманом и погасло, как погас и самый открытый им в апрельскую ночь красный луч. Луч же этот вновь получить не удалось. Первую камеру уничтожила разъяренная толпа в ночь убийства Персикова. Три камеры сгорели в Никольском совхозе «Красный луч» при первом бое эскадрильи с гадами, и восстановить их не удалось.

Затянутое черным дымом солнце уже клонилось к сточной канаве возле Западной Свалки, когда мальчик нашел вторую бутылку с химикатами. Над первой он раздумывал недолго: он выпил ее содержимое, хотя еще раньше дал себе слово, что половину едкой жидкости оставит для младшей сестры. Но при виде скрещенных костей и черепа, который улыбался ему с грязной этикетки, нетерпеливый мальчуган забыл о своем обещании.

Вторая бутылка впечатляла еще больше: ее заполняла густая грязно-зеленая жидкость с необычайно острым запахом, и поэтому мальчик после недолгих колебаний опорожнил бутылку только наполовину, чтобы сестра тоже могла попробовать и похвалить его за доброе сердце. Древний возраст неожиданной находки должен был произвести впечатление на эту заносчивую пигалицу — выброшенная в мусорную яму бутылка с сильнодействующим ядом явно пролежала не один десяток лет на вершине Восточной Свалки, прежде чем мальчик выкопал ее из кучи полуистлевших, спрессованных в куски отходов, банок из-под «кока-колы» и выцветшей от солнца макулатуры.

Обрывками порыжевших от времени газет мальчик закрыл прорехи в своем залатанном гардеробе. Прежде чем съехать с горы шлака в разорванных брюках, он аккуратно подложил себе под ягодицы двухтомный трактат «Об охране окружающей среды». Поскольку на каждый метр спуска уходила примерно одна страничка трактата, поэтому, когда мальчик оказался около костра, разожженного его семьей у подножия горы, у него остались для чтения только две последние страницы этого замечательного произведения.

Женщина ждала его с остывшим обедом.

— Где ты ходил?

— Я был на Восточной Свалке.

— Я целый час зову тебя, надсаживаю голос на свежем воздухе, а ты куда-то пропал.

Обычно за этими словами следовали длинные нравоучения, и, чтобы хоть немного смягчить гнев матери, мальчик закурил найденный на дороге окурок сигареты. Но как только он сделал первую затяжку, женщина нашла для него более достойное занятие:

— Сбегай к каналу за Южной Свалкой и принеси полведра промышленных отходов.

— Сейчас, мамочка. А может, я схожу после обеда?

— Нет, сынок. Беги сейчас, потому что мне нечем заправить суп. Дедушке в последнее время стало немного лучше. Доктор посоветовал добавлять в его порцию чистые промышленные отходы. Старику нельзя есть слишком калорийные блюда.

— А я что-то знаю, но никому не скажу! — тоненьким голоском пропела семилетняя сестра мальчика.

Она посмотрела в сторону полуразрушенного энергетического бункера, на котором лежал девяностолетний старик. Мальчик взял в руки проржавевшее ведро, отвел ее в сторону от костра и вместе с ней пошел по дорожке между грудами металлолома, мимо старого кладбища автомобилей к Южной Свалке.

— Что ты знаешь? — спросил он, погружая ведро в сточный канал.

— Знаю, но не скажу, и все! — упрямо ответила она.

— Я тебе что-то дам, если скажешь.

— А что?

— Что-то очень вкусное.

— Покажи!

— Закрой глаза и открой рот.

Когда она опустилась перед ним на корточки, мальчик достал из кармана бутылку. Она была липкой от темно-зеленой грязи. Ему пришлось воспользоваться палочкой, чтобы перелить вязкую жидкость из бутылки в широко раскрытый рот сестры. Он напряженно наблюдал за ней.

Она открыла глаза.

— Дай еще!

— Ты уже все выпила. — Он посмотрел бутылку на свет. — Ты так спешила, потому что было вкусно?

— Еще как! — Она проглотила слюну.

— Рассказывай, что тебе известно.

— Я знаю, почему дедушка поправляется.

— Ну?

— Я подглядывала за ним сегодня утром. Когда все спали, он слез с бункера и пошлепал к отстойнику сухих атмосферных осадков.

— Значит, это он!..

— Да! Он слизал с фольги всю радиоактивную пыль, которую мама шесть недель собирала для больного отца.

— Я расскажу мамочке об этом.

— Ябеда!

Небо заволокло пеленой синего дыма. Оловянное облако низко стлалось над равниной, зажатой между курганами шлака, проржавевшего металлолома и захоронениями городского и промышленного мусора. Полусгнившие трубы и заболоченные каналы направляли отравленную химикатами вязкую массу к центру котловины, откуда ветром разносился по всей окрестности зловонный запах. Густую завесу дыма удерживали над оазисом более десятка труб. Они были старые, но все еще продолжали выбрасывать в воздух клубы выхлопных газов из недр земли, где вот уже сто лет работали невыключенные заводские автоматы.

Вернувшись в лагерь, дети послушно сели возле костра.

— Сейчас я принесу вам обед, — сказала мать. — Только покурите еще раз перед едой — натощак курить полезнее.

Женщина поставила перед ними домашнюю аптечку. Она была наполнена окурками сигарет, найденных на свалке. Дети неохотно согласились на неприятную процедуру. Женщина погладила их по грязным головкам и повернулась в сторону бункера, на котором лежал старик.

— Можете вы наконец слезть с этого разряженного излучателя?! — громко сказала она. — От ревматизма лучше всего помогает соляная кислота — она быстрее всего доходит до костей. Я постоянно твержу об этом, а отец целыми днями ничего не делает, только греется и греется.

— Что?.. Что… еется?

— Я говорю, что эта старая плита уже давно не выделяет гамма-излучения. А отец как будто не знает этого, все облучается и облучается.

— Что там… чается?

— Ну что ты будешь делать! Обед на столе.

Старик слез с разрушенного бункера и засеменил к доске, на которой стояла консервная банка с дымящимся супом. В последнее лето старик не снимал тяжелую зимнюю одежду. Он был похож в ней на рулет. На нем было несколько килограммов макулатуры, которую он связал в пачки и прикрепил к своему телу проржавевшей проволокой. В этом наряде он передвигался с трудом; Около груды разбитых бутылок он сбился с дороги и остановился, чтобы по запаху определить, где находится стол, но даже после того, как ему это удалось, не сразу продолжил путь.

У него всегда поднималось настроение перед обедом. Тогда он любил пошутить, но это не всегда сходило ему с рук, потому что у невестки был тяжелый характер. С минуту еще он стоял в туче пыли, которую ветер сдувал с горы обугленного мусора, и улыбался своим мыслям.

— Вместо того чтобы выкуривать за день по шестьдесят сигарет, — сердито сказал он детям, — могли бы хоть раз выйти к границам оазиса и немного подышать свежим кислородом.

— Что это отец опять плетет? — заволновалась женщина.

Дети повернули к старику испуганные лица.

— У меня случайно вырвалось… — Он закашлялся.

— Затягивайтесь сильней, дети. Дедушка настаивает на своем заблуждении, хотя каждому образованному человеку известно, что без никотина невозможно правильное развитие молодого организма.

Старик наконец добрался до затухающего костра. Рядом возвышалась гора, сложенная из разбитых счетных машинок. Подойдя к ней, он устроился на торчащем из болота телевизоре.

Женщина наклонила над кастрюлей солонку с цианистым калием. Она любила острые приправы, и ее беспокоило то, что их запасы уменьшались с катастрофической быстротой.

— Отец продолжает сбивать с толку моих детей. — Она снова вернулась к щекотливой теме. — Прожил целую жизнь и сейчас копается в металлоломе и макулатуре, а при внуках такое скажет, — она повысила голос, — что хоть уши затыкай!

— Ты и так за ними скоро не уследишь, — он тяжело вздохнул. — Молодежь теперь рано узнает о наркотиках. Если сегодня ты им не объяснишь, то завтра от сорванцов у соседней сточной канавы они все равно узнают, что из всех стимуляторов — после инъекции природных витаминов и солнечного загара — самые красочные видения вызывает свежий воздух.

— Боже мой! — женщина заткнула детям уши. — Ни слова на эту тему, иначе, отец, за ужином вы больше не увидите своей четвертинки с денатуратом.

— Ты пользуешься тем, что знаешь, как я люблю этот керосин.

— Ведь никому не жалко поделиться с вами, если мы найдем на свалке несколько заплесневевших бутылок с каким-нибудь хорошим растворителем. Но в вопросы воспитания детей, отец, я прошу вас не вмешиваться!

Старику были неприятны обидные замечания, которых невестка не жалела для него, поэтому он погрустнел и замкнулся в себе. Он стал молча разглядывать пейзаж, чтобы не раздражать сварливую женщину и опять не вызвать ее неудовольствия.

Высоко в небе образовался панцирь густого смога. Последние оставшиеся трубы выбрасывали дым в атмосферу, в нескольких местах слабо просвечивавшуюся лучами солнца. Со стороны кучи обугленного мусора на них надвигалась пыльная туча. Вскоре разразилась буря. Ветер рвал на клочки пожухшие газеты, переворачивал страницы полуистлевших томов, срывал с бобин и засасывал в невидимую воронку магнитные ленты и кинопленку.

Девочка решила поддержать огонь в костре, вылив в него остатки несъеденного супа.

— Сегодня папа скоро вернется с дежурства по охране естественной среды? — шепотом спросила она у матери.

— Около двенадцати, моя дорогая грязнуля.

— А почему он каждый раз возвращается все позже и позже?

— Потому что все воскресенье у него занято общественной работой. Я ведь еще три недели назад говорила вам, что на собрании жителей нашего оазиса его выбрали председателем Кружка Охраны. Он был очень рад этой должности, тем более что на первое дежурство вызвалось пойти сорок добровольцев, поэтому еще до наступления ночи им удалось выкорчевать целый гектар молодого леса. К сожалению, первый порыв у лесорубов скоро прошел, и потом дела у них пошли гораздо хуже. На следующей неделе число людей, сознающих грозящую нам опасность, уменьшилось до двадцати. Неделю назад на борьбу с коварной стихией вышло только пятнадцать человек. А сегодня с места утренней переклички отец повел к границе зарослей всего полдюжины самых стойких энтузиастов. Они не скоро освободят шестью топорами от буйной растительности намеченный первоначальными планами участок.

Слова женщины о смелых планах мужа окончательно вывели старика из терпения.

— На следующей неделе я тоже выйду на эту работу! Вместо того чтобы сторожить здесь кучи мусора, он убивает время на напрасный труд.

— Что делать! Кто-то должен думать о будущем наших детей. Ведь им пока не угрожает зеленая опасность. Джунгли продвигаются в глубь оазиса примерно на сто метров в год — значит, до его середины они дойдут только в начале будущего столетия. Зато следующему поколению, видимо, уже придется искать убежище внутри заводских дымоходов.

— Наши дети могли бы переселиться в соседний оазис, — заметил мальчик.

— Ах ты, черт! — с досадой проворчал старик, борясь с приступом сухого кашля.

— Сынок. — Женщина дотронулась рукой до мальчика и показала рукой на бездымное пламя. — Подбрось в огонь рулон толя, а то дедушке нечем дышать. Я пойду встречать вашего отца.

— Может быть, и пора переселяться, — после того как ветер переменился, старик наконец унял кашель. — Бескрайние леса проглотят любого путешественника. Теперь, после выхода из строя соседних заводов, от ближайшего оазиса нас отделяет расстояние в четыреста километров. На развалины разрушенных городов лес наступает с удвоенной энергией. Мы потеряли все. Сегодня уже ничто не в силах спасти немногочисленных уцелевших свидетелей катастрофы, хотя еще в те времена, когда был жив мой дед, нашу планету населяло шестьдесят миллиардов человек, и всю землю покрывала естественная среда.

— А что покрывало воду? — заинтересовалась девочка.

— В реках плавали стерильные промышленные отходы и свежие городские отбросы, по поверхности океана толстым слоем растекалась не испорченная водорослями нефть.

— Растений тогда еще не было на свете?

— Они уже существовали, хотя и в незначительных количествах. Кое-где с ними экспериментировали в научных целях. Только ученым было известно о них. Растения находились под бдительным контролем известных специалистов, которые синтезировали их из неорганических соединений и держали в лабораториях, называемых парниками.

— Значит, уже тогда эти вредители размножались под охраной человека? А зачем были нужны парники?

— Так когда-то называли стеклянные камеры, предназначенные для ограничения распространения зеленых вредителей.

— Тебе тоже было бы полезно иногда покопаться в библиотеке, — посоветовал старик мальчику, показывая на кучу мусора. — В те далекие и безоблачные времена еще никто не называл растения вредителями и не придавал особого значения борьбе с животными, которые реконструировались по рекомендациям генетики и содержались в клетках. Наоборот: первые экземпляры были окружены заботой и вниманием. Ученые гордились своими победами, и хотя не было практической надобности в животных, успешные эксперименты по их созданию подтвердили теоретические выкладки и поддержали у людей веру во всесилие человеческого гения. Я ведь уже говорил вам, что до того, как были созданы первые искусственные растения и животные, на Земле существовала естественная среда.

— Но если она была естественной, то почему при нашем прадеде за один год вымерло почти все шестидесятимиллиардное население Земли?

— Это загадка! Еще никому до сих пор не удалось разрешить ее.

— И все-таки тогда умерли не все, — заметил мальчик. — Чем объяснить тот факт, что от наступления джунглей удалось спастись только тем людям, организм которых — что выяснилось вскоре после начала шествия растений, последовавшего за созданием парников, — был более восприимчив к зеленой опасности?

— Вот именно! — выкрикнула девочка. — Наверное, наш прадед был настолько чувствителен к искусственной пыльце и запахам, что в страхе перед мхом-лишайником поспешил скрыться в камеру ректификации бензиновых продуктов или нырял в соляную кислоту после первого неосторожного взгляда на букет цветов. Если это говорило о том, что наши предки были всего лишь хилыми и болезненными, почему же тогда только им удалось продержаться до окончания тропического периода?

— Я не могу объяснить тебе этого, моя малышка. Однако у меня сердце замирает в груди, когда я слышу скрежет железной логики в твоем детском лепете. — Старик нахмурился. Он вытащил пробку из четвертинки с денатуратом, отпил из нее; пошарив руками в куче мусора рядом с собой, нашел пакетик с отравой для мышей, закусил ею и, втягивая носом черный дым, посмотрел в сторону Южной Свалки, из-за которой в сопровождении невестки появилась группа из семи мужчин, вооруженных топорами. — Если бы мне удалось удовлетворить твое любопытство, — мягко продолжал он, — это свидетельствовало бы о моем уме. Но в таком случае, дитя, я бы не задыхался здесь под открытым небом, где уже почти нечем дышать, а вместе со всей семьей устроился бы в роскошном дымоходе.

От кладбища автомобилей до лагеря долетели звуки трогательной песни, которую звучным баритоном выводил председатель Кружка Охраны, возвращаясь с воскресного дежурства:

Пройдет всего лить сотня лет, Когда игривый вольный ветр Развеет здесь последний след.

Солисту вторил дружный хор друзей:

Бескрайний лес стоял в тот раз, Когда окутал Землю газ, Но вновь придет погожий час, И новый лес покроет нас.

— Сочинять песни-то вы умеете, — похвалил старик сына, когда группа подошла к костру. — А как идет у вас работа? Много ли сегодня очистили?

— Плевать я хотел на такую работу, — выругался при детях мужчина. — За каждый метр пустоши приходится по нескольку раз бороться. Около канала нам с большим трудом удалось потеснить стену папоротника. Этим сразу же воспользовались хвощи и добрались почти до самого верха мусорной кучи. Мы рубили их из последних сил. Чтобы хоть немного отдышаться, мы ищем заводские дымоходы. У меня сегодня появились зазубрины на топоре, когда я рубил толстое бревно под крутым обрывом. Я хотел увлечь всех собственным примером и поднялся вверх по склону, чтобы попросить у товарищей новый топор. Они бросили мне пилу и посоветовали спуститься с этой горы, потому что у тиранозавров, нагулявших жир на воле, ноги стали, как колонны. В прошлое воскресенье они растоптали двух моих активистов. Стегозавры более добродушны и не так глупы! Под умелым наездником они хорошо вытаптывают газоны. К сожалению, использование их для подобных целей связано с трудностями технического порядка: у них на спине острый роговой панцирь. Самый выносливый жокей, управляющий ими, еще с неделю жалуется на сильные головные боли, после того как спустится на землю. Да, чуть не забыл! Я приготовил тебе подарок, доченька. Посмотри, что я нашел на окраине джунглей!

Мужчина протянул девочке шнурок, к концу которого был привязан какой-то предмет, спрятанный в мешке из-под цемента. Девочка потянула за шнурок. Из мешка выпало удивительное существо — трудно сказать, что это было: крокодильчик или поросеночек. Не обращая внимания на присутствие людей, зверек подбежал к куче мусора. С минуту он рылся в останках погибающей цивилизации и потом вернулся к костру, довольно причмокивая. Издаваемые им звуки заинтересовали всех. В загадочном предмете, которым забавлялся зверек, они узнали детскую соску.

Девочка дернула за шнурок.

— Не надо вырывать ему ножки! — сделал ей замечание дед. — В нашу благополучную мезозойскую эру действительно трудно найти что-то необычное в этом невзрачном поросенке. Но кто знает, что принесет нам следующая, кайнозойская эра? Может быть, через несколько десятков миллионов лет из чего-нибудь, столь же забавного, разовьется человекообразная обезьяна.

Женщина пожала плечами и посмотрела на старика с сочувствием:

— Отец, вы можете наконец взять себя в руки? Прожили целую жизнь, копаетесь в металлоломе и макулатуре, а при внуках такое говорите, что хоть уши затыкай!

Кайл Эллиот припал к дырочке в высокой стене, сложенной из плотно пригнанных друг к другу камней, и, не обращая внимания на свирепое средиземноморское солнце, припекавшее ему затылок, смотрел, смотрел, смотрел… На этот крохотный островок, лежащий словно камешек на огромном синем щите Эгейского моря, он попал в надежде что-нибудь найти — что-нибудь вроде того, что находилось за стеной. И нашел. Нашел.

Там, за стеной, в саду, тихонько плескался фонтан. А посередине фонтана стояли две обнаженные фигуры — мать и ребенок. Мать и ребенок, сплетенные в прекрасном объятии, мастерски вырезанные из какого-то камня, похожего на яшму или халцедон, хотя этого уж никак быть не могло. Кайл достал из кармана небольшой предмет, размером и формой напоминающий карандаш, и приставил его к глазу. Миниатюрная подзорная труба. Когда он снова посмотрел в отверстие, у него захватило дух. Боже, как сделана фигура женщины! Голова чуть повернута, глаза, слегка расширившиеся от удивления, когда она посмотрела — на что? И ребенок: одной рукой он вцепился в материнское бедро, рот его слегка округлился, другая рука едва касается налившейся молоком груди.

Профессиональным взглядом Эллиот скользил по фигурам, мысленно пытаясь угадать ваятеля, но тщетно. Скульптура не принадлежала ни к одному из известных науке периодов. Она могла быть создана вчера, а могла — тысячелетия назад. Наверняка он знал лишь одно: ни в одном каталоге ее не было.

Кайл обнаружил этот остров по чистой случайности. Он путешествовал на ветхом греческом кайке, который без всякого расписания медленно бороздил Эгейское море от острова к острову. Лесбос, Хиос, Самос; мимо несметного числа Киклад, по легендарному морю, мимо земли, по которой боги ходили, как люди. Изредка на этих островах появлялись на свет божий давно скрытые сокровища; Кайл надеялся, что если ему удастся что-то найти и приобрести понравившуюся вещь, то она сможет пополнить его небольшую коллекцию. Но Кайлу очень редко что-нибудь нравилось по-настоящему. Очень редко.

В самый разгар небольшого шторма видавший виды двигатель кайка внезапно заглох, и судно начало дрейфовать на юго-запад. Когда шторм утих, старый двигатель, натужно кашляя, заработал снова. Радиостанции на судне не было, но капитан сохранял каменное спокойствие. Мыслимое ли дело — потеряться в Эгейском море?

Кайк, словно маленький водяной жук, едва видимый на зеленосиней поверхности моря, медленно двигался вперед, когда Эллиот заметил неясную фиолетовую тень далекого островка. Бинокль приблизил пятнышко земли, а у Кайла перехватило дыхание. Он увидел совершенно невероятную стену, которая огораживала почти четверть маленького островка: огромная каменная подкова вырастала из моря, изгибаясь, опоясывала несколько акров земли и опять скрывалась в брызгах белой пены.

Кайл обратился к капитану:

— Там какой-то островок.

Улыбающийся капитан искоса посмотрел, куда указывал Кайл.

— На нем стена, — продолжал путешественник, и улыбка тут же исчезла с лица капитана. Он резко отвернулся, уставившись прямо перед собой.

— Ерунда, — ответил он хрипло. — Там живут лишь несколько пастухов. У острова даже нет названия.

— Но там стена, — мягко произнес Кайл и протянул капитану бинокль. — Взгляните.

— Нет. — Капитан упорно продолжал глядеть прямо вперед. — Еще одни развалины. Бухты нет; туда никто не заходит уже много лет. Вам там не понравится. Электричества и то нет.

— Я хочу увидеть стену и то, что за ней.

Капитан быстро взглянул на Эллиота. Тот удивился: во взгляде моряка сквозило явное беспокойство.

— За ней ничего нет. Это очень старое место, там давным-давно пусто.

— Я хочу увидеть стену, — спокойно повторил Кайл.

В конце концов его все же решили высадить; чтобы спустить шлюпку, капитан развернул кайк носом к морю и скинул обороты двигателя, который приглушенно запыхтел в окружающей их тишине. Когда шлюпка приблизилась к берегу, Кайл увидел удивительно тихую деревенскую улочку, одинокую маленькую гостиницу, несколько рыбачьих лодок с залатанными треугольными парусами, а на низких холмах — стада коз. Он уже было поверил капитану, что это лишь древний, почти бесплодный клочок земли, всеми забытый, лежащий в стороне от блестящей цивилизации, — поверил, но тут вспомнил про стену. Стены возводят для защиты, для того, чтобы кого-то не впускать или не выпускать. Кайлу хотелось узнать, кого именно.

Устроившись в незатейливой гостинице, Эллиот сразу же отправился к стене; глядя на нее с невысокого холма, он еще раз удивился, какую большую площадь она огораживает. Кайл пошел вдоль стены, надеясь отыскать ворота или хотя бы пролом в ровной неприступной кладке, которая возвышалась у него над головой. Ничего похожего не было. Участок, огороженный стеной, располагался на полуострове, выдававшемся в море, где гряда обросших ракушками иззубренных скал противостояла напору неутомимого прибоя.

И вот, возвращаясь назад, совершенно обескураженный, он услышал за стеной тихий музыкальный звук падающей воды и, внимательно оглядев стену, увидел над головой маленькое, не больше каштана, отверстие. Кайл заглянул в него, да так и остался стоять, потрясенный этой красотой; он был не в силах оторвать взгляд от женщины и ребенка, он понял, что нашел здесь абсолютное совершенство, в поисках которого объездил весь мир.

Как могло произойти, что этот шедевр не попал ни в один каталог? Ведь сохранить такое в секрете просто невозможно. И тем не менее с острова не просочилось даже тени намека на то, что скрывалось за стеной. А здесь, на этом отдаленном крохотном клочке земли, таком ничтожном, что у него и названия-то не было, за огромной стеной, которая сама по себе уже была гениальным творением, — здесь, вдали от людских глаз, сияла красота матери с ребенком.

Кайл смотрел не отрываясь: в горле у него пересохло, сердце стучало с яростным торжеством: торжеством алчного знатока, который нашел нечто действительно великое и — что главное — неизвестное. Эта статуя должна быть у него, и она у него будет. В каталоги она не попала; возможно (только возможно!), что никто понятия не имеет о ее настоящей ценности. Быть может, владелец получил ее в наследство вместе с участком, и она так и осталась стоять здесь, в струях фонтана, никем не замеченная и не оцененная.

Эллиот неохотно оторвался от созерцания и побрел в деревню, вздымая белую вековечную пыль. Греция. Колыбель западной культуры. Кайл снова вспомнил об изысканном совершенстве статуи. Изваявший ее был достоин Олимпа. Кто он?

В деревне Кайл задержался у входа в гостиницу и стал стирать с башмаков пыль, размышляя, насколько местные жители нелюбопытны для греков.

— Разрешите?

Из гостиницы выскочил мальчик с тряпкой в одной руке и каким-то подобием обувного крема в другой и принялся чистить Кайлу башмаки. Кайл сел на скамью и стал его разглядывать. На вид лет пятнадцати, сухощав, крепок, но для своего возраста невысок. В стародавние времена он мог бы служить моделью Праксителю: прекрасной формы голова, два завитка курчавых волос нависают надо лбом, словно короткие рожки Пана, классический греческий профиль. Но нет: неровный шрам тянулся от носа к уголку рта, приподнимая губу, так что видны были ослепительно белые зубы. Нет, в качестве модели Пракситель этого мальчика не выбрал бы, разве что захотел бы изваять Пана со шрамом.

— Кому принадлежит этот большой участок за деревней? — спросил Кайл на хорошем греческом языке.

Мальчик бросил на него быстрый взгляд, и черные глаза его словно закрылись ставнями.

— Но ты должен знать, — настаивал Кайл. — Участок занимает почти всю южную часть острова. Там большая стена, очень высокая — она спускается к воде.

Мальчик упрямо покачал головой:

— Она была там всегда.

— «Всегда» — это долго, — улыбнулся Кайл. — Может, отец знает?

— Я сирота, — с достоинством ответил мальчик.

— Мне очень жаль, — произнес Кайл, наблюдая за его точными, уверенными движениями. — Ты в самом деле не знаешь фамилию людей, которые там живут?

Мальчик что-то пробурчал.

— Гордоны? — нагнулся вперед Кайл. — Ты сказал «Гордоны»? Стало быть, владельцы — англичане?

Кайл почувствовал, как умирает в нем надежда. Если владельцы — англичане, то шансы заполучить скульптуру ничтожны.

— Они не англичане, — сказал мальчик.

— Мне очень нужно повидать их.

— Туда не зайти.

— С острова не зайти, я знаю, — ответил Кайл, — но, может, со стороны моря есть какой-нибудь причал?

Мальчик, не поднимая глаз, покачал головой. Тем временем рядом с ними собрались местные жители, которые спокойно смотрели и слушали. Греков Кайл знал хорошо: веселые, шумные люди, порою невыносимо любопытные, всегда охотно готовые помочь советом. А эти просто стояли и без улыбки наблюдали за ним. Мальчик закончил чистить, и Кайл бросил ему полдрахмы. Тот поймал монету и улыбнулся — этакий красавчик со шрамом.

— Эта стена, — заговорил Кайл, повернувшись к какому-то старику, — меня интересует. Мне нужно встретиться с людьми, которым принадлежит участок.

Старик что-то пробормотал и отошел. Кайл мысленно ругнул себя за психологический просчет. В Греции первое слово имеют деньги.

— Я заплачу пятьдесят, нет, сто драхм любому, — громко объявил он, — кто отвезет меня на лодке за стену со стороны моря.

Он знал, что для людей, влачащих жалкое существование на маленьком скалистом острове, это немалые деньги. Большинству из них не заработать столько и за год. Деньги были немалые, но люди переглянулись и, не оборачиваясь, ушли. Все.

Обойдя деревню, Эллиот всюду натыкался на тот же необъяснимый отказ; преодолеть его было также трудно, каки стену, отгораживающую часть острова. Люди и слышать не желали его вопросов: о стене, о том, что за ней находится, о том, кто и когда ее построил. Для них она словно не существовала вовсе.

На закате Кайл вернулся в гостиницу, съел местное блюдо — на удивление вкусное, — приготовленное из мясного фарша, риса и яиц со специями, и выпил стаканчик терпкого деревенского вина, продолжая думать о прекрасной скульптуре, стоящей за стеной под лиловым покровом ночи. Его захлестнула волна печали и тоски.

Что за невезение! С местными табу Кайлу приходилось встречаться и раньше. Причиной большинства из них были стародавние распри и ссоры. Крестьяне лелеяли свои табу, строго их придерживались и ревностно охраняли. Однако здесь явно что-то другое. Кайл стоял на окраине темной деревни и грустно смотрел на море, когда вдруг услышал тихие шаги. Он резко обернулся. К нему подходил невысокий мальчик. Это был чистильщик: его глаза сверкали в свете звезд, а сам он чуть дрожал, хотя ночь дышала теплом.

— Сегодня, — мальчик вцепился ему в руку, — сегодня ночью я отвезу вас туда в лодке, — прошептал он.

Кайл облегченно улыбнулся. Конечно, ему сразу следовало подумать об этом парнишке. Молодой, сирота — он заработает сотню драхм, невзирая ни на какие табу.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Кайл. — Когда мы выйдем?

— Перед отливом, за час до восхода, — ответил мальчик. — Я отвезу вас, — его зубы застучали, — но за скалы между стенами заходить не буду. Там вы дождетесь отлива и пойдете… пойдете. — У парнишки перехватило дыхание.

— Чего ты боишься? — спросил Кайл. — Всю ответственность за вторжение на чужую территорию я беру на себя, хотя и не думаю, что…

Мальчик схватил его за руку.

— Другие… Ночью, когда вернетесь в гостиницу, вы не скажете им, что я повезу вас туда?

— Не скажу, раз ты не хочешь.

— Не надо, пожалуйста! — выдохнул мальчик. — Им не понравится, если они узнают, — потом, когда я…

— Понимаю, — ответил Кайл. — Я никому не скажу.

— За час до восхода, — прошептал мальчик, — я буду ждать вас у стены — там, где она спускается в воду, с восточной стороны.

Звезды еще светились, но уже тускло, когда Эллиот увидел мальчика — неясную фигурку в маленькой лодчонке, которая прыгала на волнах, царапая бортом о ракушки и водоросли, облепившие стену у основания. Ему внезапно пришло в голову, что мальчику пришлось грести очень долго — он ведь обогнул почти весь остров. Паруса на лодке не было.

Кайл забрался в лодку, и они отплыли; мальчик все время молчал. Море слегка штормило; предрассветный ветер, порывистый и холодноватый, гнал небольшие волны. Вздымавшаяся сбоку стена казалась в тумане гигантской.

— Кто построил эту стену? — спросил Кайл, когда они, качаясь на мелкой зыби, обходили первый из целого ряда зазубренных камней, торчащих из быстро убывающей воды.

— Древние, — ответил мальчик. Зубы его стучали, он все время держался спиной к стене, поглядывая иногда в сторону моря, чтобы определить, как далеко они продвинулись. — Она всегда здесь была.

Всегда. Разглядывая пологий изгиб стены, которая только начала вырисовываться из тумана, Кайл понял, что она очень древняя. Она могла даже относиться ко времени зарождения греческой цивилизации. Так же, как и статуя — мать с ребенком. Загадка — но не большая, чем тот факт, что никто во всем мире их не видел.

Они медленно двигались вперед, пока не стали видны толстые торцы стены, поднимающиеся из водоворота морской воды. Кайлу пришло в голову, что, вероятнее всего, он не первый, даже не входит в первую сотню. Остров уединенный, это верно, на нем даже нет почты, но за то великое множество лет, что стоит эта стена, его наверняка посещали люди, такие же любопытные, как и он сам. Другие коллекционеры. И тем не менее — ни тени каких-либо слухов.

Лодка коснулась огромного черного камня; в тусклом свете зари его вершина, покрытая птичьим пометом, выглядела неожиданно яркой. Мальчик вытащил весла из воды.

— Я вернусь со следующим приливом, — сказал он, трясясь, словно в лихорадке. — Не могли бы вы заплатить сейчас?

— Разумеется. — Кайл вытащил бумажник. — Но может, ты все же подвезешь меня поближе?

— Нет, — резко возразил мальчик. — Не могу.

— Как там насчет причала? — Кайл стал осматривать довольно большое, покрытое бурлящей водой пространство между камнями и узкий пологий пляж. — Да тут нет никакого причала!

Между стенами не было ничего, кроме песка, усеянного камнями, да в глубине — густого подлеска, из которого кое-где торчали высокие кипарисы.

— Вот что, — предложил Кайл. — Дальше я пойду в лодке один, а ты подождешь здесь. Я быстро. Хочу только попробовать встретиться с владельцами и договориться…

— Нет! — в голосе у мальчика зазвенел отчаянный страх. — Если вы возьмете лодку…

Мальчик привстал и нагнулся, чтобы оттолкнуться от скалы. В этот миг волна подняла лодку и резко выдернула ее у него из-под ног. Теряя равновесие, он покачнулся, отчаянно замахал руками, упал навзничь и, ударившись головой о скалу, как камень пошел на дно. Кайл попытался его подхватить, но промахнулся и тут же нырнул, ободрав грудь о ракушки, которыми обросла подводная часть скалы. Он крепко вцепился рукой в рубаху мальчика, но она расползлась, словно бумажная. Тогда Кайл схватил его за волосы и выплыл на поверхность. Без труда придерживая парнишку, он оглянулся в поисках лодки, но тщетно: вероятно, от его мощного толчка ее отнесло за один из камней. Искать лодку сейчас не было смысла.

Кайл поплыл к берегу, таща мальчика за собой. До гладкого белого песка было всего ярдов сто. Когда Кайл вылез с мальчиком из воды, тот слегка закашлялся, из носу у него потекла вода. Кайл отнес его за линию прилива и уложил на песке. Мальчик открыл глаза и удивленно уставился на него.

— Все в порядке, — улыбнулся Кайл. — Пойду поймаю лодку, пока ее не унесло слишком далеко.

Он спустился к полосе прибоя, снял башмаки и поплыл к лодке, которая, подпрыгивая на волнах, тыкалась носом в один из больших камней, загромождавших пространство между стенами. Кайл залез в нее и стал грести к берегу, сидя лицом к быстро поднимающемуся солнцу. Ветер почти стих. Кайл вытащил лодку на берег и подобрал башмаки. Мальчик стоял, прислонившись к скале, и настороженно глядел через плечо на заросли.

— Ну что, уже лучше? — весело крикнул Кайл. Ему пришло на ум, что это небольшое приключение — прекрасное оправдание для их появления на берегу, принадлежащем людям, которые, судя по всему, ценят уединение очень высоко.

Мальчик не шевелился. Он так и стоял, оглядываясь на заросли; за ними, вдалеке, тянулась массивная стена — застывшая, белая, древняя. Кайл притронулся к голому плечу мальчика и тут же отдернул руку и сжал кулаки. Потом посмотрел на песок. Там были следы: вот мальчик поднялся, добрел до скалы. И вот он стоит, глядя через плечо на деревья: рот приоткрыт, на лице — слегка удивленное выражение.

А дальше, от зарослей к скале, тянулась цепочка маленьких следов. Следы ног — изящных, с высоким сводом стопы — словно к скале на секунду подошла, едва касаясь песка, босая женщина. Рассматривая странные следы, Кайл вдруг совершенно отчетливо понял то, что должен был понять, когда впервые заглянул в отверстие в стене, задыхаясь от невероятного совершенства женщины и ребенка.

Эллиот прекрасно знал все легенды Древней Греции. И теперь, когда он смотрел на женские следы, в голове у него возникло страшное слово: Горгоны. Три сестры — Медуза, Стено и Эвриала — со змеями вместо волос. Легенда гласила, что вид этих существ был столь ужасен, что осмелившийся взглянуть на них мгновенно превращался в камень.

Кайл стоял на теплом песке; кричали чайки, шумело неутомимое Эгейское море. Теперь он наконец знал, кто были те древние, что построили стену, почему она уходила в воду и кто за нею скрывался. Не английское семейство, никакие не Гордоны. Семейство гораздо более древнее — Горгоны. Персей обезглавил Медузу, но две ее отвратительные сестры, Эвриала и Стено, были бессмертны.

Бессмертны! О боже! Но это невозможно! Это ведь миф! И все же…

Несмотря на то что глаза Кайлу заливал выступивший от ужаса пот, взглядом знатока он отмечал совершенство статуи, облокотившейся о скалу, легкий поворот ее головы, выражение удивления на лице, повернутом в сторону деревьев. Два завитка волос, словно рожки над лбом, прекрасной формы голова, классический греческий профиль. Капли воды все еще испещряли гладкую кожу плеча, падали с разорванной рубахи, прилипшей к каменному животу. Халцедоновый Пан. Но Пан со шрамом. Шрам так и тянулся от носа к углу рта, ониксовый шрам, чуть приподнимавший губу, так что видны были ослепительные ониксовые зубы. Красавчик со шрамом.

Кайл вдруг ощутил незнакомый аромат, услышал позади что-то вроде шороха одежд и одновременно звук, который мог быть только шипением множества змей, и хотя знал, что делать этого нельзя, медленно обернулся. И посмотрел.

Год 1939-й.

Из письма профессора Берендта секретарю Германского посольства в Лондоне Шлиттеру

Всякое государство — это таинственный корабль, якоря которого находятся в небе. Так, кажется, писал один старый, ныне забытый писатель. В этом изречении мне чудится истина. На Земле разыгрываются трагедии, возникают и сокрушаются волей судьбы империи, но есть особый язык для посвященных, с помощью которого они предвосхищают непознанное. Два пространства сосуществуют рядом. Иногда они соприкасаются и пересекаются друг с другом. Тогда вдруг в простой истории или старой легенде мы как в зеркале видим перст провидения. Тайное становится явным. Мне было бы горько думать, что героические усилия нашего народа не увенчаются успехом. Именно поэтому здесь, в Берлине, я ловлю этот голос провидения, пытаясь угадать будущее — и возрадоваться. Но я должен все же признать, что наши недруги тоже пытаются это делать в свойственной им манере. Даже мифы они превратили в оружие. Об этом говорит воскресшая слава короля Артура. Конечно, каждый народ при желании может найти такой древний символ — меч сказочного или подлинного героя. Теперь вопрос для нас стоит так — мы или они. (Личная часть писем опускается. — Прим. автора).

Год 1939-й.

Шлиттер — Берендту

Кельтские предания о короле бриттов Артуре, объединившем рыцарей для борьбы с саксами, действительно пользуются в Британии популярностью. В пятом — шестом веках саксы искали для поселения новые земли. Их ладьи отправлялись в путь с территории нынешней Дании и нынешней Британии, они нашли вторую родину. Коренные жители встречали их недружелюбно, хотя именно король бриттов Вортигерн призвал саксов в свою страну. Он ловко использовал их в борьбе с пиктами и скоттами, соседями бриттов. По существу саксы проливали кровь за чуждое им дело, укрепляя власть Вортигерна. Естественно, они могли рассчитывать на ту часть земли, которую они отвоевали для Вортигерна и его потомков. Однако им было отказано в правах на нее при восприемниках Вортигерна.

Король Артур считается потомком римских наместников, управлявших Британией. Когда римские легионы были отведены из провинции и Британия была предоставлена самой себе, начались междоусобные войны. Только Артуру удалось объединить силы. Он некоторое время с успехом противостоял справедливому натиску германцев, англов и саксов. Часть бриттов вынуждена была переселиться в Галлию. Так была основана на территории нынешней Франции провинция Бретань, которая во времена Артура называлась Арморикой.

Это была героическая эпоха, особенно для германских племен. Вспомните славные походы готов. Саксы и англы теснили бриттов, и в этом я вижу символ того времени. Точно так же сейчас я считаю символичным новый порыв к завоеванию просторов за морем, а также к сухопутным победоносным походам. Нам довелось быть свидетелями этого порыва. Мы придаем большое значение провидению в нашем справедливом деле. Смешавшиеся с бриттами, пиктами и другими племенами англы и саксы не смогли явить достойный пример германской миссии в отношении Европы. Англия превратилась в довольно мрачный бастион, который противостоит нам, и его, видимо, придется в конце концов разрушить. Здесь, в Лондоне, я твердо знаю, что фюрер лучше всех нас улавливает тайный голос самой судьбы, провидения, которое указывает нам дорогу на Запад и Восток. Он говорит об этом на важных совещаниях, и это производит большое впечатление на присутствующих, даже на военных, закаленных в битвах.

Еще несколько слов о древнейшем британском предании.

Начинается эта история в древнем замке Тинтагиль. Владетель замка Горлу а был женат на Игрэн. Увидевший Игрэн король Утер Пендрагон влюбился в нее и не рассчитывал на успех, но волшебник Мерлин помог ему. Приняв с помощью Мерлина облик Горлу а, король-ловелас проник в замок. Король Артур — сын Игрэн и Утера Пендрагона.

Год 477-й.

Замок Тинтагиль

Глухой ночью человек, укутанный в плащ, остановился на узкой тропе, которая вела к стенам монастырского замка. Под ногами его далеко внизу бились о камни неумолкающие волны. В эту ночь страннику предстояло похитить ребенка, который позднее станет королем бриттов. Он двинулся к стене, казавшейся продолжением крутого обрыва. За обрывом угадывался узкий пролив, и на том берегу высились такие же темные старые стены — продолжение замка.

Странник крикнул у самых ворот, подождал. Ворота с глухим звуком приоткрылись, и он проник в замок, о котором Джефри Монмаутский позднее напишет: «Он расположен на море, и море окружает его со всех сторон. Нет к нему доступа, кроме узкой тропинки в скалах, которую могли бы преградить три вооруженных рыцаря, если бы ты наступал по ней даже со всей армией Британии».

Через час так же глухо стукнули ворота, и человек вышел из замка с ребенком на руках. Мгновение — и его поглотила тень нависшей над тропой скалы. Луна, высветившая на минуту камни над морем, обрыв, серые скалы, спряталась за ночным облаком. До утра было тихо в замке и окрест него, и никто больше не появлялся на тропе.

Странника позднее назовут Мерлином — добрым духом, волшебником, помогавшим Артуру в его походах. Но это было не так. Человек, уже немолодой, умудренный опытом, лишившийся сна от вечной тревоги, посеянной на этой земле набегами саксов, он не был ни волшебником, ни духом, ни прорицателем. Но он был мудр и помнил многое из того, что было забыто. Его острый ум и крепкая память помогали ему предвидеть события, хранить знания, но он сознавал, что бессилен будет, если ему не поможет случай. Такой случай представился. С тайного согласия отца и матери ребенка он похитил его. Через пять часов пути в самом диком и живописном месте Корнуолла он приблизится к опустевшему особняку, брошенному много лет назад богатым римлянином. Там он бережно опустит спящего мальчика на волчью шкуру, которой укрыто старинное ложе, и громким, вовсе не старческим голосом крикнет, выйдя за порог:

— Эсси! Эсси!

Почти тотчас же распахнется окно боковой пристройки, и молодая женщина, дочь старика, поправляя пышные огненно-яркие волосы, спросит его:

— Ну что? Ты принес ребенка, как обещал?

— Да, Эсси! Он тебе понравится, Эсси. Если бы ты видела, как он царственно спит на волчьей шкуре в моей комнате! Есть старое поверье, Эсси, что волчья шкура делает ребенка невидимым для дурных людей. Нам надо бояться дурных людей. Пусть этот мальчик станет нашим защитником от них, когда вырастет. Я рад, Эсси.

Но Эсси, мечтавшая о ребенке, была бы поражена, если бы узнала в тот день, что ребенок этот будет императором бриттов.

Год 1939-й.

Берендт — Шлиттеру

Должен начать рассказ о том, чему мы, немцы, всегда придавали и придаем огромное значение. История эта проливает свет на извилистый путь провидения, она может осветить и те трудности, которые встанут перед нами в ближайшее время. Мы отчасти испытываем эти трудности уже сейчас, когда некоторые страны, руководимые фактически коминтерновскими вождями или одряхлевшими монархистами старого толка, ничего не понимающими в современности, уже мешают нам. Их усилия ставят перед нами преграды. То, что я собираюсь Вам рассказать, как волшебное стекло отражает все это. Думаю, что интуиция меня не подводит. Мои мысли — о будущем.

Даже в Англии сэр Мосли и Беллами провозгласили, что свет коснулся Германии. А разве случайность, что еще в 1926 году в Берлине и Мюнхене были основаны небольшие колонии коренных тибетцев, олицетворяющих как бы волю мира? Недаром Саундерс, этот наш враг, пытался в «Семи спящих», нашумевшем, но неудавшемся бестселлере, опровергнуть наш эзотеризм и принизить роль наших тибетских друзей и вдохновителей. Наша арийская доктрина не может не учитывать реальности прошлого. И когда мы говорим о гигантском катаклизме в Гоби, который в далеком прошлом вынудил учителей высокой цивилизации поселиться в гималайских пещерах, то мы знаем, что именно к нам это имеет непосредственное отношение. Носители Высшего Разума скрылись в огромной системе подземелий, потом сложились два центра — Агарти и Шампах. Это были места созерцания и мощи соответственно с разделением этих функций между центрами. Маги руководили народами. Мы внимательнее других прислушивались к их голосу. Мы выполняем ныне их волю и предначертания. Их голос — наш голос, их воля — наша воля. Вот в чем суть нашей доктрины, если изложить ее специальным языком. Готов допустить, что не всем следует знать эту суть. Для многих достаточно простых разъяснений, основанных на наших ясных политических принципах. Вы не можете не заметить, что все события мы должны трактовать как бы в двух плоскостях: в плоскости духовной мощи магов, которая отражается во внешне малозаметных событиях, имеющих, однако, грандиозные последствия в плоскости так называемого реального мира, то есть видимого простым глазом пространства, где веления магов проявляются для непосвященных, для толпы. Мы улавливаем энергию магов, видим будущее и наделены способностью лучше других изменять условия существования толпы в соответствии с тайными велениями. Но двойственность центра порождает такое состояние, когда и другим, а не только нам частично приоткрывается истина. Мы овладели пока слишком небольшим пространством, нам тесно в нашей маленькой Германии. Если бы наши враги пользовались тайными знаками судьбы, они достигли бы еще больших успехов. Но они не умеют этого делать. И все же об одном таком случае я должен Вам сейчас рассказать. Он тревожит меня. Я просыпаюсь по ночам и вспоминаю сны… Это не случайность. Это дано мне, и я вижу незримый луч, который тянется из мирового центра созерцания Агарти.

Сравнительно недавно я начал задумываться о способности проникать в мир, скрытый от нас. Мой добрый знакомый обладает этой способностью. Этот человек убедил меня, что он сможет сделать так, что и сам я увижу его. Быть может, это и есть телепатия? Не знаю, как дать точную характеристику этого явления. Но как бы там ни было, через несколько дней я действительно смог проникнуть в это неизвестное мне ранее пространство. Я ощущал его связь с нашей реальностью, и вот однажды мне действительно показалось, что по событиям, происходящим в этом условном пространстве, я могу судить и о ходе реальных событий. Яснее говоря, я узнавал ситуации. Интуиция? Возможно. Но человек этот — его зовут Клаус Кведенфельдт — убедил меня, что это не интуиция, не приблизительное предвосхищение событий, а точное. Что это органически вытекает из свойства нашего мозга воспринимать едва уловимые сигналы, кодировать их и насыщать образной информацией, что я и наблюдал. Мне все же проще объяснить это так: как будто бы есть спонтанная связь с центром мира Агарти. Вы знаете, я давно верю в возможность такой связи, но никогда не наблюдал ее. Впрочем, где достоверные свидетельства, что это явление следует так именно и объяснять? Есть же просто сны, которые сбываются! Мы, немцы, любим мистику — я нарочно говорю простым и понятным языком, — и любой из нас, образованных немцев, может придумать десяток объяснений феномену, о котором я хочу рассказать.

Итак, закрыв глаза и войдя в то состояние, которое мне было рекомендовано, я увидел серые однообразные холмы. Они разбегались во все стороны. Потом будто бы появилось немного зелени. Это была тощая трава. Блеснула вода. Свет был сумрачным, небо низким, слепым. Одна гряда холмов сменялась другой, и вот открылось море. Видимо, сказалось крайнее напряжение, которое сковало меня, едва я начал различать детали. Ощущение пропало. Я рассказал Кведенфельдту о своих скромных успехах, и он посоветовал проявить гибкость, не пытаться охватить все пространство, а ловить лишь существенное, и даже не все существенное, а то, что мне будто бы само будет дано в образах. Так я и сделал.

Вначале мне виделся высокий безликий борт корабля. Тросы, провисшие над серой водой с бликами от огней. Чугун причальных тумб. И туман, который наполнял это пространство над водой, где иногда резко вскрикивали чайки, а может быть, люди. Что это было? Это был пролог к истории, о которой я должен Вам своевременно рассказать. В прологе этом ощущалась старая Англия.

И этот корабль был каким-то знаком, который помог мне уяснить ситуацию. Я оказался на британском берегу, я стал свидетелем простых с виду событий. Но кто знает, что за ними стояло на самом деле? Нет важнее темы, чем Великобритания и мы. Думаю, Вы согласны со мной. Я обещаю подробно описать Вам в следующем письме, что же произошло дальше. Мне кажется, что все признаки свидетельствуют о возможности уловить многое из того, что ускользает от нас. Как быстро меняется ситуация в мире! Мы не в силах не только уследить за ней, но и дать объяснения изменениям и поворотам, которые мы наблюдаем, так сказать, внешним образом. Эти объяснения требуют от нас гораздо большего времени, чем то, которое нам отпущено. Истина может ускользнуть от нас.

Год 1939-й.

Запись беседы германского посла в Лондоне Дирксена с лордом Кемсли.

Из дневника Дирксена

Лорд Кемсли, который пригласил меня на чашку чая, рассказал мне следующее о впечатлениях от своей поездки в Германию.

Он провел в Берлине один день, был на завтраке у рейхслейтера Розенберга, затем поехал на автомобиле через Лейпциг в Байрейт и посетил по дороге лагерь трудовой повинности, присутствовал на представлении «Парсифаля» и во время антракта был представлен вместе со своей женой фюреру, с которым имел затем более чем часовую беседу. Он беседовал также довольно долго с рейхсминистром Геббельсом и вернулся затем через Остенде в Англию.

На лорда Кемсли произвел большое впечатление энтузиазм всех немецких деятелей, с которыми ему пришлось встречаться, вплоть до самых младших чиновников… Далее он с большой силой заявил, что, собственно говоря, просто невозможно, чтобы германский и английский народы были вовлечены в войну друг против друга…

Год 1939-й.

Из дневника германского поверенного в делах в Лондоне Кордга

Удивительные и странные сообщения английской прессы в последнее время не поддаются объяснению. В них можно отметить явные симптомы резкого ухудшения отношения к Германии и ее фюреру. Так, мне доставили номер «Санди экспресс», где была опубликована статья под названием «Человек, который убил Гитлера», Речь действительно шла о том, что фюрер убит в Берлине, и чело-, век, убивший его, рассказывает об этом с такими подробностями, что читатель верит каждому слову. Каково же было мое удивление, когда я прочитал в следующем материале «Санди экспресс» о том, что фюрер заменен двойником, которого заранее подготовили для этой роли. Эта выдумка подается так искусно, что вызывает недоумение и растерянность даже у людей здравомыслящих — а такие люди в Великобритании еще остались, несмотря на враждебную по отношению к Германии пропаганду.

В другом сообщении, которое выдается за документальное свидетельство, рассказывается о покушении на жизнь Геринга, сообщается, что он тяжело ранен и в тяжелом состоянии доставлен в клинику, что шансы на его поправку минимальны.

Бессмысленно обращаться за разъяснениями по этому вопросу к британским властям: они не контролируют положение, сложившееся в последнее время, и пресса может делать все, что угодно.

Год 1939-й.

Берендт — Шлиттеру

Я продолжаю рассказ.

Англия, которую я увидел, была непохожа на ту, что я знаю по поездкам. Она была другой. И я брел в одиночестве по ее полям и белым каменистым осыпям. С кем? С чем? Я не знал этого, но ощущение близкой встречи было таким навязчивым, что я вздрагивал и просыпался, испуганно озираясь по сторонам. И только вид улицы цивилизованного города из окна моей квартиры успокаивал.

Мне объяснили, что это и есть проникновение в это условное пространство образов. Когда-нибудь оно соединится со всем, что происходит в Англии сегодня. Это очень важно. Я почувствовал это и буду вам писать, как только появятся новые результаты.

Прошло несколько дней. Мне снова удался сеанс благодаря внимательному руководству моего знакомого.

Представьте только: приветливая поляна с цветами, с ручьем, с какими-то птичками, перелетающими от одного одинокого дерева к другому, и вдруг, через несколько минут — кровь, ржание коней, глухие удары мечей.

Я видел лагерь саксов. Узнал я его по красным щитам воинов. Из дальней рощи вырвалась конная группа, несколько всадников впереди на белых конях. Над головами — штандарт, копья наизготовку, они намного опередили остальных и буквально опрокинули лагерь саксов вверх дном. Когда же саксы поднялись по тревоге, поднялись навстречу непрошеным гостям копья и красные щиты, волна за волной набегали новые группы всадников, и за ними медленно наступали лучники. Стрелы пели над головами. Бились на траве смертельно раненные кони. Ручей окрасился кровью. Живописная поляна представляла ужасное зрелище. Но побоище только начиналось. Красные щиты выстроились в ряд, за ними уносили с поля боя раненых. Я узнал короля бриттов. Конные рыцари в латах обходили ряды саксов слева и справа. То тут, то там завязывались стычки. Между тем лучники и пешие кнехты неотступно приближались, и саксы дрогнули, не в силах удержаться на опушке леса. Они рассыпались и стали уходить в рощу, но и там среди редких деревьев я видел мелькание щитов, блеск мечей. Только миновав второй ручей с прозрачной водой, они наконец смогли укрыться в настоящем дремучем лесу. Я не в силах был вынести зрелища поляны, окропленной кровью. Там кружили вихри, трепавшие попоны павших коней. Жара слепила раненым глаза, многие корчились в смертельных муках, иные пытались встать, но жестокие враги ударами меча лишали их жизни.

Вскрикнув, я очнулся от собственного крика.

Шлиттер — Берендту

Эпопея кельтов не так уж безобидна, как может показаться просвещенному немцу на первый взгляд. Королевство логров, основанное королем Артуром, погибло после его смерти под ударами победоносных саксов и отважных англов. Но вот что утверждается по этому поводу в сказаниях бриттов: «Саксы завоевали всю Британию, и на весь западный мир опустились Темные Века». Цитирую дословно, так как здесь важно каждое слово. Не правда ли, мрачная роль приписывается саксам? Надо понимать, безымянные авторы той эпохи подразумевали под «Темными Веками» средневековье, освобождение от которого принесло Возрождение. Но разве саксы повинны в том, что настали эти «Темные Века»? Да, Римская империя была завоевана германцами и отчасти славянами. Но Вы, мой друг, хорошо знаете, что это был дряхлый организм, в который лишь германцы могли вдохнуть вторую жизнь. Кстати, фюрер учит нас, что организующее начало в процессе становления Рима и Афин вносили именно арийские племена. Но мы с Вами теперь знаем, что в одном из величайших эпосов Европы — в сказаниях об Артуре и его рыцарях — все перевернуто с ног на голову. Там не найти и следа роли германского народа в становлении Европы. Наоборот, авторы утверждают, что именно германцы повинны в наступлении эпохи темного и невежественного средневековья. Над Европой якобы тяготели многие и многие века эти заветы германцев-варваров, не дававшие ей ни света, ни свободы развития. Это не так! Берусь это утверждать особенно потому, что знаю, как дорого нам просвещение, какой святыней является для нас порядок. Новые кампании, которые вдохновляет гений фюрера, явят миру не только нашу победу, но и ту неоценимую роль в просвещении Европы, которая уготована нашему народу благодаря воле его и стремлению к подлинному гуманизму, к полной справедливости во всем, к окончательному решению так называемого национального вопроса.

В «Истории бриттов» монаха Ненния мне довелось прочесть:

«Артур сражался в одном ряду с королями бриттов, но сам он был военачальником. Его двенадцатое сражение было у горы Бадон. В тот день Артур лично убил 960 саксов».

Как Вы догадываетесь, это неизбежное преувеличение. Однако история как будто бы на стороне Артура. Движение германцев было остановлено, по крайней мере на какое-то время. Держава кельтов укрепилась. Неизбежно окрепли и ее связи с Европой.

До сих пор в Англии сохранились развалины замка Тинтагиль. Под ними — крутой обрыв, скалы, у подножия которых плещутся волны. За обрывом — остров с крутыми берегами, где расположен второй замок, столь же неприступный. Замок, правда, перестраивался и расширялся, но все данные говорят о том, что и в эпоху Артура здесь уже было возведено каменное сооружение. В графстве Соммерсет посетителям показывают руины Гластонберийского аббатства. Крутой холм археологи отождествляют с островом Авалон, где скончался смертельно раненный Артур. Раньше этот холм был окружен водой, весенние ручьи затопляли низину, и здесь, у Авалона, разливалось озеро.

В присутствии короля Эдуарда I в 1278 году могилу короля Артура вскрыли. Об этом оставлена запись:

«Король Эдуард со своей супругой, леди Элеонор, прибыл в Гластонбери… На закате король приказал открыть могилу знаменитого короля Артура. В ней были два гроба, украшенные портретами и гербами, и обнаружены порознь кости короля, крупного размера, и кости королевы Гвиневеры». В годы кромвелевских реформ могила эта была уничтожена и кости развеяны по окрестности. Недалеко от этого холма находится деревня Каме л и другой холм. Местные жители до сих пор рассказывают, что именно здесь находился Камелот с Круглым столом. Этот второй холм они называют «Дворец короля Артура». По их словам, в ночь на праздник святого Джона можно услышать топот копыт и услышать приглушенные голоса короля Артура и его рыцарей, спускающихся с холма к ручью.

Год 493-й.

Король бриттов

На рождество в Лондоне созвали рыцарей — всем им даже не хватило места в церкви, и некоторым пришлось остаться за ее дверями.

В середине службы один из рыцарей, оставшихся во дворе, вдруг увидел большую каменную плиту, железную наковальню, на ней меч, глубоко уходящий под наковальню острием. Ропот во дворе не остался незамеченным.

— Не касайтесь меча до конца службы, — приказал архиепископ. — Будем же молить господа, чтобы помог он найти лекарство, которое исцелит раны этой многострадальной земли.

Но, не слушая архиепископа, рыцари уже толпились у неведомо откуда появившегося меча.

Архиепископ поспешил окончить службу. На камне рыцари явственно увидели золотые письмена, которые гласили: «Кто вытащит сей меч из-под наковальни, тот и есть по рождению истинный король всей Британии».

Десяток рук легли на рукоять меча, но даже соединенные усилия не помогали. Меч словно врос в землю.

— Нет среди нас этого рыцаря, — сказал архиепископ. — Пусть же во все края направятся гонцы рассказать о происшедшем. И в день Нового года да будет устроен славный турнир, где мы заодно и повеселимся. Сейчас же пусть останутся у неведомого камня десять рыцарей, которые возведут над ним шатер и останутся в этом шатре беречь камень и меч.

И вот в день Нового года съехалось со всей Британии множество вооруженных людей. Но никто не мог овладеть мечом. И тогда поодаль запестрели шатры, и стали устраивать витязи утешительные турниры, испытывая свою силу и резвость своих коней.

Среди прибывших были добрый рыцарь Эктор и сын его Кей, посвященный в рыцари как раз незадолго до этого.

С ними прибыл Артур, младший брат Кея, юноша, едва ли достигший шестнадцати лет. В дороге сэр Кей вдруг обнаружил, что оставил дома свой меч с широким лезвием, и попросил своего младшего брата вернуться и привезти его.

— Я охотно выполню просьбу, — сказал Артур, который всегда с удовольствием помогал другим.

Супруга сэра Эктора закрыла дверь на замок и неожиданно поехала с соседкой вслед за супругом посмотреть на турнир и на славных кавалеров.

Это очень расстроило Артура, который обнаружил, что дверь дома заперта, а ключа у него нет. «У моего брата должен быть меч, — подумал он, возвращаясь назад. — Иначе стыдно будет».

Но где найти меч?.. И юный Артур вспомнил о мече, который он видел случайно под наковальней на церковном дворе. Кажется, этот ничейный меч неплох, думал Артур, пришпоривая коня, потом его можно вернуть на место.

И Артур прискакал во двор церкви, спешился, подбежал к шатру, укрывавшему камень, и обнаружил, что никого в шатре нет, рыцари-стражи тоже ушли на турнир, и, стало быть, некого и спрашивать. Артур выдернул меч, не утруждая себя чтением надписи, вскочил на коня и через четверть часа вручил меч старшему брату.

Артур ничего не знал о тайне этого меча, но молодой и горячий сэр Кей уже пытался вытащить его из-под наковальни и теперь сразу же узнал его. Пожав руку младшему брату и порывисто обняв его, тотчас поскакал Кей к отцу, чтобы заявить:

— Сэр! Смотрите, вот меч из-под камня! Так что, как видите, я и есть истинный король Британии!

Но сэр Эктор не был так наивен, чтобы поверить молодому сэру Кею. Немедленно поскакал он с ним к церкви и там у шатра заставил снова вонзить меч в землю и вытащить его. Кею не удалось ни то, ни другое. Прискакал Артур, увидевший их на полпути к церкви.

— Мой брат Артур принес этот меч, — сказал Кей со вздохом.

— А вы откуда взяли его? — спросил Эктор Артура.

— Сэр, я расскажу вам, — учтиво сказал Артур, опасаясь, что он сделал что-то не так. — Брат послал меня за своим мечом, но я не смог найти его. Тогда я вспомнил, что какой-то меч торчит понапрасну из-под наковальни близ церкви. Я подумал, брату моему он по крайней мере принесет пользу.

— Да, но где были рыцари, охранявшие его? — воскликнул сэр Эктор.

— Они спешили на турнир, я видел двух из них вместе с вашей достопочтенной супругой и нашей матушкой.

— Как вы смеете! — воскликнул сэр Эктор. — Вы слишком много себе позволяете, не будучи еще даже простым рыцарем. Ну и нравы! Клянусь последним из Евангелий! Вот что: немедленно верните меч на место, под наковальню. Но берегитесь, если не сможете этого сделать!

— О, это не трудно, — сказал Артур, озадаченный пассажем отца. Он воткнул меч в землю.

Сэр Кей схватился за рукоятку и что есть силы дернул. Напрасны были его усилия. Эктор тоже пытался — с тем же результатом.

— Ну-ка, попробуйте! — сказал Эктор Артуру.

И Артур, которого происходящее немало удивляло и забавляло, положил руку на рукоять и немедленно вытащил меч.

— А теперь, — сказал сэр Эктор, становясь на колени перед Артуром и почтительно склоняя голову, — я понимаю, что вы и являетесь королем этой многострадальной земли.

— Отчего вы стали на колени перед мной, отец? — вскричал перепуганный юноша.

— Такова воля провидения: тот, кто сможет вытащить этот меч из-под камня, тот и есть истинный король Британии, — сказал сэр Эктор. — Более того, хотя я люблю вас, я не отец вам. Ибо Мерлин привел вас ко мне после смерти своей дочери и повелел мне любить вас и воспитывать как собственного сына.

— Обязуюсь служить моему народу, искоренять несправедливость, изгонять зло, беречь мир для моей страны… Добрый сэр, вы были мне отцом с тех пор, как я помню себя, будьте же отцом моим и впредь. Кей, брат мой, будьте сенешалем над всеми моими землями и верным рыцарем моего двора, — такую речь, первую свою речь произнес молодой король, и вместе с отцом и братом они поехали разыскивать свою матушку и супругу.

Год 1939-й.

Берендт — Шлиттеру

Я верю великим учителям: все, что существует, есть лишь проявление духа или подобие его. Провидение выражается в движении звезд, которое мы так тщательно изучаем. Светила же есть проявление воли главных божеств, точнее, форма выражения их законов. Мне запомнилась классическая в своей ясности формула: «Когда Юпитер находится в восхождении, то есть расположен низко над горизонтом, он как Меркурий и выражает волю духа, связанную с Меркурием; если же Юпитер стоит на свойственной ему высоте — он Юпитер, а если он в зените своего движения — то он главная звезда и выражает волю верховных богов и духов».

Мы знаем, что всякая звезда получает свою силу в зависимости от положения на небе. Боги являют свою волю расположением звезд на ночном небе. В этом я нахожу поддержку перед лицом тех несомненных испытаний, которые будут уготованы нам врагами.

Теперь мне все чаще видится одинокий человек, странник, бредущий цо британским холмам. Я слежу за его передвижением, ибо чувствую, что он. опасен для нас, очень опасен. Я до сих пор не могу понять, что он ищет, но если он найдет то, что ищет, случится непоправимая беда.

Важное явление, переворачивающее обычный ход событий, может явиться нам как имитация простого. Аэроплан похож на птицу, дирижабль — на плывущую по воле волн медузу. Я допускаю, что в форме освещенного традицией меча короля Артура к нам может прийти предупреждение о новой реальности. Жаль, что мы лишены возможности выделить истину, так сказать, в чистом виде. Меч Артура — олицетворение надежды Британии. Мы все делаем для того, чтобы сокрушить могущество коварного и сильного врага. Мы, образно говоря, должны уничтожить этот меч. Пусть от него останется осколок — и тогда он опасен. Даже ножны служат нашему врагу. Свидетельство об этом записано в легендах. Волшебник Мерлин, покровитель Артура и созданного им королевства логров, предупредил об этом опекаемого им короля кельтов.

Год 494-й.

Меч Экскалибур

Постыдные деяния творили в Британии воры и высокопоставленные грабители. Меж тем и саксы, и англы, и другие брали свою немалую долю.

В столице своей Камелоте неизвестный юноша, который называл себя королем всей Британии, обдумывал планы борьбы с многоликим разбоем, а соседние короли готовили мечи и копья, дабы расправиться с ним.

Старый Мерлин внезапно навестил Артура, и вместе поехали они в город Карлион в Южном Уэльсе, укрылись, беседуя в крепкой башне, где были и вода и припасы, на случай осады. Другие же короли, большей частью самозванцы, окружили башню, но не могли ворваться в нее и покончить с Артуром и верной ему дружиной.

На пятнадцатый день Мерлин вышел из ворот башни и спросил разгневанных королей и рыцарей, зачем они пожаловали сюда.

— Почему этот юноша стал нашим королем? — кричали они, не умолкая.

— Молчите и слушайте! — ответил Мерлин.

Воцарилась тишина.

— Расскажу вам о чуде, — начал мудрый Мерлин. — Артур действительно король, истинный король этой земли, Уэльса, Ирландии, Шотландии и Оркнея, а также Арморики, которая лежит за морем. Этот юноша единственный сын короля Утера Пендрагона и леди Игрэн, вдовы рыцаря Горлу а. Я укрыл их ребенка в Авалоне, земле волшебной и таинственной, населенной эльфами и феями. Тремя дарами одарили они юношу: быть ему лучшим из рыцарей; быть ему величайшим королем; жить ему долго — так долго, что трудно и вообразить. И в этой туманно-волшебной земле эльфы куют меч Экскалибур — сияющее лезвие этого волшебного меча будет обнажаться только за правое дело и будет долго сверкать над нашей землей. И назовется земля наша Логрией, страной благословенной, ее Артур явит вам.

После слов Мерлина стояла тишина, и все слушавшие его чувствовали, что эти мгновения чудесны.

Внезапно рыцари преклонили колени перед Артуром, вышедшим на ступени башни, и обещали ему свою верность.

— Мы начинаем собирать силы, — сказал Артур. — И после этого, не мешкая, выступим, чтобы сразиться с нашими врагами и вытеснить их из родных пределов. Затем мы отстроим крепости и заведем стражу у самого моря, чтобы никогда не смогли незваные гости вторгнуться к нам. И если кто-нибудь, будь он самым низким по положению из моих подданных, окажется в беде, пусть приходит ко мне, и найдет защиту и справедливость.

Вскоре, словно испытывая молодого короля, во двор въехал оруженосец, ведя в поводу второго коня, и на нем поперек седла лежало тело.

— Отмщения, доблестный король! — закричал оруженосец. — Вот лежит рыцарь Милее на своем боевом коне, он мертв этот храбрый рыцарь. В лесу, в низине, сильный жестокий Пелинор поставил шатер у дороги, близ колодца, и расхаживает там, поигрывая мечом, убивая странников и рыцарей.

Оруженосец Грифлет, не старше самого Артура, упал на колени перед своим королем и просил произвести его в рыцари, чтобы мог он немедля сразиться с Пелинором.

— Вы слишком молоды, — сказал Артур со вздохом.

— О, сделайте меня рыцарем! — воскликнул снова Грифлет.

— Мой король, — незаметно подсказал Мерлин, — можно потерять Грифлета, ведь Пелинор из всех носящих оружие самый сильный, Грифлету, конечно, несдобровать, если они сразятся мечами.

Король Артур кивнул в знак согласия и сказал:

— Грифлет, станьте на колени, я посвящаю вас в рыцари.

И после обряда Артур продолжил:

— А теперь, сэр Грифлет, не откажите мне в рыцарском подарке.

— Мой король!.. — только и сказал Грифлет.

— Клянитесь, — приказал Артур, — клянитесь честью рыцаря, что сражаться с Пелинором вы будете копьем, на коне или пешим, и никаким другим оружием.

— Обещаю! — воскликнул Грифлет. И он вскочил на коня, взял копье и скрылся в облаке пыли.

Во время схватки копье Грифлета раскололось на куски, а копье Пелинора прошло сквозь щит Грифлета, вонзилось в бок его и тоже сломалось. Грифлет упал на землю.

— Что ж, это храбрый юноша, — сказал Пелинор, — и если он выживет, то будет настоящим рыцарем.

Пелинор положил Грифлета через седло, и конь галопом примчался обратно в Карлион.

Разгневанный Артур немедленно надел доспехи, опустил забрало и помчался в лес, захваченный Пелинором.

Трое грабителей напали на отставшего Мерлина и, размахивая дубинками, требовали денег. Артур повернул коня и прогнал разбойников.

— Ах, Мерлин, — сказал Артур, развязывая узлы на веревках, которыми был связан его друг, — при всей вашей мудрости вы были бы убиты через минуту-другую.

— Возможно, — загадочно улыбнулся Мерлин, — но если бы я очень захотел, то мог бы спастись. Сегодня нам обоим уготовано испытание…

Артур не внял этим словам Мерлина.

Артур и Пелинор сшиблись так, что копья их разлетелсь в щепки. Артур обнажил меч, но Пелинор остановил его:

— Подождите! Держите новое копье. Сразимся копьями еще раз!

И опять копья сломались, но в третий раз сломалось лишь копье Артура. Конь и всадник упали.

Артур поднялся, вытащив меч из ножен. Пелинор спешился и пошел навстречу. Вскоре трава вокруг шатра покраснела от крови, а меч Артура разломился надвое.

— В моей власти убить или пощадить вас! — закричал Пелинор. — Сдайтесь мне и в знак этого станьте на колени.

— Сдаться? Никогда!

Артур бросился вперед, проскользнув под мечом противника, обхватил его и швырнул наземь. Они боролись, катаясь по окровавленной траве, но Пелинор был сильнее, сорвал шлем с Артура и поднял меч.

Тут внезапно появился Мерлин и сжал руку Пелинора.

— Рыцарь, — сказал он, — не наносите этого удара. Ибо надежда логров умрет, и вы ввергнете Британию в опустошение!

— Кто этот юноша? — спросил Пелинор.

— Это король Артур, — сказал Мерлин и возложил руку на голову Пелинора. И мгновенно гнев и опасения покинули этого сильного человека, и он вдруг, как ребенок, погрузился в глубокий непробудный сон.

Мерлин помог израненному королю оседлать коня.

— Что вы сделали? — спросил Артур. — Вы убили достойного рыцаря своей магией!

— Оставьте! — возразил Мерлин. — Он спит, как младенец. Именно он, Пелинор, сослужит вам хорошую службу. Сыновья его, Тор и Ламорак, будут среди ваших рыцарей, за вашим Круглым столом.

Мерлин проводил юного Артура в убежище, где искусный целитель ран поставил короля на ноги через три дня и три ночи.

И снова увидел он Мерлина по истечении этого срока. И пожаловался, что нет у него теперь меча.

— Пусть это не беспокоит вас, — ответил Мерлин. — В том старом мече не было настоящей силы; не печальтесь более. Неподалеку от этой хижины ждет вас меч, который вас достоин. Все волшебники Авалона, этой страны чудес, ковали его для вас, и вскоре пора нам отправиться в Авалон. Меч этот называется Экскалибур, никто не устоит против его удара. Близится назначенный час, когда Экскалибур будет вашим и вы будете обнажать его только за правое дело.

Год 1939-й.

Берендт — Шлиттеру

Я будто воочию вижу этого человека: вот он бредет по пустошам, по старым дорогам, заросшим вереском, по берегам озер. Но странное дело: ни одна птица не боится его, даже бабочки не взлетают, когда нога его в запыленном ботинке ступает совсем рядом. И сколько я ни всматривался, я не мог рассмотреть на пыльной дороге следов, оставляемых этими грубыми кожаными ботинками. На нем серый свитер, за плечами рюкзак, в руке прут, и тонкая тень от этой гибкой лозы бежит как роковая черта по заржавевшим уже рельсам заброшенных узкоколеек, старым полуразрушенным плотинам, по обочинам всех графств Средней и Южной Англии. Я видел его в Уэльсе. Об этом я догадался, когда в дымке показались меловые скалы. Среди убогих домов потомков кельтов он прошел как привидение, и ни один человек как будто не заметил его. Ни одна собака не подала голос. Это было бы странно, мой друг, но не забывайте, что это видение, тайный знак, быть может посланный нам как предупреждение. Я отчасти узнал уже современную нам Британию.

Он спустился с холма, оставив за спиной домишки с тесными каморками, где еще и сейчас живут валлийцы примерно так, как они жили двести лет назад. Среди серых каменных откосов он что-то искал. Каждая тень привлекала его внимание, каждая расселина в камне, каждая тропа. Так он обследовал местность шаг за шагом, а я следил за ним с затаенным дыханием. И это было явью. Когда я просыпался, то еще видел его силуэт. Потом он таял, и место, где он только что стоял, озираясь, рядом со мной наполнялось светом дня.

Что он искал? В первые дни я не мог ответить на этот нелегкий вопрос. Потом я отчетливо услышал однажды имя короля Артура. Как будто он произнес его в задумчивости. Может быть, произнес не он, а посторонний голос. Но я видел, что при звуках этого голоса, произнесшего имя Артура, он словно окрылился, плечи его расправились, глаза стали ясными, как если бы солнечный свет попал в зрачок. Он стоял, слушая голос, даже тогда, когда мне ничего уже не было слышно. Имя Артура растворилось в тишине. А он стоял и слушал. Я подумал, что он услышал что-то еще, мне неведомое. И вот он пошел уверенной поступью, как будто не было за его спиной перехода во многие десятки миль. Неустанный путник, ищущий следы неведомого. И я понял: он ищет короля Артура. Легенда о его погребении не мешала его поискам. Очевидно, он полагал, что во времена Кромвеля был развеян прах не короля, а одного из его сподвижников, рыцарей Круглого стола. Артур же, я понял, покоится в тайной пещере, охраняемый покоящимися же рыцарями, самыми верными из его сподвижников. Может быть, это на грани сказки заколдованная пещера в заколдованной местности, но для нас с Вами это неудивительно, ибо Артур был великим героем и, как у всех великих героев, у него множество могил, где его якобы погребли. Вспомните, что король был ярым приверженцем христианства, и вам станет понятно, что строки о Граале в эпосе не случайны в легенде и что Артур должен покоиться в пещере, напоминающей склеп Иосифа Аримафейского, где было спрятано тело Христа.

И когда я пришел к мысли о пещере, все развилось так, что я едва успевал следить за этим странником. Был ли то переодетый вечный Мерлин, этот покровитель Артура? Не знаю. Лицо его было мне незнакомо. Светлые глаза, каштановые волосы, мягкий профиль — типичный кельт. И вот замелькали ландшафты Уэльса, который я, к сожалению, плохо знаю. Я был там только однажды, как турист. Было это в студенческие годы, и моя поездка напоминала загородную однодневную прогулку. Но я знал, что это именно Уэльс, родина и вотчина короля. И я знал, что этот человек — странник на верном пути с той самой минуты, когда произнесено было имя короля бриттов.

Помню реку, тенистые заросли. Он шел берегом. Старый мост из белого камня. Там он остановился, снял с плеч рюкзак, вытащил ломоть простого хлеба и преломил его. Тень от облака пробежала над ним и укрыла его. Я увидел его снова на другом берегу. Он шел так бодро, что ему можно было дать двадцать лет, он как будто молодел во время скитаний. Я утвердился в мысли, что он знает теперь дорогу к последнему убежищу короля-героя. И вот, представьте себе, с этого времени я видел одно и то же: он идет по долинам, по холмам уверенной быстрой походкой, и мой взгляд едва поспевает за ним. Но раз от разу перерывы становились дольше. Теперь он являлся мне во сне раз в неделю, даже реже. Я начал догадываться, что в. этом скрыт глубокий смысл. Ведь в тот день, когда он найдет короля с его волшебным мечом Экскалибуром, должны произойти важные события. Но они не могут произойти раньше уготованного срока. И потому этот наполовину символический человек появляется так редко, как бы — не скрою — мне ни хотелось его увидеть.

Меч короля ничего хорошего нам сулить не может. И время идет неумолимо, приближаясь к кульминации, к развязке. Наш враг Англия не дремала — вот что говорил этот образ. Я имею в виду меч. Человек прикоснется к нему, я это знал, и тогда Англия найдет новые силы, чтобы противостоять нам. Разумеется, в реальном мире все обстоит наоборот: Англия найдет возможность борьбы с нами, уповая на Россию и Америку, и это будет отмечено находкой меча. Две нити событий должны были сойтись в точку развязки. Какая это будет развязка? Речь игла о подчинении целой страны с древними традициями, с развитой индустрией, страны, крупнейшей в Европе, второй после Германии, если не считать русского великана.

Теперь вы поймете важность этих странных видений, которые преследовали меня и которые и сейчас являются, чтобы напомнить об исходе. Я вижу этого человека. Уверенной походкой он с каждым днем приближается к заветной цели. Что же будет, когда он коснется заветного меча? Что будет, когда проснется легендарный Артур, имя которого тысячу лет назад гремело по всему свету — от Ирландии до России?

Годы 494—507-й.

Теснинами и горными тропами вел Мерлин юного короля, пока перед ними не расступились скалы. Артур увидел озеро. Окрест него поднимались пустынные холмы, за ними снова теснились горы, синяя гладь озера отражала небо и вечернюю зарю. В одном направлении, между каменистыми островами глазу открывался краешек зеленой равнины.

— Это озеро Подводного Дворца, — сказал Мерлин, — а за тем вон холмом вы видите Камланскую долину, где произойдет последняя ваша битва. За долиной раскинулся Авалон, земля столь же загадочная, сколь и недоступная. Спуститесь теперь вниз и поговорите с нимфой, хозяйкой озера, а я подожду вас.

Спешившись, Артур по круче спустился к самому берегу, огляделся и в середине вод увидел внезапно руку, затянутую венецианской парчой. Эта восхитительная женская рука легко держала чудесный меч с золотой рукоятью, украшенной камнями.

Чарующее видение: Артур увидел прекрасную даму в шелковом платье с золотым поясом; она спокойно шла по воде к юному королю.

— Я хозяйка этого озера и подводного дворца, — сказала она. — Экскалибур ваш. Долго охраняла я этот меч.

Артур склонил голову.

— Войдите в лодку, — сказала хозяйка дворца.

И Артур увидел вдруг ладью и шагнул в нее. Женщина осталась на берегу, а ладья двинулась по воде, как если бы ее невидимо тянули за невидимый канат, и Артур вскоре оказался подле руки, державшей меч. Склонившись, он принял меч и ножны. Рука же тихо исчезла, скрылась под синим зеркалом воды.

И когда Артур на ладье пристал к берегу, хозяйки дворца уже не было. Он привязал ладью к дереву и поднялся по круче туда, где его ждали Мерлин и верный конь.

* * *

Артур усмирил Риона Североуэльского и других мятежных королей и в последующие годы в шести великих битвах разгромил саксов. И саксонские ладьи устремились из Британии и Шотландии к берегам Дании, а оставшиеся в королевстве саксы клялись в том, что будут верными подданными.

Так на Британию пришел мир, хотя немало еще пряталось в лесах разбойников, лихих людей и злых волшебников.

Король Артур основал свою столицу в Камелоте, который позднее назвали Винчестером.

Объезжая королевство, заехал он по пути к своему другу Лоде-грансу. И полюбил Артур дочь Лодегранса Гвиневеру с первого взгляда. У себя в Камелоте он не ел, не спал — все думал о Гвиневере.

В стране воцарился мир, теперь можно было думать и о женитьбе.

— Гвиневера действительно одна из самых прекрасных девушек, — сказал ему Мерлин. — И все же, если можете, полюбите другую. Из-за ее красоты придет конец Логрии. Самый доблестный рыцарь вашего двора полюбит ее. Позор падет на голову королевы. Начнется новая война. Затем восторжествует предатель.

— Я не смогу любить никого, кроме Гвиневеры, — сухо сказал Артур.

Год 1939-й.

Шлиттер — Берендту

Согласно записям 1113 года, монахи, посетившие Уэльс и Корнуолл, услышали рассказы о короле Артуре. Их поразила в этих рассказах вера в то, что король, благороднейший из рыцарей, еще жив. По словам же летописца Джефри из Монмаута, король бриттов погиб в 542 году в битве. Мне известен комментарий к летописи:

«Есть ли место в границах Христианской империи, куда не долетела бы крылатая хвала Артуру Британцу? Кто, — спрашиваю я, — не говорит об Артуре, если он известен даже народам Азии, хотя и в меньшей мере, чем британцам? Об этом свидетельствуют рассказы людей, побывавших в странах Востока. Хотя они удалены от нас, народы Востока вспоминают его также, как и народы Запада. Египет говорит о нем, Босфор также наслышан о нем. Рим, отец древних городов, слагает песни о его подвигах. Его войны известны даже бывшему сопернику Рима — Карфагену. Армения, Антиохия и Палестина воспевают его подвиги».

Комментарий этот составлен в двенадцатом веке. Можно было бы усомниться в такой популярности героя бриттов, но в соборе итальянского города Модены до сих пор сохранился барельеф, изображающий «Артура из Британии». Есть там и изображения рыцарей Артура, спасающих женщину. А в Отранто итальянские мастера изобразили Артура вместе с Александром Великим и библейским Ноем. Мы, к сожалению, должны прийти к выводу, что Артура чтили во всей Европе…

Мне удалось найти старые публикации, достоверно свидетельствующие о путешествии выходцев из Уэльса, родной земли короля Артура, в Америку за сотни лет до Колумба. Эти удивительные сообщения появлялись в американской прессе восемнадцатого и девятнадцатого веков. Но еще раньше, в 1621 году, некто Дж. Смит в своей книге «Всеобщая история Виргинии и Островов вечного лета» отметил этот достойный удивления факт. Более того, если верить журналу «Джентльмен мэгэзин», безвестный авантюрист Морган Джонс попал в плен к индейцам племени тускарора, которые, по его словам, готовы были немедленно прикончить его и пятерых его спутников. Случилось чудо. Обреченный на смерть белый человек заговорил с индейцами по-валлийски, то есть на родном языке короля Артура. Краснокожие тут же остыли и стали отвечать Моргану на том же валлийском языке жителей Уэльса. Об индейцах со светлыми волосами и белой кожей осталось много свидетельств. Писали, что среди них многие говорили по-валлийски. Одно из таких племен жило в восьмистах милях к северо-западу от Филадельфии. Вождь племени ничего не слышал об Уэльсе, но сказал некоему Робертсу, что все они пришли издалека, их страна находится за Большой водой на востоке. Среди его соплеменников, продолжал вождь, установлен обычай, запрещающий детям учиться любому другому языку, кроме родного. Дата этого сообщения — август 1802 года, опубликовано в «Чамберс джорнал».

Художник Кетлин, англичанин, видевший индейцев манданов и даже остававшийся среди них несколько лет, написал книгу. Вот строки из нее: «В самом быте манданов, в их физическом облике столько особенностей, что их можно рассматривать с достоверностью как остатки рассеянной валлийской колонии». Керамические изделия манданов как будто копируют изделия старых кельтских мастеров эпохи короля Артура и рыцарей Круглого стола. Лодки, жилища, музыкальные инструменты — тоже. Свыше трехсот слов манданов сходны с соответствующими валлийскими по смыслу и звучанию, это примерно треть активного словарного запаса. Небезынтересно, что за океаном остались старые фортификационные сооружения доколумбовой эпохи. Индейцы, как известно, дети природы, фортификацией не занимались.

Итак, отсюда должен быть сделан вывод, что валлийцы в Америке — это реальность доколумбовой эпохи. Что касается пространства, в котором прежде всего проявляет себя судьба, провидение, то в этом незримом, но столь важном для нас пространстве частица Экскалибура, волшебного меча короля Артура, покоится, образно говоря, по ту сторону океана. Не означает ли это, что когда-нибудь она проявит себя, как это бывает и в нашем вполне осязаемом, реальном мире, где мы должны будем вести решительную борьбу за будущее Германии?

Провидение словно предупреждает нас об опасности. Нам еще не ясны подлинные масштабы участия Америки в будущих событиях, но мы должны прислушаться к внутреннему голосу, к указаниям, посылаемым из Шамбалы. Странно, что эта мысль разделяется Вами и мной, но не разделяется колонией наших мудрых тибетцев, воплощающих извечную проницательность.

Год 533-й.

Артур и Гвиневера

Сжав рукой холодный камень, Артур стоял у окна и смотрел, как к деревянному столбу палачи привязывают королеву Гвиневеру. Была она в темном платье с высоким воротником, лицо ее было бледным и прекрасным, как всегда, и король со страхом узнавал в нем каждую черточку и со страхом думал о том, что зрение его напрасно обострилось в эту минуту. Еще бы! Он знал эту женщину много лет, верил ей как себе даже сейчас, когда ее измена была столь очевидна, когда Мордред представил ему все доказательства вины королевы.

Король не знал, что Мордред подговорил его поехать на охоту лишь для того, чтобы королева приняла в своих покоях славнейшего из рыцарей Ланселота, который ее давно любил и которого она тоже любила. Король не знал и того, что Мордред запасся надежными свидетельствами этого рокового свидания, чтобы представить неопровержимые доказательства двору. Король знал лишь, что это свидание рано или поздно должно было произойти, как предсказал добрый Мерлин.

Сейчас должен вспыхнуть огонь под столбом.

Палачи замешкались у столба, и король рад этому, рад выигранной минуте. Мордред торопит короля дать знак. Тогда запылает костер, и королева перестанет стоять между ним, Мордредом, и королем. Король будет беззащитен, он окажется в руках приближенных к Мордреду людей.

Но Артур медлит. Его васильковые глаза застыли, как на большом портрете в главной зале замка. Скулы сжаты, резко, со скульптурной выразительностью обозначились морщины на лбу, заострился нос, губы его сжаты, как будто он решил удержаться от молитвы. Неподвижно, сосредоточенно наблюдает он за действом, которое уже началось, — и медлит. Что же останавливает его? Может быть, он хочет вспомнить предупреждение Мерлина? Или тяжелые дни боев, когда он с двумя десятками рыцарей врезался в строй саксов, огородивших пустошь Локсенн алыми щитами, а королева, верная ему королева, с нетерпением ждала вестей об исходе битвы?

Нет, не алые щиты саксов, не крики их, наводящие ужас, не холщовые рубахи берсерков, непроницаемые даже для булатных мечей, видятся королю Артуру.

Лицо его как маска. А мысли далеко от прежних славных битв. Лишь двое приковывают его внимание, его память, его волю: королева и соперник короля отважный Ланселот. И больше всего на свете хочется сейчас королю, чтобы появился Ланселот со своей дружиной и перебил палачей, надменно теснящихся у столба в ожидании условного знака.

Проходит еще минута.

Мордред берет короля за рукав и подобострастно заглядывает ему в лицо. Что случилось с Артуром? Разве такой позор может снести даже простой оруженосец? Это же Артур, самый сильный и отважный из всех королей Британии: Гвинеда, Оркнея, Латиана, Горра и Гарлота, Арморики и всех заморских стран, известных в мире, всех прежних римских территорий и провинций, король из королей, блеск славы которого далеко затмил славу римских цезарей. Разве его величие, его подвиги могут быть забыты?! Никогда! И Мордред знает это давно, с тех пор, как сердце его стало черным от ревности к успехам самого сильного, самого светлого и самого благородного из королей.

Знак? Нет, король молчит. Он застыл, как на портрете. Не прочтешь на его лице ни одной мысли, ни одного движения души. Ибо король думает о невозможном, о том, о чем не думал бы в эти минуты ни один из королей. Благородный Артур ждет Ланселота и его дружину, пусть даже это будет стоить жизни самому королю. Артур ждет Ланселота. Сжаты его губы, а глаза непроницаемы.

Король ждет своего счастливого соперника, обесчестившего его, Артура. Ждет, чтобы увидеть, как он освободит женщину — уже не королеву, — изменившую ему. Где ты, Ланселот? Ты должен выполнить последний приказ своего короля, своего благодетеля, заменившего тебе родного отца и сделавшего для тебя больше, чем сделал бы любящий отец.

Ланселот! Освободи королеву Гвиневеру, растоптавшую королевскую честь из-за тебя, поправшую самую светлую любовь, любовь Артура! Ибо любовь короля Артура не похожа на обычную любовь. Это любовь короля королей, и она выше любой другой любви, как чистая снежная горная вершина выше холма. О ней лишь догадывались. Только Гвиневера знала, что это за любовь.

Артур ждет лучшего из своих рыцарей, Ланселота, отважного, истинного соперника самого короля. Вот грудь Артура едва заметно поднялась. Он твердо решил ждать сколько угодно. Еще минута проходит в странной напряженной тишине, где слышится лишь неровное дыхание Мордреда у королевского плеча.

Вот они. Тридцать всадников на белых конях.

Король прикрывает глаза. Ланселот отталкивает палачей, и они врассыпную откатываются от столба. Королева свободна. Короткий плащ Ланселота вьется за его плечами. Он держит королеву на руках. Быстрый конь несет их на волю. Дружина Ланселота отбивает атаки стражи и успешно отступает вслед за своим предводителем. Король закрывает глаза, опускает голову. Его правая рука на рукояти меча. Завтра его ждут новые заботы и новые битвы. Отчетливая мысль: может быть, Гвиневера захочет после его смерти, чтобы его похоронили рядом с ним. Это было бы справедливо.

Годы 1200-1401-й

«Никогда не забывали люди короля Артура, и всегда жила вера в Британии, и особенно в Уэльсе, что он явится вновь, чтобы спасти свою страну в час смертельной опасности, и что Британии вновь суждено стать святым королевством логров, землей мира и праведности».

Около 1200 года было внезапно объявлено, что король Артур и вправду умер, ибо монахи Гластонбери нашли будто бы его кости в каменном гробу на территории монастыря и рядом покоились останки королевы Гвиневеры. Это истинно так, говорили они, ибо под гробом был камень со свинцовым крестом, врезанным в него, и надпись по-латыни: «Здесь лежит король Артур с Гвиневерой, его женой». Кости, говорили монахи, были больше, чем кости обычного человека, а другие знаки и чудеса доказывали, что это действительно король Артур.

Эта история скорее всего придумана монахами, чтобы поддержать славу их монастыря, а также ублажить норманского короля Англии, которому не хотелось, чтобы его подданные верили, будто король Артур может однажды вернуться и освободить их от новых господ.

Вовсе не Артура откопали монахи в царствование Ричарда Львиное Сердце и захоронили вновь со всеми почестями в мраморной гробнице. То был рыцарь Ланселот. А король Артур все еще спит в заколдованной пещере в неприступных горах Уэльса. Ибо там, как говорят легенды, в таинственной земле Гвинеда, некий пастух встретил однажды странного человека.

— Под деревом, из ветви которого вырезан этот посох, — сказал незнакомец, указывая на палку в руках пастуха, — спрятаны несметные сокровища!

И когда пастух стал расспрашивать его, он рассказал о тайне пещеры.

— В дверях ее висит большой колокол, и касаться его нельзя, ибо проснутся спящие в пещере.

И, сказав это, незнакомец исчез, а пастух протер свои глаза, думая, что встреча ему приснилась.

Вскоре после этого он бродил в поисках потерявшейся овцы среди утесов и оказался в небольшой долине и узнал дерево, из которого он вырезал палку, когда лазал среди скал еще мальчиком.

И вот подошел он к дереву, и там под корнями его увидел узкий лаз. Он вполз в него на четвереньках и вскоре попал в большую темную пещеру. Он высек огонь, зажег свечу, оказавшуюся у него в кармане, и, держа ее над головой, стал свидетелем дивного зрелища. В пещере лежали спящие воины в старинных доспехах, с мечами на перевязи. А на ложе в середине лежал старый король в золотой короне. Сверкал его меч в полутьме. Рукоять, похожая на крест, была украшена драгоценными камнями, а у ног короля лежали груды золота и серебра.

В изумлении пастух отступил назад и задел ненароком большой колокол, висевший в дверях. И когда его звук разнесся по всей пещере, отразившись эхом от камня, старый король очнулся от сна и сел на ложе.

— Пришел ли день? — спросил он.

И пастух, дрожа от страха, вскричал, едва ли что-нибудь понимая:

— Нет, нет! Продолжайте спать!

И король молвил:

— Хорошо. Я снова засну и буду спать, пока не придет день, когда я встану и принесу победу народу Британии. Возьми серебра и золота, сколько хочешь, и уходи тотчас. Ибо, если мои рыцари проснутся прежде времени, они убьют тебя.

Король погрузился в сон. А пастух поспешил из пещеры.

Год 1939-й.

Берендт — Шлиттеру

Знаете ли Вы предание об Ашоке, правившем в Индии в третьем веке до нашей эры? В этом предании можно отыскать подтверждения явного вмешательства сил Шамбалы в события. Об Ашоке писал англичанин Герберт Уэллс, но он подчеркивал лишь то, что соответствовало его собственным идеалам. Этот писатель-фантаст однобоко понимает роль просвещения и, безусловно, является оппонентом и противником национал-социализма.

Еще до Уэллса из оригинальных источников было хорошо известно, что Ашока после войн и присоединения многих земель к своему царству стал миролюбцем и отменил даже приношения животных в жертву. Кроме того, он отличался крайней веротерпимостью и, будучи убежденным буддистом, не преследовал ни одной из других сект. Излишне говорить, что подобные средства негодны с нашей точки зрения, более того, они противоречат принятому у нас порядку вещей.

Ашока тем не менее пользовался в то давнее время покровительством Агарти, и таинственные обитатели пещер в Гималаях, принявшие образ странников, научили его основать общество Девяти Неизвестных. Вы могли бы встретить в литературе упоминания об этом обществе, но никому не известна его активная роль. Потому что такой роли и не было: достигнув вершин знания, Девять Неизвестных стремились скорее к тому, чтобы уберечь людей от опасных для них знаний, чем передать им эти знания. Состав Девяти обновляется путем введения новых членов — таким образом сохраняются древнейшие секреты цивилизации и производятся новые исследования, расширяющие познания. Внешне деятельность Неизвестных почти никогда не проявляется. Лишь тонким умам, погруженным в особое состояние, не являющееся ни сном, ни бодрствованием и удесятеряющее интеллект и восприимчивость, становятся иногда доступными некоторые сведения. Как утверждает Менди, каждый из Девяти постоянно работает над своей книгой. В каждой из девяти книг записываются кардинальные сведения.

Первая книга посвящена психологической войне. «Из всех наук, — учит Менди, — самая опасная — это наука о контроле над мыслями толпы, ибо она позволяет управлять миром». Согласитесь, мой друг, что мифы — это также средство психологической войны, и в этом аспекте меч короля Артура представляется не только символом. Он опаснее реального меча, потому что виден многим.

Вторая книга посвящена физиологии и возможностям, заложенным в организме человека. Основное положение: эти возможности также велики и значительны, как возможности космоса. Все опыты по телепатии и психокинезу, внушению, гипнозу, все чудеса йогов — лишь слабая тень секретов, описанных в этой второй книге. Говорят, что борьба дзюдо родилась после того, как одна из страниц книги была случайно прочитана вслух.

Хочу обратить Ваше внимание, мой друг, на телепатические возможности. Эта реальность должна быть повернута в нашу сторону и должна принести плоды нам, а не нашим противникам.

Третья книга рассказывает о микромире, о защите от бактерий, причем не все бактерии и фаги оказываются вредными, наоборот, многие приносят пользу.

В четвертой идет речь об извечной мечте — превращать металлы друг в друга. Я ничего не знаю по этому вопросу, но думаю, что алхимики все же не смогли решить эту проблему. Само существование четвертой книги подтверждает правильность самой идеи. Но как ею овладеть? Сейчас, в 1939-м, это кажется фантастикой.

Пятая книга дает описание всех средств связи, земных и неземных. Хочется отметить, что совсем недавно радиотелеграф показался бы выдумкой досужего ума. С другой стороны, самый простой детекторный радиоприемник можно было сделать тысячу лет назад или даже пять тысяч лет назад. Я имею в виду при этом возможности реальных людей, а не асов, укрывшихся в Шамбале.

Шестая книга важна, но у нас нет ключей, чтобы понять ее, даже если кто-нибудь из нас прочтет ее. В ней идет речь о тайнах гравитации. Что такое гравитация? Мы этого еще не знаем.

В седьмой нашли отражение космогонические знания, которые относятся не только к окрестности Солнца и ближайших к нам звезд; затем, уже в восьмой книге, повествуется о свете.

Это собрание венчает девятая книга. В ней описаны цивилизации и законы их развития и падения. Мы с Вами, мой друг, не знаем, что записано там о нашей цивилизации. Хотелось бы надеяться, что там мы могли бы найти поддержку, если бы когда-нибудь удалось ознакомиться с этой книгой.

Таким образом, это собрание книг не только неизвестно простым смертным, но они не смогли бы понять то, что в них записано, если бы даже смогли ознакомиться с ними. Думаю, что именно для этих смертных предназначены другие каналы информации. Это более низкая по уровню информация, содержащаяся в образах. Нам, немцам, свойственно развитое абстрактное мышление. В то же время оно не всегда доступно другим. Образы — вот что многие могут воспринимать. Иногда эти образы несут заряд знаний, зашифрованных, закодированных наподобие радиодепеши агента разведки. Есть и другая точка зрения: образы якобы несут больше информации, чем абстрактный ее концентрат, а главное, быстрее воспринимаются. Я не могу быть сторонником этой точки зрения, если речь идет о глобальных явлениях, о всеобщем. Но нельзя пренебрегать значением этой образной информации. В конце концов все искусство основано на образах. Так мы приходим к мысли о том внимании, которое должно быть уделено феномену короля Артура и его знаменитого меча.

Человек, о котором я писал Вам, опасен. Он может нести нам смерть. Или начало катастрофы на берегах северных морей. Он олицетворяет древних кельтов с их неимоверной жизнестойкостью, изобретательностью, древними преданиями, которые переходят из уст в уста, записываются, потом становятся как бы знаменем их в борьбе с противниками. Отныне их противники — мы.

Год 1940-й.

Указания о подготовке вторжения в Англию.

Ставка фюрера. Совершенно секретно

Фюрер и верховный главнокомандующий вооруженными силами решил:

1. При наличии определенных предпосылок, важнейшей из которых является завоевание превосходства в воздухе, может встать вопрос о высадке в Англии. Ввиду этого дата пока не назначается. Приготовления к проведению операции начать как можно ранее.

2. В качестве исходных данных главным командованиям видов вооруженных сил в кратчайший срок представить:

Сухопутным войскам:

а) оценку сил и средств английских сухопутных войск с указанием первоначальной цели их использования, вероятных потерь… и предположительного состояния после частичного перевооружения в ближайшие месяцы;

б) оценку эффективности действий артиллерии с континента для дополнительного прикрытия (во взаимодействии с военно-морским флотом) сосредоточения транспортных судов от действий английских военно-морских сил.

Военно-морскому флоту:

а) оценку возможностей высадки крупных сил сухопутных войск (25–40 дивизий) и соединений зенитной артиллерии с описанием рельефа побережья Южной Англии, а также английских оборонительных средств на море и суше;

б) заключение по вопросу о том, в каких районах моря и при помощи каких средств может быть проведена с достаточным охранением транспортировка войск и снаряжения в таком масштабе. При этом учесть, что высадка на широком фронте предположительно облегчит дальнейшее продвижение сухопутных войск;

в) данные о характере и объеме имеющегося в распоряжении транспортного тоннажа и о времени, потребном для его оборудования и сосредоточения.

Авиации:

а) заключение о том, возможно ли и к какому сроку предположительно добиться решающего превосходства в воздухе, с приложением сравнительной оценки английской авиации;

б) какими силами и каким образом переправа может быть поддержана авиационным десантом?..

Начальник штаба верховного главнокомандования вооруженных сил Кейтель

Год 1940-й.

Из военного дневника начальника генерального штаба сухопутных войск Германии Гальдера

Фюрера больше всего занимает вопрос, почему Англия до сих пор не ищет мира. Он, как и мы, видит причину этого в том, что Англия еще надеется на Россию. Поэтому он считает, что придется силой принудить Англию к миру. Однако он несколько неохотно идет на это. Причина: если мы разгромим Англию, вся Британская империя распадется. Но Германия от этого ничего не выиграет. Разгром Англии будет достигнут ценой немецкой крови, а пожинать плоды будут Япония, Америка и др.

Год 1940-й

Из записной книжки Берендта

Фюрер родился в городе, который можно назвать центром медиумов. Именно там, в Браунау, родились Вилли и Руди Швейцеры, чьи психофизические опыты произвели сенсацию около десяти лет назад. Некоторые посвященные считают фюрера талантливым медиумом, а Гаусгофера — магом. Когда Гаусгофер преподавал в Мюнхенском университете, ассистентом у него был Рудольф Гесс. Это Гесс помог знакомству фюрера с Гаусгофером. С середины двадцатых Гесс — личный секретарь фюрера, а с тридцатых годов — заместитель по партии.

Главное же заключается в том, что именно Гесс помогал фюреру в работе над книгой «Майн кампф». Именно Гессу декретом от 21 апреля 1933 года было предоставлено полное право принимать решения от имени Гитлера по всем вопросам, касающимся руководства партией. С 4 февраля 1938 года он является членом тайного совета, а 1 сентября 1939 года Гитлер объявил его своим преемником после Геринга.

Карл Гаусгофер бывал в Индии, Японии, других странах Востока. Он разъяснял нам, что колыбель германского народа находится в Азии, в районах Гоби. В Японии этот удивительный человек был принят в тайное буддистское общество и принял добровольную присягу покончить жизнь ритуальным самоубийством в случае, если миссия этого общества потерпит неудачу. В первую мировую войну молодой генерал Гаусгофер неоднократно предсказывал политические потрясения в других странах, а также указывал часы неприятельской атаки, районы обстрела, даже погоду на ближайшие дни. Его предсказания оправдывались, и он считался самым талантливым генералом, потому что использовал эти предсказания в своей деятельности на практике.

Позднее он говорил о необходимости вернуться к истокам, завоевать Восточную Европу, Памир, Туркестан, Гоби и Тибет. Эти страны он считал сердцем мира.

Год 1940-й.

Директива № 16 о подготовке операции по высадке войск в Англии.

Совершенно секретно. Только для командования

Поскольку Англия, несмотря на свое бесперспективное военное положение, все еще не проявляет никаких признаков готовности к взаимопониманию, я решил подготовить и, если нужно, осуществить десантную операцию против Англии. Цель этой операции — устранить английскую метрополию как базу для продолжения войны против Германии и, если это потребуется, захватить ее.

С этой целью приказываю следующее:

1. Высадка должна произойти в форме внезапной переправы на широком фронте примерно от Рамсгейта до района западнее острова Уайт, причем частям авиации предназначается роль артиллерии, а частям военно-морского флота — роль саперов. Вопрос о том, целесообразно ли до общей переправы предпринять частные операции, скажем по захвату острова Уайт или графства Корнуолл, следует изучить с точки зрения каждого вида вооруженных сил и о результатах доложить мне. Решение оставляю за собой.

Приготовления к общей операции закончить в середине августа.

2. К числу этих приготовлений относится создание таких предпосылок, которые сделают возможной высадку в Англии:

а) английская авиация должна быть морально и фактически уничтожена настолько, чтобы при переправе немецких войск она уже более не представляла собой сколько-нибудь значительной наступательной силы;

б) должны быть проложены свободные от мин фарватеры;

в) путем постановки густого минного заграждения следует блокировать Дуврский канал (Па-де-Кале), а также западный вход в Ла-Манш примерно по линии Элдерней — Портленд;

г) при помощи мощной береговой артиллерии надлежит установить господство над полосой водного пространства перед передним краем обороны и артиллерийским огнем отсечь его;

д) желательно незадолго до переправы сковать английские военно-морские силы в Северном море, а также в Средиземном море (итальянцам), причем следует уже сейчас, насколько возможно, нанести потери находящемуся в Средиземном море английскому флоту посредством авиационных налетов и торпедных атак.

3. Организация командования и подготовки.

Под моим командованием и согласно моим общим директивам господа главнокомандующие осуществляют руководство предназначенными участвовать в операции частями своих видов вооруженных сил. Оперативные штабы главнокомандующих сухопутными войсками, военно-морским флотом и авиацией с 1 августа должны находиться в радиусе максимум 50 километров от моей ставки (Цигенберг)… Операция носит кодовое наименование «Морской лев»…

Адольф Гитлер

Год 1940-й.

Из записной книжки Берендта

Греческие мыслители многое заимствовали на Востоке. Тайными каналами к ним пришла мудрость древних. Я могу назвать Платона и его учителей пифагорейцев. Основой развития и движения мира пифагорейцы считали удвоение вещей и всего существующего. Самый простой пример — рождение ребенка. Смысл удвоения, скрытый и потаенный, открывается не сразу, а постепенно. Две точки намечают единственную прямую, два человека вступают в брак, две линии порождают новое пространство — плоскость.

В истории с Артуром нельзя не обратить внимание, что в первой же его битве, когда противником его был Пелинор, старый меч короля оказался расщепленным надвое. Так расщепить меч нельзя, но мысль ясна: это было уже не оружие. Деление на два уничтожает вещь, согласно воззрениям, принятым в Шамбале. Умножение на два часто приводит к возникновению нового. В кельтской легенде это отражено, может быть, помимо воли рассказчика.

Ошибиться вдвое, согласно древнейшим канонам, означает такой далекий отход от истины, что неминуем роковой исход. Такая ошибка означает в военном деле почти верное поражение.

Наконец мне стало ясно, какая реальность скрывается за древним образом кельтской легенды. Меч Артура Экскалибур — это британские военно-воздушные силы, точнее, истребители. Идет война за Британию. Авиация — это реальность, которая мешает нам создать предпосылки для вторжения. Каждый вылет британских эскадрилий подобен сейчас удару волшебного меча.

Год 1940-й.

Из военного дневника начальника генерального штаба сухопутных войск Германии Гальдера

Если мы начнем наступление, то к середине сентября Англия должна быть ликвидирована. Борьба с помощью авиации и подводных лодок. Главное командование ВВС предлагает перейти к большому наступлению против неприятельской авиации, выманивая и уничтожая в воздухе истребители противника. Главное командование сухопутных войск также считает это необходимым и предлагает одновременно интенсифицировать подводную войну.

Год 1940-й.

Директива № 17 о введении воздушной и морской войны против Англии.

Совершенно секретно. Только для командования

С целью создания предпосылок для окончательного разгрома Англии я намерен вести воздушную и морскую войну против Англии в более острой, нежели до сих пор, форме.

Для этого приказываю:

1. Германским военно-воздушным силам всеми имеющимися в их распоряжении средствами как можно скорее разгромить английскую авиацию. Налеты направлять в первую очередь против летных частей, их наземной службы и средств связи; далее — против военной авиационной промышленности, включая промышленность по производству материальной части зенитной артиллерии.

2. По достижении временного или местного превосходства в воздухе продолжать действия авиации против гаваней, особенно против сооружений, предназначенных для хранения запасов продовольствия, и, далее, против таких же сооружений внутри страны.

Налеты на порты южного побережья производить с учетом запланированной операции в возможно меньшем масштабе.

3. Борьба с вражескими военными и торговыми судами должна отступить по сравнению с этим на второй план, за исключением тех случаев, когда речь идет об особенно благоприятных целях…

Адольф Гитлер

Год 1940-й.

Из военного дневника Гальдера

Наше командование ВВС при определении численности британских истребителей ошиблось примерно вдвое: на самом деле их оказалось значительно больше…

Год 1941-й. Май.

Из записной книжки Берендта

Мы не смогли выиграть воздушную битву за Британию. Если говорить точнее, мы потерпели в ней поражение. Сможем ли мы извлечь уроки из событий? Это мне неизвестно.

Человек, который искал меч Артура как раз накануне авиационных сражений, нашел его. Символическое сверкание меча было явственно видно, я слышал затем гул самолетов. То были британские истребители. В свете восходящего солнца они поднимались с тайных, секретных аэродромов, появляясь сначала из ангаров подобно привидениям. Я не сразу оценил связь событий, которую нащупывал так упорно. Истина сложнее, чем я думал.

Гесс, вылетевший в Англию со своими предложениями, интернирован там. Выход не найден нами. Европа накануне новых потрясений. Что в этих условиях мы предпримем завтра, через месяц, через год? Если у меня достанет смелости и умения заглянуть в завтрашний день, я всем сердцем хотел бы увидеть там мир вместо разрушений.

С давних веков и поныне славятся сибирские края необозримыми лесами. Пихта, ель, лиственница, другие ценные породы составляют основу этих лесов. Но на особом месте — кедр. Кедровые леса — краса и гордость, одно из самых ценных природных богатств Сибири и Дальнего Востока. Сокровище, которым природа наделила нашу страну.

С конца 50-х годов довелось мне несколько раз бывать в Алтайских горах. Тогда и произошла первая встреча с кедром, навсегда покорившим сердце своим добрым, щедрым нравом, красотой. И встревожившим бедой, которая все явственнее начинает грозить хранителю гор и тайги.

О первой встрече. Однажды с группой туристов мы шли от своенравной Катуни, несущей свои воды в Обь, к жемчужине Горного Алтая — Телецкому озеру. Сто пятьдесят километров через горные хребты и тайгу открывали незабываемые картины алтайской природы. И почти всюду на этом пути нам сопутствовал кедр.

Заодно маленькое пояснение. То, что принято называть сибирским кедром, в действительности — сосна, кедровая сосна. Настоящие же кедры — ливанские, атласские и гималайские — обитатели стран Средиземноморья и Западных Гималаев. У нас они могут расти только на юге, где разводятся в парках. А в лесах разных зон СССР живет несколько видов кедровой сосны. Самые распространенные — сибирская кедровая сосна, или сибирский кедр, и корейский кедр, которым славится Дальний Восток, Уссурийская тайга.

Хозяином вместе с пихтой встречал нас сибирский кедр в Большой черни — дремучем лесу, одевающем северо-восток Алтайских гор. Тесно собрались здесь толстые стволы великанов, обросшие седыми космами мхов и лишайников. Сквозь высокий черный шатер их хвои почти не пробивается вниз, во влажную полутьму, солнечный свет. Только там, где древний таежный исполин, отстояв положенное число столетий, рухнул, подминая соседей, открывается в тайгу небесное окно. И тогда к нему пробиваются, закрывая собою завалы, безудержные заросли всяческой зелени.

Мох под ногами, скрадывающий шаги, синие от ягод черничники, где прямо на ходу, чтобы не отстать от группы, мы процеживали между пальцами черничные веточки, набирали полные горсти ягод. Повсюду видели на земле кедровые шишки, в большинстве уже опустошенные лесными жителями. Они — приманка и главный корм для множества летающих, бегающих и ползающих по тайге существ.

Батюшка кедр, как исстари величали щедрое дерево местные жители, — попечитель тайги. Много раз нам попадались на пути свежие медвежьи следы, хотя с хозяином их не встречались. Видимо, не желая иметь дело с нашей шумной компанией, косолапый заблаговременно исчезал в чаще. Сновали по тайге в поисках орехов белки-телеутки, полосатенькие бурундуки, крикливые птицы кедровки.

О тесной жизненной зависимости между этой птицей и кедром хочется рассказать подробнее.

Тяжелые шишки кедра в пору созревания падают под дерево. Заключенные в них орехи не имеют приспособлений для расселения, и ростки их погибли бы под густой кроной материнского дерева. Выручает кедровка, главной пищей которой служат кедровые орехи. Разворошив упавшую шишку, она набивает в специальные подъязычные мешки десятки отборных орехов и летит с ними в поисках укромного уголка, где можно спрятать добытый про запас корм. Где-нибудь, порой за много километров, устраивает во мху и земле свои кладовые, которые потребуются в голодное время. Часть из них потом отыскивает, но о многих забывает. А орехи, перезимовав, дают всходы далеко от родного дома. Так благодаря кедровке-сеятельнице кедр поселяется высоко в горах или в окрестном редколесье, где под прозрачным пологом сосен или берез растет быстрее и надежнее, чем в черневой тайге.

Знали мы, прячется в тайге и марал-рогач, и рысь, и «пушистое золото» — горностай, колонок, драгоценная валюта сибирских лесов — соболь. Всем им дает надежное пристанище батюшка кедр, всех кормит и привечает. Недаром в кедровых лесах охотники добывают в пять — десять раз больше соболя, чем в других угодьях. Этот ценный зверек связан с кедром и через промежуточную ступень — мышевидных грызунов. Мыши, которые тоже кормятся орехами, усиленно размножаются в годы высоких урожаев кедра, а зимой на них охотятся соболь и другие мелкие хищники.

Казалось просто невероятным, что этот лес-кормилец укоренился не на тучных равнинах, а в каменистых горах, на высоте до полутора километров над уровнем моря.

Поднявшись еще выше, повстречались с кедром в высокогорно-луговых лесах — светлых, разделенных цветистыми еланями. Здесь, на просторе, хорошо можно рассмотреть хозяина тайги. Он могуч и статен. Прямой крепкий ствол уносит крону на сорокаметровую высоту. Здесь он весь, от подножия до вершины, одет ветвями с длинной хвоей.

А хвоя у кедра, оказывается, совсем не черная, как представлялась в черневой тайге. Она голубовата, издали кажется шелковистой и мягкой. В каждом пучке по пять хвоинок (у обыкновенной сосны их соединено вместе по две), и живут они по три — шесть лет. Легкий смолистый аромат, насыщенный фитонцидами, окружает дерево — целительный для нас, непереносимый для всякого гнуса. Мы удивлялись: ни комары, ни мошкара, которыми, как известно, изобилует Сибирь летом, совсем не досаждали нам.

Словно игрушки на новогодней елке, висят среди зелени тяжелые шишки. Там, за закрытыми дверями, свершается таинство созревания семян. Больше двух лет идет оно в каждой шишке, под каждой из множества — от сорока до ста — прочных, плотно прижатых чешуи. Наконец вызревает крепкая шоколадно-коричневая кубышечка. А в кубышечке той, словно в тюбике с пищевым концентратом, какими, наверное, снабжают космонавтов, точнейшими дозами и в нужной кондиции будет заготовлено все необходимое для кедра-малютки, который должен из нее вылупиться.

Горстка этого концентрата способна под держать силы человека, а если ее употреблять регулярно, поможет избежать многих болезней. Еще бы! В кедровых орехах больше шестидесяти процентов прекрасного, золотисто-янтарного, не уступающего по ценности прованскому масла, до двадцати процентов белка, комплекс витаминов, целый набор макро- и микроэлементов. Недаром горноалтайцы зовут кедр еще и хлебным деревом. Если растереть ядра орехов с водой, получается кедровое молоко, сливки, превосходящие по калорийности мясо и яйца.

Гектар кедровой тайги приносит ежегодно от шестидесяти до четырехсот килограммов орехов, причем каждые пять-шесть лет его урожайность резко возрастает. За свою многовековую жизнь каждая кедровая сосна даст столько орехов, что всю ее, от корней до верхушки, можно бы, пожалуй, засыпать собственным урожаем.

При этом кедр — основной орехонос в нашей стране. Его общий урожай в отдельные годы достигает миллиона тонн. Можно бы загрузить тысячу (!) тяжеловесных эшелонов и отправить во все концы страны. Пусть пятьсот — многие кедрачи расположены в труднодоступных местах. Хотя бы сто — надо же оставить местному населению, таежному «поголовью» большую часть на пропитание, на возобновление самих кедров. Ан нет, эшелоны пока не идут, и молодому поколению нашей страны теперь куда знакомее вид и вкус заморских бананов и апельсинов, чем своих отечественных кедровых орехов. Из колоссального урожая заготавливается мизерная часть. На Алтае, например, по некоторым сведениям, собирается около двух процентов от выросшего урожая. А почему — об этом речь впереди.

Ценен не только сам орех. Скорлупа дает прекрасную коричневую краску, а табуга — толстые чешуи шишки — смолы и скипидар. Живое кедровое дерево дает живицу — жидкую смолу, вытекающую из смоляных ходов. Ее назначение — заживлять, залечивать нанесенные дереву повреждения, откуда и название. В старину сибирские крестьяне широко пользовались живицей при ожогах и ранениях; в войну кедровый бальзам поднял на ноги десятки тысяч раненых бойцов.

А придет пора спилить кедр, доживший до почтенного возраста, он и тут на особом месте. Его древесина, плотная, красивая, мягкая, пропитанная ценными смолами, великолепна для мебели. Благодаря отличным резонансным свойствам исключительно ценна для изготовления музыкальных инструментов. В ульях из кедра особенно охотно поселяются пчелы.

Однако вернемся на алтайские елани. Кедровые рощи перемежаются здесь, на высоте, субальпийскими лугами, «лесом без деревьев», где в высоченных травах легко заблудиться даже всаднику. Мы и заблудились было. Невозможно рассмотреть что-либо за встававшей перед нами стеной разбушевавшихся трав. Теснили соседей трехметровые гиганты борщевика, каждый лист которых мог служить надежным зонтом или накидкой в непогоду. А их огромные белые соцветия, необычайной легкости и красоты, словно сплетенные из тончайшего кружева и вынесенные наверх, можно было рассмотреть и потрогать не иначе как с конской спины. Сиреневые акониты и густо-синие дельфиниумы — шпорники, девясилы с ярко-желтыми цветами, множество других трав-исполинов с сочной зеленью и крупными цветами надолго взяли нас в плен. Только опытный проводник, местный житель, сумел вывести на нужную тропу.

Многие из встреченных нами трав целебны. Кроме перечисленных это и золотой корень — родиола розовая, и левзея софлоровидная — маралий корень, и горец змеиный; запасы их в Алтайских горах составляют многие тысячи тонн. Ученые считают, что чуть ли не каждое третье растение здешних мест обладает лечебными свойствами.

Лекарственные растения — лишь один из даров высокогорных еланей. А сколько других! Мы шли и вдруг натыкались на ярко-красную куртину. Смородина, да какая! Плотные, крупные, брызжущие соком кисти ягод почти закрывают собою листву. Идешь дальше — малина и крыжовник, особая съедобная жимолость и черная смородина протягивают навстречу ветки, полные ягод: угощайся, все равно опадут, если не слизнет проходя медведь, не склюет птица.

Гудят над цветами дикие пчелы, собирая в дуплах запасы меда. До ста килограммов меда, как определили специалисты, может дать каждый гектар здешних субальпийских лугов. А таких лугов — десятки тысяч гектаров. Но на них еще редко встретишь пасеку. Понапрасну иссякают медовые реки в не облетанных пчелами цветах. Мало кому приносят исцеление травы, собравшиеся здесь в редкостном разнообразии. Опадают, созрев, ягоды. Лаборатория сил, здоровья, долголетия, оборудованная природой и охраняемая кедром, еще слабо используется человеком.

Мы поднимались крутыми тропами еще выше, к пустой и холодной высокогорной тундре. Постепенно отставали, не выдержав высоты, лиственные и хвойные леса, субальпийские травы. Только кедр упрямо следовал за нами. Опаленный горными ветрами, с покалеченными ветками и скрученным стволом, пригибаясь к каменистой земле и цепляясь за трещины в скалах, он взбирается выше всех деревьев. Собравшись группами и рощицами, кедр хранит здесь прозрачную глубину высокогорных озер, укрывает собой стремительные горные потоки, предупреждает обвалы и осыпи.

В три, четыре раза больше влаги отдают кедрачи рекам, чем такие же по площади сосняки и лиственничники. На Алтае, в Саянах и на Лено-Ангарском плато в Восточной Сибири кедровые леса собирают, фильтруют и чистыми струями направляют в реки три четверти всего речного стока этих горных районов. В обширных кедрачах зарождается сила сибирских рек — Оби, Енисея, Лены, с их помощью наполняется синяя чаша Байкала. А значит, не без участия кедровых лесов неустанно работают турбины гигантских гидроэлектростанций Сибири. Эго они помогают наливаться зерном сибирским нивам.

Видели мы в горах и другое.

На одном из переходов прямо из дремучей, птицеголосой тайги вывела нас тропа на кедровое кладбище. Огромная гарь, где обугленные сухие стволы — словно черные надгробия над прахом могучего леса. Целый день мы шли гарью, так и не достигнув ее конца.

Между мертвыми стволами поднимается нежный пух молодых березок, осин. Но кедра, самого ценного дерева тайги, не видно совсем. Много десятилетий пройдет, пока его крохотные ростки сумеют укорениться здесь снова и пойти в рост. Вероятнее всего, не появиться им здесь уже никогда.

Пожары, к сожалению частые, — страшное бедствие в кедровом лесу. Более страшное, чем в любом другом. Насыщенное смолами и эфирными маслами кедровое дерево охватывается пламенем молниеносно, горит, как факел, треща и рассыпая искры. Пожар перебрасывается с дерева на дерево в считанные минуты, захватывает огромные пространства и при ветре достигает сокрушающей силы. Мы шли гарью, и закрадывалась мысль: не такие ли, как мы, любители природы и путешествий нанесли тайге эту страшную рану? Не потушенный до конца костер, даже спичка, окурок, небрежно брошенные на сухую хвойную подстилку в ветреный день… Миллионы туристов ежегодно ходят по горам и лесам в разных концах страны, и печальная статистика показывает: немалая доля лесных пожаров на их совести.

Встречались нам шелкопрядники. Сибирский шелкопряд, его прожорливые гусеницы, нарождающиеся порой в огромных количествах, наряду с пожарами — еще один враг тайги. Как саранча в былые времена на поля, неистребимой массой надвигаются они на таежные пространства, сжирают хвою. Вместо живых деревьев после такого нашествия остаются их скелеты.

В великолепных кедрачах прителецкой тайги — хранительницы уникального горного озера и вытекающей из него сестры Катуни — Бии увидели мы еще одну гнетущую картину. Словно шрам на живом теле тайги, зияла обширная лесосека. Давняя, с которой уже ушли машины и люди. Недобрый след оставили они после себя: поверженные и брошенные на гниение стволы, груды сучьев, смятую лесную поросль, перепаханную гусеницами тракторов землю. Кедрам уже не вернуться сюда, затоптанным насмерть деревцам не стать лесными великанами.

А по следу тракторного волока уже змеился небольшой пока каменистый овражек, размытый горными потоками. Камень, освободившись от стеснительной опеки леса, связывавшего над ним почву корнями, начинает показывать зубы. Позже он и совсем выйдет на поверхность, обвалами, предательскими осыпями покатится по склонам, сухими пустырями ляжет на месте лесной чащи.

Чем ближе к Телецкому озеру, тем больше таких лесосек — и давних, и только что покинутых, и действующих, наполненных лязгом машин и стоном падающих деревьев. Крутые каменистые склоны гор, обращенные к озеру, оголялись. И не трудно было представить ближайшее будущее как этих склонов, так и самого озера, величайшей из драгоценностей Горного Алтая.

Позже, когда мы шлюпкой спускались от Телецкого озера по Бии вниз, к слиянию ее с Катунью, видели туг и там множество пропитанного водой топляка. Могучие кедровые стволы, срубленные в верховьях Бии и сброшенные в нее для сплава, лежали на дне и по берегам, гнильем загромождая акваторию. После увиденного здесь и на лесосеках возникала горькая мысль: разумный хозяин, взяв из своей кладовой необходимое, не уничтожает остальные припасы, оставленные впрок. А взятое не спешит выбросить на помойку. Как же люди, которым доверено быть хозяевами этой бесценной лесной кладовой, позволяют себе такое? И где выход из беды, в какую попал алтайский кедр, вообще кедровые леса Сибири?

«Вскоре довелось быть в Горно-Алтайске на конференции, посвященной проблемам развития производительных сил Горного Алтая. Среди других конференция рассматривала и проблему освоения лесных ресурсов автономной области.

Выступлений на лесной секции было много, горячих и очень разных. Выступали хозяйственники и ученые, лесозаготовители и лесники. Что был спор об алтайской тайге, и прежде всего о судьбе ее патриарха — кедра. В столкновении обнажились два противоположных подхода к извечной проблеме: «человек и лес».

— Лесная промышленность Горного Алтая, товарищи, не выполняет планов, — заявляла одна сторона в обобщенном образе оратора солидных лет с руководящим баском. — А лес нужен государству. И мы будем его рубить где потребуется и сколько потребуется.

— А мы будем штрафовать, бить рублем, пока не научитесь соблюдать общепринятые правила рубки, — запальчиво отвечала другая сторона в образе юноши с комсомольским значком на форменном кителе лесной охраны. — Обрадовались, что пустили вас в богатейшие алтайские леса, приходите как временщики, которым наплевать, что будет после них. Рубите лес в самых уязвимых местах — по берегам рек, по склонам. Навалились на кедрачи, где налегке можно план по кубометрам дать. Ценная кедровая древесина идет на шпалы, на дрова, на строительные бревна, а пихту, березу, лиственницу, которых миллионы гектаров, брать не хотите!

— Что ж, прикажете молиться на ваши кедрачи? — защищается другая сторона. — А они, во-первых, перестойные, во-вторых, кедр — вымирающая порода. Он обречен. Еще никому, было бы вам известно, не удавалось в массе вырастить кедр саженцами.

— Не знаю, откуда эта несуразная теория о перестойности кедра. Алтайские кедрачи имеют средний возраст двести лет, а вы рубите и стопятидесятилетние. Они в самом расцвете. И мы беремся доказать, что прижизненное использование кедрачей выгоднее и нужнее государству, чем его преждевременная и сплошная рубка. А насчет саженцев — приезжайте к нам в Чою, посмотрите.

Спор продолжался. Симпатии и поддержка большинства участвующих были на стороне юноши. Кстати, это был совершенно реальный оратор — Фатей Шипунов (ныне известный ученый), один из организаторов первого в стране комсомольского лесничества, ставившего перед собой задачу комплексного использования алтайских кедровых лесов. С таким хозяйством нельзя было не познакомиться. Сразу же после конференции я поехала в Чою.

Чоя в переводе с алтайского, как говорят, означает «кедровая яма». Яма налицо. Ее образуют невысокие сопки, замыкающие в кольцо болотистую низину. В низине угнездился деревянный поселок. Глубокие колеи вдоль улиц, продавленные машинами в вязкой земле. Возле домов, на поперечных бревнах, — высокие дощатые настилы. Без них в сырую погоду не пройдешь поселком и в сапогах. На окрестных травянистых склонах кое-где негустой березняк и осинник.

— А кедры где?

— Дык ведь быт тут скрозь кедрач, — скребет за ухом старожил. Еще годов тому сорок на месте Чои тайга была. А в старину, говорят, главный промысел в здешних местах — шинковали, пчел держали многие тыщи колод. Маслобойные заводишки масло из ореха давили. Порешили, вишь, мало-помалу кедрачи — болото завелось.

Чойская тайга, занимающая северо-восточные предгорья, — самое сырое место Горного Алтая. Тысяча двести миллиметров осадков выпадает здесь в среднем ежегодно. Кедрач нес тут особую службу: откачивал корнями-насосами лишнюю воду. Теперь топкие болота, никчемные кустарники, редкий осинник угнездились на месте вековой тайги. Они являли собой наглядную картину того, что ждет через несколько десятилетий и другие окрестные места, если так же бездумно и впредь будет гулять по ним топор.

Здесь комсомольцы начали поход за наведение порядка в алтайской тайге. Вначале их было шестеро молодых специалистов, выпускников Ленинградской лесотехнической академии. Были они разные по характеру и уроженцы разных мест. Сюда, в Горный Алтай, их привела забота о судьбе кедровых лесов и их главного обитателя — сибирского кедра. К кедровым лесам, доказывали комсомольцы, преступно подходить с привычной меркой лишь как к источнику древесины. Они уникальны. Они представляют собой редкостный пример тесного сосуществования, своего рода симбиоза полезнейшего дерева с многообразным и тоже весьма ценным животным и растительным миром, хранителем и опекуном которого и является кедр. Лишившись его, оскудеют все богатства тайги.

Вкратце идея комсомольцев такова. От бесхозяйственных сплошных рубок в кедрачах надо переходить к комплексному ведению хозяйства. Для начала создать хозяйство, хотя бы одно, которое взяло бы под свою охрану кедры и разумно использовало живые богатства тайги. Хозяйство-разведчик. Оно покажет дорогу другим и потом когда-нибудь вся кедровая тайга станет производственным цехом таких хозяйств.

— Подобные хозяйства, — убеждали они, — могли бы брать от тайги все полезное, не нанося ей ущерба. Их обязанность — заниматься заготовкой кедрового ореха, ягод и лекарственных растений, охранять полезных животных и, не нанося ущерба поголовью, заготавливать пушнину, разводить пчел, добывать живицу, извлекать из отходов шишкобоя смолу, дубители и краску. Заготовку древесины вести только выборочно, чтобы она не причиняла ущерба многообразной жизни леса. То, что будет выручено от всего этого, не только окупит полностью затраты на рабочую силу и оборудование, но и позволит восстанавливать уничтоженные кедровники. Государство получит двойную пользу: население сможет приобретать много ценной продукции, которая пока пропадает даром, а кедровые леса сохранятся на далекое будущее.

Молодые лесоводы составили проект такого хозяйства, назвав его Кедроградом. Предварительно выходили по тайге не одну сотню километров. Они стучались во все двери со своей большой мечтой. Здесь все так ново и неизведанно, что нельзя было обойтись без ошибок. А всякая ошибка злорадно осмеивалась скептиками. В спорах с рутинёрами активисты не всегда умели одержать верх. Но они упорно шли к цели.

Тогда, в 59-м, комсомольцы еще только осваивались в выделенном им словно бы в насмешку одном из самых захудалых на Алтае и далеком от полноценных кедрачей Чойском лесничестве. Им было неимоверно трудно поднимать запущенное хозяйство. Но в споре со скептиками на их стороне уже появились веские аргументы.

Верхом мы поехали в тайгу, которая уже далеко отступила от Чои. Там на поляне, окруженной деревьями, я увидела крохотные зонтики кедров-малюток, только что пробившиеся из земли. Это были первые в стране успешные посевы кедра, проведенные молодежью на нескольких гектарах.

Затем мы отправились к субальпийским лугам. В гуще цветущих трав там виднелись разноцветные ульи, собранные в обширный пчелиный городок. В фанерном домике на пасеке молодой пчеловод Федор Усов угощал нас душистым (только что откачанным) медом. Это был первый урожай, который собрали комсомольцы с нехоженых лугов.

С тех пор мне не пришлось бывать в тех местах, но долго поддерживалась связь с первопроходцами Кедрограда. И я знала, что комсомольский коллектив, пополняясь новыми энтузиастами и преодолевая огромные трудности, живет. Вскоре он перебрался в прителецкую зону алтайской тайги, где еще сохранились полноценные кедрачи. Жили в палатках, испытывая крайнюю нужду в необходимом, непрестанно «воевали» с рутинерами.

В 1960 году на страницах «Комсомольской правды» начала публиковаться по частям, а затем вышла отдельной книгой прекрасная документальная повесть Владимира Чивилихина «Шуми, тайга, шуми!» В ней с большой душевной теплотой и художественной силой рассказывается о комсомольцах Кедрограда, о нелегких испытаниях, которые легли на их пути. О том, какой широкий отклику молодежи страны нашло их благородное начинание. Писали о них другие литераторы и журналисты, те, кого встревожила судьба кедра и нависшая над ним опасность. Мысль о необходимости бережного отношения к «хлебному дереву» Сибири и Дальнего Востока звучала и в выступлениях ученых, общественных деятелей, лесоводов-практиков.

Шли годы. Общественное движение в защиту кедра в конце концов было подкреплено государственным актом. Совет Министров СССР в 1978 году принял постановление «Об улучшении комплексного использования и охраны кедровых лесов». В нем отмечено, что в этом важном деле имеются серьезные недостатки, которые должны быть в кратчайшие сроки ликвидированы. Всем ведомствам, имеющим касательство к кедровым лесам, вменено в обязанность обеспечить разумное комплексное их использование.

И вот уже прошло три десятилетия с той поры, когда комсомольцы начали свой поход за спасение кедра. Что же сегодня, каковы итоги? Удалось ли первопроходцам построить Кедроград так, как было задумано, стал ли он образцом единственно разумного хозяйствования в кедровых лесах?

Увы. Энтузиазм и новаторство молодых не были поддержаны на месте, не подкреплены организационно. Их самоотверженные усилия неизменно разбивались о глухую стену враждебности и рутины со стороны алтайских организаций, возглавлявших лесное дело. А за теми, кто командовал в лесах, были права и власть. «На наш век хватит, а там посмотрим», — благословлял сплошную вырубку лучших кедровников Алтая начальник Управления лесного хозяйства края Вашкевич. Планы комсомольцев, неизбежные в новом деле ошибки осмеивались, препятствия одно за другим ставились на их пути. Достаточно сказать, что лишь за первые годы существования Кедрограда усилиями местных властей новое хозяйство трижды реорганизовывалось и перебазировалось. Вначале оно осваивалось в районе поселка Уймень, где за ним закрепили около ста пятидесяти тысяч гектаров кедровников, затем переброшено было на Телецкое озеро, в поселок Йогач, где по существу и «утоплено» в огромной, превышающей миллион гектаров территории местных лесхозов и леспромхозов, активно вырубающих кедрачи. Еще через три года — новая реорганизация.

Сейчас бывший Кедроград существует в Йогаче под названием «Горно-Алтайский опытный лесокомбинат по комплексному использованию тайги». По своей структуре и по возможностям он далек от задуманного когда-то. Не осталось в нем первопроходцев. Давно покинул здешние места организатор и первый директор — душа Кедрограда в пору его создания Фатей Шипунов, разъехались в разные края многие из его друзей и сподвижников. Последним ушел самый упорный и последовательный — Виталий Парфенов. Но он продолжил борьбу иным способом. Проведя множество наблюдений и расчетов, обобщил, опыт Кедрограда и выпустил книгу «Комплекс в кедровом лесу». Книга убедительно утверждает необходимость нового мышления в лесном деле.

Несмотря на многие трудности и огрехи в своей работе, ныне существующий опытный лесокомбинат в Иогаче все же ближе других лесных хозяйств к разумному использованию кедрового леса. Помимо древесины заготавливает кедровые орехи и пихтовое масло, лекарственные травы и живицу. По его образцу создано еще пять подобных хозяйств.

Обольщаться в общем-то нечем. После тридцати лет борьбы за кедр первопроходцев и больше чем через десять лет после соответствующего постановления Совета Министров СССР создано лишь шесть хозяйств, в какой-то мере приближающихся к комплексному использованию кедровой тайги. На остальных миллионах и миллионах гектаров пока все по-прежнему, хотя есть примеры бережного отношения к патриарху тайги. До сих пор идет борьба мнений, ведутся споры между теми, кто рвется в кедровые леса, чтобы рубить немедленно и как можно больше, не разбираясь в тонкостях экологии, и людьми, отдающими себе отчет в том, какой след на земле оставит такой подход.

Под шум этих споров валятся, как и прежде, лучшие кедрачи. Почти начисто уничтожены они на Урале. Горят на тысячах гектаров вокруг Байкала. На Алтае продолжается вырубка кедров в орехово-промысловой зоне. От нее остаются лишь малые островки. В Хабаровском и Приморском краях заготовители, проводя рубку в смешанных лесах, берут только кедры и оставляют среди общего хаоса малоценные лиственные породы. Лишь в одном районе Приморья, Красноармейском, уже разорено и захламлено два миллиона гектаров кедровой тайги. В иных местах браконьерствующие сборщики орехов валят мотопилой двухсотлетние, в полной силе, кедры, чтобы без хлопот добыть шишки… Примеры бережного отношения к патриарху тайги, которые, безусловно, есть, пока тонут в море бесхозяйственности.

Горестно сознавать, что у кедровых лесов, лесов уникальных, подаренных судьбой одной только нашей стране, до сих пор так и нет настоящего, рачительного хозяина, что они по существу словно отданы на откуп временщикам. Батюшка-кедр и сегодня взывает к нашей совести, к нашему разуму. Не было бы поздно!

Первым колоссальным источником богатства, который европейцы использовали на северо-восточных просторах Нового Света, была нефть. Вторым — рыба. На третьем месте был вовсе не мех, как нам внушали, а более низменная торговля шкурами крупных млекопитающих для выделки кожи.

Замкнутые в своем пластиковом веке, мы уже забыли об универсальном и важнейшем значении кожи в жизни наших предков. Первые мореплаватели использовали ее для такелажа на своих судах, а в некоторых случаях обшивали ею борта судов. В той или иной форме она обувала человечество с древних времен. На протяжении тысячелетий из кожи шились одежды как аристократов, так и крестьян. Она служила материалом для тысячи ремесел и сельскохозяйственного инвентаря и была неизменной частью домашнего быта, где использовалась для самых различных нужд — от мехов для раздувания очага до роскошных сафьяновых переплетов книг. Однако нигде кожа так широко не применялась, как в войнах.

До пятнадцатого века армии не только шагали обутые в кожу, но и ездили верхом на конях, седла и поводья которых были сделаны из кожи, а отдельные воины носили кожаные щиты или были облачены в тяжелую кожаную одежду, которая представляла своего рода броню. Ввиду плотности и прочности кожи она еще долгое время была в фаворе у военных даже после того, как огнестрельное оружие лишило ее прежней защитной роли. Уже в девятнадцатом веке кожу все еще использовали в большом количестве для некоторого военного снаряжения.

До открытия Северной и Южной Америки кожа для военной формы длительное время была специальным материалом, известным по всей Западной Европе, как «бафф» — особо прочная и в то же время эластичная кожа желтоватого цвета. Это название происходит от греческого слова, обозначающего дикого бизона и отражавшего предпочтение древних к шкурам зубров — исконных диких животных, упоминавшихся в мифологии.

К середине пятнадцатого века зубры и другая разновидность этих диких животных, известная как «wisent» (позднее — «бизоны»), были в большинстве своем истреблены охотниками, и бафф за неимением лучшего выделывался из шкур домашних животных и был значительно худшего качества. Так было во всех европейских странах, кроме Португалии, которая продолжала выделывать кожу не хуже первоначальной из импортных шкур таинственного зверя, который в Португалии именовался буфало (буйвол), и сведения о нем и о местах его обитания хранились в полном секрете.

Португальцы обнаружили этих животных во время исследования западного побережья Африки, которое началось примерно с 1415 года. Таинственное животное было фактически не чем иным, как африканским диким быком, который до сих пор носит название капского буфало. Португальцы приводили их шкуры на родину и выделывали великолепный бафф, который продавался по всей Европе по самой высокой цене.

Название африканского буйвола распространилось и на другой вид после того, как Васко да Гама обогнул мыс Доброй Надежды в 1498 году и затем поплыл на восток, к Малабарскому берегу полуострова Индостан (Индии). Здесь он встретил азиатского дикого быка, шкура которого обладала желаемыми качествами, свойственными его африканской разновидности. От первой он отличался названием — «водяной буйвол», и его шкуры также способствовали укреплению монополии Португалии на бафф.

Третья разновидность дикого быка, которая носила то же название, была открыта также португальцами, вероятно, в тот же период, что и вторая, но на западных берегах Атлантического океана.

Эго был североамериканский буфало (бизон). Это огромное животное — крупный бизон мог весить более тонны, длина его составляла двенадцать футов, а спереди он достигал семи футов высоты — водилось на большей части континента и чувствовало себя одинаково хорошо на всем протяжении от Северного полярного круга до берегов Мексиканского залива.

Чрезвычайно легко приспособляющийся, он господствовал в самых различных средах — в субарктическом поясе с его покрытыми елями болотами, на альпийских лугах, на Великих равнинах, в обширных лесных массивах деревьев твердых пород на востоке и в субтропических лесах на юге. Образовалось по меньшей мере четыре разновидности: равнинный бизон, лесной бизон — более крупное животное, более темного цвета, обитавшее в лесах северо-запада; орегонский бизон, родич равнинного бизона, но водившийся в гористой местности; и, наконец, восточный бизон, самый крупный и самый темный из всех, местом обитания которого была лесистая восточная часть континента.

Эти животные во всех отношениях были исключительно удачливы. Пережив единственных хищников, которые могли сравняться с ними по физической силе, таких доисторических зверей, как саблезубый тигр и гигантские страшные волки, они без труда противостояли туземцам на всем протяжении от двадцати до сорока тысячелетий их существования в Северной Америке. Предполагается, что примерно к 1500 году популяция бизонов превышала 70 миллионов особей, и они, быть может, являлись самым многочисленным видом крупных млекопитающих на планете.

Хотя кровавая история равнинных бизонов сравнительно хорошо известна, история восточного бизона предана забвению. Ни историки, ни биологи, видимо, даже не представляют себе численности первоначальных стад и не ведают того, что это было главное крупное травоядное на Атлантическом побережье, когда началось европейское вторжение.

Облаченный в черную шкуру, обитающий в лесах, восточный бизон был не только крупнейшим животным этого вида, но и обладал широчайшим размахом рогов, а его исключительно прочная шкура защищала его от всех видов оружия, кроме самого острого. Для туземных охотников, передвигавшихся пешком и владевших луком или копьем (следует помнить, что в обеих Америках не было прирученных лошадей, пока их не ввели испанцы), бизоны были крайне трудной добычей. По этой причине, а также в силу того, что обитавшим в лесах индейцам было доступно множество более легкой дичи, они, по-видимому, редко охотились на бизонов. Однако северо-восточные племена иногда шли на риск, чтобы добыть огромные, покрытые густым волосом шкуры, лучше которых не было ничего для одежды, в которую они облачались зимними ночами. Возможно, что именно эти одежды, украденные или выторгованные у индейцев на Восточном побережье первыми португальскими пришельцами, и привлекли внимание последних к невиданному изобилию ценного сырья для баффа в Новом Свете.

В первой трети шестнадцатого столетия португальцы удерживали монополию на североамериканский бафф, но позднее об этом проведали французы. После экспедиции 1542 года вверх по реке Святого Лаврентия сир Роберваль отметил, что туземцы «питаются также мясом оленей, диких кабанов, бизонов, дикобразов…». Менее чем через десять лет французы сами начали усиленно торговать шкурами бизонов. К середине века они фактически вытеснили португальцев. В заливе Святого Лаврентия два племянника Жака Картье «продолжали из года в год скупать у вышеупомянутых дикарей шкуры бизонов и детенышей бизонов». Французы распространили торговлю также на юг. Педро Менандес возмущенно жаловался своему повелителю королю Филиппу Второму Испанскому на вторжение французов на побережье. «В 1565 году, — писал он, — и еще несколькими годами ранее индейцы доставляли бизоньи шкуры вниз по реке Потомак, а оттуда везли их вдоль берега на пирогах французам примерно к району залива Святого Лаврентия. За два года, таким образом, ими было получено 6000 шкур».

Вскоре бафф, выделывавшийся французами, приобрел особенно широкую известность. Как писал Шарлевуа, «нет ничего лучше (чем эта шкура) в уже открытых краях мира; она легко носится, и, хотя чрезвычайно крепка, она становится гибкой и мягкой как лучшая замша». По словам бристольского купца Томаса Джеймса, по прочности она не уступала коже из моржовых шкур, и большое ее количество вывозилось из Франции в Англию, где целые полки одевали в мундиры из этой кожи. По крайней мере один из них — знаменитый Баффс — взял свое название от кожи, в которую были облачены его воины.

Первоначально англичане не получали своей доли этого нового богатства. Тем не менее в 1554 году они во всяком случае знали, что представлял собой бизон, и, как свидетельствовал Джон Лок, слон «был больше трех быков или бизонов». К семидесятым годам шестнадцатого века им уже было известно, как он выглядит. «Эти животные величиной с корову, их мясо вкусно, из их шкуры получается хорошая кожа, их волос очень нужен, он напоминает шерсть… Впервые эти сведения достигли ушей англичан еще лет десять тому назад».

Антони Паркхэрст, который ловил рыбу в водах, омывающих Ньюфаундленд, с 1574 по 1578 год, подружился с несколькими португальскими моряками, которые обещали доставить его на Кейп-Бретон, а затем к Канадской реке, то есть к реке Святого Лаврентия. К его огорчению, они его обманули, но, по-видимому, он узнал от них о существовании «бизонов… в соседних странах (с Ньюфаундлендом) и что этих бизонов очень много на твердой земле (на материке)».

Примерно в то же время другой английский моряк, Джон Уокер, совершил, похоже, пиратский налет на Норамбегу, в районе побережья заливов Мэн и Фанди, который тогда начал подпадать под французское влияние. Уокер исследовал нижние колена реки Сент-Джон, где он и его люди «нашли… в одной индийской хижине… 300 высушенных шкур, большинство из них размером восемнадцать квадратных футов». Мы узнаем, что большая их часть — это шкуры какого-то зверя, гораздо больших размеров, чем (домашний) бык, и что Уокер увез украденные им шкуры во Францию, где он продал их по сорок шиллингов каждую — по тем временам большая сумма. В заключение в сообщении говорилось: «Эго подтверждает Дэвид Ингрэм, и он описывает зверя как большого, вероятно, это какой-то вид бизона».

Английский моряк Дэвид Ингрэм был высажен на необитаемом побережье Мексиканского залива в 1568 году Джоном Хокинзом. В течение двух лет Ингрэм пробирается пешком на север, главным образом вдоль Атлантического побережья в поисках европейцев, и все это время его поддерживали туземцы. В конце концов он встретил французского купца в районе, который сейчас является центральной частью Новой Шотландии, и тот взял его с собой во Францию, откуда он добрался до Англии. Здесь в 1582 году его проинтервьюировали агенты сэра Хамфри Гилберта, и он сказал им: «Там есть множество этих бизонов (в прибрежных районах, по которым он прошел) — это зверь такого размера, как два быка… у него длинные уши, как у ищейки, а возле ушей растут длинные волосы, и рога у них гнутые, как у баранов, глаза черные, волосы длинные, черные, грубые и лохматые, как у козы. Шкуры этих зверей продаются очень дорого».

Историки утверждают, что шкуры, которые украл Уокер (и которые норамбегские индейцы накопили, вероятно, для продажи французам), в действительности были шкурами американского лося, но такой вывод не оправдан ввиду их размера — «восемнадцать квадратных футов». Эго значит, что длины двух смежных сторон помножались, и получались квадратные футы, и именно такой меркой шкуры и продавались. Даже если растянуть шкуры самых крупных американских оленей, они не превышают пятнадцати квадратных футов, тогда как размер шкуры лесных бизонов — самых крупных из уцелевших особей — конечно, меньше, чем восточных бизонов, все же равен восемнадцати футам[15].

Сэр Хамфри Гилберт особенно заинтересовался рассказом Ингрэма и путешествием Уокера потому, что в семидесятых годах шестнадцатого века он пытался активизировать колонизаторскую деятельность с целью установления сюзеренитета Англии над Ньюфаундлендом, Норамбегой и Новой Шотландией. Он старался уговорить потенциальных сторонников в том, что это предприятие будет прибыльным, и подчеркивал, что этому будут способствовать шкуры бизонов. В 1580 году он послал португальца по имени Симон Фердинандо в путешествие по побережью Норамбеги, из которого Фердинандо привез «много огромных шкур», которые, согласно другим источникам, были шкурами бизонов.

К этому времени французов стала беспокоить возможность покушения англичан на их монополию на торговлю баффом. В 1583 году Эгьенн Беланже повел группу французов с Кейп-Бретона на юг до самого Кейп-Кода, скорее всего в попытке опередить англичан, которые на следующий год, по данным Хаклейта, скупали у индейцев на побережье Вирджинии шкуры бизонов. Эго лишь две из многих операций, направленные на то, чтобы нажить состояния на продаже шкур, подобные тому, которое нажил Джон Уокер в Норамбеге.

Маловероятно, что им так повезло. К 1590 году, почти после столетия усиленного добывания шкур, видимо, большая часть бизонов, которые некогда водились между рекой Гудзон, озером Шамплейн и морем, уже погибла. Одновременно с концом столетия кончились и дни изобилия этого вида к востоку от Аппалачских гор. Для туземцев шестнадцатого века, обитавших в восточном приморском районе, шкуры бизонов были тем же, чем позднее стали шкуры бобров для племен, селившихся дальше на запад, — валютой для приобретения ружей, металлических изделий, безделушек и выпивки. Великолепные черные дикие быки восточных лесов, которые почти не страдали от рук людей, вооруженных камнеметательным оружием, падали рядами, как скошенные хлеба от рук тех же людей, теперь вооруженных огнестрельным оружием. Вонь от гниения их туш быта провозвестником того зловония, которое распространится затем на весь континент.

В течение первых десятилетий нового века определенное количество восточных бизонов еще существовало, но только вдали от побережья. В 1612 году сэр Сэмьюэл Арголл проплыл примерно 200 миль вверх но реке Потомак и приблизился к нынешней южной Пенсильвании, где, писал он, «двигаясь в глубь местности, я обнаружил большое количество животных, которые были величиной с корову, и мои проводники-индейцы убили двух. Они оказались очень вкусными, и их легко убить, поскольку они тяжелые, медлительные и не такие дикие, как другие животные в дикой местности». Ему следовало написать: «Их легко убить огнестрельным оружием».

Слишком легко. О появлении бизонов на Потомаке после 1624 года больше не упоминалось, и севернее, в районе Хьюрона в Новой Франции, положение такое же. В 1632 году, по словам священника-иезуита отца Сагара, «хотя некоторые из братьев видели их шкуры», живым за последние годы не видели ни одного бизона. Даже Самюэль де Шамплэн, который еще в 1620 году упоминал о бизонах наряду с американским оленем и лосем в качестве ценных ресурсов Новой Франции, по-видимому, появился на сцене слишком поздно, чтобы встретить живого бизона. В 1650 году Пьер Буше сообщал: «Что касается животных, именуемых бизонами, то их (теперь) можно встретить только… примерно в четырехстах или пятистах милях к западу или северу от Квебека».

Остатки восточных бизонов все еще сохранились в центральной и южной частях бывшего района их пребывания. Так, сир де л а Саль отмечал их наличие еще в 1680 году в тех местах, где сейчас находится Нью-Йорк, Пенсильвания, некоторые западные части Новой Англии, и южнее в сторону Джорджии. Куртеманш сообщал в 1705 году, что быки все еще водились в огромном количестве в долине реки Иллинойс.

К западу от гряды Аппалачских гор они продолжали водиться до последних лет семнадцатого века, когда через перевалы хлынула волна европейцев, следуя по тропам, пробитым самими бизонами. Во главе этого нашествия шел Даниел Бун, который, также как и его современники, рассказывал о таких местах, как Блу Лике, соляных отложениях, где бизоньи тропы сходились со всех сторон и «глубоко впечатались в землю, подобно улицам большого города».

Эти «отважные пионеры», как их часто называют в книгах по истории, были не столько поселенцами, сколько бродячими опустошителями, чьи взоры были обращены не на землю, а на пушнину. Они быстро продвигались на запад, так варварски уничтожая всех крупнейших представителей животного мира, что к 1720 году из всех восточных бизонов уцелели лишь несколько мелких стад, которых не заметили и обошли в темных ущельях и глухих уголках Камберленда и Аллеганских гор. К 1790 году, согласно докладу Зоологического общества Нью-Йорка, число бизонов, скрывавшихся среди Аллеганских гор, сократилось до одного стада, насчитывавшего 300–400 голов. Они искали прибежища в дикой среде Семи гор, где, окруженные со всех сторон поселениями, они просуществовали короткое время благодаря тому, что прятались в почти недоступных частях гор.

Действительно, короткое время. Суровой зимой 1799/1800 года стадо, к тому времени сократившееся до менее пятидесяти голов, было окружено охотниками, вооруженными огнестрельным оружием, которые шли в специальных высоких сапогах для снега. Скованные, утопая по брюхо в снегу, животные подверглись уничтожению там, где стояли. Следующей весной в том же районе были найдены самец, самка и детеныш. Самка и детеныш были тут же убиты, а самцу удалось бежать, но вскоре он был убит в Буффало-Кроссроудс близ Льюистауна.

Теперь конец был близок. Говорят, что в 1815 году одинокий бизон был убит близ Чарлстона, Западная Вирджиния. Никаких других сведений не было до 1825 года, когда самка с детенышем были обнаружены в глухом уголке Аллеганских гор. Найти их — значило убить. Так погибли последние особи не только восточных бизонов, но и всех диких быков к востоку от реки Миссисипи.

Исчезновение восточных бизонов прошло без комментариев и, возможно, вообще не было замечено. Более поздние конкистадоры, которые деловито «завоевывали Запад», уже развязали новую бойню, которая вскоре стала всепоглощающим шквалом уничтожения.

Примерно к 1800 году, по оценке писателя-натуралиста Эрнеста Сетон-Томпсона, около 40 миллионов бизонов уцелели в Северной Америке, почти все в районах к западу от долины реки Миссисипи. Вооруженному европейцу понадобилось три столетия, чтобы истребить первые несколько миллионов. Потребовалось, пожалуй, не менее ста лет, чтобы уничтожить остальных, проявив самую бессмысленную и необузданную жестокость в длинном перечне зверств, совершенных человеком против живых существ.

Плейнс, Орегон: лесные бизоны систематически истреблялись в силу трех взаимосвязанных причин. Во-первых, в рамках плана геноцида, осуществлявшегося американцами в отношении западных индейских племен (самое существование которых было тесно связано с бизонами); во-вторых, ввиду прибылей, которые давало убийство этих животных; в-третьих, под влиянием беспрепятственной жажды убивать.

Первая причина откровенно раскрывается в заявлении генерала Филиппа Генри Шеридана, где вкратце излагается проводившаяся в ту пору политика правительства и военных властей США: «Охотники за бизонами сделали за последние два года больше для решения острой проблемы индейцев, чем вся регулярная армия за последние 30 лет. Они уничтожают материальную базу индейцев. Пошлите им порох и свинец, коли угодно, и позвольте им убивать, свежевать шкуры и продавать их, пока они не истребят всех бизонов!» Шеридан позднее заявил в конгрессе, что следует учредить медаль для охотников за шкурами, на одной стороне которой выбить мертвого бизона, а на другой — мертвого индейца.

Уже к 1800 году большая часть крупных земноводных млекопитающих восточной части Северной Америки, чьи шкуры были пригодны для выделки кожи, включая восточного бизона, восточного оленя, лесного карибу и в большинстве районов даже американского оленя, были истреблены в коммерческих целях или находились на грани истребления[16]. Между тем спрос на кожу всех видов никогда не был столь велик и периодически бурно возрастал. Забой стад бизонов на Западе открыл широчайшие перспективы получения прибылей. Они еще больше возросли, когда появился колоссальный спрос на одежду из бизоньей кожи — дубленой, с оставленными на ней толстыми, похожими на шерсть волосами. Эта мода широко распространилась в Европе, но особенно в восточной части Северной Америки, где она вызвала страстное стремление во что бы то ни стало приобрести модную одежду. Казалось, что буквально каждый жаждал иметь хотя бы один, а то и более предметов одежды из бизоньих шкур.

Массовое убийство бизонов на западных равнинах в сочетании с массовым производством одежды из бизоньих шкур на фабриках на Востоке вскоре обеспечило целый поток продукции из этой кожи, начиная от приводных ремней для машин и кончая мундирами для полицейских. В сороковых годах девятнадцатого века одних только предметов одежды из бизоньих шкур продавалось ежегодно в восточных районах Канады и Соединенных Штатов в количестве 90 тысяч штук. Это, однако, была лишь верхушка смертоносного айсберга уничтожения.

По данным Сетон-Томпсона, лишь один из каждых трех убитых равнинных бизонов был освежеван. Более того, многие шкуры, которые были сняты, использовались на месте в сыром виде вместо брезента, чтобы прикрывать стога сена от дождя, или в качестве материала для ограждения выгонов, принадлежавших пионерам небольших стад, которые в противном случае кормились на всех доступных выпасах, а также для легко заменимой кровли и обшивки стен.

Возможности извлечения прибылей не ограничивались производством одежды и кожи. Много сотен тысяч животных были убиты исключительно для извлечения жира, из которого делали колесную мазь и использовали его для производства свечей и мыла, и поэтому он в большом количестве утилизировался в промышленности восточных районов. Неисчислимые тысячи бизонов были убиты лишь для того, чтобы взять у них языки, считавшиеся деликатесом. Но величайшим побудителем их убийства наряду с добыванием шкур было использование мяса животных, которое было основной пищей строительных бригад, расползавшихся, подобно муравьям, по всем равнинам, оставляя после себя блестящие стальные нити новых железных дорог, опутавших весь континент.

К 1842 году, опять-таки по сведениям Сетон-Томпсона, общее число убиваемых бизонов достигло 2,5 миллиона в год, и огромные стада на Западе таяли, как их собственный жир, от палящего яростного уничтожения. В 1858 году Джеймс МакКей, купец и охотник с Ред-Ривер, в течение двадцати дней ехал верхом, перегоняя пони, буквально сквозь одно сплошное стадо бизонов — «со всех сторон, насколько видел глаз, прерия была черна от них». Пять лет спустя бизоны были «явлением прошлого» во всем районе, который пересек МакКей.

Дальше на юг железная дорога «Юнион Пасифик рейлроуд» достигла в 1867 году Шейенна, проникнув в самое сердце сохранившейся страны бизонов. Железный конь доставил туда бесчисленное множество белых охотников и в то же время разбил еще уцелевших бизонов на южное и северное стада.

«В 1871 году, — сообщает нам Сетон-Томпсон, — железная дорога Санта-Фе пересекла Канзас, летнее место пребывания южного стада, теперь сократившегося до 4 000 000». Последовала кровавая бойня, развязанная охотниками за шкурами, а также спортсменами, которые теперь начали проникать на Запад, чтобы принять участие в бойне просто ради удовольствия. В период между 1872 и 1874 годами эти два вида истребителей сообща поставили рекорд — 3 158 730 убитых животных! Один спортсмен, некий д-р Карвер, хвастал, что он убил 40 бизонов, проскакав верхом лишь «двадцать минут», а за одно лето — 5000 бизонов.

Перефразируя Сетон-Томпсона, можно сказать: таков практически был конец южного стада. Несколько разрозненных групп еще сохранились в глубинных местах, но и их тоже выследили и безжалостно убили. Последнее семейство из четырех особей было обнаружено в 1889 году охотниками на мустангов. Бизоны почуяли опасность и бежали на запад. За ними гнались несколько миль, и некий Аллен всадил четыре пули в самку. Она пробежала еще две мили, достигла озера и, дойдя до глубокого места, стояла там в безвыходном положении, пока смерть не настигла ее. Фотограф заснял торжествующих охотников рядом с ее шкурой и мясом. Остальные три бизона были убиты несколько позже.

Не лучше обстояло дело с северным стадом. Хотя до 1876 года суровые зимы и присутствие враждебно настроенных индейцев останавливали белых охотников, в упомянутом году войска США «утихомирили» индейцев, что поощрило охотников отправиться за шкурами и мясом. Затем в 1880 году железная дорога «Нозерн пасифик рсилроуд» открыла путь к центральному району, и это был конец последнего большого стада бизонов на Земле.

В 1885 году уже не было известно ни одного живого бизона на свободе, хотя с их существованием еще мирились. В 1887 году английский натуралист Уильям Гриб проехал по Западу по «Канадиан пасифик рейлуэйз». «Пересекаясь во всех направлениях, — писал он, — виднелись бизоньи тропы, и черепа и кости этих благородных животных белели на солнце. У некоторых водных резервуаров, у которых мы останавливались, груды костей и черепов были собраны для экспорта на сахарные заводы и на заводы удобрений цивилизации». Что касается прибылей, то бизоны были их завидным негодником до последней кости.

В период между 1850 и 1885 годами более 75 миллионов шкур бизонов прошли через руки американских дельцов. Большая часть быта отправлена на восток по железным дорогам, которые прямо и косвенно в большой мере способствовали истреблению бизонов. Уильям Фредерик Коуди, известный под кличкой Буффало Билл, который был нанят железной дорогой «Канзас пасифик рейлуэйз» в качестве охотника для добычи мяса, чтобы кормить рабочих дороги, прославился тем, что варварски убил 4280 бизонов за восемнадцать месяцев.

Железнодорожные компании использовали бизонов также для развлечения пассажиров. Когда поезд подходил на расстояние ружейного выстрела к стаду, он замедлял ход или останавливался, окна опускались, и пассажирам предлагали заняться спортом, используя оружие и боеприпасы, предоставляемые компанией. Мужчины и женщины не упускали возможности позабавиться. Не предпринималось никакой попытки использовать туши животных, разве что иногда какой-нибудь служитель поезда отрезал несколько языков, которые приготовлялись для леди и джентльменов во время очередной трапезы в знак признания их ловкости.

Апологеты истребления бизонов признают, что их конец печален, но уверяют, что он быт неизбежен. Бизоны должны были исчезнуть, говорят они, чтобы сделать возможным более рациональное использование земли. Вот еще один пример сомнительной рациональности, которая служит современному человеку для оправдания уничтожения других видов. Специалисты, изучающие вопрос о количестве мяса, которое можно обеспечить благодаря тем или иным пастбищам и различным видам травоядных животных, недавно пришли к выводу, что способность западных равнин обеспечить производство говядины под руководством людей никогда не превосходила и даже не могла сравниться со способностью тех же пастбищ обеспечить бизоньим мясом без помощи людей. Единственное, что было достигнуто в результате истребления бизонов и замены их домашним скотом, это получение менее выгодного и менее ценного домашнего скота вместо более выгодных и более ценных диких животных.

Во всяком случае бизоны были истреблены не для того, чтобы освободить место для фермеров. Этот предлог еще не был придуман в те времена, когда их уничтожали. Неприглядная истина состоит в том, что одно из самых великолепных и полных жизни животных на нашей планете было уничтожено ни по какой другой причине, кроме нашего желания истребить индейцев на равнинах и ненасытной жажды добычи… и крови.

В воскресный день жители Афин предпочитают покинуть дымную, насыщенную выхлопными газами и пылью столицу. Ближайшим местом отдыха является гора Иметос, на вершине которой в древности стояли алтари и возносились жертвы богам. В средние века монахи построили в лесных дебрях на склонах горы несколько монастырей за крепкими и высокими защитными стенами. До наших дней дошло лишь малое их количество. Весной склоны Иметоса покрываются ковром ярких цветов, жужжат пчелы, пахнет травой и хвоей. Медленно поднимаюсь еще выше, выбираю удобное место на маленькой лужайке, сажусь и долго смотрю на Афины. Открывается вцд на море одинаково серых, тесно сдвинутых домов, заполонивших всю Аттику. Среди них кое-где современные плоские квадраты высотных отелей «Палас», «Хилтон» и другие. Закон, запрещающий возведение высоких строений, закрывающих вцд на Акрополь (кстати, действующий на протяжении тысячелетий), нарушен в последние двадцать лет.

В центре огромного жилого массива на серой скале возвышается Акрополь. Особенно хорошо он виден с Иметоса. В разное время дня он иначе освещен. Утром — слегка розовый от лучей восходящего солнца. Днем — серебристо-серый, но каждый раз прекрасен по-особому.

Он напоминает древний корабль, плывущий в волнах истории. Уникальный памятник древнего зодчества сохраняет и по сей день немало тайн. О его прошлом рассказывают легенды. Фантастические сведения порой подтверждаются археологическими открытиями. Попробуем заглянуть в глубь веков.

Первыми поселенцами были пеласги, народ исчезнувший, и скала Акрополя словно самой природой предназначалась для их безопасного житья. Гора расположена в восьми километрах от моря, ее обширное верхнее плато было идеально для строений. Добраться к нему можно только с одной — западной стороны. Остальные склоны почти отвесны и недоступны. На горе имелись источники, что было немаловажно в случае осады.

По преданию, первым царем Аттики был легендарный Кекропс, основавший в XV в. до н. э. крепость Кекропию, которая позже стала называться Акрополь и явилась центром.

Вокруг возник один из самых древних городов мира. Назвали его в честь богини-покровительницы — Афина. Греки полагали, что Кекропс основал 12 городов, ввел единобрачие, запретил человеческие жертвоприношения и установил культ Зевса Всевышнего.

Самые ранние легенды связаны с именем Кекропса. Одна из них гласит следующее. Богиня Гея (Земля) родила ребенка, названного Эрехтеем. Когда малыш подрос, Афина поместила его в ларец и передала трем дочерям Кекропса: Герсе, Агравле и Пандросе, запретив при этом открывать крышку ларца. Любопытные девушки запрет нарушили и, открыв, ужаснулись, увидев малыша и обвившуюся вокруг его тела змею. Страх перед Афиной, чей запрет нарушили, заставил их броситься со стен Акрополя. Эрехтей вырос, стал героем Аттики. Змеи считались на Акрополе священными, плодились в великом множестве.

Великий драматург Еврипид использовал миф в своей трагедии «Ион».

Ион. И будто он Афиной был повит?

К р е у с а. Без матери… В руках… девичьих… точно.

Ион. И отдан, если живопись не лжет…

К р е у с а. В ларце, закрытом дочерями Кекропса…

Ион. Но слышал я, ларец открыли девы?

К р е у с а. И кровью их был обагрен утес…

Упомянутая живопись, к счастью, сохранилась. В Берлинском музее находится ваза V в. до и. э., на которой изображена передача малыша Геей в руки Афины в присутствии Кекропса. Впоследствии Эрехтей успешно правил, учредил культ Афины и ежегодные праздники в ее честь, состязания колесниц. При нем на Акрополе был воздвигнут дворец, о котором говорит Гомер в «Илиаде»:

Внутри дворца находилось святилище Афины и мегарон, прототип греческого храма. В центре его — очаг, у которого восседал Эрехтей и старцы.

В доме самом вдоль стены

приглашенные к ней, непрерывно

Кресла внутрь от порога тянулись:

на них покрывала

Мягко-пушистые были наброшены —

женщин работа…

Очаг не только согревал, но и объединял правителей Аттики. Так называемые базилевсы выполняли также и функции жрецов. Поэтому во дворце находились святыни, связанные с земледельческими культами. Гомер упоминает, что богиню Афину умилостивляют «быками и баранами». Традиция сохранялась на протяжении тысячелетий. По сей день стоит на вершине Акрополя древний алтарь, к которому ведет тропинка. Она вся в рубцах, выбитых нарочно, чтобы животным было легче подниматься. Алтарь — большой отшлифованный камень, к настоящему времени уже не гладкий, а покрытый выбоинами, изъеденный временем и страдающий от загрязнения среды, как и весь ансамбль в целом. На него сыпали ячмень и пшеницу. Вокруг водили быков и убивали первым того, кто ранее всех тянулся к еде. Священный нож и топор обмывали водой. Один из жрецов наносил удар топором, другой перерезал горло, далее снимали шкуру, а дымящееся мясо раздавали присутствующим. В память о культе быка была поставлена у входа на Акрополь скульптура, от которой осталось лишь основание. Существовал на Акрополе и культ змеи. В построенном много позже Эрехтейопе жила огромная змея, которую жрецы ежедневно кормили и холили.

От древнего алтаря иду по узкой тропинке вверх. Справа — храм Парфенон, посвященный Афине-покровительнице. Ее называли «парфена», т. е. «девственница», каковой она и была, а потому храм — Парфенон. Данное собственное имя и по сей день очень популярно в Греции.

В другом храме находились могилы Кекропса и Эрехтея, а посвящен он был Пацдрозии, дочери Кекропса и первой жрице. Мне удалось последний раз побывать у стен Эрехтейона еще до начала реставрации, когда еще не были сняты навсегда кариатиды и храм не закрыли на долгие годы леса. Сейчас он недоступен для обозрения. У входа в храм увидела своеобразную расщелину в камне, напоминающую удар трезубцем. Источник, существовавший здесь, высох. Неподалеку тянулось к небу хрупкое деревце — олива. Непонятно, как она могла произрастать на залитых солнцем камнях!

Древний миф рассказывает, что однажды Афина поспорила с богом моря Посейдоном о том, кто будет править городом. Афина выиграла спор и получила право назвать город своим именем. В гневе Посейдон ударил трезубцем в скалу, и брызнула струя, образовался источник. Афина посадила оливу, сказав, что дерево даст людям кров, одежду и питание. Обещание Посейдона — научить воевать — люди отклонили. И в глубокой древности мир ценили превыше всего. Без оливы невозможно представить современную Грецию. Оливки входят в дневной рацион любого грека, являются главной статьей экспорта. Используется ствол, ветви дерева-долгожителя. Порой оно обслуживает несколько поколений одной семьи.

Поднявшись по тропинке выше Эрехтейона, я увидела фрагменты древних стен, что окружали Акрополь еще при легендарных правителях. Как же выглядела крепость в ту далекую пору?

Акрополь представлял собой мощное укрепление. Верхняя площадка была обнесена стеной в 10 м высоты и 6 м ширины. Две стены из больших известковых плит тянулись параллельно друг другу. Подобная кладка получила наименование «циклопической». Щели между плитами заполнялись щебнем. Легенда гласит, что первыми строителями были пеласги, народ исчезнувший. К XIII в. до н. э. Акрополь стал мощной крепостью с воротами, стенами, подземным резервуаром и естественными источниками воды. Не случайно историк Фукидид заметил, что «афиняне сидели на земле крепко».

В 50-е годы нашего века начались интенсивные археологические раскопки на Акрополе. Внимание ученых привлекли пещеры на северном склоне скалы. В одной из них был найден подземный проход в 35 м длиной и 3 м шириной. Еще в древности афиняне прорубили шахту с уходящей вниз лестницей. В ходе раскопок археологи с удивлением обнаружили, что лестница вела к резервуару и глубокому колодцу. В случае осады жители Акрополя были обеспечены водой. Ученых поразило великолепное знание геологических особенностей скалы, техническое мастерство древних строителей. С течением времени колодец оказался засыпанным. О нем забыли на века.

Существовал и другой источник — Клепсидра, используемый также жителями Акрополя.

Доступ на Акрополь осуществлялся через западный и северный вход. В результате археологических раскопок на юго-западном отроге скалы был обнаружен бастион, отделенный проходом от стены. Внутри проход имел несколько крепко запертых ворот. Подобный бастион находился и на северо-западной стороне. Второй вход на северной стороне Акрополя охраняли башни. Среди камней были вырублены ступени, ведущие к северному входу. Они сохранились и по сей день. Мощные стены, подземный резервуар делали крепость неуязвимой и неоднократно спасали от бед. А их было немало.

В XII в. до н. э. во время страшного опустошительного набега древнегреческого племени дорийцев пострадали многие районы Греции. Как гласит легенда, дорийцы подошли к стенам Акрополя. Предварительно они обратились к дельфийскому оракулу, обещавшему победу при условии, что они пощадят правящего в ту пору царя. Последний и подсказал, кстати, пророчество. Накануне штурма в лагере дорийцев появился старик. Вел он себя вызывающе, скандалил, изрыгал оскорбления и был дорийцами убит. Каков же был их ужас, когда в старике они узнали местного царя Кодра, намеренно спровоцировавшего собственную гибель и тем самым спасшего горячо любимый город. Подвиг Кодра остался в памяти людской на долгие века.

Следы давнего набега дорийцев были обнаружены совершенно недавно при раскопках: на одном из склонов. Набег был молниеносный и совершенно неожиданный. Жители мгновенно бросили дома и спаслись бегством за мощной стеной Акрополя. Даже пища не была снята с очагов, разбросаны в спешке предметы обихода, утварь. Интересно, что жизнь в этих домах и не возобновилась на протяжении веков.

Темное чрево пещер резко выделяется на склонах Акрополя. Во многих из них сохранились жертвенники. Во время археологических раскопок найдено немало чернофигурной керамики, глиняные таблички с посвящением Аполлону Гиппократу. В одной из пещер находился наблюдательный пункт. Греки фиксировали вспышки огня, означавшие начало отправления процессии в священные Дельфы. Узкая пещера, напоминающая тоннель, была пещерой Пана, поклонение которому продолжалось на протяжении очень долгого времени.

Минуя загородку и ворота с надписью: «Вход строго запрещен», поднимаюсь вместе со своей приятельницей, греческой художницей, по склону вверх. Вокруг нас великое множество больших и малых камней. Минуя их, поднимаемся все выше, однако в пещеры попасть не удается. Они закрыты строительными лесами, кое-где железными решетками. Опасно для жизни и продвижение по склону. В настоящее время загрязнение окружающей среды достигло в Афинах больших размеров. По свидетельству ученых скале Акрополя в последние двадцать лет нанесен такой ущерб, какой не был нанесен в предыдущие века. Скала сейчас похожа на громадную губку. Многочисленные отверстия, трещины — следы не только тысячелетий, но и современных кислотных дождей. Влияние выхлопных газов и гари также сказывается. Такая ситуация убыстряет естественные процессы разрушения горных пород. Скала стала очень хрупкой. Никто не знает, в какой момент появится угрожающая трещина и когда сорвется вниз кусок скалы. Одно происшествие ужаснуло жителей Анафиотики, района Афин, расположенного у подножия Акрополя. Внезапно оторвался кусок скалы и, сметая все на своем пути, полетел вниз по склону по направлению к домикам рабочего района. К счастью, скорость его замедлилась, и он остановился у порога жилища, не успев натворить бед. В настоящее время весь склон перекрыт, скала — в строительных лесах. Используя современные методы, реставраторы делают своеобразные «инъекции», загоняя в поры и трещины жидкий бетон, обмазывая камень с внешней стороны. Судьба скалы волнует ученых не менее чем сам ансамбль величественных зданий.

В документальном фильме «Афина» современного талантливого режиссера старшего поколения — Ангелопулоса несколько кадров посвящены Акрополю. У подножия скалы — лента шоссе, по которому идут бесконечные туристские автобусы, автомашины, и среди них — мотоцикл, управляемый молодым парнем, за спиной у которого прикреплены легкомысленные крылышки, как у бабочки. Идет поток, снуют в спешке горожане. На фоне бессмертных памятников ежедневная суета большого города кажется такой мелкой и жалкой, ненужной. Образ бабочки найден удачно. Что есть жизнь человека на фоне прожитых Акрополем веков? Всего лишь мгновенный полет бабочки. Мыслью о бессмертии памятников античности пронизан весь фильм.

На протяжении истории немало бурь пролетело над Акрополем. События оставили свой след. Фрагменты стен (их видишь, когда пройдешь Эрехтейон) несут следы страшного пожара. Слои густой сажи несмываемы. Они напоминают о трагических событиях истории.

В 490 г. перед решительной битвой с персами при Саламине греки покинули Афины. На Акрополе остался небольшой контингент. По приказу Фемистокла деревянная статуя богини и наиболее дорогие реликвии были перенесены на ближайшие острова. В течение нескольких дней горстка защитников Акрополя швыряла вниз камни и куски мраморных колонн на врага. Но персы обнаружили узкую лестницу, ведущую вверх из пещеры — святилища на северном склоне горы, и по этому узкому проходу они поднялись вверх на площадку Акрополя. Потрясенные внезапным появлением врага, многие защитники крепости предпочли самоубийство, бросившись вниз со стен. Остальные закрылись в храме Афины, на месте которого сейчас стоит Парфенон. Персы ворвались в храм и зверски перерезали всех находившихся там. Затем они сожгли святыни — храмы, поставленные в честь божеств и царей ранних династий. Треск огня и крики убиваемых были слышны и на ближайших островах, вызывая содрогание и ужас в сердцах афинян, чьи родственники погибали, но в то же время возникало желание отомстить.

Очень немногое сохранилось до наших дней из интерьера раннего храма. Находкам посвящен зал созданного на Акрополе музея. Особое впечатление производит скульптурное изображение трехглавого змея. Мрамор ярко раскрашен, и краски, к счастью, не потускнели. Каждая из голов — человеческая, ярко выраженного персидского типа. Своеобразный разрез глаз, черная острая бородка клинышком, злобное выражение лица. На протяжении долгих лет персы были злейшим и опаснейшим врагом афинян. И скульптура храма несла актуальнейший смысл, предупреждая, постоянно напоминая о неминуемой схватке с врагом.

Спустя 30 лет после страшного урона, нанесенного персами, Акрополь все еще оставался в руинах. Перед сражением при Платеях греческие воины дали клятву: «Я не восстановлю ни один из храмов, что были сожжены и разграблены варварами, я оставлю их как память потомкам о злодеяниях, совершенных варварами». Одержав блестящую победу, встав во главе Лиги, в которую вошли почти все города Эгейского региона, афиняне почувствовали себя свободными от клятвы. Талантливому политическому деятелю Периклу принадлежит идея создания на Акрополе комплекса, приковавшего внимание всей Греции. Чтобы финансировать грандиозный проект, он предложил взять деньги из казны Лиги, что вызвало возражение консервативно настроенных членов народного собрания. Афина будет подобна женщине легкого поведения, украшающей свою одежду драгоценными камнями, заявляли они. Но Перикл неуклонно вел свою линию. Парфенон, по его мнению, должен был стать монументом не только в честь богини, но скорее увековечить великую победу греков над персами, продемонстрировать победу разума над тьмой варварства. Народное собрание, в котором мог голосовать каждый гражданин города, предпочло предложение Перикла большинством голосов. Тысячи людей получили самую разнообразную работу. Прославивший страну архитектурный комплекс был построен в невиданно короткий срок. «Страстно желаю одного — чтобы глаза ваши были прикованы к величию Афин и вы были страстно влюблены в город. Величественны и прекрасны памятники нашего государства, которые мы оставляем потомкам», — пророчески сказал Перикл.

Новое мироощущение победивших афинян нашло отражение в великолепном празднике. В честь любимой богини устраивались Великие Панафинеи, отмечавшиеся с большой пышностью. Рождение богини отмечалось каждые четыре года. В этот день огромная процессия пересекала торговую площадь у подножия Акрополя. Участники ее несли одежду для деревянной статуи богини, что стояла на вершине Акрополя, вели ягнят и телят для жертвоприношений на алтаре. Процессия афинян изображена на мраморном рельефе фриза, который находится сейчас в Британском музее, а ранее принадлежал храму Афины на Акрополе. На фризе изображены боги, смотрящие на жителей города. Каждый участник одет в красивую одежду. Лица не отмечены индивидуальностью, но красотой, соответствующей древнегреческому идеалу. Афиняне несут кувшины и все необходимое для жертвоприношений. Свет торжественности заливает не только фигуры людей, но и изображения животных. Впереди процессии медленно идут представители власти и жрецы, а также движутся предназначенные для жертвоприношений животные. Панафинейское шествие было главной частью афинского празднества Великих Панафинеи. Скульптор, создавший шедевр на Акрополе, изобразил не только ритуал, но и стал автором своеобразного гимна богам, народу и городу, передал общее движение процессии и движение каждого человека, как радостную гармонию.

Роскошную одежду для статуи богини Афины ткали самые знатные гражданки города. Процессию женщин сопровождали юноши на конях. Ощущается сила и изящество в том, как они держат поводья. Историков, исследователей давно удивляют изображенные скульптором лошади. Они выглядят необычно, странно. Обращают на себя внимание их своеобразные пропорции по отношению к юношам-всадникам, ноги которых свисают ниже живота лошади. Почему животные так малы? Возможно, что таким образом была решена сложная проблема композиции, а потому нарушались реалистические пропорции, в интересах композиции скульптор сократил масштаб фигур. Но было высказано предположение, что в Древней Греции существовал тип особой низкорослой лошади. Последняя гипотеза получила неожиданное подтверждение.

На небольшом греческом острове Скирос можно увидеть следующую картину. Вдоль линии прибоя гарцуют на белых небольших лошадях местные мальчишки. Их голые пятки свисают значительно ниже живота лошади. Животные очень своеобразны. Они небольшие, но довольно тяжелые, с сильной гибкой шеей, большими глазами, широкими ноздрями. Голова как будто выточена из одного куска с мускулистой шеей. Ноги сильные, живот великоват, хвост посажен низко, немного напоминает ослиный и почти достигает земли. Окраска — ослепительно белая, однако хвост, часть головы и ноги — черные. Нигде в Греции нет подобных лошадей. А на Скиросе, как оказалось, они существуют испокон веков. Полудикие, неприхотливые, эти лошади являлись местной достопримечательностью. Ученые предполагают, что не фантазия Фидия дала размеры формы для фриза, а реальность. Подобные лошади существовали и на Аттике в V в. до н. э. Сохранилось свидетельство историка древности об одном из походов Александра Македонского, когда его кавалерии пришлось преодолевать пролив. На самом глубоком месте только головы лошадей виднелись над потоком. Принадлежали они к хорошей фессалийской породе и были покрупнее тех, что водились в Аттике, заметил древний автор. Тем самым он утверждал: на фризе Парфенона изображена порода, исчезнувшая с течением времени. Но почему данный вцд сохранился только на острове Скирос?

Местные легенды утверждают, что в далекие времена стада подобных лошадей, размером похожих на зебру, бродили огромными табунами. Археологические раскопки, проведенные в местечке Пикерми (около Афин), на острове Эвбея, Самос, Родос, в Македонии, данный факт подтвердили. Скирос как бы разделен на части. Северо-западная — плодородная, равнинная, а южная — горная и каменистая. Интересно, что лошади зимуют от первых дождей до начала жары в горной местности.

Когда-то огромный материк в результате природных катаклизмов ушел под воду. Остров Скирос — южный пик утонувшей горной цепи. После геологической катастрофы возникли Самос, Родос и другие острова Эгейского моря. На горном пике Скироса стаду удалось, по-видимому, спастись от наводнения и вулканического извержения. В течение многих тысяч лет лошади оставались изолированными. Живут они и по сей день сами по себе.

Фриз Парфенона подтверждает, что лошади эти были известны и вне Скироса еще в V в. до и. э. Кстати, остров вошел в подчинение Афинам именно в это время.

Белоснежные скакуны несколько напоминают диких тарпанов, табунами бродивших по южным степям нашей страны. Отличает их окраска. Тарпаны — коричневые или мышиной масти, а местные лошади — белые.

С незапамятных времен существовала у греков традиция жертвоприношения животных, что подтверждено археологическими раскопками. В древних захоронениях найдены лошадиные скелеты. Положение их, сосуды, стоящие рядом, свидетельствуют о ритуалах, имевших место на Аттике, как и в других местах Греции. Супя по скелетам, порода лошадей именно та, что сохранилась только на Скиросе. В 1967 г. в пещере на горе Пелион, где, по преданию, обитали мифические кентавры, нашли на стене изображения животных, среди которых преобладали лошади. Греческие мифы, изобилующие превращениями богов и людей в лошадей, подтверждают факты широкого использования животных в пору каменного века, когда существовал их особый культ. Ученые предполагают, что в древности были даже праздники, на которых мужчины танцевали в ритуальной лошадиной маске, что, возможно, послужило толчком для рождения мифического образа получеловека-полулошади — Кентавра.

Знаменитые фризы Парфенона способны не только доставлять эстетическое наслаждение, но и давать темы для нового поиска искусствоведам, ученым.

Если спросить любого человека, побывавшего в Афинах, что является наиболее ярким из его впечатлений, он уверенно скажет: «Парфенон!» Из самых разных уголков Афин можно увидеть хрупкое здание на вершине скалы. Порой оно освещено солнцем, или слегка скрыто дымкой, или, облитое светом прожекторов, парит в ночном небе. С верхней площадки открывается незабываемый вид в момент заката, когда беломраморный Парфенон становится золотым в лучах заходящего солнца, а чуть позже наплывает ночь, и перед глазами возникает панорама ночных Афин.

Медленно поднимаюсь на Акрополь, слившись с толпой, которая пройдет сегодня, как и всегда. Широкая каменная лестница ведет вверх. Справа и слева течет река туристов, вооруженных кинокамерами, фотоаппаратами и справочниками. Священная скала жизненно важна для современных Афин. Туристическая индустрия приносит Греции ежегодный доход в 1 млрд долл.

Идет молодежь, бредут старики, чьи ноги с трудом одолевают ступени. Нещадно палит солнце, отражаясь от белой скалы и камней. Горячий воздух окутывает со всех сторон. Но, несмотря на жару, поднявшись наверх, невольно ощущаешь изумление и радость.

К центральной части Акрополя ведет путь через массивные ворота Пропилеи. Они — олицетворение величия Афин, одержавших великую победу, но в то же время — воплощение эстетических принципов, идеалов классической Греции. При строительстве Пропилеи был использован дорический и ионический ордера. Пройдет много лет, и Витрувий, знаменитый римский зодчий, восхищаясь мастерством зодчих, отметит, что «дорийская колонна стала воспроизводить в зданиях пропорции, крепость и красоту мужского тела». По его мнению, греки подражали в ионийской колонне «утонченности женщин, их украшениям и соразмерности, третий же ордер, называющийся коринфским, подражает девичьей стройности…»[17].

Дорические колонны выстроились по фасаду Пропилеев, в то время как колонны ионические в два ряда идут вдоль прохода. Они составлены из отдельных желобчатых сегментов, некоторые из них сдвинуты со своих гнезд и как будто грозят падением. Существовавшая века целостная гармония нарушена. В середине XVIII столетия вблизи Пропилеев размещалось хранилище пороха, устроенное турками. Однажды в грозовую ночь молния ударила в пороховой погреб и взорвала его. Огромной силы взрыв сдвинул с места часть колоннады.

Основанием для Пропилеев служит природная скала. Некогда их покрывала крыша с красивыми фронтонами. Теперь от нее осталось лишь несколько архитравов, перекинутых с одной колонны на другую. По обе стороны от Пропилеев находились здания Пинакотеки, картинной галереи, в которой некогда висели работы знаменитого художника древности Полигнота, Микона и других представителей афинской школы. В Пропилеи вели десять тяжелых дверей, обеспечивавших свободный вход для тех, кто спешил к жертвенникам.

Знаменитые Пропилеи возникли по инициативе Перикла и были построены за пять лет талантливым архитектором Мнесиклом. Но во время работ, как рассказывает легенда, архитектор упал и тяжело заболел. Врачи отчаялись спасти его. И тут Периклу внезапно приснился сон. К нему явилась богиня Афина, проявлявшая благосклонность, по мнению греков, к возводимому комплексу на Акрополе, и сообщила средство для излечения. Она порекомендовала растение со склонов Акрополя, получившее позже название «парфениум». Оно и сейчас растет там. Приготовленное на его основе лекарство спасло жизнь Мнесиклу.

Пропилеи контрастны по отношению к храму Ники, стоящему на скале на фоне синего неба. Именно здесь, по преданию, царь Эгей ждал с нетерпением сына своего Тезея, отбывшего на Крит с данью, афинскими девушками и юношами. Их приносили в жертву Минотавру. Существовала договоренность между отцом и сыном, что если сын одержит победу над мифическим кровожадным чудовищем, человеком с головой быка, сыном критского царя Миноса — Минотавром, то по возвращении цвет парусов корабля Тезея будет белым. Возвращаясь с триумфом, Тезей забыл об обещании, данном отцу, и не сменил черных парусов. Несчастный Эгей, увидев знак беды, бросился со скалы вниз.

Афинская богиня Ника — Победа, в честь которой был поставлен храм, именовалась «Победой без крыльев», ибо известие о торжестве Тезея дошло не ранее его появления. Обычным символом победы был образ крылатой богини, но в данном случае она была бескрылой, чтобы не могла улететь из города. Богиня держала гранат в правой руке, а шлем — в левой. Великолепная статуя исчезла, но колонны и фризы храма сохранились.

С легкого и стройного портика Пропилеев открывается вид на окружающие горы и холмы, на синие воды Саронического залива и лежащие внизу Афины. Живописные красоты были увековечены в XIX в. крупнейшими русскими художниками: Айвазовским, Поленовым, Бакаловичем, Бронниковым. Знаменитый Карл Брюллов и архитектор Ефимов были в числе первых европейцев в 1835 г., которые зарисовали и произвели обмер всех акропольских сооружений.

Пропилеи являются своеобразной прелюдией к появлению Парфенона, величайшего создания греческой классической архитектуры, своеобразной эмблемы человеческой цивилизации, олицетворением победы разума. Колонны Парфенона почти незаметно наклонены к центру, слегка утолщены в средней части. Горизонтальные линии храма немного вытянуты. Но при всех этих, казалось бы, нарушениях здание в целом производит впечатление необычайной легкости и полной гармонии. Действует продуманный зрительный эффект.

На ближайшей от Афин горе Пендели и сейчас можно увидеть древние карьеры, следы работ, производимых в глубокой древности. И даже остались мраморные блоки из тех, что перевозились для строительства сооружений на Акрополе. Изумительный по красоте и качеству белый мрамор грузили в гигантские деревянные телеги, каждую из которых с трудом тянули тридцать запряженных быков к подножию Акрополя, а далее с помощью лебедок мрамор поднимали наверх. Так возникал Парфенон, превзошедший по размерам и великолепию более ранний храм. Вокруг него возникла колоннада из 46 колонн. Они, как и архитравы, педименты, ступени, сооружались из пентелийского мрамора, идеального в обработке. По древней традиции была использована раскраска для фона, на котором особенно четко были видны скульптуры фронтонов и метоп. Краской были выделены и конструктивные детали здания.

Гигантская статуя Афины возвышалась над Акрополем. Ее создал гениальный скульптор Фидий, отлил из бронзовых щитов, отбитых у персов. Афина была изображена в боевом шлеме с копьем и большим щитом. Грозное выражение лица Воительницы поражало современников Фидия. Одна из легенд гласит о том, что предводитель готтов, ворвавшись через Пропилеи на Акрополь во время осады и увидев грозную богиню, был настолько потрясен ее видом, что, не разорив Афин, бежал за пределы города.

Фидий, давший портретное изображение Перикла и свое собственное на щите Афины, был обвинен в святотатстве. Знаменитый историк Плутарх писал, что над Фидием тяготела зависть к славе его произведений, что на щите он изобразил самого себя в виде плешивого старика и здесь же поместил прекрасный портрет Перикла, сражающегося с амазонками. Скульптор имел полное право обессмертить великого ученого греческого мира. Талантливому Периклу принадлежал замысел сооружений и его реализация, как славы и мощи греческой армии и флота, непобедимого могущества Афин на протяжении яркого периода истории. Имя его связано с целой эпохой, с которой, по мысли Маркса, совпадает высочайший внутренний расцвет Греции. Народ чтил и очень любил Перикла, о чем свидетельствует легенда, дошедшая до нас и возникшая в период строительства комплекса на Акрополе.

Однажды, будучи в гостях у моей приятельницы художницы Сони, чей дом стоит у самого подножия Акрополя, в старом центре Афин — Плаке, я вышла на балкон. Заходило солнце, и все обретало своеобразную окраску. «Посмотрите влево, на рельеф скалы, внимательно посмотрите!» На фоне чистого неба был четко виден вырубленный в камне огромный, слегка удлиненный человеческий профиль — высокий лоб, прямой нос. «До чего причудлива природа!» — подумала я. Однако Соня рассказала мне легенду, которая сохраняется в Афинах на протяжении веков, и, вероятно, в основе ее — реальный факт. Строители и каменотесы, принимавшие участие в возведении комплекса на Акрополе, решили увековечить образ Перикла, вырезав навечно профиль его на скале. До нашего времени дошли скульптурные портреты великого ученого и стратега, подтверждающие сведения о том, что лицо его было несколько удлиненным, с высоким лбом. Значит, не только Фидий стремился увековечить образ Перикла, но память о нем была дорога и простым афинянам.

Из всех построек на Акрополе храм Эрехтейон — самый последний. Он возник после поражения в Пелопоннесской войне 431–404 гг., когда была сокрушена демократия. В Афинах преобладали настроения растерянности, нарастало имущественное расслоение. Наслаждение жизнью возводилось в главный принцип. Посим Паллад писал:

…В наслаждении жизнь. Отойдите, заботы! Смертного жребий недолог. Сегодня — дары Диониса, Хоры, венки из цветов и женщины с нами. Сегодня Пользуйтесь благами всеми. А завтрашний день неизвестен.

Асимметрия храма, сложность постройки, изысканная отделка, статуи кариатид — все было в духе нового времени, когда исчезла классическая простота, усложнились художественные образы. Храм Эрехтейон воплотил эстетические каноны нового времени. Его южный портик поддерживали кариатиды, единственные уцелевшие статуи из многих тысяч памятников, украшавших священный холм. Кариатиды считались одними из лучших произведений эллинского искусства. Поставленные не на цоколе, а на высокой мраморной ограде портика, они образовывали изящный полузакрытый павильон. Одна из кариатид была выломана и увезена лордом Элгином в Лондон. Вместо нее Британский музей прислал алебастровый слепок, который и был установлен. В настоящее время оставшиеся кариатиды сняты и перенесены в музей на Акрополе. Их мраморные лица изъедены эрозией. Уже не белый, а темно-коричневый мрамор покрыт огромными порами, в которые забилась навечно гарь и копоть. Некогда прекрасные, они напоминают сейчас великанш, лица которых вызывали отвращение у Гулливера, заметившего воочию изъяны и недостатки первых красавиц государства.

На северной стороне храма Эрехтейона тоже существовал портик с шестью ионическими колоннами. Остатки этих капителей сложены на земле. Из северного портика внутрь храма вела большая, богато орнаментированная дверь. Она стала архитектурным эталоном для зодчих всего мира при строительстве зданий в античном стиле. Третий портик расположен на восточной стороне. Из шести ионических колонн, поддерживающих перестиль, одна тоже была увезена тор дом Элгином в Англию.

Афинский Акрополь, в котором греческие зодчие сумели так органически слить воедино архитектуру и скульптуру, оставался недосягаемым образцом в течение многих столетий. Однако время и особенно люди не пощадили творений великих мастеров Эллады. На протяжении веков Акрополь не раз подвергался нападениям и ограблениям. Лучшие его памятники снял и отправил в Рим император Нерон. Разоряли Акрополь и готы. Большому опустошению подвергся он и в Византийский период. Византийцы увозили в Константинополь целые колонны, фризы, капители, используя их при постройке христианских храмов. В VI в. до н. э. Парфенон был переделан в христианскую церковь Святой Марии. Английский путешественник-ученый Ричард Хэндл (1738–1810) в своем труде «Путешествия по Греции» (1776 г.) пишет о том, что видел мозаичное изображение св. Марии на потолке специально пристроенной к Парфенону полукруглой ниши. В XVIII в. сохранилось мраморное кресло для архиепископа, но фрески, портреты святых были замазаны турками. Они же установили внутри храма кафедру для имама. Превратив храм в мечеть, турки поставили минарет.

Страшный взрыв потряс Акрополь в 1687 г., когда венецианцы осадили Афины. Турки заняли оборону на Акрополе, используя Парфенон в качестве порохового склада. Командующий венецианцами шведский маршал приказал открыть огонь по храму. Ядро пробило крышу, и взрыв потряс стены. Рухнули 28 колонн. Кстати, маршал считал себя «поклонником античности». Заняв Акрополь, он пожелал вывезти скульптуры коней с западного педимента. Когда начали их снимать, то рухнули подпорки, и мраморные кони разбились вдребезги.

Еще большее опустошение произвел в начале XIX в. шотландский лорд Элгин. Собиратель древностей получил разрешение султана вести археологические изыскания. За два года он вывез с Акрополя наиболее ценные скульптуры, барельефы, фризы. Произведения эллинских мастеров он продал английскому правительству за 30 тыс. фунтов стерлингов. Для покупки понадобилось разрешение парламента, который и санкционировал ее. Поступок Элгина вызвал многочисленные протесты. Великий английский поэт Байрон был глубоко возмущен похищением сокровищ древнегреческого искусства и в 1811 г. написал сатиру «Проклятие Минервы». Возмущение деятельностью лорда Элгина нашло отражение в «Английских бардах и шотландских обозревателях», в «Чайльд Гарольде».

Лед в сердце том, что на тебя глядит, О Греция, не как на прах любимой, Тупой лишь взор слезой не окропит Разбитьи стен — святыни, увозимой Рукой британца! Град неповторимый Он должен был не грабить, а беречь — И все же приплыл он, жадностью знобимый, Чтоб в грудь твою направить новый меч И зябнувших богов на север свой увлечь![18]

На одной из колонн Парфенона Байрон написал: «Чего не сделали готы, то сделали шотландцы». Похищенные фризы и барельефы с Парфенона, кариатиды из храма Эрехтея, статуи с Тразеву-лова монумента и других афинских памятников в настоящее время находятся в Британском музее.

Лорд Элгин объяснял свой поступок стремлением спасти произведения античного искусства от дальнейшего разрушения и жаждой превратить Лондон в центр мирового искусства. Коллекция была помещена в Британский музей. После выступления Байрона палата общин в 1816 г. расследовала дело, решив его в пользу лорда Элгина. В ответ Байрон с горечью констатировал: «Я не коллекционер и не поклонник коллекций, а следовательно, и не соперник, но у меня с давних пор есть известное предрасположение в пользу Греции, и я не думаю, чтобы честь Англии выиграла от грабежа в Индии или Аттике»[19].

Как же сложилась дальнейшая жизнь Элгина? Греки верили, что человека, совершившего зло, до конца дней будут преследовать богини мщения — Эринии. В данном случае, казалось, миф стал реальностью. Доставка греческих мраморов, их хранение, нежелание правительства купить их за цену, назначенную лордом, разорили его. Преследуемый кредиторами, он бежит вместе с семьей во Францию и вскоре умирает в Париже больным и нищим.

Позже многочисленные любители античности вносили свою лепту в разграбление.

Как к драгоценному наследию относились к шедеврам Акрополя простые люди Греции на протяжении столетий. Очень характерен эпизод, происшедший в период борьбы за независимость и услышанный мной от старика, афинского священника.

Во время сражения за Афины турки заняли Акрополь и отчаянно сопротивлялись, будучи окруженными греческими повстанцами во главе с Караискакисом. Когда иссяк запас пуль, турки начали разбивать мраморные колонны, имевшие в центре оловянные стержни, из которых они отливали пули. Узнав о варварском отношении к святыням, Караискакис, в прошлом крестьянин, волей судеб ставший мужественным военачальником, приказал отправить туркам ящики с пулями, с тем чтобы они не уродовали колонны. Сражение продолжалось.

В настоящее время невосполнимый урон наносится Акрополю индустриальными предприятиями Афин, многочисленными отопительными печами, гарью растущего числа автомашин. Газ, смешанный с кислотой, разъедает поверхность мрамора, превращая ее в пыль, сметаемую ветром, которую можно ощутить на пальцах, стоит лишь дотронуться до колонны.

Но это далеко не все. Как объяснил мне специалист-химик Никое Белояннис, трагедия заключается в том, что в начале века были предприняты попытки сохранить Акрополь от разрушения. В связи с этим внутрь колонн были помещены стальные стержни. Однако при существующей загрязненности атмосферы и высоком проценте кислоты в воздухе металлические стержни начали активно окисляться, разрушая колонну изнутри. Железные штыри и балки, надо сказать, использовали еще древние греки для укрепления конструкций, но осторожности ради они соединяли железо со свинцом, что предотвращало порчу. Оригиналы выдержали проверку временем. Современные штыри нанесли дополнительный урон.

Время от времени над Акрополем, как и над всем городом в целом, выпадают кислотные дожди. Они вымывают мраморную пыль, оставляя безобразные, ничем не восстановимые рубцы. Ученые взяли фотографии последних 10 лет, и процесс интенсивной гибели стал особенно очевиден. Оставшиеся статуи (кариатиды) помещены в стеклянные ящики с циркулирующим азотом. Статуи у храма заменили алебастровыми копиями. Лет шесть назад возникла мысль о том, чтобы накрыть Акрополь огромным стеклянным колпаком, чтобы спасти его. Однако идея не прижилась, так как ученые доказали, что проблема снабжения воздухом и теплом в данном случае разрешена не будет. Профессор Скулидис, молодой ученый Никос Белояннис и другие специалисты ведут интенсивные лабораторные работы, ищут оптимальный вариант, предотвративший бы химическую эрозию. Недавно было точно установлено молекулярное строение поверхности, изуродованной эрозией. Начата разработка химического противоядия.

Будучи в гостях в семье Белояннисов, я познакомилась с Никосом, очень застенчивым и замкнутым. Оживился он в момент рассказа о дорогом ему деле, о его работе. Исчерпав тему, он углубляется в свои мысли. Взгляд мой перебегает с его лица на фотографию отца, известного борца за свободу Греции, трагически погибшего Никоса Белоянниса. Они похожи внешне, и в то же время — совершенно разные люди. Трудная жизнь, начавшаяся с момента рождения в тюрьме, где ждали смертного приговора отец и мать, последующие годы жизни у бабушки, которая вскоре умрет, не выдержав смерти любимого сына, наложили печать на характер Никоса. Он рано начал ощущать тоску и боль, сложность своей жизненной ситуации, отсюда — черты замкнутости, стремление к одиночеству. Никое всегда блестяще учился. Наука стала той областью, где он нашел себя, нашел применение собственным способностям. Глубоко символично, что Никос Белояннис отдал жизнь за свободу Греции, а сын его продолжает благородное дело отца, спасая великую национальную реликвию.

«…Радуясь величию нашего города, не забывайте, что его создали доблестные, вдохновенные чувством чести люди, которые знали, что такое долг, и выполняли его», — говорил Перикл.

Как и во все далекие времена, характернейшей чертой афинян является глубокий патриотизм, беспримерная любовь к своей родине, которую они защищают, проявляя исключительное мужество. Спасение Акрополя — дело чести нации, так как сам ансамбль является одновременно памятником афинянину.

Акрополь спасают по-разному. Художница Софья Кефала создала серию рисунков, запечатлевших ансамбль с четырех сторон. Таким мы видим его сегодня, но нет уверенности, что таким же он предстанет перед потомками. Она нарисовала панораму, стремясь сохранить образ великого шедевра.

Смотрю на хрупкую, уже немолодую женщину и восхищаюсь ее мужеством. Искусство стало инструментом в борьбе за сохранение облика древних Афин. Соня очень любит родной город и считает своим гражданским долгом спасти, запечатлеть то, что связано с его историей. Ее довоенные пейзажные зарисовки старых зданий Плаки помогли сейчас реставраторам восстановить внешний облик первого университета. В настоящее время она работает над серией рисунков, посвященных древнему кладбищу Керамикос, расположенному недалеко от Акрополя, а также рабочему району Кесарьяни, связанному с героической борьбой народа Греции в пору фашистской оккупации. Даже недавнее прошлое бесследно исчезает под напором современности. Но о прошлом необходимо знать!

Художники, поэты, писатели Греции борются не только за сохранение памятников прошлого, но и за высокий духовный потенциал, завещанный предками.

В наши дни был остро поставлен вопрос о возвращении памятников античности. Известная актриса, министр культуры Греции Мелина Меркури обратилась к двум крупнейшим музеям мира: Лувру и Британскому с просьбой вернуть в страну утраченные сокровища, в частности вывезенные лордом Элгином мраморные скульптуры. Обращение получило вежливый отказ. Рассматривался лишь вопрос о возможности экспонировать в Афинах в течение короткого периода Венеру Милосскую, найденную на острове Милос в 1820 г. и купленную французом маркизом де Ривьером, послом в Турции в ту пору. Затем скульптура была передана Людовику XVIII, поместившему ее в Лувр, где она находится и по сей день.

Британский министр культуры отверг греческий запрос, сказав на конференции ЮНЕСКО в Мехико, что его правительство не имеет права вмешиваться в дела частного учреждения, каковым является Британский музей. Лорд

Эвон, выступая в палате лордов, заявил, что лорд Элгин фактически спас мраморные памятники от полного разрушения, и выразил убеждение, что если их вывезти сейчас в Грецию, то они погибнут в загрязненной атмосфере.

Мелина Меркури продолжала настаивать на возвращении сокровищ. «Когда мы говорим о возвращении мраморов Акрополя, мы имеем в виду требования греческого народа в целом… Мы просим возвращения фрагментов национального памятника Парфенона, к которому относимся благоговейно. Это не только величайший памятник Золотого века Перикла, но и жемчужина Афин, символ Греции».

В ответ на сомнения оппонентов относительно возможности сохранения памятников в условиях большой загрязненности атмосферы Мелина Меркури ответила, что лучшим доказательством являются та борьба и те меры, которые приняты в связи с сохранением архитектурного комплекса на Акрополе.

Парфенон сейчас находится в центре внимания мировой общественности. Ему, его судьбе посвящаются симпозиумы, конференции. Создан специальный комитет по реставрации памятников Акрополя при министерстве культуры и науки Греции. Впервые на Акрополе будет использован кран, с помощью которого разбирается блок за блоком. Его установят в святилище храма. Во время визита туристов он будет исчезать за стенами. Кран имеет специальную автоматическую включающую систему на случай, если он подойдет слишком близко к колонне. Там, где необходимо, будет добавлен пентелийский мрамор, взятый из прежних карьеров.

Парфенон будет восстановлен. В его тело собираются ввести 500 блоков, несколько секций добавят в стены святилища. Большое внимание уделено восстановлению колоннады. При завершении проекта Парфенон станет ближе к первоначальному состоянию, чем когда-либо с момента взрыва XVII в. Комитет охарактеризовал реставрационные работы как «осмотрительное вмешательство с использованием самой современной строительной техники».

Однако Парфенону не хватает утраченных скульптурных украшений, и за них ведется упорная борьба.

Собирая материал для очерка о древних морских животных, я ознакомилась с историей одного из них — наиболее крупного и высокоразвитого моллюска класса головоногих. В отличие от остальных моллюсков, у которых единственным средством, помогающим осуществлять передвижение, является нога, у головоногих ее заменяют щупальца. Позади головы у них находится воронка. Вода, выбрасываемая толчками из этого мускулистого органа, позволяет животному быстро передвигаться. Важнейшая часть мягкого тела головоногих — мантия — кожистая складка, покрывающая туловище. Железы, залегающие в ее кайме, выделяют известь, которая идет на строительство раковины. Она разделена на камеры, защищающие мягкие части тела животного.

Древнейшие головоногие с наружной раковиной оставили нам защитные домики прямоугольной формы. Если же говорить о размере этих ископаемых, то одни из них схожи по величине с пуговичкой, пришиваемой к мужской сорочке, другие могли бы поспорить с автомобильным колесом. Люди, изучающие раковины, залегающие в земных слоях, сравнивали их с верстовыми или телефонными столбами, а то и с затонувшими подводными лодками.

Г. Крумбигель, один из авторов киши «Ископаемые», писал, что раковина наутилуса благодаря наличию воздушных камер так регулирует подводное плавание наутилуса, что он напоминает живой батискаф.

Сейчас сохранился только один род этого древнего морского животного, известного как «перламутровый кораблик» и обитающего в области коралловых рифов юго-западной части Тихого океана. Глубина его погружения от сорока до семисот метров.

На рынке наутилус высоко ценится из-за своей красивой раковины, орнаментированной желто-коричневой или красноватыми полосами. Но продавцу раковины невыгоден нетронутый поверхностный слой, скрывающий красивый и ценный перламутровый, играющий разнообразными цветами.

В редких случаях встречаются раковины с растворенным верхним слоем. Палеонтолог с первого взгляда видит в них «живых ископаемых». Он применяет термин, впервые названный Чарлзом Дарвиным.

Наутилусы еще пользуются жизнью в избранных ими местах Мирового океана. Считается, что в их сохранении большую роль играет географическая изоляция, отсутствие пищевых конкурентов, хищников ит. д. Но по-видимому, не одним этим ограничиваются условия сохраняемости, так как наутилус живет в открытом океане, где и благоденствует.

Вначале, знакомя читателя с наутилусом, я обращала внимание на внешние признаки этого животного. Но гораздо интереснее способность наутилуса защищаться от бесчисленных врагов, плотоядно взирающих на его мягкое вкусное тело. Оно закрыто раковиной, но что стоит прокусить ее острым зубом!

Загадочность, как известно, волнует воображение. Вполне понятно, что мне захотелось узнать как можно больше о жизни этого уникума.

Но с чего начать? К счастью, мне вспомнилась статья, прочитанная в каком-то журнале, название которого не удержалось в памяти. Автор ее рассказывал о дружбе Жюля Верна с моряками. Особенно охотно писатель беседовал с капитанами парусников, посещавших острова в Тихом океане. Один из них с удовольствием рассказывал о ловле тридакны — гигантской родственницы устриц. Местные жители особенно интересовались ее раковинами, пригодными в хозяйстве. Освобождая раковину от моллюска, они получали сосуд, в котором можно было ребенка искупать, белье постирать и корм для скота приготовить.

О тридакне Жюль Верн был достаточно наслышан, она не волновала его воображение. Рассказчик согласно кивнул ему и принялся делиться своими сведениями о ловле наутилусов — «перламутровых корабликов». От него писатель услышал о строении раковины, имеющей много камер, разделенных перегородками. Не удовлетворенный полученными сведениями, он обратился к газетам, журналам и книгам.

К тому времени в печати появлялись довольно подробные описания жизни наутилуса. Особенно интересно было выяснить способ, которым пользовались животные, чтобы сообщаться с изолированными камерами. Оказалось, что они наглухо закрыты, но их соединяет вырост задней части тела животного, некое подобие кишки, так называемый сифон. Он проходит через сифональную воронку в каждой перегородке. Писателю попадались высказывания моряков, что благодаря сифону наутилус может довольно быстро заполнять камеры газом или морской водой. В первом случае раковина с ее хозяином становилась такой легкой, что мгновенно оказывалась на поверхности моря или океана. Во-втором ее вес так возрастал, что она опускалась в нижележащие слои воды, а то и вовсе на дно.

В дальнейшем взгляды исследователей на значение сифона претерпели изменения. Более того, этот вопрос изучается и в настоящее время.

Будучи хищниками, цефалоподы (есть у головоногих и такое научное название) имеют специфические органы. Читателю стоит вспомнить о воронке, связывающей внешнюю среду (воду) с мантийной полостью. Сокращаясь, мантия толчками выплескивает воду. При этом животное передвигается в противоположном направлении (реактивное движение). Быстрое преодоление пространства сочетается с острым зрением. Поэтому глаза головоногих моллюсков близки по строению глазам млекопитающих. И вот что интересно: есть что-то, препятствующее воздействию вредного давления на их раковину. Тонкая, но достаточно прочная, она не трескается, когда животное опускается или поднимается на 700 метров. Что же касается скорости движения, то цефалоподы обгоняют преследуемый ими косяк рыбы.

Много есть вопросов, на которые желательно получить правильный ответ. Но возвратимся к «перламутровым корабликам». Читатели знают, что при жизни Ж. Верна люди, изучающие биологию, не имели понятия о бионике, во всяком случае представление о ней было не таким, как в наши дни. Писатель тоже знал гораздо меньше нынешних ученых, но он встречался с инженерами и учеными, мечтавшими о подводном плавании на невиданном корабле. Кое-что узнавал от них Ж. Верн. Его воображение, подстегнутое суденышком — раковиной, которое способно по собственному желанию «тонуть» на 700 метров и подниматься на поверхность моря или океана, заставляло работать. Размышления талантливого писателя-фантаста, умевшего рисовать, как это умели многие образованные люди того времени, переходили на бумагу, где появлялся большеглазый моллюск, оседлавший красивое «суденышко». В то время подводных кораблей еще не было, но его, как считали инженеры и ученые, можно было создать. Эта идея соединяла думающих людей, становившихся друзьями Ж. Верна. Немногие из них знали о романе, рождавшемся под его пером. А он мысленно беседовал с капитаном корабля, снабженного приборами, благодаря которым он спускается на дно и поднимается на водную поверхность. Он верил, что из орудия истребления «Наутилус» станет средством обуздания угнетателей.

…Широко известно, что роман «Двадцать тысяч лье под водой» вышел в свет раньше, чем началось строительство первой реальной подлодки. Мне же, заглядывавшей в еще более дальнее прошлое, хотелось бы ознакомить читателя с теми предшественниками фантастического корабля, которых Чарлз Дарвин отнес к разряду «живых ископаемых».

Меня, автора данного очерка, беспокоила моя осведомленность. Было бы легче, если бы я могла рассмотреть раковины, о которых читала и пишу. Конечно, это неисполнимо. Но бывает, что некоторые наши желания исполняются самым удивительным образом. Меньше всего можно было предположить, что воплощение своей мечты я увижу… в Оружейной палате Московского Кремля. Там работала одна моя знакомая, реставрировавшая шитье бархатного сапожка речным жемчугом. Ее, увы, я не застала. Пришлось разговориться с пожилой хранительницей редкостей. Мой приход она расценила, как задание редакции. Не подозревая этого, я пожаловалась на отсутствие хотя бы раковины наутилуса. О них она ничего не знала, но подвела меня к витрине, где я увидела два удивительных кубка, стоявших на восхитительном подносе. Они переливались всеми цветами радуги. Эти кубки затмевали золото, серебро и цветную эмаль. Возможно, гарнитур был даром какого-то раджи, присланный царю Ивану Грозному.

У меня просто закружилась голова. Но что тут раздумывать? Надо скорее рассказать об увиденном профессору-палеонтологу Виктору Николаевичу Шиманскому, статью которого, посвященную родственнику наутилуса (белемниту), я прочла в БСЭ.

Услышанное не поразило ученого. Он просто улыбнулся, как человек издавна знакомый с тем, что заставило меня ахнуть. Новостью для него было только то, что моя встреча с изделиями из раковины наутилуса произошла там, где он не ожидал. Но у него было кое-что не менее удивительное. Оно касалось того времени, когда, работая в Палеонтологическом институте, он писал свою первую диссертацию о головоногих.

Слушая профессора, я вообразила его таким, каким он был лет 40 назад, стройного молодого человека, входившего в старинный особняк, который после Великой Октябрьской социалистической революции стал Домом пионеров. Зачем он туда заглянул? Виктор Николаевич не помнил. В памяти навеки остался только подводный грот.

— Это было прекрасно, — вспоминал он. — Я не решался отвести взор от этого сооружения. Смотрел на части восхитительных раковин наутилусов и думал о том, как их сфотографировать. Не сомневался, что диссертация с такими цветными рисунками будет одобрена учёным советом института. Но все это надо было оформить. Предстояло узнать, откуда все это взялось?

Расспросы увенчались успехом. Женщина, работавшая в Доме пионеров, рассказала, что знает мастера, который издавна занимался созданием зимних садов. Строил такой сад и в этом особняке. К этому женщина добавила имя и отчество мастера, назвала адрес его дома. Эго было счастьем… Но жив ли этот старый человек?

…Он сидел на лавочке, стоявшей у красиво убранного домика. Виктор Николаевич залюбовался деревянной резьбой на его окнах. Они разговорились. Когда речь зашла о гроте, мастер сказал, что богачи на это не жалели денег. Когда те, которые при царе жили в особняке, нанимали мастера, ему было сказано, что он обязан облицевать грот таким материалом, чтобы сразу было видно, что он подводный по своей природе. Сразу мастер не согласился на такую работу, надо было с людьми посоветоваться. Конечно, узнал, что бывают аукционы, где можно купить замысловатую облицовку морского происхождения. Заказ был выгодным. Ему все завидовали. Но ради него, ему пришлось читать объявления о всех предстоящих аукционах. На одном из них, это было перед самой Октябрьской революцией, им была куплена коллекция, привезенная из какой-то заморской страны.

— Быть может, у вас от нее что-нибудь осталось? — пряча волнение, спросил палеонтолог.

— Что-то лежит в комоде, — ответил старик, — да кому теперь это нужно?

Как же он обрадовался, когда «художник» заявил, что остаток коллекции купит Палеонтологический институт Академии наук СССР. Мастер сразу показал посетителю то, что не надеялся продать. Названная им цена была подходящей. Шиманскому оставалось возвратиться на работу, доложить о находке и старике, получить для него деньги и забрать остатки раковин наутилуса.

На город опустились сумерки. Изнурявшая весь день жара сменилась одуряющей духотой. Вечерний Ашхабад постепенно затихал, в домах гасли огни. А в это самое время на ашхабадском конезаводе происходили странные вещи: лошади срывались с привязи, лягались, храпели, вставали на дыбы, громко ржали — буквально взбесились. С большим трудом конюхам удалось их поймать и водворить на место. Но волнения, охватившие животных, нарастали. Они разбили ворота загона и, вырвавшись на свободу, разбежались… А спустя полчаса городские дома стали рушиться от подземных толчков. Земля качалась, точно палуба корабля в шторм, трудно было устоять на ногах. Глухой подземный гул нарастал. Безлунное небо от густых клубов пыли стало еще чернее. Нечем было дышать. Рвались, падали линии электропередачи, город погрузился во тьму. Затем наступила страшная тишина. Немного погодя раздались крики о помощи пострадавших… Произошло это в 1948 году.

— Урочище Ушканур, — прервал мои раздумья шофер. — В переводе с казахского — «три гривы плато»…

С одной стороны шоссе Алма-Ата — Фрунзе мелькали селения, поля с колосящимися хлебами, отары овец, с другой — тянулась бесконечная полоса предгорий Заилийского Алатау. Склоны его обвивали зеленой каймой сады знаменитого алма-атинского «апорта». Наш «уазик» в последний раз пересек русло высохшей горной речки, проскочил мимо животноводческой фермы, пасеки и круто пошел вверх. Горы, окутанные синеватой дымкой, с грядой каменистых вершин медленно надвигались на нас. Все отчетливее вырисовывалось разноцветье альпийских лугов под голубым колоколом неба…

Здесь, в тридцати километрах от столицы Казахстана, впервые в отечественной науке был создан биосейсмологический полигон для наблюдения за животными — живыми предвестниками землетрясений. Он и стал целью моей командировки.

Сообщения о «предсказаниях» подземных бурь животными история доносит до нас сквозь столетия. Немало примет поведения животных при приближающемся землетрясении указано и в древней литературе Китая, Японии. Внезапные крики фазанов, необычные уловы рыбы, ночное пение птиц, сильное завывание собак; пчелы, строящие свои улья в низких местах, — все это не раз наблюдали люди перед натиском подземной стихии.

В старой легенде казахов и киргизов говорится, что земля покоится на огромной рыбе. Землю опоясывает гигантский дракон. На краю ее стоит голубой бык, на одном роге он держит небо. Если двинется рыба, то задрожит земля, а если же пошевелится голубой бык — наступит конец света. Страх перед необъяснимым разгулом подземных бурь отразился в легендах и сказаниях многих народов. В течение столетий рассказы о животных-биопредвестниках считались сказками и были, наверное, незаслуженно забыты. К тому же никто из ученых и не фиксировал такие случаи, тем более что делать это трудно — землетрясения происходят все-таки редко, а главное — неожиданно. Однако сейчас исследователями разных стран зарегистрировано около трехсот достоверных случаев необычного поведения животных перед землетрясениями. Особый интерес к ним возник в связи с событиями, происшедшими в 1975 году в Китае, в провинции Ляонин в Хайчене. Она давно считалась неблагополучной в сейсмическом отношении. Поэтому здесь отобрали и подготовили около двух тысяч добровольцев из сельской местности, имевших в своем домашнем хозяйстве животных, за которыми и было организовано наблюдение. В июле 1974 года сейсмологи предсказали, что землетрясение произойдет в течение ближайших двух лет. Но уже в середине декабря этого же года, то есть за полтора месяца до катастрофы, начали поступать первые сообщения о необычном поведении животных, птиц, пресмыкающихся. Пробудившись от зимней спячки, змеи выползали на снег и замерзали от холода. В домах среди бела дня появились крысы, которых можно было ловить прямо руками. Первый толчок произошел 22 декабря в семидесяти километрах от Хайчена. А через месяц стали поступать уже тысячи таких же сообщений из районов вблизи будущего эпицентра. Куда-то исчезли кошки, куры; гуси и утки испуганно взлетали на деревья и крыши построек. Лошади носились галопом, сбивая людей. Коровы дрались друг с другом и рыли копытами землю. Отовсюду слышался душераздирающий вой собак.

Жителей срочно эвакуировали, и, как оказалось, вовремя. Через несколько часов землетрясение силой около восьми баллов уничтожило половину зданий в провинции. Если бы на странности животных не обратили внимания, погибли бы десятки тысяч людей.

Что и произошло спустя некоторое время в другом районе Китая, неподалеку от Пекина. Здесь предостережений животных не поняли или, может, не поверили, и катастрофа унесла более полумиллиона человеческих жизней.

Все это заставила меня вспомнить недавняя встреча с известным писателем, доктором биологических наук Павлом Иустиновичем Мариковским. Идея создания биосейсмополигона принадлежала именно ему, на котором он затем и стал научным консультантом. Сейчас Мариковский на пенсии, но по-прежнему продолжает заниматься этой проблемой.

Несмотря на то что он уже разменял восьмой десяток, Павел Иустинович выглядел довольно крепким, подтянутым. Усевшись в кресло, он чуть прищурил свои карие глаза и пытливо посмотрел на меня, потом кивком головы указал на стол, где лежала объемистая рукопись, и сказал:

— Пишу о муравьях…

Как вскоре выяснилось, в его квартире около двадцати лет жила семья муравьев-жнецов в самодельном муравейнике. Это был своего рода микрополигон, где ученый вел научные наблюдения. По его словам, в мире насчитывается около двадцати тысяч видов муравьев и каждый имеет только ему присущие особенности поведения. Уклад жизни их необычайно сложен, поэтому полагаться на реакцию муравьев перед землетрясением в какой-то степени можно.

— Несколько раз я замечал, — продолжал Павел Иустинович, — как в моем домашнем муравейнике задолго до подземных толчков в Алма-Ате начиналась странная тревога. Тогда-то и подумал, что как прогнозисты землетрясений муравьи-жнецы могут пригодиться. И стал их изучать…

Павел Иустинович ненадолго замолчал, а потом задумчиво произнес:

— Сигналы приближающихся подземных толчков, а значит, и беды некоторые животные чувствуют очень остро. Примеров много.

И рассказал о трагедии в Неаполитании в 1805 году. За несколько минут до землетрясения коровы стали громко мычать, овцы и козы — блеять и пытаться выбраться из загона, дико завывали собаки. Некоторые еще до первого главного толчка разбудили лаем своих хозяев, тянули их за одежду из помещений наружу, как бы желая предупредить о грозящей опасности, и несколько человек были ими спасены. Лошади, находившиеся в пути в упряжке, внезапно останавливались, испуганно храпели. Кролики и кроты покидали свои норы. Тревожно кричали гуси, дикие птицы покидали свои гнезда. Муравьи устремились прочь от своих муравейников за несколько часов до землетрясения. Крылатые муравьи бились в окна домов, забивались во все щели. За ночь до катастрофы на улицах Неаполя появилась громадная стая саранчи — она уходила в сторону моря.

— Или возьмем другой регион, скажем Японию, — в раздумье продолжал Мариковский. — Трагедия произошла в Эддо (Токио) 11 ноября 1855 года. Замечено было, что за два-три месяца до начала подземных толчков воробьи покинули деревни. А перед самым землетрясением угри не ловились как обычно, вместо них хорошо шла рыба зубатка. Много крабов выползло на берег. Травянистые улитки выбирались из своих укрытий…

Разговаривали мы с Мариковским долго. В досье ученого более трехсот фактов, когда именно поведение животных стало достоверным предвестником землетрясений.

…Наш «уазик» почти уперся в отвесную скалу, от которой справа вилась узкая гравийная дорога.

— Ученые там, — шофер махнут рукой куда-то вниз, — у домиков…

Выйдя из машины, я вскоре очутился на небольшой площадке, откуда открывалось огромное ущелье с хаотичным нагромождением валунов, утопавших в густых кустах шиповника, урюка. В его низине среди камней бился звонкий ручей, а неподалеку, на взгорке, стояли три аккуратных домика. Я направился к ним, как вдруг откуда-то выскочили собаки. Супя по их виду, ничего хорошего мне эта встреча не предвещала. И я застыл на месте. Но тут же на дороге показался высокий смуглый мужчина и громко крикнул:

— Чу, назад!

Моим «спасителем», чуть позже выяснилось, стал сам начальник полигона Виктор Борисович Поле.

— Ходили в горы, к суркам, — улыбаясь, пояснил он, когда мы уже познакомились. Мы не спеша двинулись домикам. Виктор Борисович, узнав цели моего приезда, с шуткой заметил:

— С божьей стихией царям не совладать. Есть такая старая пословица. Ну, а если серьезно, то науке сегодня многое под силу. Даже управлять природными процессами. Мы вот учимся с помощью животных предсказывать землетрясения…

Неожиданно на всю округу разнеслось неокрепшее хрипловатое «ку-ка-ре-ку!». Так обычно кричат молодые петухи, подражая взрослым собратьям.

— Там у нас декоративные карликовые куры, — перехватив мой взгляд, сказал Поле. — Кое-что и они могут. Был случай, когда однажды вечером в курятник не могли загнать. Оказалось, за сутки почувствовали толчки. За ними легко наблюдать…

На крыше дома я увидел пушистого сибирского кота, который громко и жалобно мяукал. Я уже знал о том, что кошки перед землетрясением сильно возбуждаются, шерсть у них поднимается дыбом, поприжимают уши и начинают прятаться по закоулкам. Если у кошки есть котята, то, как правило, она переносит их в безопасное как бы место или исчезает вместе с ними.

— Помните, в 1966 году было землетрясение в Ташкенте? — неожиданно спросил Виктор Борисович. — Так вот, за пять часов до катастрофы в Чилинза-ре, что находился в нескольких километрах от эпицентра, необычно громко стали орать кошки. Тревога их передалась людям, даже стали поговаривать, что быть беде, не иначе. А за десять минут до толчка, о чем рассказал его очевидец, кошка перетащила котят из кухни в комнату и спрятала их на кровати под одеялом. Ученые объяснили это тем, что кровать была с металлической сеткой, которая, очевидно, экранировала какие-то излучения, идущие из земли…

Едва мы поднялись на крыльцо, как нам навстречу вышла невысокая, с улыбчивым лицом женщина.

— Белла Зияевна, принимайте гостей, — весело сказал Виктор Борисович и чуть позже добавил: — Знакомьтесь, это заведующая лабораторией сейсмобиомеханики Института сейсмологии АН Казахстана, Серазетдинова. Она частенько у нас бывает.

— Потому что люблю животных, — призналась Белла Зияевна. — Кстати, Виктор Борисович, в который раз вы обещаете мне показать своих сурков?

— Уж сегодня непременно выполню свое обещание, — твердо сказал Виктор Борисович.

Пройдя через кухню, мы оказались в небольшой комнате, посреди которой стояла настоящая русская печка с дымоходом, у стен — две железные кровати, возле окна на столе шуршал работающий осциллограф — шла запись сигналов, идущих, как оказалось, от нор дикобразов. Над раскрытым журналом, в котором фиксировал каждое движение животных, склонился сотрудник. Поздоровавшись, он продолжал заниматься своим делом.

— Олег Александрович, метеоролог, — представил его нам Виктор Борисович. — Следит за микроклиматом в ущелье. Среди нас самый молодой. Мастер на все руки… — Посерьезнев, он добавил: — А вообще-то мы работаем по вахтенному методу, у нас, на полигоне, все сотрудники взаимозаменяемы. Правда, их тут немного. С Валерием Чувашовым, биологом и охотоведом, когда мы шли сюда, я познакомил вас. Он чинил крышу на доме. Остальные — в Алма-Ате.

Проверив прибор, Виктор Борисович склонился над журналом, продолжая рассказывать.

— Для исследований мы набирали животных, активных в течение круглого года, которые не боятся людей. Это важно. Правда, с одним условием — чтобы они были аборигенами. Мы делаем вольеры и норы, как в природе. На данный момент для нас очень важно установить и описать случаи поведения различных животных. И чем больше их будет на нашем полигоне, тем больше получим необходимой информации. Поэтому в дальнейшем, думаю, возьмем сурка красного, барсука, суслика, лисицу красную, корсака… А из пернатых — сизоворонку, щурка золотистого и зеленую береговую ласточку… Но увы, пока мы точно не знаем, как животные предчувствуют землетрясение, сейчас задача наших научных исследований — выявить среди диких животных наиболее тонких индикаторов подземных бурь. С апреля прошлого года мы вели только визуальные наблюдения, теперь вот — с помощью чувствительной аппаратуры. В норах и жилых камерах установлены специальные сейсмодатчики, которые регистрируют суточную активность подопытных животных. Хотите, покажу?

Мы вышли на улицу, обогнули дом и через десяток метров остановились у большого вольера, огороженного металлической сеткой, в центре которого росли два огромных, буйно цветущих куста барбариса с объеденной внизу корой.

— Здесь живут дикобразы. Для них мы смастерили искусственную нору из досок. Самка выходит только ночью, а самец — тот посмелее… Погодите, меня зовет Белла Зияевна. Я сейчас вернусь.

Едва он скрылся из виду, как в это время неожиданно повыскакивали из своих нор дикобразы. Распушив хвосты, с урчанием заметались вокруг барбариса. Я попятился, не сводя с них глаз и неизвестно чего пугаясь.

— Теперь они не скоро зайдут, — услышал я за спиной спокойный голос Виктора Борисовича. — Очевидно, начались взрывные работы. В горах новую дорогу прокладывают до Фрунзе… Ага, вон, смотрите, так и есть.

Я проследил за его взглядом. Узкая полоска шоссе уходила головокружительным серпантином в поднебесье, почти растворяясь в густой дымке. И там с трудом разглядел расплывающееся серое облачко.

— Сейчас выйдет Белла Зияевна, — сказал Виктор Борисович, — и мы вместе сходим к барсукам.

— Ну, а с чего вы начинали? — спросил я.

— С чего? — переспросил он задумчиво. И рассказал…

Приняв полигон, а вернее, только земельный участок площадью тридцать гектаров, Поле первым делом стал искать сотрудников. В то время тут не было ни дорог, ни времянок. Кругом скалы, ручей с кристально чистой водой, да желание скорее продолжить дело своего учителя Мариковского. В общем трудностей было много, условий никаких. Одним из первых пришел Валерий, оказавшийся настоящим народным умельцем — плотник, столяр, каменщик, повар и отличный знаток природы. Его судьба в чем-то схожа с Поле. Оба из Сибири, заканчивали один и тот же Иркутский сельскохозяйственный институт, факультет зоологии.

Пригнали бульдозер, расчистили место для будущей дороги, завезли вагончики, которые потом пришлось крепко утеплять верблюжьей шерстью.

— Но это еще полбеды, — вспоминал Виктор Борисович. — Пожалуй, самым трудным испытанием для ребят были те дни, когда огораживали колючей проволокой участок — ведь в будущем, думаем, он станет заповедной зоной. А потом здесь проходят перегонные тропы…

Вертолет доставлял им асбестоцементные трубы на самую высокую площадку в горах. Каждая весом по двадцать килограммов, а их было более трехсот штук. Оттуда ребятам приходилось растаскивать их через кручи и ущелья, потом под них рыть ямы, закапывать… Но сейчас трудности не исчезли. Не налажена заготовка корма для животных, потому что его негде хранить. Вот и приходится мотаться на машине в Алма-Ату. Правда, есть на полигоне маленький ледник, который они сами и сделали. А вот с электроэнергией пока плохо, аккумуляторные батареи используются только для освещения и круглосуточной работы аппаратуры…

Крутая тропинка уводит нас вверх, на вертолетную площадку. Впереди идет Виктор Борисович, увешанный футляром с полевым биноклем, фоторужьем, с которыми он не расстается. Шагает легко, не сбивая дыхания. Я и Белла Зияевна едва поспеваем за ним. Он ведет нас туда, где живут колонией сурки, которых Мариковский считает «интеллектуальной элитой». Чувствительность к предстоящим землетрясениям у сурков уже не вызывает сомнения. Подтверждений тому немало. Например, весной 1978 года в десяти километрах от районного центра Джалагаш, что в Казахстане, земля дрогнула от подземных толчков, но еще за сутки пастухи обратили внимание на то, что сурки выбрались из своих нор и покинули эпицентр землетрясения…

Мы миновали ложбину, и я сразу обратил внимание, что кругом земля сплошь изрыта.

— Барсучьи норы. Видно, личинки искали для корма, — пояснил Виктор Борисович. — Свои жилища барсуки строят в три яруса, вокруг которых, между прочим, полный порядок — зверюшки очень чистоплотные. А вот рядом холмики-домики кротов-слепушонков. У этих норы тянутся на сотню с лишним метров. Целые лабиринты…

С короткими передышками поднимаемся по склону. На вершине Поле предупредил нас, чтобы двигались очень осторожно.

— Они здесь, — прошептал он, приседая и поднося к глазам бинокль. — Сурки-прошлогодки. А те, что в сторонке, — молодняк.

Виктор Борисович отлично знал, где и сколько в какой норе живет сурков, когда они выходят кормиться. Молодые зверьки появляются только днем и, как правило, далеко не уходят от дома. Ну а взрослые вылезают и в сумерках. Вытащить сурка из норы, по словам Поле, практически невозможно, не хватит силы, разве только разорвав его на части.

Разглядывая в бинокль сурков, я никогда не думал, что это такое захватывающее зрелище. Зверьки весело резвились вокруг норы, гоняясь друг за другом, но под присмотром родителей. Нас они все-таки заметили или, скорее, почувствовали, потому как беспокойно начали поглядывать в нашу сторону…

— Сейчас мы уже точно определяем, какие физические явления, — рассказывала мне Белла Зияевна, когда мы возвращались, — влияют на «умение» животных чувствовать землетрясения. Прежде всего это микросейсмические колебания земной коры, изменения и давления воздуха и гравитации, колебания уровня подземных вод, инфра- и ультразвуки, вариации электромагнитных полей, выделения гелия, углекислого газа, углерода из земли… Но дополнить, расширить их перечень предстоит нам — зоологам, физикам и биофизикам.

Ученые считают, что реакция животных на воздействие окружающей среды носит явно защитный характер и выработана, отточена и проверена длительной эволюцией, когда на Земле выживали в бесчисленных катаклизмах лишь те, кто был способен почувствовать приближение беды и спастись.

— Преимущество этих, так сказать, живых приборов еще и в том, что они есть везде, — продолжала Серазетдинова, — не требуют больших затрат… Осторожнее, — предупредила она, спускаясь по каменистому склону к ручью. Мы сбежали вниз и остановились.

— А вот здесь мы хотим соорудить водоем, — сказала Белла Зияевна. — Будем разводить радужную форель и голого асмана. По данным исследований итальянского ученого Джорджо Маттеучича, за несколько недель до землетрясения наблюдали массовую гибель форели в искусственных водоемах. Факт, достойный научного исследования.

— Есть и еще одна идея, — усмехнулся Виктор Борисович. — Сейчас у нас на полигоне установлена аппаратура, которая позволяет производить лишь трехканальную запись. Все это мы уже опробовали и получили отличные результаты. И по-моему, наступила пора переходить на многоканальную запись двигательной активности животных, ставить ЭВМ. Мы не можем ждать, когда сюда проведут электричество. Сейчас для нас каждый день дорог. Вот тут мы и подумали: а почему бы нам не использовать эту даровую энергию для своих нужд? Короче, соорудить маленькую гидроэлектростанцию. Кое-что уже прикинули, проверили. Думаю, будет у нас своя энергия…

Ясный, солнечный день клонился к вечеру. Вершины гор уже туманились сумерками.

— Похоже, ночью будет гроза, — вдруг сказал Поле, взглянув на небо.

Я тоже поднял голову и увидел, как прямо на ущелье медленно двигалась небольшая тучка. Неужели он считал, что она принесет дождь? Да с нее и капли не выжать. Заметив, что я сомневаюсь, Поле сказал:

— В природе нет ничего случайного — все закономерно и разумно. Вы прислушайтесь, какая вокруг тишина. Все живое замерло, притаилось… Эта тучка — предвестница. Гроза идет знатная…

Утром, когда гроза миновала, я поинтересовался у Виктора Борисовича, как животные вели себя ночью. Наверное, беспокоились?

— Поверхностные взрывы и грозовые разряды на них не действуют, — пояснил он. — Установлено точно.

И это тоже один из выводов исследований только начинающего действовать научного биосейсмологического полигона. Ведущиеся здесь работы важны еще и потому, что, как предполагается, некоторые виды животных предчувствуют приближение тайфунов, смерчей и извержения вулканов… А человек еще не научился укрощать разрушительные силы природы. Поэтому суметь предупредить стихийное бедствие — значит наполовину выиграть сражение с ним. Но природа сама и подает сигналы о приближении опасности, способностью принимать которые наделены некоторые животные. Надо только научиться понимать этих живых предвестников катастрофы.

_{Урочище Ушканур, где расположен биосейсмополигон Подопытное животное (дикобраз) Молодой ученый у прибора сейсмометра Подопытные животные очень дружны}

Каждая трава на Земле интересна в отдельности, сама по себе. Но еще интереснее те законы, по которым сочетаются травы. Отношения между собой у них очень сложные. Тут есть борьба, конфликт, но есть и гармония, взаимность. Оба момента обычно неотделимы друг от друга. Противоречие между ними разрешается в системной гармонии целого, — когда внутренние споры лишь укрепляют общий лад и порядок.

Этот порядок эстетически самоценен. Он — в красоте сочетаний, он — в богатстве композиций. Вот сочетания луговых растений: рядом с нивяником — василек фригийский, на оба растения навил свои спиральные усики мышиный горошек, как бы установил связь между ними. А вот композиция лесных трав: ландыш — кислица — грушанка — седмичник.

Все в этих сочетаниях и композициях устоялось, приобрело черты классической гармонии. Интуитивно мы чувствуем: эти травы встретились в незапамятные времена и уже давно как бы пришлифовались друг к другу. Воистину луг и лес — это классика природы.

А болото?

Нет, здесь другая эстетика. И не классическая, а скорее романтическая: это атмосфера таинственности, это странные и причудливые формы…

Вот растут бок о бок росянка английская — пузырчатка малая — осока топяная. Есть гармония между ними? Да, есть. Но она имеет совсем иной характер, чем гармония лесных или луговых трав. На лугу нам слышится Чайковский. А на мшаре — что-то современное, экспериментальное. Как-то уж очень неожиданно, с импровизационной смелостью сочетаются здесь необычные травы, необычные мхи.

Не ищите среди них плавных ритмов и глубоких созвучий. Синкопы, диссонансы — вот поэтика болота. Природа не позаботилась тут о тонкой согласованности форм. Она просто не успела сделать это. Ведь перед нами молодые образования биосферы. Не этой ли молодостью обусловлен романтический дух болота?

Травы и кустарники здесь могут расти в довольно плотном соседстве. Но мы чувствуем: они все же держатся особняком. Между ними нет глубинных взаимодействий. Эта пушица и эта Кассандра: они друзья? враги? Растут рядышком — и все же очень далеки друг от друга. Корни пушицы уходят глубоко в торф, тогда как у Кассандры они стелются в поверхностных слоях сфагнума. Эколог знает: корни этих растений находятся как бы в разных измерениях — инертном и деятельном горизонтах. Несмотря на соседство, растения эти разделены невидимым барьером. И барьер этот непроницаем.

Чем более олиготрофным является болото, тем разреженнее растительность на нем. Вот где со всей наглядностью обнаруживается тяга болотных растений к обособлению. Смотрите: это болотная орхидея гаммарбия. В полуметре от нее растет одинокая шейхцерия. Расстояние между этими растениями слишком велико для того, чтобы они вступили в контакт, начали как-то влиять друг на друга.

Иногда кажется: между болотными растениями действует закон взаимоотталкивания. Каждое ведет свое маленькое хуторское хозяйство. И никто не помышляет о кооперации. Словно тяга к тихому уединению, к одиночеству — главная черта характера болотных растений.

Нейтралитет — взаимное безразличие — разобщенность.

Но почему, почему?

В душу растения не заглянешь. Но одно несомненно: у растений верхового болота — общая жизненная стратегия. Между ними много различий. И все-таки не случайно именно здесь, на мшаре, пересеклись их пути.

Что же привело их сюда?

Стремление найти такое место на планете, где нет сильных конкурентов, нет ожесточенного соперничества.

И вот оно, это место: суровое северное болото, все трудности существования здесь компенсируются свободой, простором. Тут никто тебя не стесняет. Пусть холодно, пусть голодно. Но зато гарантируется независимая жизнь. Очеловечивая болотные травы, невольно подумаешь: быть может, и для них воля превыше всего.

Не нужно думать, что на мшаре эти растения находят оптимальные для себя условия — нет, они с удовольствием переселились бы на уютные и плодородные места. Но эти места заняты более сильными растениями. Спорить с ними бессмысленно. Мудрее — отступить.

Но куда, куда?

И вот природа словно пошла навстречу гонимым. Она расковала мощную энергию, затаенную в дотоле малозаметных сфагнумах. И мхи быстро завоевали обширные пространства. Фактически они создали новую среду обитания. Адаптироваться к этой среде нелегко. И все же нашлись растения, охотно переселившиеся сюда. Болото стало для них своеобразным убежищем, резервацией.

Отсюда пестрота болотной флоры. Как говорят ботаники, это политипная флора. Здесь нет исконных обитателей, сформированных болотом, нет специфических видов. Одни беглецы, одни пришельцы. Наскоро они приспособились к болотным условиям, проявив при этом недюжинную изобретательность. И все же можно подметить: эти приспособления еще не приняли окончательной формы. Перед нами не готовая, а становящаяся гармония, — она рождается в мучительных противоречиях.

Эстетическое своеобразие болот безусловно связано с политипностью их флоры. Это богатство форм! И форм необычных, парадоксальных. Самые диковинные, самые экзотические растения встречаются здесь, на болоте. Тут надо отрешиться от всего привычного, примелькавшегося. Тут все дышит новизной, романтикой, сказкой.

Какой разнообразный мир перед нами!

Представьте город, где на одной улице расположены пагоды и минареты, палаццо и фанзы, где перемешаны стили разных культур и разных времен.

В чем-то очень схожее разностилье мы находим и на северных болотах. Они не менее фантастичны, чем наш вымышленный город.

Как же складывалось это разнообразие? Откуда пришли на болото травы, кустарники?

Спросим об этом у вечнозеленой Кассандры.

Ответ на наш вопрос содержится в ее крайне странном жизненном цикле. Проследим за ним.

Начало мая…

Воздух еще студеный, но пушица цветет вовсю. Приболотные березки тоже проснулись — по их стволам движется сок. А вот Кассандра еще досматривает зимние сны. Никаких признаков пробуждения!

И вдруг…

И вдруг — сказочная метаморфоза. Да как же мы не уследили, когда на ветках Кассандры закачались белые колокольчики.

Пришла теплынь, и Кассандра мгновенно отреагировала на ласку солнца. Секрет этой мгновенности прост: растение зимовало с готовыми бутонами.

Осень…

На мхах алеет клюква. Осыпает семена горичник. Улетают зимовать журавли. И вот среди осенних красок — маленький фрагмент весны: белые колокольца Кассандры!

Как, почему она зацвела поздней порой? Конечно, это не массовое цветение. И все же свет золотой осени часто падает на распустившуюся Кассандру.

Теперь посетим болото в декабре. Кассандра — под снегом. Это очень важно для нее: прижавшись к земле, укрыться снежным одеялом. Но достанем из-под него одну-другую веточку. И принесем домой, в тепло. Это ли не подарок к новогодью? С поразительной готовностью — и без тени сомнения — Кассандра раскрыла свои бутоны. Сказочно красивой она выглядит на фоне морозных узоров.

Итак, Кассандра может цвести три раза в год. И это на северных широтах! Ритмы растения не совпадают с ритмами Севера. Эта рассогласованность, асинхронность говорит о. многом. Растение явно не является аборигеном, уроженцем этих мест. Пришло оно ни Север из далеких стран. Судя по всему, натура у него консервативная: Кассандра упрямо хранит в себе ритмы, чуждые для ее нового региона обитания. Она не хочет переводить стрелки своих биологических часов! Такова сила генетической памяти.

Заглянув в эту память, мы увидим… тропики.

Причем тропики другого полушария! Ведь жизненный цикл кустарничка как нельзя лучше соответствует их климатическим ритмам. Родина Кассандры — Южная Африка. Это ли не удивительно? Растение пересекло экватор; миновало столько стран; добралось до полярного круга. И однако сохранило в своих генах память о тропическом солнце.

«Чуждые ритмы»: это понятие означает, что циклизм растения не соответствует его новой обстановке. Такие ритмы мы обнаруживаем и у вахты. Почему она спешит зацвести до распускания листьев? Удивительное это зрелище: залитое полой водой переходное болото — и над ним тысячи розовато-белых кистей вахты. К свету, к свету! Растение явно торопится. Словно боится, что на него скоро упадет тень и оно не успеет завязать плоды. Однако вокруг открытое пространство. Значит, спешка у растения наследственная: оно хранит память о жизни в листопадном лесу. По весне этот лес прозрачен насквозь. Света в нем вдосталь. Но распустятся листья — и плотная тень упадет на лесное дно. Поэтому медлить нельзя. Вначале — цветы, потом — листья. Ибо цветы для растения — главное.

Вахта пришла на болота из леса. Этот же путь проделала и морошка, зацветает она тоже очень рано. При этом растение не учитывает, что на болоте холоднее, чем в лесу. Вот почему ее цветы часто побиваются морозом. Рассогласование ритмов? Да, безусловно. И потребуется еще очень много-много лет для того, чтобы гармонизировать ритмы среды и ритмы растения. Эта гармония в будущем. Вот снова мы убеждаемся в том, как молоды наши северные болота. Многое здесь пока не устоялось, не определилось. И потому нуждается в доработке, в подгонке.

Неисповедимы пути растений. Однако попробуем дознаться у вереска: откуда он? На болоте растение чувствует себя как дома. Но вот что интересно: вереск хорошо растет и на скалах. Среди замшелого камня — аметистовое полыханье. Это северный август, это у наскальных верещатников началась пора цветенья.

Высокая скала, и под нею верховое болото. Перед нами две резко различные экосистемы. Спускаясь вниз по скале, мы оказываемся у своеобразной границы: перед контрольной полосой кукушкиного льна остановились и марьянники, и очитки, и смолки. А вот вереск смело шагает на болото! Он является общим звеном двух экосистем. Можно подумать: это растение-универсал. У кого еще такая широкая экологическая амплитуда? Под вереском — камень, под вереском — сфагнум. Сколь различны эти субстраты, и тем не менее они в равной степени подходят для вереска.

Однако различие это чисто наглядное, внешнее. На самом деле между болотом и скалами много экологических созвучий. Это в одинаковой мере олиготрофные среды обитания. Поэтому с твердого камня вереск легко переступает на зыбучий мох. Он загодя подготовился к трудной жизни в условиях болота.

Много на северных мшарах вереска. Но растение это пришлое. Вероятно, сформировалось оно на открытых скалах и песках. Схожий путь проделала и водяника. Вот бесстрашный скалолаз! Устроится на неприступном карнизе, прижмется к камню — и ощутит себя в полной безопасности: зацветет, запылит. А упадут ее семена на болотную почву — приживется и там, в соседстве с пушицей и карликовой березкой. Здесь тоже никто не теснит водянику. А это ей и надо. Растение словно уходит от споров за лучшее место под солнцем. Уходит на скалы, болота. Уступчивое, но по-своему сильное растение.

Присмотримся к соседям водяники на мшаре. Пушица, карликовая березка: облик болота невозможно представить без этих растений. Как органично они вписались в пейзаж! Вынешь их мысленно из этой картины — и она распадется, потеряет обаяние. Казалось бы, вот самые что ни на есть болотные растения — детища этой среды, ее вскормленники и воспитанники. Однако и они не имеют кровных связей с болотом. В это трудно поверить, но вот факт: и пушица, и пухонос, и жирянка, и карликовая березка — растения-горцы. Да, да, они спустились на мшару с высоких гор! В Альпах пушица встречается на высоте 2500 метров. Что же принудило ее к головокружительному спуску? Оледенение. Отступая от ледника, она оказалась в равнине. И осталась там навсегда. Благо для нее нашлись удобные местообитания — послеледниковые болота.

Невидимые нити от наших болотных растений тянутся на другие континенты. Где впервые заалели шарики клюквы? В Северной Америке. Именно там установилась ее прочная связь со сфагнумом. Под ледяным щитом Гренландии недавно найдены остатки этого мха. Он рос здесь, на лесных болотах, еще в конце мелового периода. Тогда сфагнум был на вторых, даже на третьих ролях. Но предки клюквы могли уже в то время заключить союз с ним. Все выгоды этого союза стали очевидными лишь через миллионы лет, с отступанием последнего ледника. Вот когда раскрылся потенциал, заложенный в малозаметных сфагнумах. Они двинулись на завоевание северных просторов. И повели за собой клюкву.

На болотах немало вечнозеленых растений. Клюква, багульник, водяника, Кассандра, андромеда: в их окружении чувствуешь веяние южной природы. И это среди снегов, льдов! Мысленно увеличь тот же багульник — и вот он, тропический лес. Экзотика, настоящая экзотика. Чтобы почувствовать ее, нужно немного: достаточно положить на болотный кустарничек увеличительное стекло воображения.

Впрочем, сходство с тропическими растениями тут носит вполне объективный характер. И это один из парадоксов болота. Словно два плана наложены друг на друга: мхи-северяне — и над ними зябкие кустарнички, заставляющие вспомнить о мирте и олеандре. Как же произошла эта накладка?

Конец мелового периода…

Климат на Земле мягкий, теплый. И главное — равномерный: что на экваторе, что возле полярного круга — везде теплынь, везде благодать. Тогда-то и поднялись предки болотных кустарничков на северные широты.

И вдруг — холод. Катастрофический холод!

Спуститься вниз по лестнице широт? Увы, спасаться бегством медлительные растения не могут. Тут выбор прост: или гибель, или приспособление к новым условиям.

И вот с растениями происходит удивительная метаморфоза. Недавно это были рослые кусты, даже деревья. Но Север-чародей заколдовал их, превратил в карликов. Возникла новая жизненная форма: кустарнички. Не трудно заметить, что их высота обычно коррелирует с высотой снежного покрова. Это соответствие — новая гармония. И что снится кустарничкам под спасительным белым покровом? Наверное, прежние теплые времена.

Проследим маршруты других болотных растений. Росянки: немыслимо сложным путем они пришли к нам из Южной Америки. Камнеломки: их предки дышали студеным воздухом Гималаев. Тростник: он помнит дельты африканских рек.

Виды лесные и водные, горные и тундровые, обитатели скал, песков, сапропеля — все они с полной неожиданностью для себя встретились на северных болотах. Можно ли вообразить более представительное вече растений? Тут есть посланники почти всех континентов Земли; тут мы видим растения, связанные с диаметрально противоположными средами обитания — от высокогорий до озерного дна.

И вот северное болото — пусть без особого хлебосольства — приняло их всех. Можно ли отказать его характеру в широте? Перед нами уникальнейший и удивительнейший растительный комплекс. Ибо главное тут — сборность, агрегация.

Природа поставила на болоте захватывающе интересный эксперимент. Разные растения она объединила общей задачей: освоить самую необычную на планете среду обитания — сфагновый покров. Для этой цели она призвала изгоев, париев. Можно ли опираться на слабых и отверженных? Оказывается, можно. В новых условиях часто побеждает не сильнейший, а слабейший. И этим утверждает себя, наращивая жизненную мощь.

У болотных растений есть одна общая черта: это их противоречивая дружба-вражда со сфагнумом. Ведь надо все время противостоять его нарастанию! Сфагнум дает приют растениям — и в то же время стремится изгнать их. Поэтому жизнь болотных трав и кустарничков полна напряженности. Они всегда обременены заботой, которой нет у других растений.

Эта общая забота объединяет их. Не успеешь, зазеваешься — и сфагнум поглотит тебя. Тут не до междоусобиц. Ибо внутренние споры и распри отвлекали бы внимание от главной опасности. Не случайно на болоте собрались растения, у которых нет особых амбиций. Это качество оказывается здесь воистину бесценным.

Быть может, болото дает нам самый красивый пример мирного сожительства растений. Но важно помнить: этот мир поддерживается благодаря объединенной войне со сфагнумом. Так что обстановка на болоте далеко не идиллическая.

Что же все-таки определяет жизнь болота — гармония или дисгармония? Этот вопрос далеко не безразличен для нашего эстетического сознания. Вероятно, здесь не может быть однозначного ответа. Болото противоречиво. И противоречия эти часто разрешаются так, что на болоте все же воцаряется гармония. Причем воцаряется надолго — иногда на тысячелетия. Однако это предельно динамичная, внутренне напряженная гармония.

Посмотрим на болото глазами художника. Нет ли эклектизма в сборном характере его флоры? Уж очень неожиданны, очень смелы эти сочетания форм, красок. Позволим себе такую игровую параллель: что-то в болоте есть от эстетики авангардизма. Этот экспериментаторский дух, эта ломка привычных канонов…

А в результате — гармония. Только гармония странная, парадоксальная. Надо привыкнуть, адаптироваться к ней. И тогда станет ясно: в понимании красоты мы поднялись на новую ступень.

Эстетика утверждает: гармония тем глубже и содержательнее, чем более велики различия между явлениями, нашедшими согласие в ней. Гармония рождается из противоположностей! Разнообразие, разнородность: вот что благоприятствует рождению гармонии.

И разве болото с его сборной флорой не создает условий для этого? Здесь согласуется несогласуемое, сближается не-сближаемое. Но без всякой эклектики! Ибо перед нами — гармония.

Гармония — подлинная.

Гармония — диалектическая.

Суматра научила меня многому. Но самым полезным, пожалуй, было то, что я до конца понял и прочувствовал одно незаменимое в повседневном обиходе понятие — «ям карет» — «резиновое время». Никакого отношения к каучуковым деревьям оно не имеет, хотя в Индонезии их более чем достаточно. Свыкнуться с «резиновым временем» — значит научиться смиренной покорности и не расстраиваться из-за мелких неприятностей, которые каждый день преподносит жизнь.

Впервые я столкнулся с этим, тогда еще загадочным для меня выражением, когда отправился поездом из Телукбетунга, порта на южном побережье Суматры, в Палембанг. По расписанию мы должны были прибыть туда через девять часов. Однако уже вскоре после отправления стало ясно, что на это нечего и рассчитывать. Наш состав едва тащился по абсолютно ровной лесистой местности, причем паровоз пыхтел так натужно, словно преодолевал крутые подъемы. Это бы еще полбеды, но мы то и дело останавливались без всякой видимой причины и стояли десять, двадцать, а то и тридцать минут.

Духота в вагоне стала невыносимой. Не в силах больше усидеть на месте, я решил пройтись по составу. Поезд был битком набит «трансимиграси» — переселенцами. Хочу сразу же объяснить это характерное для сегодняшней Индонезии явление. Остров Ява буквально задыхается от перенаселения — до 1100 человек на квадратную милю, причем абсолютное большинство составляют безземельные бедняки. На Суматре на ту же милю приходится всего 90 человек. Поэтому правительство пытается решить проблему путем перемещения части избыточного населения в неосвоенные районы других островов. Только в рамках нынешнего пятилетнего плана место жительства предстоит сменить 2,5 миллионам яванцев.

Из-за тесноты в вагонах буквально яблоку негде было упасть. Переселенцы ехали со всем своим скарбом. Проходы загромождали бесчисленные узлы, кастрюли, мешки риса, велосипеды и даже клетки с курами. Причем пассажиров, по-видимому, нисколько не раздражали бесконечные остановки.

— А куда торопиться? — пожал плечами мужчина с двумя детьми на руках. — Мы ждали не один месяц, пока получили разрешение переселиться на Суматру. Сойдем с поезда, опять придется ждать. Потом нас отвезут в джунгли, дадут семена, буйвола да топоры и пилы, чтобы расчистить в лесу участок и построить дом. Пройдут годы, пока мы как следует устроимся на новом месте. Поэтому, куда торопиться?

Что ж, он был прав. Я вернулся в свой вагон и тоже стал безропотно ожидать конца затянувшейся поездки. Стоим? Ну и пусть стоим. Ничего не поделаешь: «резиновое время».

В Палембанг поезд пришел глубокой ночью.

— Опоздали всего на шесть часов, — безмятежно сообщил проводник. И добавил, улыбаясь, на прощанье: — Берегитесь карманников.

Конечно, за время поездки по Суматре я узнал и увидел много интересного, а не только подобные «шероховатости». На карте этот самый западный из трех тысяч обитаемых индонезийских островов напоминает спящего крокодила. На его туше, разделенной надвое экватором, природа постаралась собрать крайности: 29 вулканов, из которых 13 действующие, и тысячемильные прибрежные болота; слонов, носорогов, тигров и орангутанов, обитающих во влажных джунглях; экзотическую флору, включающую самый большой в мире цветок — раффлезию. Если говорить о природных богатствах, то Суматру можно с полным основанием назвать настоящей сокровищницей: олово, каучук, кофе, чай, перец, пальмовое масло. А главное — самые большие в Юго-Восточной Азии запасы нефти и газа, что откладывает свой отпечаток практически на все стороны жизни.

— Вы из Техаса или из Америки? — с неизменной улыбкой задал мне неожиданный вопрос худенький юноша, вскочивший в мое открытое такси в Телукбетунге. Это был первый из многих суматранцев, которые появлялись внезапно рядом со мной, чтобы попрактиковаться в английском языке, поскольку владение им ценится здесь весьма высоко. Что же касается некоторой неувязки с географией, то она объясняется просто: нефтяники из Техаса помогали создавать нефтяную промышленность на Суматре, тогда как Америка ассоциируется у местных жителей далеко не со столь позитивными вещами.

Я представлял себе Телукбегунг сонным восточным портом. Вместо этого передо мной был шумный, бурлящий город с оживленным движением, светлыми домами в яркой зелени и множеством цветов. Насыщенный незнакомыми запахами воздух подстегивал любопытство. Казалось, вот сейчас, за углом, перед тобой предстанет какое-нибудь экзотическое чудо. По улицам сновали лоточники, предлагавшие прохожим ботинки, плоды манго и целебные травы. Громкоговоритель разносил далеко вокруг протяжные крики муэдзина, призывавшего верующих к молитве. А интригующие красочные афиши настойчиво заманивали на кроваво-сексуальные шедевры, «отстрелянные» в Японии, Италии и, конечно, Голливуде.

На склоне холма над гаванью мое внимание привлек огромный причальный буй, весивший по крайней мере тонну. Сейчас он служил дорожным указателем, а сюда, почти на милю от берега, был заброшен гигантским цунами после извержения вулкана Кракатау в 1883 году. В Зондском проливе между Явой и Суматрой над водой и теперь возвышается обожженный огнем черный конус, который местные жители называют «Анак Кракатау» — «Дитя Кракатау». Лодочник Синестро, возивший меня посмотреть на «Дитя», так рассказывал о прошлой катастрофе:

— Я еще не родился, когда здесь был большой остров. Потом пришел день, и он — бум! — взорвался. Небо стало черным, а море поднялось до облаков. Люди думали, настал конец света…

Взрыв Кракатау был в 18 раз сильнее извержения вулкана Сент-Хеленс в мае 1980 года, эхо его слышали за 2000 миль на Цейлоне, а жертвами приливной волны стали 36 тысяч человек на Яве и Суматре.

Неудивительно, что даже жители Палембанга, находящегося за десятки миль от Кракатау, были охвачены паникой. Правда, сегодня для палембангцев события тех дней — далекое прошлое. Почти такое же, как средневековая суматранская империя Шривиджайя, хотя власть ее правителей в период наивысшего могущества распространялась также на Малаккский полуостров и крайний запад Явы. В наши дни Палембанг стал столицей другой империи — нефтяной, хотя она скромно именуется государственной компанией «Пертамина». Больше часа ехал я на машине по ее огромному нефтеочистительному комплексу, расположенному на берегу реки Муси. Эго был целый город: на многие мили раскинулись кварталы аккуратных жилых коттеджей и административных зданий со своими клубами и ресторанами, бассейнами и теннисными кортами. Здесь была даже собственная мечеть, выглядевшая весьма необычно на фоне циклопического нагромождения гигантских резервуаров, башен и труб.

Многие годы высокопоставленные служащие компании правили ей как своим личным поместьем, сказочно обогащавшим их. Результаты такого правления оказались поистине потрясающими: к 1975 году у «Пертамины» образовался самый большой в истории коммерции долг — 10,5 миллиарда долларов. Организации экспортеров нефти — в нее входит и Индонезия — пришлось прибегнуть к чрезвычайным мерам, чтобы уменьшить задолженность до приемлемых размеров. Сейчас власти держат «Пертамину» под строгим контролем.

От дыма очага, горьким ватным облаком стоявшего в хижине Сиваренга, ужасно першило в горле, а на глазах выступали слезы. Забившись в самый дальний угол, я сидела тихо, как мышка. Лишь бы хватило сил превозмочь себя и не закашляться, чтобы не нарушить торжественность момента. Ведь мне оказана большая честь присутствовать на «парпа-ре» — ритуальной церемонии, которая у кенийского племени покотов предшествует появлению в семье первого ребенка. На нее допускаются только самые старые и уважаемые члены клана. Да и как может быть иначе, если «парпара» — весьма важное событие в жизни покотов: она устраивается, чтобы отпустить все грехи будущим родителям и их многочисленным родственникам. Только тогда злым духам придется держаться на почтительном расстоянии при рождении ребенка, и он будет расти здоровым.

Тела сидящих слегка покачиваются в такт тягучему речитативу, но морщинистые, изможденные лица настолько неподвижны и сосредоточенны, что напоминают маски в музее восковых фигур. Если бы кто-нибудь из моих знакомых там, дома, увидел меня сейчас, то решил бы, что Элизабет сошла с ума и только в силу этого затесалась в какую-то первобытную секту. Я бы и сама не поверила в реальность происходящего, не будь допущена на «парпару».

В дымном полумраке зазвучал надтреснутый голос старейшины племени Локора, который, пожалуй, единственный знал всю запуганную историю семейства Сиваренга. Откуда-то появилась деревянная чаша и неторопливо поплыла по кругу, передаваемая из рук в руки. Локор нараспев произносил несколько фраз, рассказывающих о каком-нибудь эпизоде из жизни Сиваренга или его жены, и собравшиеся хором повторяли их. Это означало, что вольное или невольное прегрешение прощено. Каждый, кому по очереди попадала чаша, старательно перемешивал в ней жиденькую кашицу из воды и краснозема, что означало: «Похоронено и забыто».

На следующий день «парпара» достигла своей кульминации. Но как не похоже было настроение участников на то, что я видела вчера! Пришли все родственники и соседи Сиваренга. Веселая сутолока, смех, громкие голоса. Наконец собравшиеся вытянулись в длинную цепочку, причем каждый мужчина держал за талию стоящую впереди женщину. Выделывая замысловатые па и распевая песни, многоногая «гусеница» не спеша поползла к дому Сиваренга. Выстроившиеся на ее пути старухи благословляли веселящихся, метко выплескивая каждому в лоб пригоршню молока.

Пара за парой втягивались в дом Сиваренга, чтобы пройтись в танце вокруг важно восседавших в центре комнаты хозяев. Когда в дверях появились последние участники, Локор подал знак, и жена Сиваренга вылила на земляной пол содержимое вчерашней чаши с «волшебной» кашицей: вместе с водой зло уйдет в глубь земной тверди, а краснозем из «волшебной смеси» преградит ему путь обратно к людям.

На языке покотов «парпара» означает весьма прозаическое слово — «смешивать». Однако оно символизирует очень важную черту их духовной жизни: чувство глубокой ответственности каждого за судьбу любого из соплеменников. Этот ритуал лишь один из многих, которые регламентируют всю жизнь покотов, лежат в основе их мировоззрения и социальной структуры. Каждый покот уверен, что, если члены клана сообща выразят ему свои добрые чувства, это гарантирует здоровье.

Это племя принадлежит к группе нилотских. Вместе с родственными племенами оно насчитывает около 220 тысяч человек и проживает в отдаленных приграничных районах Западной Кении и Восточной Уганды. Среди многочисленных этнических групп Восточной Африки покоты, пожалуй, меньше других затронуты современной цивилизацией и поэтому сохранили свой традиционный уклад.

Чтобы понять его, на первое время мне пришлось стать послушной и прилежной ученицей. Мой наставник, мудрый старик П'Катиени, не жалел времени, помогая чужестранке разобраться в древних верованиях, которые до сих пор определяют повседневную жизнь его племени.

Вначале я поселилась в общине Чепоптукой, состоявшей примерно из тридцати семейств, которые, как и все остальные покоты в округе Вей-Вей, занимались возделыванием земли. Встретили меня радушно. Без лишних слов мужчины нарубили деревья и соорудили легкий каркас хижины на берегу реки. Затем пришли женщины и покрыли крышу охапками травы. Циновки из тростника заменили стены. Но не прошло и месяца, как я почувствовала себя ужасно одинокой в моем живописно расположенном жилище. Сами покоты предпочитали селиться на окружающих речную долину холмах, а сюда спускались лишь обрабатывать свои маисовые поля: в речной долине чаще бывали случаи заболевания малярией. Конечно, никаких строго проверенных научных данных на сей счет у них не было, но это вполне возмещает практический опыт.

Вначале жителей Чепоптукоя удивляло, что я не только поселилась здесь, в глуши, где появление белого человека большая редкость, но и старалась жить их жизнью: сама обрабатывала небольшое поле у реки, засевала его маисом и сорго, а когда наступало время, убирала урожай. Постепенно мы подружились… Немалую роль в этом сыграло и то, что я старательно изучала язык покотов с помощью Пола и Рейчел, двух молодых людей, которые окончили миссионерскую школу и вполне прилично говорили по-английски. Поскольку у покотов нет письменности, мне пришлось придумать собственный алфавит, чтобы составить словарь их языка. В восторге от столь важного «изобретения» я решила подарить его моим радушным хозяевам. Однако когда П'Катиени познакомился с ним, то, к моему величайшему удивлению, отнесся к предложению ввести в обиход собственную письменность отрицательно. «Зачем рисовать то, что можно просто сказать» — таков был его приговор, который конечно же никто не осмелился подвергнуть сомнению.

Впрочем, все это произошло позднее. А пока существовал языковой барьер, и приходилось довольствоваться тем, что видели глаза. А посмотреть было на что. Особенно красочно выглядели женщины: обильно умащенные маслом волосы заплетены в тоненькие косички; в ушах огромные серьги из полудюжины медных колец; на шее яркие бусы, уложенные в несколько ярусов; расшитые разноцветными железными и деревянными шариками широкие пояса и множество браслетов — стальных, медных, алюминиевых — на предплечье, у кистей, на лодыжках. По сравнению с ними мужчины были воплощением скромности — одна-две ниточки бус с табакеркой из бараньего рога, да у некоторых на голове раскрашенная шапочка из глины, закрывавшая волосы.

На две трети племя покотов состоит из землепашцев. Место их обитания — Черангани-Хилз, где выпадает достаточное количество дождей. Остальные занимаются скотоводством в долине Рифт-Валли. Социальная структура у обеих групп схожа, причем они поддерживают тесные экономические связи, обменивая зерно на молоко и другие продукты животноводства.

На первый взгляд холмы близ горы Черангани (высота 3444 метра) слишком круты и высоки, чтобы можно было заниматься земледелием. Склоны покрыты буйной растительностью, а вершины часто окутаны облаками и туманом. Но если приглядеться, видишь, что крестьянские дома поднялись на высоту до 7–8 тысяч футов, а в долину спускаются поля. Три-четыре семейных клана составляют общину, которой принадлежит вся окрестная местность. Сложная система родственных отношений, постоянно корректируемая с помощью браков, дает возможность каждой семье возделывать поля в разных местах общинного землевладения. Без этого по котам просто не удалось бы сохранить их традиционную систему ведения сельского хозяйства, хорошо приспособленную к здешним условиям. Чтобы застраховаться от возможности неурожая, они сеют различные культуры на разной высоте. В поле мужчины и женщины обычно работают вместе. А в горячую пору уборки или сева соседние семьи часто объединяются в «бригады» и поочередно обслуживают наделы каждого члена такого кооператива. Словом, «отсталые дикари», какими их склонны считать на Западе, без подсказок со стороны сами пришли к выводу о преимуществе коллективного труда.

Однажды августовским утром я отправилась навестить Каму Чероп — «Мать дочери дождя», которая жила на соседнем холме. На небольшой площадке возле дома сгрудились козы и овцы. Тут же, рядом играли малыши. Самая старшая из детей, десятилетняя Чероп, доила козу, не забывая при этом приглядывать за младшим братом, который занимался ответственным делом, требующим изрядного терпения, — выбирал клещей с ушей у овец. Время от времени, когда мальчику надоедало это занятие и он начинал сердито шпынять своих бестолковых клиенток, сестра разрешала маленький перерыв. Причем делала это на удивление деликатно: посылала его посмотреть, не идет ли мать.

Наконец подошла и сама Кама Чероп, ходившая нареку за водой, и принялась за приготовление завтрака: взяла несколько пригоршней намолотой маисовой муки и засыпала в горшок с кипящей водой. Когда «пан», густая каша, сварилась, дети уже чинно сидели на земле вокруг очага. Но прежде чем оделить их едой, Кама Чероп положила пять полных половников в небольшую корзиночку, заботливо прикрыв ее сверху листьями. Это был завтрак, который она отнесет в поле мужу. Затем она разделила содержимое горшка поровну между детьми. Сама мать довольствовалась тем, что осталось на стенках. Потом последовало «второе блюдо» — молодые побеги какого-то растения. Конечно, такое меню может показаться слишком скудным. Особенно тем, кто думает, что в Африке негры днями лежат под пальмами и едят разные экзотические плоды. На самом деле природа здесь не балует человека. Многие страны континента из-за засух находятся в критическом положении, выбраться из которого им никак не удается. А у покотов голода нет.

Когда скромная трапеза была окончена, я вместе с Камой Чероп пошла в поле к ее мужу Морваренгану, занимавшемуся прополкой. К середине августа основные работы закончены, и место взрослых вот-вот займут дети. Сидя на высоких помостах, устроенных на сухих деревьях, они будут отгонять птиц, оберегая всходы. Дело это очень ответственное: стоит немного зазеваться, и урожая не видать. Но покотские ребята, несмотря на возраст, относятся к своим обязанностям с усердием, так что контролировать маленьких сторожей нет нужды.

Для взрослых же наступает передышка. Под большим развесистым деревом почти ежедневно устраивается «кок-во» — общее собрание мужчин семейного клана или даже всей общины. На нем решаются возникшие споры, обсуждаются последние новости, прикидываются планы на будущее.

У женщин есть свой «клуб» — каменная плита метра три в диаметре под старой акацией. Эта плита, которая называется «гхатой», служит вовсе не трибуной, а используется для куда более прозаической цели: на ней пять-шесть хозяек одновременно толкут зерно, пока остальные терпеливо дожидаются своей очереди. Впрочем, помол муки служит лишь предлогом собраться вместе, чтобы вдоволь посудачить, попеть, посмеяться. У «гхаты» они могут сидеть целыми днями, если нет каких-либо срочных дел. А у женщин везде это понятие растяжимое. Зато во время страды «клуб» пустует, а хозяйки на скорую руку толкут маис дома в ступах или дробят на маленьких жерновах.

Вообще покоты живут согласно древним, раз и навсегда установленным правилам. Общаться с духами и выполнять священные ритуалы имеют право только самые мудрые старики. А вот профессия предсказателя никаких возрастных ограничений не имеет. Если даже человек молод, но хорошо зарекомендовал себя по части прогнозов, он пользуется всеобщим уважением. Община может даже преподнести ему щедрые подарки, чтобы узнать, когда начнутся дожди, как лучше уберечь скот или вырастить обильный урожай. Причем речь идет вовсе не о надувательстве, когда колдун с важным и таинственным видом дурачит людей, а потом находит множество причин для оправдания, почему его обещания не сбылись. Как я убедилась, предсказатели у покотов — это прежде всего умные, очень наблюдательные люди, которые искренне верят в то, что делают.

Я уже говорила, что в «кокво» участвуют одни мужчины. Однако в тех случаях, когда предстоит обсудить очень важный вопрос, на собрание допускаются и женщины. Они садятся отдельно и в «прениях» не участвуют. Но можете не сомневаться, что дома они уже высказали мужьям свое мнение, которое те не пропустят мимо ушей. Во всяком деле жена в семье покотов вполне равноправна, а в повседневных ее голос может оказаться более веским, даже если внешне, на людях, это никак не проявляется.

Хотя покоты-земледельцы, живущие на Черангани-Хилз, держат овец и коз, а также небольшое количество коров, им далеко до соплеменников-пастухов, обитающих в долине. У тех принадлежащее семье стадо иногда исчисляется сотнями голов. Но самое любопытное, что обе группы одинаково почитают свой скот, чуть ли не молятся на него. Например, мужчина не устает сочинять все новые и новые песни о своем любимом быке, превознося его силу и сообразительность.

Если мерить экономическими мерками, скотоводы, безусловно, богаче землепашцев, но и жизнь пастухов куда труднее. Климат в Рифт-Валли засушливый. Во время пятимесячного сухого сезона им приходится копать глубокие колодцы, чтобы напоить скот. Да и тучными пастбищами долина похвастать не может. Значительная часть ее покрыта зарослями акации и кустарника, а на открытых местах трава растет только в период дождей. Так что пастуху приходится постоянно перегонять стадо в поисках подходящих участков.

Я сама убедилась в этом, потому что прожила не один месяц в семье Лиман-туры возле Тангулбея. Их семейная ферма, если можно ее так назвать, состояла из нескольких крытых соломой хижин и огороженных живой изгородью из колючего кустарника загонов для скота — коров, верблюдов, ослов, овец, коз. На ферме постоянно жили три жены Лиман-туры с семью детьми, его мать и сестра со своими отпрысками. Сестра переезжала к брату, когда ссорилась с мужем, а происходило это весьма часто. Тут женщины покото ничем не уступают современным женщинам на Западе. И все-таки, даже несмотря на такое число домочадцев, на ферме царил образцовый порядок. У каждого взрослого члена семьи была собственная хижина, и у всех, включая детей, — строго установленные обязанности.

Обычный день начинается с того, что матери и старшие дочери встают до рассвета, чтобы подоить коров и верблюдиц. Каждая жена сама готовит завтрак своим детям, благо он незатейлив: маисовая каша да молоко. Глава семьи, когда он дома, завтракает с кем-нибудь из жен или с матерью. С первыми лучами солнца скот выгоняют на пастбище, причем пасти его вместе с Лимангурой уходят и сыновья. Оставшиеся дома женщины тоже не сидят без дела. Шьют новую и чинят старую одежду, убирают хижины, устрашаются где-нибудь в тени и принимаются сбивать масло. И что самое удивительное, в этом женском мирке нет ни ссор, ни перебранок.

Эти послеполуденные часы для девочек-подростков одновременно являются уроками будущей семейной жизни. «Когда вы выйдете замуж, — обычно начинала поучать их бабушка Ко Чепкеч, — не спорьте ни с кем в вашем новом доме. Делайте то, что вам говорят. И всегда слушайтесь мужа». Далее следовали практические советы: как ладить со свекровью и другими будущими родственниками, как растить детей, вести хозяйство. И туг каждая из трех матерей делилась опытом, приводила примеры из жизни. Таким образом дочери постигали еще и историю их семейного клана, которую когда-нибудь будут передавать собственным дочерям.

Тисей встретил меня прохладой. Конструкция этого традиционного айнского жилища проста: ставится деревянный каркас, оплетается прутьями, а стены «облицовываются» любым подручным материалом — камышом, соломой, древесной корой. Снаружи у входа сооружается широкий навес, заменяющий кладовку. В единственной комнате из камней выкладывается открытый очаг, утрамбованный земляной пол застилается циновками, а на восток выходит «священное» окно.

Внутреннее убранство представляло причудливую смесь старины и современности. Возле очага кудрявились стружками-завитками беленькие инау — молитвенные палочки. На стенах были развешаны тяжелые бусы и декоративные поделки. На полу выстроились в ряд большие керамические цилиндры, похожие на молочные бидоны, в которых хранят сыпучие продукты. На подставке поблескивал экран телевизора. С потолка свисала пузатая электрическая лампочка. А на эмалированном умывальнике стоял прозрачный пластмассовый стакан с разноцветными зубными щетками.

Позднее, когда я провела восемь месяцев среди айнов на острове Хоккайдо, изучая их быт, историю, религиозные обряды и устные легенды, то убедилась, что современность побеждает, как говорится, по всему фронту и лишь старания представителей старшего поколения поддерживают древние традиции.

Старики Секи и Рийо Цурукити встретили меня как дорогого гостя:

— Мы польщены честью, которой вы удостоили наше скромное жилище своим посещением, — торжественно приветствовал меня хозяин, только что вернувшийся с рисового поля. — Пожалуйста, проходите и садитесь поближе к очагу. Огонь в нем священен. И обязанность хозяйки постоянно поддерживать его. Если он погаснет, это плохое предзнаменование. А на угли мы бросаем немножко еды и несколько капель питья для духов и наших умерших предков… — тут же начал Секи «вводную лекцию».

Расположившись на вышитых подушках возле очага, где закипали целых два алюминиевых чайника, я старательно запоминала то, что рассказывал хозяин. Например, инау, играющие большую роль в жизни айнов, делают только мужчины и обязательно из ивы. Дело в том, что, когда великий дух создал их родину и полетел к себе на небо, он забыл на земле палочки для еды. Непростительная оплошность: от дождей и непогоды они бы наверняка сгнили. Возвращаться обратно духу было лень. Поэтому он взял да и превратил их в деревья ивы.

— Инау вы увидите в каждом доме. А вот камышовые корзины теперь уже никто не плетет. Считают, что картонные коробки удобнее. Да и ату си, ткани из мягкой внутренней коры вяза, не найдете, — сокрушенно вздохнул Секи.

Его рассказ прервал приход трех соседок Цурукити: 65-летней Мисао, 75-летней Торосины и 76-летней Уме. Лица всех их украшали большие темно-синие усы.

— Японцы сочли это жестоким варварским обычаем и запретили его, — стала объяснять мне Уме. — Что ж, может быть, правда тут есть. Процедура эта, которой раньше подвергались молодые девушки, очень болезненная. Острым, как бритва, ножом, вокруг рта делается множество крошечных надрезов. В них втирается копоть со дна чайника, вскипяченного на березовых углях. От этого татуировка становится синей. А поскольку копоть дал священный огонь, злые духи не могут проскользнуть в человека через рот или нос. И потом она показывает, что девушка достигла брачного возраста. Я, например, сразу после этого нашла мужа, — с гордостью закончила Уме.

Вообще внешне айны сильно отличаются от японцев. Кожа у них намного светлее. Глаза — круглые, карие, с густыми бровями и длинными ресницами. Волосы часто слегка вьются. У мужчин растут усы и бороды. Поэтому айнов не зря считают представителями другой расы.

Большинство поселений айнов, в которых я побывала, расположено между Мурораном и мысом Эримо на юге Хоккайдо. Места там не очень-то красивые: море да песок. Те деревни, что находились в глубине острова, давно превратились в городские предместья, а их обитатели стали рабочими, шоферами, конторскими служащими. Живут они в обычных деревянных домах, нередко даже с водопроводом, крытых железом и ничем не напоминающих традиционные тисеи, в которых, между прочим, очень сыро и холодно зимой. Естественно, что «городские» айны во многом японизировались.

Но вот религиозные верования и обряды предков сохранились повсюду.

— Настоящий айна верит не в единого всемогущего бога, а поклоняется целому синклиту камуи — духов огня, воды, гор, равнин, деревьев, животных, — рассказывал мне сорокалетний Сигеру Каяно, один из ревностных защитников национальной самобытности «настоящих людей», как называют себя айны. — Поэтому, когда мы собираемся на молитву, старейшина распределяет, кому к какому камуи возносить их: одному — к духу медведя, другому — дома, третьему — моря и так далее. Причем каждый обращается к камуи с теми словами, которые считает подходящими. Например, духу реки можно молиться так: «Человек не может жить без бегущей воды. Мы благодарим тебя, река, за все, что ты делаешь для нас, и просим, чтобы в нынешнем году с тобой пришло много лосося». Но главная молитва была и остается о здоровье детей…

Вообще дети занимают особое место в жизни айнов, и их воспитанию уделяется много внимания. Вся семья, а не только родители старается развить в них такие качества, которые будут нужны, когда они станут взрослыми. Для мальчиков это прежде всего сообразительность, наблюдательность, быстрота. Без этого не получится хорошего охотника или рыбака. Трехлетним малышам, например, дают игрушечные лук и стрелы. А вскоре отцы уже берут их с собой на охоту и рыбную ловлю. Принцип обучения прост: «Смотри и подражай». Девочек учат готовить, шить, вязать. И еще — доброте. Без нее, считают айны, не может быть хорошей матери и жены. Кстати, хотя от детей требуется дисциплинированность, взрослые не скупятся на ласку. Единственно, чего никогда не допустят родители, это дать поцеловать ребенка «нехорошему человеку». «Зависть и злоба так же заразны, как болезнь», — утверждают айны.

Общаясь с ними, я заметила одну характерную вещь. Юное поколение, которое большую часть времени — ив школе, и вне ее — проводит с японскими ребятами, уже не чувствует, что оно в чем-то отлично. Фактически у них уже нет национального самосознания. Поэтому, когда начинаешь расспрашивать их об обычаях и традициях, то они испытывают неловкость, хотя и стараются не показывать этого. «Ничего не поделаешь. Настало другое время, и мы не должны вставать молодым поперек дороги», — философски сказал мне один старый айна.

Да многое изменилось в жизни айнов. В этом я убедилась, когда была в деревне Хигаси на побережье. По мелководью бродили женщины и несколько мужчин, собиравшие в мешки морских ежей. Потом тут же, на берегу, они разбивали камнями колючие шары, доставали пальцами оранжевую студенистую массу и отправляли в рот. На следующее утро жители деревни занялись морской капустой. Ее длинные черно-зеленые листья, разложенные сушиться прямо на гальке, покрывали весь пляж. Их разрежут на метровые куски и свяжут в аккуратные тючки. Часть отвезут на рынок, остальное пойдет на собственный стол в качестве гарнира и приправы.

— Раньше мы жили в основном охотой да рыбалкой, и никто не голодал. Олени водились во множестве. Затем нахлынули японцы, леса опустели, пришлось перейти на кроликов и енотов. Теперь даже их не осталось. Ну а тем, что дают огороды и рисовые поля, прокормиться трудно. Земли не хватает, да и рабочих рук мало. Молодежь уходит в города. Так что питаемся неважно. Случается, животы подтягивает, — сетовали старики из Хигаси.

Конечно, скудный стол — вещь отнюдь не второстепенная. Однако худых, истощенных людей у айнов я не встречала. Впрочем, болезни среди них тоже не свирепствуют. Айны испокон веков лечатся травами и кореньями, причем многие снадобья широко применяются и теперь. Например, от желудка хорошо помогает настойка из аирного корня с чистотелом. От простуды — отвар из медвежьих и оленьих костей. От кашля дышат парами кипящей мяты.

Сложнее обстоит дело со злыми духами, которые способны не только сломать человеку руку или ногу, но и погубить его. Тут айны прибегают к кардинальным мерам. Так, когда в Хигаси утонул в море рыбак, все мужчины вышли на берег с мечами в руках. С криками «Я хо! Я хо!» они маршировали длинной цепочкой, угрожающе размахивая над головами оружием, чтобы испугать злого духа и предотвратить новые несчастья.

В более простых случаях для исцеления бывает достаточно произнести соответствующие заклинания или похлестать тело больного комышом, чтобы изгнать вселившегося в него злого духа.

— Обращаетесь ли вы к докторам? — поинтересовалась я.

— Конечно. Если наши средства не помогают, — был ответ.

Незадолго до отъезда у меня в номере раздался телефонный звонок.

— Вы, кажется, интересуетесь происхождением айнов, не так ли? — спросил неизвестный с сильным японским акцентом.

— Да, — осторожно ответила я.

— Тогда я могу раскрыть вам этот секрет. Их предки прилетели с небес. Да, да, не смейтесь. Они и теперь поддерживают контакт со своими космическими сородичами, только хранят это в тайне. Можете сами проверить.

— Каким образом?

— Почитайте описания пришельцев, посещающих Землю на летающих тарелках. Так же как и айны, они ни на кого не похожи. Зато между ними и «настоящими людьми» много общего…

Историки культуры, художники, искусствоведы все увереннее начинают выделять среди традиционных жанров изобразительного искусства особый, «космический жанр». Его часто называют новым, хотя истоки космической темы следует искать в далекой древности человечества. Новый жанр предполагав! редкую свободу формальных поисков, плодотворные эксперименты с цветом, пространством, объемом, перспективой. Он включает в себя не только космонавтику с ее практическим освоением ближнего космоса, но и космическую фантастику, которая стремится в одиночку или в союзе с наукой, литературой «освоить» как можно полнее, «обжить» всю Вселенную.

Несколько публикуемых репродукций позволяют почувствовать многообразие эстетических тенденций, существующих в современном космическом искусстве. Так, А. Лопатников обращается к истокам космонавтики, выявляя исторический аспект темы. Его картина «Учитель из Калуги» — своеобразный лирический портрет Циолковского. Для ереванца Р. Гевондяна главным оказывается поиск обобщающего художественного образа нашей космической эры, но в свою работу «Звездный час» он намеренно вводит, подчеркивая связь времен, идущие от средневековья символы трех стихий — водной, земной и воздушной, властелином которых стал человек на своем пути в космос. Иначе тот же замысел раскрывается в динамически устремленной на зрителя графической композиции «Знак землян» А. Веселова. Одну из живописных «метафор» современности Ю. Походаев находит в фигуре космонавта, словно эмбрион будущей космической цивилизации плывущего в неведомых бескрайних пространствах на полотне «В открытом космосе». Другая его работа — «Огненный мир» — вводи! зрителя уже в иное измерение темы, характерное для космической фантастики — в воображаемые области инопланетного и галактического пейзажей.

Многокрасочность, неожиданные зрительные или смысловые эффекты, парадоксальность эстетических решений позволяют сторонникам «чистой» фантастики в искусстве — В. Глухову и И. Недбайло — продемонстрировать поистине бескрайние возможности художественного воображения. Полагаясь лишь на собственную интуицию и захватывающую привлекательность создаваемых вымышленных миров, они вдохновенно и убежденно «отрицают» науку. Правда, автор полотна «Красные скалы» исходит еще из вполне понятных образов экзотического земного пейзажа, зато «летающие сады» другого оказываются целиком сказочными.

Среди художников космической темы есть и такие, для кого полет воображения или реальный полет в космос не имеют смысла сами по себе, для кого важнее оказывается сюжет «возвращения» из самых далеких и увлекательных путешествий. На картине казахского мастера К. Муллашева «Утро» запечатлен этот момент: появление в небе над родными степями спускаемого космического аппарата. Есть глубокий символ в таком восприятии темы — и каждый полет за ее пределы должен завершиться возвращением человека в наш общий «голубой дом», в материнские объятия планеты.

_{Алексей Лопатников. Учитель из Калуги. 1979 Камиль Муллашев. Утро. 1980 Николай Недбайло. Красные скалы. 1973 Владимир Глухов. Далекий сад. 1976 Владимир Глухов. Летающий сад. 1975 Рубен Гевондян. Звездный час. 1979}

…Останавливаться нельзя — покрышки прилипают к асфальту, и потом горячая смесь гудрона с лёссовой пылью пачкает борта машины. В тени плюс 46°, но тень спряталась под колесами. Дорога пуста. Дорога царей. Бедные цари…

Шоссе от предгорьев Копетдага тянется на восток к Амударье через Ашхабад, Мары, Чарджоу, или, если говорить языком тысячелетней давности, от парфянской столицы Нисы к «царице городов» Мерву и далее в Амуль, к великой реке Джейхун. Как и тысячи лет назад — сквозь раскаленные Каракумы. Тогда на верблюдах и конях, сегодня на «лендровере» английской автомобильной экспедиции «Марко Поло». Здесь проходит северная ветвь Великого шелкового пути, соединявшего цивилизации Востока и Запада.

В этих песках петляли караванные тропы, по ним шагали пехотинцы Александра Македонского, мчалась конница Чингисхана, с гиком пролетали легкие текинцы. Около 700 лет назад где-то здесь прошли купцы венецианского дома Поло, и среди них совсем молодой Марко, которому суждено было открыть Азию для европейцев. В пыльном зареве всплывали и исчезали за спиной глинобитные стены караван-сараев… Ныне на их месте только размытые холмы и россыпи черепков с пятнами яркой эмали.

— Похоже на эпоху Тимуридов, — присев на корточки, говорит лидер экспедиции, историк и писатель Ричард Фишер, — характерная синяя полива. Четырнадцатый или пятнадцатый век…

Раньше здесь были каналы и колодцы. Караван-сараи, крепости и города стояли через 6–7 фарсахов — это около 40 км. Как раз день пути для неторопливого каравана. Одна из задач экспедиции — сравнить архитектуру и технику строительства зданий вдоль всего Шелкового пути — от Европы до восточной оконечности Евразии. Путь, на который Марко Поло затратил половину жизни, наш «лендровер» должен пройти за один летний сезон. Планировалось уложиться в 12 тыс. км. В реальности оказалось почти в полтора раза больше.

От Лондона до Стамбула, потом через Турцию в Иран, оттуда, не встретив гостеприимства, назад в Турцию и, наконец, через южные республики Советского Союза дальше на восток, к границе с Китаем и в Пекин…

Шелковый путь прочной нитью связал желто-белесую палитру пустыни с зеленью предгорных садов и голубизной узбекских изразцов, пасмурные перевалы Тянь-Шаня, перекрытые черными оползнями, с пронзительным ультрафиолетом Киргизии, где воздух так прозрачен, что, кажется, видно Тихий океан.

Экспедиция показала, что после столетия забвения Шелковый путь может опять послужить людям. Дороги и путешествия не кончаются. Азарт Марко Поло оживает в людях XX века.

_{Стена средневекового Мерва на закате (под осыпавшейся частью башни видна более древняя кладка) Здание с полуколоннами в средневековом Мерве Замок Кыз-Кала близ средневекового Мерва Каракумы (барханный участок близ заповедника Репетек Участники экспедиции на раскопках основания мечети в средневековом Мерве Гиждуван (близ Бухары). Минарет медресе Улугбека и могила Абдулхолика (1103–1179 гг.) Таджикистан. В горном ущелье Остатки караван-сарая на шоссе Бухара— Самарканд близ пос. Комсомольский. XI век Роспись потолка галереи в медресе города Урай-Тюбе после реставрации Аксакалы у реставрируемого медресе Чор-Бакр близ Бухары Коканд. Арка Худяр-хана Участок земли, отвоеванный у гор в ущелье Ворух На сыртах Киргизии у перевала Торугарт (ольгея гребенчатая) «Брифинг» в последнем совместном лагере экспедиции в горах Киргизии у перевала Торугарт. Англичане в полной готовности}

Природа полна красоты. Чем внимательнее мы рассматриваем крыло какой-нибудь бабочки, травинку, цветок, ствол дерева, лист, тем более изумляемся их совершенству. Мне довелось фотографировать множество очень красивых природных созданий, и все же…

И все же я почтительно склоняю голову перед красотой человека, точнее, перед красотой той половины рода человеческого, которую из века в век называют прекрасной…

Да что там говорить! Не на любви ли к женщине основано множество произведений искусства? Не женскую ли красоту воспевали художники, скульпторы, поэты всех времен и народов?

«Красота спасет мир», — предрекал Достоевский. Но если поставить на пьедестал красоту, то кто же, если не Женщина, будет занимать вершину пьедестала?

Женское начало спасет мир — так, наверное, можно сказать, потому что истинная женская красота человечна. Любовь, нежность, радость жизни — вот что воплощено в Женщине.

Картины природы неполны для нас без человека, гармонично и плавно входящего в нее. Потому что человек — порождение и часть природы, та часть, в которой, может быть, в наибольшей степени воплотилась красота жизни планеты.

Сейчас, в смутное время экологического кризиса, нам очень не хватает понимания, ощущения красоты. Уважения к этому наиболее явному, может быть, проявлению Гармонии Мироздания.

Да, потому-то и заключено спасение в Красоте, что она может научить нас поискам истинных связей между людьми и природой.

Так будем же внимательны, бережны ко всему живому. И к Красоте…