Знаем ли мы свои заповедники, их природу, историю, людей? Странный вопрос — кто же не слышал, не читал про Асканию-Нова или о Баргузинском заповеднике на Байкале! О том, как они возникли, написаны целые книги, множество статей, о них изданы альбомы и научные сборники. Может быть, так со временем будет и со всеми другими, но пока что новые заповедники нашей страны, организованные в последние годы, очень мало известны. Об одном из них мне и хочется рассказать.

По сибирским меркам и Большой и тем более Малый Юган не такие уж заметные реки, хотя и напетляли тысячи километров среди лесов и болот обского левобережья, чтобы добраться до главной артерии Западной Сибири и влиться в нее просторной юганской протокой, на которой основался теперь новый город Нефтеюганск. И заповедник наш, естественно, тоже называется Юганским. Организован он в 1982 году, а площадь его — 648,6 тыс. га — почти втрое больше Баргузинского. Аскания уместилась бы там около шестидесяти раз.

Как ни странно, рассказ про Юганский заповедник я начну с воспоминаний о Московском пушно-меховом институте, который до середины 50-х годов находился недалеко от Москвы, за Балашихой, в бывшей усадьбе князей Голицыных, на речке Пехорке, и готовил специалистов звероводов, охотоведов, товароведов пушного сырья. Самым главным знатоком пушнины считался у нас заведующий кафедрой товароведения, профессор Борис Александрович Кузнецов — человек невысокого роста, худощавый, очень живой и язвительный. Далеко не все студенты, слушавшие его лекции и сдававшие потом — не без труда! — экзамены о качестве и свойствах нашего «мягкого золота», знали, что Б. А. Кузнецов отнюдь не только товаровед, но и видный зоолог, зоогеограф, автор многих учебников и определителей. Вообще он был ученым широкого кругозора и большой эрудиции.

После ликвидации Пушно-мехового института Б. А. Кузнецов заведовал кафедрой зоологии в Московской сельскохозяйственной академии имени К. А. Тимирязева. В начале 70-х годов, уже в почтенном возрасте, профессору довелось побывать в Ханты-Мансийском автономном округе, в Сургуте и Нижневартовске. Размах преобразований в районах нефтегазового освоения Западной Сибири произвел на него большое впечатление, и фазу возник один несколько неожиданный, но по сути вполне законный вопрос: почему в европейской части страны существует и действует много заповедников, а в Западной Сибири, где они гораздо нужнее, их нет ни одного?[1] Б. А. Кузнецов решил придать этому вопросу общественное звучание и написал статью «Сургутскому краю необходим заповедник», которая была опубликована в журнале «Охота и охотничье хозяйство» в 1975 году.

Будучи человеком деловым и энергичным, Борис Александрович в отличие от многих своих коллег не ограничился печатным выступлением, а направил свои предложения о создании заповедника в очень высокие государственные инстанции. Оттуда его докладную записку переслали в Главохоту РСФСР, где она была воспринята уже как указание к действию. Дело закрутилось. Центральная проектно-изыскательская экспедиция Главохоты РСФСР в 1976 году создала специальную проектную группу из трех человек и направила ее в Сургутский район для обследований; мне же, сотруднику Научно-исследовательской лаборатории охотничьего хозяйства и заповедников, поручили научное консультирование.

Объективности ради надо сказать, что сама по себе идея создания большого заповедника в Западно-Сибирской низменности не была слишком оригинальной: комиссия Академии наук СССР, готовившая в середине 50-х годов общегосударственный перспективный план географической сети заповедников СССР, включила в него крупный Васюганский заповедник в подзоне урмано-болотной тайги, предложив его создание в бассейне реки Васюган или Демьянки, то есть близко к нашим Юганам. Но, увы, со временем это предложение было почти забыто и осталось нереализованным.

В Тюмень, мать городов сибирских и столицу всех окрестных деревень, я приехал в марте 1976 года, возвращаясь из горного Забайкалья, где участвовал в проектировании заповедника, намеченного в бассейне реки Витим. Самолеты из Тюмени в Сургут летают часто, полет на Ан-24 занял всего два часа. Невольно вспомнилось, как двадцать лет назад, после окончания институтов Балашихе, пришлось проделать этот путь сперва на пароходе «Совет» по Туре, Тоболу и Иртышу до Самарова, затем почтовым катером вверх по Оби — за неделю не смог уложиться… Конечно, мало было общего у прежнего деревянного обского села с единственным двухэтажным зданием райисполкома и нынешнего города, многоэтажные корпуса и бесчисленные предприятия которого раскинулись теперь на десятки километров. А ведь когда-то и мне тоже доводилось небезуспешно бегать возле прежнего Сургута на охоту за утками и даже глухарями…

Весь в перепутьях каких-то трасс, замысловатых канав и труб, окутанный белыми облаками морозного пара, новый Сургут в первый момент ошеломил меня и даже напугал. Невозможно было разглядеть хоть какую-то планировку в хаотическом, казалось бы, нагромождении его микрорайонов, у каждого из которых был свой хозяин. Только спустя несколько лет, благодаря деятельности лучшего в России домостроительного комбината, город стал быстро и умело застраиваться, приобретая определенный и даже благовидный архитектурно-планировочный облик.

Начальник Сургутской проектной партии, неторопливый крепыш Закир Умарович Танкачеев, хорошо мне знакомый по совместному проектированию Таймырского заповедника, и его коллега, молодой охотовед Игорь Чернигов, ждали меня, чтобы всем вместе вылететь для авиаобследования и предварительного выбора границ будущего заповедника. Накануне полета мы долго сидели над картами и документами, обсуждая разные варианты и предложения, а рано утром отправились в аэропорт. Против обыкновения обошлось без всяких задержек, и скоро наш бело-синий Ан-2 уже летел мимо крупнейшей в Сибири Сургутской ГРЭС, над паутиной проводов и домами, направляясь к просторам застывшей под снегом обской поймы. Миновали сперва главное русло, потом пошли без счета острова и островки, поросшие редкими кустарниками, началось сплошное переплетение больших и малых проток, наконец, открылась главная среди них — Юганская Обь, за которой уже пошли леса, сперва лиственные, осина с березой, затем стала примешиваться сосна, вскоре вытеснившая своей яркой зеленью все остальные породы. А впереди уже надвигались волнами полосы настоящей тайги, перемежаемые светлыми пятнами обширных болот. Четко обозначилась белая лента Большого Югана — этой главной среди рек южной части Сургутского района, по берегам которой испокон веков жили ханты — рыболовы и охотники, сборщики брусники и клюквы, следопыты этих таежно-болотистых мест.

И хотя все время бросаются в глаза то просеки всяческих размеров, то вырубки, то тракторные волоки, все равно такой необъятный таежный простор вокруг, что следы рук человеческих кажутся ничтожными царапинами на этом фоне. Даже унылый вид леспромхозовского поселка с обычными для таких мест грудами брошенного леса, гниющими поленьями и горбылями не мог затмить радостного впечатления от встречи с юганскими пространствами. Что ни говори, есть еще живая тайга на свете, найдется в ней место таежному заповеднику!

— Летим над Угутом! — крикнул пилот, и мы увидели внизу небольшую довольно аккуратную деревню, протянувшуюся вдоль правого берега Большого Югана. Невдалеке осталось впадение в него меньшого собрата, самого крупного из многочисленных притоков. Большой и Малый Юган имеют общий водораздел с Васюганом и Демьянкой.

— Теперь до самой Томской области жилья не будет, только хантейские юрты кое-где среди тайги да охотничьи зимовья. Населенные пункты Таурово и Тайлаково мы в стороне оставим, да там сейчас мало людей, — сказал Танкачеев. Я знал, что «юртами» здесь издавна принято называть хантейские поселения, хотя они состоят из обычных деревянных домов, почти таких же, как и в русских деревнях. По Большому и Малому Югану такие становища размещены довольно часто, через каждые 20–30 километров. Зато в междуречье Большого и Малого Югана селений нет совсем — там-то и отводится место для заповедника. А центральная его усадьба может разместиться здесь, в Угуте, где есть почта, сельсовет и школа. Нам хотелось бы приблизить границу заповедника к самому поселку, но возражать будут и лесозаготовители, и рыбаки, и охотники, так что придется ее отодвинуть к югу километров так на 30–40, ничего не поделаешь…

— А геологи не будут против заповедника? — спрашиваю я Танкачеева, разглядев вдали силуэт буровой вышки.

— Три небольших месторождения есть вблизи от его границ, как мы их намечаем, а на самой территории пока спокойно. Будем согласовывать, без их благословения никак нам нельзя.

Остался позади Угут, и замельтешила внизу черно-белая мозаика из лесов и болот, озер и речек. Пошла коренная урманная тайга, но частое присутствие осин и берез придавало ей какое-то сходство со смешанными лесами Урала. Только кое-где вдоль рек выделялись высокоствольные боры и ельники. Снова прошли чередой открытые болота с округлыми пятнами озер, а потом обнажилась внизу неширокая замысловато петляющая речка.

— Негус-Ях? — спросил я пилота, сверяясь с картой. — Это она и есть «соболиная речка»?

— Точно! — откликнулся тот. — Соболиное раздолье. А уж глухаря сколько! Правда, повыбили изрядно за последние годы, больно много моторок стало ездить сюда. Но кое-что еще есть.

Негус (или, точнее, нехс) по-хантейски значит «соболь». Почти весь бассейн этой заветной речки, вплоть до самых истоков, наметили мы включить в пределы заповедника. Она берет свое начало из больших болот, куда и держит сейчас курс наш самолетик.

Уже не прежняя идеальная равнина была теперь внизу, обозначались поросшие плотной тайгой гривы; могучие массивы темно-хвойных лесов залегли здесь, в междуречье Большого и Малого Югана, уходя, казалось бы, в беспредельность. Особенно хороши были урманы между Негус-Яхом и левым притоком Малого Югана, речкой Вуя-Яны. Стоило самолету немного спуститься, и сразу стало видно присутствие обитателей этого таежного края. Русла речек и ручьев были часто перечеркнуты следами самых различных зверей — соболей, норок, зайцев; там прошла выдра, там — группа лосей, оставив за собой целые траншеи в глубоком снегу. Вот взлетел черный глухарь, за ним еще один и матка-копалушка. И ни единого следа, даже никаких признаков присутствия людей.

Более получаса любовались мы таежным привольем, пока летели вверх по Негус-Яху, и все неприметнее становилась ниточка его русла, наконец совсем растворилась в поредевшей тайге. Надвинулись широкие пространства болот с озерами-чашами, и вместо соболиных следов стали видны оленьи тропы, места кормежек. Северные олени когда-то были почти полностью выбиты, но позднее, когда ханты забросили таежное оленеводство, «дикари» появились вновь, причем смешались с домашними.

— Эх, было бы время, поохотились бы сейчас, — сказал пилот, озирая открытую местность. — Конечно, не то, что с вертолета, но тоже можно размяться. Смотрите, волк! — внезапно крикнул летчик оживленно, показывая на какую-то темную точку. Зверь прыжками продвигался вперед, но вскоре остановился, присев на задние лапы и злобно ощерившись.

Это был не волк, а росомаха, которую так не любят охотники за то, что портит приманку, ворует в капканах добычу, мешает промысловикам. Вредный, неприятный зверь, добыть которого очень трудно. Наверное и здесь она выслеживала какую-то поживу. Невдалеке, на большом озере, мы увидели результат охоты волков за оленями: остатки двух зверей лежали на льду, с их объеденных костей поднялось несколько воронов.

Не менее сорока минут летели мы вдоль нескончаемых болот и таежной реки Кол-Кочен-Ягун, впадающей в Малый Юган. Наш опытный летчик точно вывел машину на один из охотничьих участков, где жили местные ханты. Я не видел ни юрт, ни зимовий, даже не успел понять, что поблизости есть жилье, когда самолет после крутого разворота зашел на посадку. Аэродромом служило, как обычно в этих местах, крупное озеро, окаймленное реденьким сосняком. Лыжи «Аннушки» коснулись плотной поверхности снега, слегка подпрыгивая, она пробежала немного, издала какой-то особенный свист и остановилась. Славная это машина, последняя, наверное, из столь удобного для нашего брата таежника семейства малой авиации, неужели и она уйдет в прошлое вслед за По-2 и Як-12? А как хороши были самые первые Ми-1, юркие, как бабочки… Без этих легких, маневренных и недорогих машин не провести обследования. или учеты животных, не забросить в тайгу одного-двух человек с рюкзаками, ведь не станешь ради этого брать могучий Ми-8 с оплатой чуть не в тысячу рублей за каждый час…

В наступившей тишине после длительного полета странным воспринимался окружающий зимний мир, озаренный яркими лучами разыгравшегося мартовского солнца. Как блестели первозданной белизны снега, как горели медные стволы прибрежных сосен! Неужели где-то существует угроза этому свету, этой чистоте? Глобальное загрязнение, залповые сбросы, «кислые» дожди… Верить не хочется!

Внезапно меж ближних к озеру сосенок возникла маленькая фигурка, которая устремилась или, скорее, порхнула птицей к нашему самолету. Я не сразу понял, что это лыжник, одетый во что-то белое (типа маскировочного халата или костюма), у меня даже мелькнула мысль о неком неземном существе, парящем в воздухе на манер небесного ангела. В самом деле, лыжник не бежал, как обычно, нет, он именно порхал, словно белая бабочка, свободно махая перед собою руками и вздымая клубы снежной пыли из-под лыж. Когда он пролетел-пробежал промежуток между берегом и самолетом и откинул с головы капюшон, я увидел его медного цвета лицо с черными редкими усиками и глубоко сидящими узкими темными глазами. Волосы молодого ханта тоже были совсем черными.

Шагнувший ему навстречу пилот протянул руку, после чего хант сразу же извлек из-за пазухи объемистый сверток, передав его летчику. Напарник нашего «летуна» между тем выволакивал из кабины фанерный ящик, где что-то постукивало и позвякивало. По их согласованным действиям чувствовалось, что эта встреча не случайна. Летчик и хант обменялись еще несколькими фразами, после чего охотник так же стремительно бросился назад к берегу, а самолет зафырчал, развернулся, все зимние видения исчезли, осталось одно гудение мотора и мелькание деревьев внизу.

Более шести часов подряд провели мы в полете, сверяя по карте маршрут и обсуждая будущие границы. Первоначально намеченная территория заповедника была значительно больше той, которую он занимает сегодня. Б. А. Кузнецов предлагал для заповедания бассейны не только обоих Юганов, но и Кульегана, расположенного выше по течению Оби. Однако мы старались не терять чувства реальности, учесть интересы охотников, геологов, лесохозяйствен-ников. Откровенно говоря, у меня тогда возникли большие сомнения в возможности заповедания столь большого участка при неизбежности перспективного освоения. Этими опасениями мы с З. У. Танкачеевым искренне поделились в Сургутском райисполкоме. Нас порадовало, что люди, озабоченные важными производственными проблемами, сочли возможным всячески поддержать идею создания заповедника в Приобье.

Экспедиция 1976 года не ставила целью оформление всей документации о заповеднике. Летом работники проектной партии провели обследования, спустились на лодках по Негус-Яху, дали описание местной флоры и фауны, определили контуры будущего заповедника. И все-таки полной уверенности в том, что его следует создавать, у нас не было. Более всего смущала мысль об охотниках, коренных жителях этих мест, привыкших к таежному природопользованию. Правильно ли будет запретить им охоту, а ведь иначе нельзя поступить в заповеднике… Ни соболь, ни медведь, ни лось или северный олень не являются сейчас здесь редкими видами, им вовсе не грозит истребление, они могут оставаться в тайге и при продолжении промысла. Не шуточное дело, если около 50 человек, которые ведут промысел меж двух Юганов, останутся без привычных охотугодий. Из «краснокнижных» видов здесь обитают только два — скопа да орлан-белохвост, не представляющие, честно говоря, особой редкости для всей таежной Сибири. И главное — зачем, собственно, государству тратить немалые средства на создание заповедника, если таежная природа может быть сохранена иным, более рациональным путем? Для этого нужно только одно: отвести от Югана угрозу сплошных лесоразработок, не дать вырубить урманы, сохранить живую тайгу для охотников.

С этими сомнениями и предложениями мы и отправились в Госплан РСФСР, в одну из главных инстанций при решении вопроса о создании новых заповедников. Объяснили, что геологи пока не посягают на Юганы, что главное их значение — именно охотохозяйственное как источника ценной пушнины, и поэтому нет необходимости полностью прекращать там промысел. Важно лишь, чтобы тайга была сохранена, не превращалась бы в плотные кубометры древесины, чтобы охотники-ханты могли по-прежнему заниматься своим исконным делом. И не будет необходимости тратиться на заповедник.

— Что же вы предлагаете? — спросили нас, внимательно выслушав.

— Предлагаем не включать Юган, как это сейчас намечается, в состав лесосырьевых баз, сохранить его как охотничьи угодья, и пусть там продолжается промысловая охота.

— Но этот вопрос не в нашей компетенции. Лесосырьевые базы отводятся союзными ведомствами, на которые мы повлиять не можем. Если не будет создан заповедник, леса Югана с развитием новых леспромхозов вдоль магистрали Тюмень — Сургут постепенно будут вырублены. Так что же, оставлять Юганский заповедник в плане следующей пятилетки или исключать?

— Раз такое дело, если невозможно иначе сохранить тайгу Югана от неизбежной вырубки, то, разумеется, надо создавать заповедник. Давайте планировать сразу после 1980 года.

— Значит, надо готовить для него землеустроительное дело, все необходимые согласования, оформлять отвод территории.

Прошло несколько лет после первых обследований. Казалось, никто не беспокоился о том, что время идет, а заповедника в Приобье так и нет. Однако такая тревога прозвучала вскоре в обращении депутата Верховного Совета СССР от Тюменской области Екатерины Ивановны Мухиной. Хантейка из Угута, медицинский работник одной из сургутских больниц, она проявила подлинную гражданственность, обратившись к руководству Главохоты РСФСР и ускорив решение вопроса о заповеднике.

По заданию главка я вылетел вновь в Сургут осенью 1980 года и вскоре был в Угуте. Представлялась все же несколько завышенной площадь заповедника, ее можно было уменьшить, выделив охранную зону. В такой зоне была бы возможна охота для коренных жителей. Однако совещание, собранное при Угутском сельсовете, решительно предложило не сокращать территорию, оставить ее в границах 1976 года, то есть площадью в 648,6 тыс. га. Пусть, дескать, потеснятся охотники, пусть некоторые из них станут лесниками-охранниками, зато заповедник гарантирует неприкосновенность тайги, защитит ее от бензопил и бульдозеров. Такое отношение к охране природы на дальнем таежном участке было показательным: охотники добровольно отказывались от своих угодий ради сбережения тайги.

Правда, изменения таежных ландшафтов коснулись и Угута. Все чаще вечернее и ночное небо озарялось со стороны Нефтеюганска заревом от газовых факелов и горящей нефти. В самом поселке обосновалась Юганская разведывательная экспедиция, начавшая жилищное и производственное строительство. Геологи прежде всего вырубили прекрасный бор, где все жители собирали бруснику и белые грибы, соорудив там вертолетную площадку и склад горюче-смазочных материалов. От реки сюда протянули двухкилометровый трубопровод, стыки в котором были плохо затянуты, и потоки керосина устремились сперва в болото, потом в озеро, а там и в Большой Юган; прежнему изобилию рыбы сразу пришел конец. Зато разведчики недр построили в поселке новую больницу и несколько жилых домов.

Чтобы Юганский заповедник стал реальностью, Главохоте РСФСР пришлось еще раз направить сюда проектировщиков, на сей раз для оформления всей необходимой документации. Опытный инженер-охотовед Борис Петрович Иващенко, на счету которого уже около двух десятков новых заповедников России, приехал в Угут летом 1981 года и довел дело до конца, сохранив ранее намеченный вариант границ и площади. Оставался еще более сложный этап заключительных согласований со всеми заинтересованными организациями в Москве, чтобы Совет Министров РСФСР мог вынести постановление о создании заповедника. Этот ведомственный слалом иногда растягивается на долгие годы, но на сей раз удалось пройти «трассу» довольно быстро. Помогли ученые из МГУ, ИЭМЭЖ АН СССР и другие, давшие благоприятные заключения по нашему проекту.

Итак, 31 мая 1982 года постановление правительства РСФСР было обнародовано, и начался отсчет жизни Юганского заповедника. Судьба его, вроде бы благоприятная в период создания, оказалась почему-то нелегкой на первоначальном этапе деятельности. Долгое время не могли найти директора, а это значит, что новорожденный заповедник не функционировал. Откровенно говоря, уже тогда, и не раз впоследствии, я пожалел, что в свое время мы с Танкачеевым предложили создать центральную усадьбу в Угуте, а не в Сургуте, как, между прочим, рекомендовал в своей статье мудрый Б. А. Кузнецову сожалению немного не доживший до воплощения в жизнь своей инициативы. Теоретически, конечно, неплохо, чтобы управление располагалось поближе к границе заповедника, но при реальном подходе, особенно на взгляд администратора, размещение в районном центре, в благоустроенном городе имеет такие преимущества, с которыми не могут встать вровень другие доводы, особенно в период первоначального устройства и строительства, когда надо возить в Угут каждый кирпич и каждый гвоздь.

Только в октябре 1982 года директором заповедника был назначен И. И. Кулешов, который первоначально работал в Угуте охотоведом, а потом был председателем сельсовета. Поначалу дела пошли неплохо, заповедник получил средства и технику, набрали штат лесной охраны, появились первые научные сотрудники. Но разгорелись между ними разные междоусобицы, возникли конфликты, сменилось руководство заповедника, и по существу организационный период затянулся. Тут, конечно, надо бы говорить об общих трудностях всей нашей заповедной системы, но очень уж сложна эта тема, она требует времени…

Пора выходить заповеднику из детского возраста, ему уже больше шести лет от роду. Даже сам по себе факт организации заповедника на такой большой площади в районах интенсивного освоения природных ресурсов Приобья есть свидетельство подлинной и реальной заботы государства об охране природы. Это явление чрезвычайной значимости, и очень важно его не дискредитировать. Правда, в заповеднике нет особых природных достопримечательностей, нет своей «изюминки». Впрочем, ею наряду с тем же соболем, оленем, глухарем и другими таежными обитателями мог бы стать речной бобр. Когда-то этот зверь обитал по всему краю, его шкуры занимали видное место на пушных ярмарках в Сургуте и Березове, но постепенно он был почти что истреблен, сохранившись только на реках Конде и Малой Сосьве по левобережью Оби, где в очень небольшом количестве обитает и в наши дни. Западносибирский подвид речного бобра занесен в Красные книги СССР и РСФСР.

В предвоенные годы на юг Западной Сибири начали завозить бобров европейского подвида из Воронежского и Березинского заповедников. Крупные партии таких животных были выпущены в верховьях Васюгана и Демьянки. Время от времени появляются сведения о встречах с бобрами в истоках Юганов, но пока что обе эти реки и вся территория заповедника бобрами не заселены.

Весной 1985 года мне довелось обследовать Малый Юган, пройти его на резиновой и моторной лодках от истоков до устья и убедиться, что эта река самой природой предназначена для обитания бобров — так много там осинников и ивняков, такие удобные берега, все условия для бобрового народца. А бобров-то и нет! Аборигенов истребили, а новые поселенцы не пришли. Предлагали восстановить здесь прежних обитателей, но как это сделать? На Конде сибирских бобров мало, опасно их отлавливать для перевозки, хотя в принципе и возможно. Правда, есть мнение, что нельзя поселять их на Югане, дескать, там аборигены могут встретиться с завезенными «европейцами» и утратить свою систематическую и подвидовую специфику. Может быть, решиться все-таки помочь «европейцам» заселить Юган, нельзя оставлять пустующими такие благодатные для бобров места, а ждать, когда они придут сами, тоже не стоит. Ведь прошло уже пятьдесят лет, но бобры не преодолели гигантских водораздельных болот.

Юганский заповедник сегодня единственный и неповторимый крупный резерват таежно-болотной подзоны, надежно охраняемый от хозяйственного вмешательства, поэтому без всяких «изюминок» он весь сам по себе подлинная жемчужина Западной Сибири. Пусть поднимаются вокруг него буровые вышки, прокладываются магистрали, строятся поселки и города, но исконная природа сохранится в урманах Негус-Яха, в борах по берегам Кол-Кочен-Ягуна, в кедровниках Вуя-Яны. Замечательно, что в заповедник полностью вошли водораздельные болота, из которых берут начало все эти реки. Немного у нас таких заповедников, которые полностью включали бы в себя бассейны таких сравнительно крупных водотоков. На сегодняшний день они гарантированы от всякого загрязнения (кроме разве что воздушного), потому что весь их водосборный бассейн лежит внутри заповедника. Размеры его — вот она, «изюминка»! Ведь любое из трех лесничеств Юганского по размерам больше всех заповедников Прибалтики или союзных республик Кавказа, вместе взятых.

И вот теперь в У гуте, в Сургуте, а порою и среди работников самого заповедника ходят разговоры о том, будто болота в истоках Негус-Яха и Вуя-Яны скрывают под собой некое, пусть даже небольшое, но все-таки месторождение нефти, а потому сюда обязательно, неизбежно и невзирая ни на какие заповедные аншлаги придут сначала поисковики (сейсмологи со взрывами!), а затем и разработчики-буровики. Заповедник, мол, создан Советом Министров РСФСР, он республиканского уровня, а нефть — дело не только союзного, но и мирового, дескать, масштаба, неужели кто-то посмотрит на заповедник Главохоты, когда идет речь о самой государыне-нефти…

Спору нет — ей, матушке, поклон и уважение. Не будем даже взывать к статье Закона об охране природы в РСФСР, где сказано, что заповедники создаются навечно, к «Типовым положениям», по которым предусмотрено бессрочное пользование отведенными им землями. В конце концов все решают люди, все в их руках. Но ведь заповедник, как и ведомство им управляющее, не с чужого берега взялось и не увозит туда охраняемую территорию. Заповедуются у нас не звери, не леса, а весь природный комплекс со всей землей, реками, почвами, атмосферой, что над ними, и недрами со всем их содержимым. Да, и недрами! И если они скрывают в себе нефтяные пласты, то это довод не против заповедника, а в его пользу. Так скажут и сами геологи, и экономисты, и настоящие ученые. Заинтересованы же в срочном извлечении нефти могут быть только люди с местническими интересами, если от этого зависит план или премия. Заповедник с наличием нефти на своей площади становится из ряда вон выходящим по своей природной и общественной ценности. Не опасаться надо наличия нефти, а радоваться этому. Не последний же день живем на свете, и не решит это сомнительное месторождение проблем нефтеобеспечения ни в каких масштабах. А ценность Юганского заповедника сохраняется только до тех пор, пока не затронуты никаким антропогенным влиянием его болота, не загрязнены заповедные реки. Они должны оставаться эталоном навеки.

Будем надеяться, что искушение минует, что заповедник выдержит испытание этим нефтяным соблазном и территория его не подвергнется ревизии. Залог тому — усиление внимания государства к охране природы, наши законы, наши принципы.

_{Изготовить облас и плавать на нем не просто　 Прежние стойбища хантов стали кордонами　 Ханты искусны в обращении с деревом (таежные лабазы для вещей и продуктов)　 Речная заводь на Ютане　 Техника помотает охране заповедника}

Заглянем в прошлое нашей древней столицы.

Николай Михайлович Карамзин в «Истории Государства Российского» написал: «По крайней мере мы знаем, что Москва существовала в 1147 году, марта 28, и можем верить новейшим летописцам в том, что Георгий (Юрий Долгорукий) был ея строителем… Плененный красотою места, основал там город. «Москва есть третий Рим, — говорят сии повествователи, — и четвертого не будет»».

Чем привлекла князя-воина, князя — собирателя городов русских эта срединная на Русской равнине местность, где стояла небольшая усадьба боярина Кучки, — как раз там, где Неглинная впадала в Москву-реку, ограждая Боровицкий холм? Наверное, прав Карамзин: красотою места. А они и впрямь были красивы, эти высокие лесистые холмы, ручьи и реки, изобильно текущие к Москве-реке. И сама эта река, широкая и глубокая, соединяющая через волоки как юг с севером, так и запад с востоком. По ней плыли ладьи и барки с товарами, значит, кто сидел здесь, тот и мог собирать дань со всех купеческих судов…

Конечно, князь оценил и удобства обороны Боровицкого холма от возможных неприятелей, прежде всего от восточных орд, уже рыскавших южнее Оки и восточнее Днепра. Этот холм, если его укрепить прочной стеной, становился крепким орешком для нападающего: с трех сторон его окружали реки Москва и Неглинная, а за ними болота и леса. Одну короткую сторону можно было оборонить глубоким рвом и тыном.

Не стало Юрия. Пришел, спустя время, Даниил — великий князь, младший сын Александра Невского, тоже оценивший Москву с ее срединным положением. Город этот стал быстро строиться и населяться, хотя все еще оставался просто удельным городом Владимиро-Суздальского княжества. Великий князь Даниил еще отроком сделался первым московским князем и положил начало самостоятельному Московскому княжеству.

У историка В. О. Ключевского есть такое выражение, очень подходящее к судьбе Москвы-реки: «Трудно сказать, что было ближе русскому человеку, сама река или земля на ее берегах. Он любил свою реку, никакой другой стихии своей страны не говорил он в песнях таких ласковых слов, и было за что. При переселении река указывала ему путь… Он жался к ней, на ее берегу ставил свое жилье, село или деревню…»

Москва-река не была исключением.

Затейливо петляя, она проходила по срединному району Русской равнины, а ее притоки подходили к притокам Дона, Верхней Волги и к рекам, текущим к Ильменю и Волхову, к Днепру и Двине, предоставляя возможность двигаться по воде и через волоки во все стороны от града Москвы. Истра, Клязьма, Сходня (Всходня — в старину), недалекие Сестра, Дубна и Яхрома сближались на возвышенности, откуда до Волги уже рукой подать. И впадала Москва-река в Оку, по которой — пусть и дальним ходом, но можно плыть к самой Волге.

Такое на редкость удачное положение во времена всеобщего бездорожья, когда одни только реки и являлись средством сообщения, торговли и расселения, выдвинуло Москву на первый план, определило ее будущее.

Москва с близким Дмитровом, куда «на полюдье» по Яхроме съезжались «изо всех городов и из волостей Московские земли, и новгородец и псковитянин, и тверитин, и казанец, и рязанец, и иноземец всякой», стала центром соединения людей России, постепенно опередив города раннего великого княжения — Владимир и Суздаль.

Много ли тогда думали о воде люди? Пригоршня-другая для утреннего умывания, два ведра хозяйке да пяток ведер для субботней бани — вот и все потребности, благо скотина сама находила дорогу к берегу и жажды не знавала. Реки текли беззаботно, в чистых зеленых берегах и, как говорится, отмывались о свои берега сами. Зато как дорога — вот она, рядом. Сел в лодку — и куда душа пожелает или нужда заставит…

Так шли века. Город Москва разрастался, на него нападали и жгли, а он снова возникал и снова населялся — все больше и скорей, так что к началу XVI века здесь уже постоянно проживало до ста тысяч горожан и лодки их стояли вдоль берегов едва ли не впритык. К всеобщему удивлению, еще через столетие население Москвы удвоилось. Потом еще. В царствование Петра Первого в городе числилось почти пол миллиона жителей.

Оставаясь по-прежнему хорошей дорогой во все концы света, Москва-река начала, как говорилось в те времена, «плошать». Вода ее серела, потом чернела и уже мало годилась для питья. Велик город…

В XV веке был построен первый централизованный водопровод в Кремле, сначала самотечный, грунтовой (1492 г.), а потом Москворецкий напорный (1633 г.). Для этого использовалась Арсенальная (Собакина) башня.

В книге «Гидротехническое прошлое великого города», откуда приведены эти сведения, далее находим, что в 1779 году началось строительство Екатерининского водопровода в виде наклонной кирпичной галереи, доставлявшего в центр города самотеком 40 тысяч ведер воды в сутки. Строили его 26 лет, а в 1826–1835 годах уже перестраивали. Инженер Н. И. Яниш заменил городской участок от Ростокинского акведука в Мытищах трубопроводом и создал резервуар в Сухаревой башне. Водопровод подавал ежесуточно через водоразборные фонтаны и открытые водоемы 180 тысяч ведер. С 1843 года стала действовать Водовзводная башня.

В середине XIX века строили водопровод из Москвы-реки по проекту инженера Максимова — на 200 тысяч ведер в сутки.

Далее такие работы шли ежегодно с переменным успехом. Разросшаяся Москва требовала все больше воды и часто сидела на голодном водном пайке, особенно в засушливые годы. Канализации в городе не было, грязь с улиц и дворов уходила в реку.

Уже работали новые Ходынский, Преображенский, Андреевский и Артезианский водопроводы, потом новый Мытищинский. Вся городская сеть давала населению три с половиной миллиона ведер воды в сутки. Очень мало.

В 1917 году город получил воду из Рублевского водопровода, вода пошла на Воробьевы горы, центр был более или менее обеспечен, но тогда же дала о себе знать промышленность, которая потребляла все больше и больше воды.

К началу 30-х годов Москва-река настолько обмелела, что ее переходили босиком напротив Кремля, где Большой каменный мост. Вся водопроводная сеть подавала в город 15 миллионов ведер воды. А население возросло до 3 миллионов человек.

Как решалась проблема снабжения чистой водой в ту пору — сказать трудно. Все эти малые водопроводы, поиски грунтовых вод, конечно, не могли снять проблемы или решали ее на время. Заглядывать вперед было страшно. Река входила в город и… пропадала в сотнях водозаборов одних только фабрик и заводов. Об очистке воды тогда мало думали.

Но попытки найти способ и возможности для коренного улучшения снабжения водой Москвы не ослабевали.

И вот взоры обратились к далекой от Москвы Волге. Только эта матушка-река могла спасти растущий город от безводья. Но Волга текла севернее Клинско-Дмитровской гряды, высота которой достигала 60 метров над уровнем Москвы-реки. Прорыть канал подобной глубины казалось затеей безумной, тем более что расстояние в 128 километров по прямой…

Инженерная мысль вернулась на два столетия назад: вспомнили вышневолоцкую гидросистему, которую строили при Петре и Елизавете — дочери Петра Первого. Эта система преследовала совсем другую цель: создать водный путь от Москвы до Невы, где уже строился второй великий город — Санкт-Петербург. Строился, не имея хорошего сообщения со столицей, с Волгой, с районами, где выращивали хлеб, где делали корабли и пушки для войны со шведами.

Тогда в русском переводе Б. Волкова (1708 г.) вышла книга французского гидротехника Буйе, которая учит «проводить и углубжать каналы и чинить, дабы реки были проводимы ради удобности коммерции, також учит, что строить надобно в море, делать доки, дамбы, шлюзы, архитектуры гидроличные или водяные».

Надо отдать должное Петру Первому. Для достижения государственных целей он умел находить и использовать людей талантливых и независимо от их, так сказать, социального положения — дворян ли или из бедняков-середняков — предлагать работу и средства, обласкать при удачах, приблизить ко двору.

История с Михаилом Ивановичем Сердюковым, крепостным-найденышем, проявившим незаурядные способности в «гидроличных делах», как раз и служит доказательством государственного ума, способного выделять и награждать людей талантливых — без оглядок на их прошлое.

История интересная, долгая по времени, поучительная по разумению состоит в том, что Сердюков при поддержке Петра все-таки создал Вышневолоцкий водный путь — от Москвы до Санкт-Петербурга без переволок и мучений на порожистых реках Мете, Тверце, внес много нового в тогдашнее представление об исправлении несудоходных рек.

В одной из книг о Сердюкове (Виргинского и Либермана) сказано: «До Сердюкова никому из русских и иностранных специалистов не пришла мысль о создании запаса вешних вод и сооружении с этой целью резервных водохранилищ, с тем чтобы использовать их в летнее время. Это сооружение было последним звеном в комплексе гидротехнических сооружений на водораздельном участке Вышневолоцкого водного пути. Его создание, несомненно, являлось замечательным достижением русской гидротехники первой половины XVIII века».

Сам Сердюков писал:

«Сею заплотиною воды очень много скопить можно, ибо ей по ниским болотным местам разливаться весьма удобно, так что во время крайнего маловодия накопленной в сем месте водою Тверцу реку столько снабдить можно, что по ней барки через все лето… без выгрузки итти могут… и из всего государства к Санкт-Петербургу проходят свободно и туда всякие съестныя припасы, железо с разных заводов, мортиры, пушки и прочие артиллерийские вещи провозятся водою, не токмо без всякого труда, но и весьма сносным коштом».

Он автор «тарас» — струеотводных дамб, спрямляющих каналов, шлюзов, он — пионер в создании новых водных коммуникаций, обеспечивших успешное функционирование первой из водных систем, соединивших Балтийское море с Каспийским, — Вышневолоцкого пути.

Оценивая работы и прозорливость Сердюкова, Ф. Н. Глинка, член «Союза благоденствия», писал в его биографии: «В основе успехов Сердюкова лежат наблюдения за природой; многочисленные, постоянно повторяемые собственные опыты и изыскания; проверка последних наблюдениями и опытом других».

В 1838 году гидротехник Штукенберг пишет: «Этот искусственный водный путь огромностью и сложностью своих средств и пользою превосходит все подобные пути на свете».

Петр Великий наградил бывшего крепостного бриллиантовым перстнем со своим изображением.

Позже, когда построили железную дорогу из Москвы в Санкт-Петербург, Вышневолоцкая система утратила свое значение. Но опыт по освоению рек, несомненно, пригодился, когда изыскивали трассы и методы постройки на Беломорско-Балтийском и, конечно, на канале имени Москвы. Вот здесь, как и на Вышнем Волочке, для переброски воды создали на Волге крупное водохранилище, откуда вода по каналу подавалась на нужды судоходства и в Московский водопровод.

Канал имени Москвы задумывался и строился прежде всего для снабжения столицы чистой питьевой водой и для обводнения самой Москвы-реки — проблемы, казалось, неразрешимой, поскольку все перечисленные нами устройства для водоснабжения, включая Истринское водохранилище, смогли лишь частично решить задачу. Город развивался очень быстро. Еще в 20-е годы река в черте города быстро обмелела, ее глубина не превышала 100–120 сантиметров. Русло заиливалось, пересекалось бесчисленными отмелями. По реке ходили только плоскодонные лодки. Будущее реки представлялось в самых мрачных тонах.

Водоснабжение Москвы мог решить только очень смелый, пусть и дорогостоящий проект соединения Москвы-реки с великой Волгой, водные ресурсы которой поистине огромны.

С какой стороны подойти к подобному крупному проекту?

Современные познания в области гидрогеологии, инженерном деле, отечественный опыт создания крупных гидротехнических сооружений, в том числе и в Вышнем Волочке, на Беломорско-Балтийском и других каналах, наконец, та самая «русская смекалка», о которой писал Ф. Н. Глинка, наблюдения за природой, опыт и изыскания — все было использовано для подготовки проекта, спасительного для нашей столицы.

Волга протекает от Москвы на довольно близком расстоянии, я бы сказал, на дразняще-близком. Ну что такое 130 километров! И разницы высот двух рек невелики и выгодны. Москва над уровнем моря находится на высоте 120 метров, меридиональные долины у Дмитрова — на высоте 162 метра, а село Иваньково на Волге много ниже, всего 107 метров над уровнем моря. Ниже Москвы на 13 метров, но между ними бугор более чем сорокаметровой высоты.

Эта манящая разница уровней приходила на ум прежде всего людям рискового, авантюрного характера, которые всегда пытаются достичь цели любыми средствами, нисколько не заботясь о целостности и сохранности природы.

Одним из первых проектов подобного рода можно назвать Старицкий вариант переброски воды из Волги в Москву. Проект учитывал высоты на Волговерховье, где русло реки выше уровня моря почти на 228 метров. И все казалось очень просто: перепрудить Волгу плотиной недалеко от города Старицы, там получится водохранилище в 2,5 миллиарда кубометров воды, и от этого водохранилища остается прорыть канал до Москвы-реки — через Клин и Волоколамск. Где надо, копать выемки глубиной до 35 метров и больше. Где низины — а их тут великое множество! — заливать их водой. Так Волга самотеком и пойдет к Москве и вольется в оскудевшую реку где-то в районе Сходни. Да, конечно, под водой исчезнет много земли. Так у нас этой земли хватает! Нужно сделать миллиард кубометров земляных работ? В 30-е годы это не проблема, землекопов в период коллективизации хватало! И зато никаких других проблем. Волга сама потечет в Москву-реку.

_{Волга у г. Дубна. Здесь начинается канал им. Москвы Шлюз № 2 Шлюз № 6. Скульптура «Каравелла Колумба»}

Предприимчивый автор сумел заручиться поддержкой некоторых высокопоставленных лиц, критику проекта дерзко пресекал. Успели начать проектные работы, пресса уже похваливала этот вариант…

Но против Старицкого проекта выступили самые опытные гидростроители, свои доводы они представили тогдашнему начальнику Главэнерго Г. М. Кржижановскому, он согласился с ними, его авторитет как гидростроителя был очень высок. В результате проект удалось снять с обсуждения. И как говорится, слава богу. Один этот канал длиной в 230 километров, проходивший по низменным старо-русским землям, мог нанести такой урон природе, что трудно себе представить. Под водой оказались бы сотни тысяч гектаров пашни, лугов и лесов, пришлось бы сносить, переселять несколько городов и множество деревень. Бескрайнее водохранилище на северо-западе меняло всю природно-естественную обстановку в обширном регионе России.

Правда, тогда еще понятие «экология» было знакомо только ограниченному кругу специалистов, об охране среды обитания заботились не очень настойчиво. Но все же нашлись люди, которые сумели отстоять собственный взгляд на предложенную гигантскую стройку, все отрицательные последствия которой даже представить себе трудно.

Серьезных проектировщиков больше привлекала трасса будущего канала в тех местах, где реки Волга и Москва подходили друг к другу на самое близкое расстояние. От московского района Тушино до устья рек Яхромы или Дубны, впадающих в Волгу, было, как уже говорилось, около 130 километров. Выше этого места Волга поворачивала на северо-запад и отходила от Москвы дальше. Вспоминали, что именно по Яхроме, Сестре и Дубне когда-то плавал Петр Первый. Здесь сходились древние водные пути из Москвы на Волгу, кстати, послужившие причиной для основания города Дмитроба, а на истоках речек до сих пор сохранились следы волоков…

Очевидно, лучшего места для задуманного канала найти было трудно. Хотя и здесь природа нагромоздила немало преград. Будь это изыскания только для водного пути судам, все выглядело бы легче: канал и шлюзы. Но проектировали не просто водный путь, а одновременно канал для переброски большой воды — дело сложнейшее, когда придется использовать и опыт, и знания всех последних лет. Опыт того же Сердюкова — при обязательном создании больших водохранилищ на самом Клинско-Дмитровском водоразделе, где, к счастью, не было густого населения и пахотных угодий, зато предостаточно низменных болот, мелколесья и тяжелых грунтов, оставленных некогда вытаявшим ледником во времена так называемого московского оледенения.

Без крупных водохранилищ высоко над уровнем Москвы-реки — этих резервуаров, всегда готовых по воле человека пролиться вниз, к Москве, обойтись было нельзя. Они являлись, таким образом, сердцевиной намечаемых проектов. Оставалось поднять сюда волжскую воду. И спускать ее к Москве уже по потребности.

Порешив в главном, изыскатели приступили к созданию сразу двух проектов канала — Шошинского и Дмитровского. Эти варианты мало чем отличались один от другого. В обоих случаях канал должен был начинаться в южном заливе Верхневолжской низины, берега которого носят название Московского Полесья. Дубненская и Яхромская низменности с устьями рек Яхромы, Дубны и Волгуши в этом месте глубоко врезаются в пологий северный склон Каннско-Дмитровской гряды, которая идет с запада на восток — где шире, где уже, но одинаковым по высоте горбом.

В районе Верхневолжской низины началась подробная геодезическая съемка местности. Вскоре она охватила обе покатости на гряде — северную и южную. Топографические карты в разных масштабах довольно подробно «отпечатали» рельеф местности, показали все высоты и впадины, долины и овраги, которыми могли воспользоваться строители для уменьшения объема земляных работ.

Реки и речки — эти архитекторы и строители рельефа местности — предстали во всей своей сложности на более чем двухстах картах. Гряды высот и холмов, изрезанных протоками и закрытых, с озерами и озерцами, низинные болота с растительностью, свойственной каждому природному ландшафту, теснились по пологому северному и более крутому — южному склонам водораздела Волги и Москвы.

Люди, не лишенные эстетического воображения, уже могли представить себе, как будет выглядеть вся эта возвышенность, когда по ней пройдет канал, и как на месте низин и болот разольются водохранилища, а большой лес подступит к их берегам…

Много работ выполнили гидрогеологи. Они изучили грунты, поверхностные и глубинные воды, ледниковые напластования и более древние породы, укрытые от взора строителей. Как поведет себя вода на этих грунтах? Не убежит ли в глубину?..

Проектные работы вели специалисты «Москаналстроя», организации, созданной при Моссовете еще в 1930 году. Все документы с места изысканий поступали сюда, их анализировали, сравнивали и, конечно, подвергали критике. Иначе говоря, выискивали ошибки и поправляли, стараясь прежде всего не допустить урона природному равновесию в регионе, куда придет большая вода. Одним из руководителей проектной организации в те ответственные годы был опытный инженер-гидростроитель Иван Семенович Семенов, признанный мастер трассировки каналов.

За работами по проекту канала с неослабным интересом следили в Центральном Комитете ВКП(б). И вскоре, 15 июня 1931 года, на Пленуме Центрального Комитета было принято решение: «…ЦК считает необходимым коренным образом разрешить задачу обводнения Москвы-реки путем соединения ее с верховьем р. Волги и поручает московским организациям совместно с Госпланом и Наркомводом приступить немедленно к составлению проекта этого сооружения с тем, чтобы уже в 1932 году начать строительные работы по соединению Москвы-реки с Волгой».

Постановление историческое для Москвы. В нем — забота о будущем развивающегося города, столицы, ее населения, ее промышленности, ее облика, наконец.

Можно было переходить от предварительных работ к серьезному строительству. Время споров, гипотез и сомнений ушло. Теперь — дело.

Главным инженером «Москаналстроя» (позже — Управления) был назначен руководитель кафедры гидротехнических сооружений Московского института инженеров транспорта профессор Александр Иванович Фидман. Это был человек вдумчивый, не щедрый на долгие речи, но хорошо знавший, что и как надо делать при самых сложных ситуациях. Невысокий и подтянутый, с худощавым лицом, коротко подстриженными усиками, с добрыми и умными глазами — таким он остался в памяти сотрудников. Коллеги уважали его за широту и четкость мысли. Жизненный опыт у Фидмана, только что вступившего в пору зрелости, был не велик, но самостоятельность инженерного мышления давала ему право на руководство большим проектированием и строительством.

Кроме И. С. Семенова, о котором мы уже упомянули, в Управлении начали работать Георгий Семенович Михальченко, специалист по земляным плотинам. К сожалению, он вскоре погиб в авиакатастрофе. Николай Владимирович Васильев, инженер по проектированию шлюзов, человек с разумным и решительным взглядом на проблемы, которые предстояло воплотить в жизнь. Надо упомянуть и Александра Ивановича Баумгольца, мастера по гидромеханизмам, и в частности по насосам; Василия Васильевича Киреева — строителя мостов и дорог. И наконец, Георгия Андреевича Руссо, правда вскоре покинувшего канал и перешедшего на более высокую работу. В ядро Проектного управления вошел профессор Владимир Дмитриевич Журин, молодой и энергичный организатор, за плечами которого был опыт строительства каналов в Средней Азии.

Сегодня, полвека спустя, для Москвы и ее граждан эти фамилии почти неизвестны. А память о них должна сохраниться — прежде всего этим людям столица обязана полувековым нормальным водоснабжением, сохранности и улучшением Москвы-реки, а значит, и красоте городских и пригородных ландшафтов.

Управление еще и еще раз рассмотрело два варианта канала, представленные проектным бюро: Шошинский и Дмитровский; различия у них были небольшие, но предстояло остановиться на лучшем. Таковым был признан Дмитровский вариант, за него высказалось больше сведущих людей.

20 мая 1932 года, когда инженерные группы уже обозначали колышками будущую трассу, в Московском горкоме партии собралось широкое совещание для утверждения Дмитровского проекта, его деталей, где определилась и роль столичной организации коммунистов в строительстве первоочередной важности.

И строительство канала началось.

3

Еще устойчивая тишина стояла над местом будущего канала. Молчаливые ельники сохраняли привычный покой, над болотами звенели комариные тучи, перевальные низины поражали безлюдьем, лишь на возвышенностях редко стояли малые деревеньки с огородами. Стада коров и овец меланхолично бродили по опушкам. Пастухи да ребятишки с удивлением встречали группы незнакомых людей с рейками и приборами. Они ставили колышки по болотинам и прорубали узкие просеки в мелколесье. Белые головки реперов появлялись в разных местах, обозначая ось будущего канала и границы водохранилищ. Пошли слухи о переселении. У истоков рек Яхрома, Сестра, Клязьма, Уча, Черная, Боря, Волгуша, Вязь изыскатели натоптали площадки, поставили палатки, а по вечерам жгли костры.

Ближе к берегам Волги строительство уже началось.

Около села Иваньково скопилось множество больших барж. На берег сходил приезжий народ, строил для себя бараки и сразу выходил на работу с лопатами и кирками, с пилами и топорами. Говорили, что здесь будет плотина, которая перегородит Волгу и поднимет ее уровень так, чтобы вода поначалу сама текла в будущий канал.

К началу лета 1933 года лавина людей затопила уже всю трассу канала.

Совет Народных Комиссаров СССР перепоручил дальнейшее строительство канала Народному комиссариату внутренних дел. Надо ли говорить, что именно в те годы это ведомство имело более чем достаточно рабочего люда для самых тяжелых и крупных строек…

Как раз в июне 1933 года руководство НКВД рапортовало правительству об окончании многолетних работ на Беломорско-Балтийском канале, где в тяжелейших условиях Приполярья и безлюдья по каменным увалам и мелким озерам был прорезан глубоководный судоходный канал — ББК — длиной 227 километров.

И сразу же, без единого дня промедления, в район строительства канала Волга — Москва-река с севера, водой и по железным дорогам, на юг двинулись организованные «каналоармейцы» со своим инструментом, походными кухнями. Первые бригады высаживались по южному берегу Волги рядом с Иваньковом. Другие шли пешим порядком в сторону Дмитрова и Яхромы. С другой стороны, от северных предместий Москвы, рабочий люд двигался со стороны Химок навстречу тем, кто уже копал землю ближе к перевалу.

Вся Клинско-Дмитровская гряда как бы опоясалась лентой из работящего народа, для которого спешно ставили бараки и палатки. Особенно густо стало у Иванькова, Яхромы, Июли, между Вязью и Учей, за поселком Хлебниково и в бассейне речки Химка, где готовили ложе для одного из водохранилищ и место для будущего речного вокзала.

В среде инженеров и техников, особенно среди зачинателей канала, произошли крупные перемены.

Одним из первых в Москву с Севера возвратился хорошо известный в кругах гидростроителей инженер Сергей Яковлевич Жук, уже получивший высокое воинское звание. Человек твердого, даже жестковатого характера, он производил впечатление волевого и дерзкого руководителя. Сама энергия сквозила в его лице. Коротко стриженный, круглоголовый и плотный телом, он был достаточно известен в зданиях на Лубянке. Сразу же принял на себя обязанности главного инженера строительства, Александра Ивановича Фидмана, учитывая его знания и опыт, перевел на должность главного инспектора нового Управления строительством.

Проект канала, составленный ранее, новый главный инженер почел, видимо, удовлетворительным и перемен в нем не делал.

Штат инженеров сильно вырос. Первоначальная группа проектировщиков и изыскателей превратилась в инженерный корпус, куда вошли три тысячи инженеров и столько же техников и мастеров.

Стройка разворачивалась быстрое решительно. Со всех концов страны в район канала потянулись машины и агрегаты, которые надо было монтировать и осваивать на месте. Менее чем за год стройка получила около двух сотен экскаваторов, полтораста паровозов, полторы тысячи автомобилей, много мотовозов, тракторов, платформ. Появились и гидромониторы, впервые освоенные здесь инженером Николаем Дмитриевичем Холиным.

_{Карамышская плотина У Северного речного вокзала Провожают пароходы на Северном речном вокзале Плавучий кран у г. Дубна Пристань-пансионат — одно из любимых мест отдыха москвичей Парусники на канале}

Предстояло вырыть и переместить 150 миллионов кубометров грунта, уложить три миллиона кубометров бетона, построить 240 разных сооружений, среди них — 11 шлюзов, три железобетонные и четырнадцать земляных плотин и дамб, пять насосных станций, восемь ГЭС, много мостов, переходов, четыре путепровода и туннеля. В списке строек числились пассажирские вокзалы в Москве и Дмитрове, пристани, маяк, водопроводная станция с современной очисткой.

Для канала работали самые крупные заводы страны, такие, как Ленинградский металлический, «Электросила», московские заводы им. Калинина, «Динамо», «Электроаппарат», «Ленинская «Искра»», «Электроприбор», Харьковский электромеханический, Ковровский экскаваторный, десятки не столь больших предприятий.

Перед машиностроителями поставили задачу — быстро создать крупные насосы оригинальной конструкции, краны, сложную гидротехническую аппаратуру. И все срочно, все одновременно, под жестким контролем. Инженеры на месте проверяли конструкции и аппаратуру, по существу учились управлять ею уже в процессе сборки.

Теперь строительство развернулось одновременно почти на всем протяжении канала. Создавали ложе для воды, для фундаментов и покрытий будущих шлюзов, к берегам подвозили камень, облицовочные материалы, ставили бетонные заводы.

Особенно спешили отсыпать самую длинную, восьмикилометровую плотину, которая перегораживала Волгу от берега до берега. В большом Иваньковском водохранилище предполагалось накопить свыше миллиарда кубометров воды. Уровень его поднимался над естественной меженью реки на 11 метров. Здесь же строили довольно большую ГЭС и сложные сооружения первого гидроузла.

На другом конце канала, уже за его пределами, на самой Москве-реке тоже строили гидроузлы: девятый (Карамышевский) и Перервинский. Они должны были регулировать уровень реки в районе города, а когда придет волжская вода, поднять межень Москвы-реки на 5–6 метров, сделав реку проходимой для судов с осадкой около 3 метров.

Двойной подъем воды на Волге и Москве-реке заметно «срезал» разницу высот на канале, как бы упрощал инженерные задачи. Но в то же время и вносил экологические нарушения.

Речь идет прежде всего о Волге и ее берегах. Из зоны водохранилища пришлось перенести много деревень и городок Корчеву, вырубать лес в зоне затопления, очищать ложе. Поднятая плотиной Волга, конечно, изменила режим грунтов на ближних землях, часть их подтопила, появились заболоченные луга и пашни. Изменился режим Волги и ниже Иваньковской плотины, поскольку часть воды собиралась в хранилище, а потом отходила в канал. Стремление как-то улучшить положение на Волге вызвало необходимость постройки плотины возле Углича, где тоже создалось водохранилище.

Все в природе связано. Отдавая Москве-реке и городу более ста кубометров воды в секунду, великая река что-то теряла…

Еще не наполнилось Иваньковское водохранилище, а с правого берега стал возникать деривационный канал и шлюз номер один с гидростанцией. В этом низком месте канал не особенно углублялся, местами несколько поднимал насыпные свои берега над окрестными болотами и лугами и доходил до шлюза номер два, верхний бьеф которого был уже на 6 метров выше уровня Иваньковского водохранилища.

Лесенка шлюзов шла дальше и заканчивалась на водоразделе. Сколько земли перекопано, сколько труда вложено в эту крайне нужную для всех нас нитку воды в красивых травяных и каменных откосах и берегах — можно только догадываться! Ушли в безвестность многие из тех, кто проложил рукотворную реку через возвышенность. Установились насыпные берега, заросли лесом и травой. Потускнел бетон на шлюзах и башнях…

Водораздел, точнее, верхняя часть канала сегодня протягивается от шестого шлюза до седьмого на 50 километров, из которых собственно канал в выемках и полувыемках заметен лишь местами, тогда как широкой воды, безбрежного раздолья здесь бездна.

Там, где было комариное болото, редколесье и реденькие деревушки, на самом Клинско-Дмитровском. водоразделе, разлилось водохранилище общей площадью 60 квадратных километров — тихое и особенно привлекательное своими извилистыми берегами, заливами, непременно лесистыми, где в солнечный день свет играет с тенью и смеется на искрящейся воде — на волжской воде, которая обречена двигаться — и двигается! — только в сторону Москвы-реки, только туда, где она очень нужна людям и городу.

Это то самое место, где начинались реки, текущие и к Волге, и к Москве-реке. Их пришлось перекрыть пятью плотинами, чтобы не упустить по руслам волжскую воду, когда она пришла сюда, поднявшись по пяти ступеням. Их истоки теперь — за плотинами, там сочится вода из-под земли и уходит по старым руслам, сохранившим свои древние названия.

Здесь же только голубая и чистая вода с солнечными зайчиками, светлая зелень берез над заливами, черные ели, отступившие от уреза, да яркие лесные поляны — все чистое, нетронутое, поражающее многоцветьем и первобытностью.

Чего стоило создать эту красоту и целесообразность?

Все 60 квадратных километров под водохранилищами потребовалось очистить от растительного слоя — от дернины, торфа, ила, леса и кустарников, очистить до минерального грунта, чтобы ничто не загрязняло воду, которая проходила здесь в Москву.

Из зоны застройки на всем протяжении канала пришлось переселить 6800 хозяйств, в некоторых местах деревенские избы перевозили на тракторах целиком, чтобы поставить их на фундаменты в другом месте. Чаще дома разрушали, а жилье строили новое и на новом месте. Сохранились цифры отчуждения территории под канал. Под строениями и под самим каналом исчезло 2,9 тысячи гектаров усадеб и огородов, 15,3 тысячи гектаров пашни, 14,7 тысячи гектаров лугов, 14,2 тысячи гектаров лесов и 8,1 тысячи прочих земель. Это плата за спасение той, давней Москвы от безводья в пору, когда столица насчитывала только 3,6 миллиона жителей. И Москвы нынешней с населением более 8 миллионов.

Смотрю на цифры затопленных земель и диву даюсь: 55 тысяч гектаров… С какой бережностью надо было отнестись к окружающему зеленому миру, чтобы уложиться большой стройке на таком маленьком куске, или полоске, земли! Если бы только эти гектары! Нет, много больше. Еще 7700 усадеб, перенесенных из ложа Иваньковского водохранилища. И затопленных этим водохранилищем 327 тысяч гектаров низин и леса — тоже. И все же такая площадь не идет ни в какое сравнение с теми 6,6 миллиона гектаров лугов и полей, которые ушли под воду после постройки плотин по энергетическому проекту «Большая Волга». Вот где был поистине неудержимый размах! И назвать этот размах целесообразным никак не повернется язык. Скорее расточительным, когда технократизм взял верх над человечностью: шесть с половиной миллионов гектаров могли кормить всю жизнь по меньшей мере 20 миллионов человек. Но ушли под воду…

Канал Москва — Волга с этих нравственных позиций стоит неизмеримо выше, чем плотины «Волгостроя»…

Проект проекту рознь.

На водораздельном водохранилище, этом резервуаре для Москвы, постоянно находится 350 миллионов кубометров волжской воды.

Отсюда вода расходится на два русла: сам канал, широкий и вовсе не похожий на искусственный, идет от водораздела на юг, к Москве, движение воды в нем почти незаметное, поскольку до самого Химкинского водохранилища тут отметки высот почти одинаковы. Все так же зелены берега, красивы редкие башенки заградительных, невидимых под водой ворот, бакены на судоходном пути. Изящны и легки пристани и причалы: «Солнечная поляна», которая принимает в иной день до 60 тысяч отдыхающих, оживленные пристани «Хвойный бор», «Троицкое», «Пирогово», «Пестово», в окрестностях которых находится более 200 пансионатов, домов отдыха, санаториев и детских лагерей.

Впечатляет «Глубокая выемка». До сих пор крепки и зелены ее уступы, поднимающиеся на десятки метров к лесам, затем выемка незаметно расширяется, воды в ней прибавляется, и за мостами, через канал, показывается Химкинское водохранилище, южная сторона которого теряется в голубоватом от дали лесном «заднике». Это сохраненный заповедный лес Покровское-Стрешнево, правее которого белеют башни шлюза номер семь. Здесь заканчивается водораздельная часть канала, дальше канал круто спускается двумя ступеньками к Москве-реке.

Второе русло в верхней части водораздельного моря отходит левее, оно отделено от водохранилища разделительными плотинами и является зоной строгого санитарного режима. Они ограждают Учинское водохранилище, куда не заходит ни один корабль, ни одна лодка. Здесь отстаивается вода, примерно 200 миллионов кубических метров, которая далее следует в район села Листвяны, где начинается специальный водопроводный участок.

Химкинское водохранилище уже в Москве подпирается земляной плотиной длиной полтора километра. Она самая высокая на канале, самая, пожалуй, солидная, ширина ее основания более 200 метров. И одна из красивейших.

Достаточно сказать, что сохраненный лес стоит прямо за плотиной, чуть левее ее. Это старинный парковый лес со следами дворца, давно разрушенного, но с еще заметным фундаментом на высоком обрывистом берегу исчезнувшей реки Химки. Все здесь поросло лесом и травой. Ниже плотины, в крутом обрыве из глубин, бьют ключи холодной и чистой воды, за этой водой через лес приходят сюда москвичи с ведерками, бидонами и канистрами. Говорят, что нет чая и кофе лучше, чем на этой воде…

Именно в этом районе, пока он стал таким нужным и привлекательным для людей, четыре года в предельном темпе работали тысячи землекопов. Это они очистили ложе реки Химки для водохранилища, они насыпали тачками и грабарками плотину, одновременно выкопав глубокое ложе для шлюзов номер семь и восемь, самых больших, двухкамерных, поскольку здесь на протяжении всего в полтора-два километра спускают воду и суда сразу на 32 метра вниз, в Москву-реку.

Изящный, похожий на корабль с высокой мачтой речной пассажирский вокзал, известный как Северный, украшает левый берег водохранилища. Вокруг него устроен большой парк, множество причалов, а чуть ниже начинается водно-спортивная база «Динамо», где летом не умолкают веселые голоса любителей водного спорта.

Но если смотреть на канал и его водохранилища глазами не туриста, а практика, то следует еще раз сказать и о другом, пожалуй, наиболее важном, что дает нам канал.

Он дает волжскую воду.

Более половины москвичей пьют воду из Волги. Вторая половина получает воду из других источников — Можайского, Истринского, Вазузского и других водохранилищ, из скважин в черте самого города. Уточним, что каждую секунду Москва получает 100 кубометров чистой волжской воды, треть которой идет на обводнение, оздоровление Москвы-реки.

А вот что было с водой в столице немногим более полувека назад. В 1934 году на каждого москвича приходилось 136 литров воды в сутки при нормальной потребности в 500 литров. Сравним, что в Париже приходилось на человека 460 литров, в Нью-Йорке — 545 литров. Всего наша столица — население и промышленность — требовала 500 литров на человека в сутки, или 35 кубометров в секунду. В пять раз больше, чем в старой Москве-реке! К тому же в те годы вода в реке уже была практически непригодна для питья — в ней было в пять раз меньше кислорода, чем нужно. Все былые водопроводы справиться с такой задачей не могли.

Канал принес столице в среднем 100 кубометров воды в секунду, сразу решив проблему снабжения водой и населения и промышленности. Правда, в последнее время что-то уж очень много воды стала забирать промышленность. Около половины воды загрязняется и идет в стоки. Это расточительно, и, пожалуй, даже каналу не под силу — ведь он рассчитан на умелое водопользование, а не на истребление воды. Замкнутый цикл водоснабжения на всех заводах и фабриках — веление времени! И тут решающее слово остается за Моссоветом. Ведь именно расточительство воды на предприятиях (да и в квартирах тоже!) вынуждает идти на создание новых водозаборов вроде Ржевского — очень, очень спорного гидроузла!

Канал обводняет и саму реку Москву.

Смотрите, какая она ныне полная, наша Москва-река! Куда там перейти ее пешком!

Средние глубины в черте города до трех метров, она значительна по ширине, воды хватает и для регулярной промывки русла, когда открываются затворы москворецких плотин и вал весенней воды как бы выбрасывает из реки, с ее дна все наносное и грязное.

На обводнение реки канал затрачивает около 40 процентов волжской воды. Зато Москва-река теперь судоходна для больших судов, которые приходят в нее из Волги с грузами и уходят туда же с московскими грузами.

В 1937–1939 годах газеты с гордостью писали, что за навигацию на канале произведено десять, пятнадцать, даже семнадцать тысяч шлюзований, то есть в оба конца прошло столько судов.

Сегодня, вспоминая эти цифры, диспетчеры канала лишь улыбаются. Только в 1985 году канал шлюзовал за навигацию уже 64 тысячи судов, причем это были суда крупных габаритов типа «Волго-Дон» с 5 тысячами тонн грузов на каждом!

До сооружения канала Москва получала всяких грузов по железной дороге 97 процентов, а по воде — 3 процента. Сегодня канал взял на себя куда более значительную часть грузовых перевозок.

Канал сократил путь до Волги в четыре раза. Путь до Ленинграда и портов Белого моря более чем на тысячу километров. И не потребовал от Мосэнерго много энергии. Механизмы, системы насосных станций и шлюзов в значительной степени питаются энергией собственных электростанций, которая заставляет работать двадцать мощных насосов на пяти станциях, поднимающих воду от Волги к Москве.

Украшение и улучшение природы в зоне канала, вблизи почти десятимиллионного города, развитие туризма и плавания во все стороны от Москвы — все это не оценивается в рублях, но является неотъемлемой частью красоты и полноты человеческой жизни. Тоже немаловажный фактор в наше время!

4

Над Иваньковской плотиной, над Волгой выше и ниже плотины, над зданиями Волжского гидроузла почти полдня лил нудный и холодный дождь. Сквозь сетку воды размыто просматривалась башня шлюза и нижняя камера, где стояли, поднимаясь вместе с водой, три темных и больших судна. У самой плотины светился желтыми лампами туннель, по которому с одного берега Волги на другой катились автомашины. От большого здания ГЭС, освещенного изнутри, доносился шум турбин и генераторов. Высоко над гидроузлом поднималась фигура В. И. Ленина.

Вокруг гидроузла теснились большие тополя, ясени и липы. Зелень и цветы бросались в глаза повсюду, они придавали этому индустриальному сооружению комфортность и домашний уют.

— Этим деревьям и кустарникам почти полвека, — сказал главный инженер района Валентин Иванович Гнучих, распорядительный и скорый на слово человек с бездной забот и обязанностей в голове. — У нас постоянно работают свои озеленители во главе с Людмилой Анатольевной Лисиенко. Они и обустроили гидроузел. Как в парке…

Не без гордости Гнучих успел показать и новый плавучий кран грузоподъемностью 350 тонн, и электростанцию, которая вырабатывает на, падающей воде более ста миллионов киловатт часов, энергии. Руководит этой ГЭС опытный инженер Галина Сергеевна Сухомлинова, в ее подчинении только мужчины — инженеры, мастера, электрики. На ГЭС столько объемных, великанских агрегатов, кранов, вообще металла, что поначалу ощущаешь некоторую растерянность. Как и что можно понять?..

Вот отсюда, с Иваньково, со шлюза номер один на Волге и начинается канал имени Москвы. Здесь, в начале канала, особенно ощутима напряженность и непрерывность процесса, рассчитанного по минутам для каждого гидроузла, шлюза. Башни управления над шлюзами, где денно и нощно перед щитом управления находится начальник вахты, где мигают огоньки пульта, а из динамика звучат голоса с подходящих судов, следуют короткие приказы, вслед за которыми сходятся или расходятся тяжелые створки ворот, кипит вода и словно вздыхает ее грудь, то опускаясь, то поднимаясь…

В Москве круглые сутки дежурят диспетчеры. Это может быть Надежда Митрофановна Пекова или Галина Петровна Сидорова, Маргарита Васильевна Горелова, Людмила Петровна Сорокина или Ирина Тимофеевна Авдонкина… Лист ватмана перед ними покрывается сеткой разноцветных линий, движением судов, находящихся вот в эту минуту в Карамышеве, на Икше, Яхроме или на первом гидроузле.

В диспетчерской за угловым столом работает спокойный и сосредоточенный главный диспетчер канала Генрих Викторович Герке. Иногда он подходит к наклонному столу, присматривается к графику, делает себе пометки, чтобы в удобную минуту сообщить отсюда же седьмому или шестому шлюзам, что они еще редко используют «поршневой эффект», не плотно заполняют камеры судами, чтобы экономить и энергию, и время, и воду для пропуска судов. Или, напротив, одобрить находку судопропускников.

Наверное, надо напомнить, что по каналу 240–250 дней в году непрерывно идут суда разного назначения — от четырехпалубных пассажирских до гигантских составов с грузом до 20 тысяч тонн.

Спросил у начальника Управления, кандидата технических наук Леонида Сергеевича Быкова: а что, если где-то на трассе случится сбой, не сработает механизм, не откроются ворота?..

Он подумал, вздохнул и, поправив очки, сказал:

— Судьба милует… Я на канале с 1952 года, прошел все ступени инженерной практики. И помню до сих пор два серьезных ЧП. Один раз по нашей вине упала створка шлюзовых ворот весом в триста тонн. Восстановление длилось четверо суток. В канале остановилась добрая сотня судов. И еще раз было, уже не по нашей вине: шальной судоводитель не справился с ходом тяжелого танкера и врезался носом в створку ворот. Пробил, конечно. Исправить удалось при круглосуточной работе лишь за восемь суток.

И, выдержав приличную паузу, добавил:

— Движение, движение… Поминутный график. И строжайшая дисциплина. Об этом знает каждый начальник вахты. Кажется, это уже у работников канала в крови. Весь коллектив понимает.

Инженерная служба канала сегодня — это второе, если не третье поколение на самом сложном водном пути в стране. «Стариков» все меньше. Но и они, если еще на работе (да если и на пенсии, но рядом), обязательно помогут своим многолетним опытом. Тут надо вспомнить Василия Сергеевича Горбачева, бывшего начальника ГЭС в Иваньково, пожилого, огрузневшего, но по-прежнему с пытливым умом и тонким пониманием ситуации. Он на канале с 1936 года. И Александра Алексеевича Кольцова, и Василия Николаевича Филимонова — мастеров на все руки, ну и, конечно, Бориса Акимовича Платовского, механика третьего гидроузла. Каких только хитроумных задач они не решали на ремонте! Дело имели всегда с агрегатами огромными, тяжелыми при монтаже.

Энергичен, деловит и смел в решениях начальник второго гидроузла, молодой инженер Игорь Степанович Орлов. Насосная станция здесь — одна из ключевых на подъеме от Волги к водоразделу. Все насосы в работе, они перекачивают из нижнего бьефа в верхний по сто кубометров воды в секунду. Механизмы на гидроузле всегда в порядке.

Башни шлюза красивы своими сквозными, до земли, окнами, светлыми тонами камня. Четко работают судопропускники. Вместе с нашим небольшим «Рубином» на высоту шесть метров над Иваньковским водохранилищем поднялись еще два судна. Сорок минут… Уже открыты ворота на верхнем бьефе, впереди второй отрезок канала, дождь ушел в сторону, ясное небо над полоской воды в зеленых откосах. По сторонам синеватые леса. Где-то под каналом, скрытая в трубе, прошла речка Сестра. Тишина над берегами, тронутыми осенней краской.

Впереди город Дмитров, где когда-то был центр строительства канала. И сегодня город многолюден, всюду новые застройки, и лишь старая часть древнего града смотрится грустно и запущенно. Мост над каналом, высокий берег, пристань и речной вокзал в оправе зелени. А дальше — высокие холмы. Это Перемиловские высоты, где в сорок первом шел жестокий бой с немцами. По левому борту проходит гора, на ее вершине крупная фигура солдата с автоматом в поднятой руке. Память…

И тут же впереди вырастают небольшие, ладных пропорций башни шлюза номер три. Как удачно, художественно-выразительно смотрятся поднятые на башнях медные каравеллы Колумба — точные копии «Санта-Марии»! Их поблескивающие паруса легко парят на фоне чистого неба. И ничего больше не надо шлюзу, он красив именно этой простотой и изяществом изображений. Каравеллы созданы по рисункам знатока судов, ленинградского капитана С. Юрьева.

И место здесь красивейшее, и шлюз под стать природе, как составная ее часть, — с голубой лентой воды, с белым, в кружевных окнах, зданием насосной станции, со спокойным зеленым ограждением.

На башне дежурит начальник вахты Вера Васильевна Воробьева. В просторном зале с пультом управления по-домашнему уютно: много цветов и света, ковер на полу, кресла. Начальник гидроузла Владимир Вячеславович Чаадаев по-хозяйски ведет нас на насосную станцию по парку вокруг шлюза. В здании насосной станции звенит металл: идет ремонт насосных агрегатов. Очередной рабочий день…

На вопрос старшего инженера Управления Николая Павловича Фомина о трудностях Чаадаев отвечает коротко и серьезно:

— Много хлопот с откосами на канале. Каменная кладка кое-где сползает, хотя и уложена до самого дна. Все ручная работа, а где народ возьмешь? Ну и, как вы знаете, ждем новые агрегаты на станцию. Очень нужны. А так — все в норме. За утренние часы сделали четыре шлюзования. Смотрю вот на этих «китов», а сердце нет-нет и сожмется. — Он кивает на груженный контейнерами «Волго-Балт» длиной 136 метров. От судна попахивает арбузами — видно, с низовьев Волги. — Такой, понимаете ли, прикоснется к воротам, и… — Но кажется, Чаадаев и сам не верит, что подобное может случиться. Конечно, осторожность в камерах требуется предельная.

Очередным, четвертым шлюзом уже девять лет командует молодой Александр Юрьевич Кириллов. На шутливый вопрос, что его привело на канал, без раздумья отвечает:

— Знаете, я с ранних лет мечтал стать инженером. Еще в школе. Вот это и привело.

На гидроузле, башни которого выстроены в духе римской классической архитектуры, тихо и спокойно, словно и нет напряженной работы. Гудит насосная станция, перекачивает воду выше. Я уже знаю, что на шлюзе работает один из ветеранов канала Иван Лаврентьевич Горожанов. У него стаж, равный возрасту канала. Нарушая тишину, из динамика раздается голос вахтенного, командует судам: «К правому, правому чальтесь. Вот так…» Видим, как снизу торопится еще одно судно — пока ворота открыты. Диспетчер «уплотняет» суда в камере.

Снова вопрос Кириллову: каким он хотел бы видеть канал в будущем? Инженер думает минуту и отвечает:

— Более широким и глубоким. И таким же красивым, безотказным. С современными механизмами. Москве, слышу, уже недостает тех ста кубометров в секунду, которые мы ей даем. Кстати, все проблемы с водой в Москве могут решить промышленники, избалованные обилием воды. Они не ценят ее, да и цены на воду, как известно, нет. Нонсенс… Читаю как-то: только сорок процентов предприятий столицы имеют замкнутый цикл водопользования. А по стране — шестьдесят три процента. Столица явно отстала в культуре производства, сама себе трудности создает. И нам тоже.

Вот и на пятом шлюзе снова задаем вопрос, как и Кириллову. Начальник гидроузла Павел Александрович Панов задумывается.

— Пожалуй, так. Конечно, надо бы увеличить подачу воды. Значит, нужны насосы мощнее сегодняшних. Это потребует серьезных реконструкций. Возможно ли?..

Человек с большим опытом, он на канале с 1964 года, сумел, как говорится, обжить свой район. Гидроузел по-хозяйски уютен, в зелени, башни с круглыми ротондами красиво смотрятся на высоте. Там, за пультом, Галина Васильевна Пакина, здесь тоже цветы, тепло и покойно. Отсюда хорошо виден близкий шестой шлюз, за ним, как мы знаем, начинается водораздельный бьеф. Он еще на 8 метров выше пятого шлюза.

Идем на шестой пешком. Вокруг много воды, мостиков, местность холмиста, все в лесу — дачи, деревни, сады и огороды. Идем, чтобы своими глазами увидеть поврежденную временем бетонную стену. Трещинка всего-то не толще спички, но что за этим может последовать? Ведь бетонные стены камер выдерживают огромную и постоянную нагрузку — давление грунта с боков и воды с другой стороны. Меняющиеся нагрузки… Сейчас стена вся в растяжках, идет наблюдение, чтобы зимой, когда кончится навигация, начать ремонт или замену уставшего бетона.

Рядом с начальником гидроузла Владимиром Геннадиевичем Кирсановым главный инженер Яхромского района Евгений Алексеевич Беляев. Поводов для беспокойства у них достаточно.

Стареет канал. Грядущий ремонтный период, как считает заместитель главного инженера Управления Л. Медведев, будет самый большой за историю канала и оценивается в 200 миллионов рублей. В числе объектов будут, конечно, и стенки камер, и смена створок шлюзовых ворот на более крепкие.

На шестом шлюзе кончается лестница подъема воды на водораздел. За верхними воротами шестого вода еще некоторое расстояние проходит в искусственных берегах и потом разливается все шире и шире. Вот она, отметка в 162 метра над уровнем моря, откуда волжская вода уже самотеком идет к Москве. Море, освещенное косыми лучами уходящего к закату солнца.

Все время кажется, что вода в Икшинском, Пестовском, Пяловском, Клязьминском водохранилищах с игривыми заливами и сужениями, с полуостровами, где лес наклоняется прямо к воде, — что вся эта бескрайняя вода является единым водным пространством, так не заметны искусственные русла, соединяющие их. И уж совсем озадачиваешься, когда узнаешь, что высота этого обводненного водораздела одинакова с уровнем Химкинского водохранилища в самой Москве.

Да, Тушинский и часть Ленинградского районов столицы по высоте — на волго-окском водоразделе. И выше межени реки Москвы у Строгина и Щукина на 32 метра.

Спуск судов из Химкинского водохранилища, подпираемого самой большой плотиной на канале, осуществляют два близко расположенных друг от друга шлюза — седьмой и восьмой. За нижними воротами восьмого — уже пойма Москвы-реки.

Химкинское водохранилище в отличие от верхних — тихих и безлюдных — наполнено гулом судов, которые швартуются здесь у красивого Северного речного вокзала, у грузового причала, где разгружаются баржи с песком. Снуют буксиры и лодки, на правом берегу — молодой парк, на левом, где вокзал, — парк Дружбы, уже старый и густой. Берега застроены, много высотных домов. Белеет на фоне леса в Покровском-Стрешневе красивое, современных форм здание. Словом, ощущается большой город, многолюдье. И тем не менее в водохранилище все еще ловится рыба, по берегам сидят упорные старые рыбаки, которым дальние поездки, пожалуй, трудны. Говорят, попадается…

Перед заградительными воротами седьмого шлюза направо, к реке Сходне, отходит глубокий деривационный канал длиной чуть больше километра. В конце его стоит небольшая распределительная башня, а за ней — крутой спуск в пойму речки Сходни. Внизу, невидная от канала, стоит ГЭС, оригинальнейшая по замыслу и работе: вода к ее турбинам сбрасывается из деривационного канала по двум крутонаклонным трубам длиной 180 метров и диаметром по 5,4 метра. Трубы эти… деревянные. Да, деревянные, собранные из клепок и стянутых, как бочка, железным бандажом из полос с гайками.

Деривационный канал невелик, берега его застроены. Летом в канале купаются жители Тушина, чуть ли не круглый год по незамерзшей воде плавают полуручные утки. Но эта ветвь большого канала является важным и очень своеобразным устройством. Руководит ГЭС на канале инженер Геннадий Иванович Захаров, внук и сын инженеров, которые посвятили жизнь гидро- и электротехнике.

— Деревянные трубы? Очень неплохо, — спокойно и с улыбкой говорит Геннадий Иванович, отвечая на вопрос.

— Надолго ли они, эти длинные бочки?

— Как вам сказать… Первая труба простояла сорок один год, другая — тридцать восемь. Потом стали подтекать. Ремонтировать? Вряд ли можно. Решили строить новые. И построили. Первую — в 1974–1976 годах, вторую — в 1978—1979-м. Как видите, и эти ничего, стоят. Только подрагивают, когда пускаем воду.

— И сейчас? — Я кладу ладонь на черную, просмоленную поверхность трубы, внушительно уходящей вверх, где здание преемника, но гула или дрожания не ощущаю.

— Сейчас турбины перекрыты. Но трубы под нагрузкой. С водой. Они всегда с водой. Иначе зимой перемерзнут. А с водой ничего, обходимся без утепления.

— Кто же их выдумал?

— О, это старая история! — Захаров смеется. — С Карелии началось, там есть маленькая ГЭС на Суне, где Кондопога. Металлические дороги, бетонные тяжелы и тоже дороги. Эти в самый раз.

Чувствую, что с деревянными трубами особая история. Для отдельного очерка о русской смекалке, о людях творческого ума. Договариваемся о встрече, прощаемся. И едем на шлюз номер семь.

Он недалеко, его башни стоят в густой зелени леса и городских посадок, они легки и красивы. Позади — большое Химкинское водохранилище, плотина уходит левее. Канал глубоко врезан в бугристую местность. Рядом улицы города, они заметно спускаются в сторону юга, к пойме Москвы-реки. Камеры шлюза просторны, ворота особенно мощны. Шлюз спускает воду сразу на 16 метров. Вода басовито гудит, вырываясь из донных отверстий.

Начальник гидроузла Сергей Николаевич Шевердяев, в лихо скошенной морской фуражке, с лицом молодого актера Крючкова, оглядывается на башню, по углам которой стоят бронзовые фигуры женщины с картой канала в руках и рабочего лицом к Москве-реке.

— Работа скульпторов Иодко Р. Р. и Тенита А. И. — Шевердяев перехватывает мой взгляд. — Как по-вашему?

Удовлетворенно киваю. Красиво и соразмерно сооружению, Все вокруг располагает к созерцанию: и здания со скульптурой, и разноцветная палитра осеннего леса, и клумбы, газоны по сторонам канала. Приятно, что на всех гидроузлах поддерживается опрятность и чистота.

На верхнем этаже башни вахту несет Наталья Константиновна Лавриненко. Большие окна обеспечивают хороший обзор во все стороны, воздух и здесь полон красок извне. Вокруг пультов — цветы в больших кадках. Отсюда хорошо смотрится лестница шлюзовых камер, спускающихся в пойму Москвы-реки.

Режим этого ключевого шлюза очень строгий. Старшина водолазной станции Евгений Васильевич Абрамов еженедельно осматривает все подводные механизмы камер и заградительных ворот.

Инженеры шлюза — почти все воспитанники Ленинградского института инженеров водного транспорта. Не новички на этом месте.

Верхний бьеф последнего на канале шлюза, номер восемь, который виден отсюда, походит на гигантское корыто, улегшееся вдоль улицы Свободы и над Волоколамским шоссе, над домами густонаселенного района. Камеры широки и длинны, они способны принять четыре — шесть судов сразу. Под этим корытом с водой и судами пролегает трехпутный туннедь Волоколамского шоссе. Никогда в нем не бывает сыро — вот что интересно! Тут же, почти рядом с восьмым шлюзом, стоит высокий старинный дом Управления каналом.

Башни восьмого шлюза мощные, как бастионы, светлооконные, трехэтажные, с ротондой поверху и с четырьмя якорями по углам. Эти башни далеко видны, они в сущности запирают канал. Дальше — река Москва.

На пульте дежурит инженер Владимир Сергеевич Самойлов, веселый широколицый молодой человек. Он прохаживается перед щитом, где то и дело вспыхивают разноцветные огоньки. Звучат короткие переговоры. Идет шлюзование, снизу поднимаются три судна, по другую сторону дожидаются прохода еще два. Опытный судопропускник-дежурный, как и Сергей Григорьевич Тулаев, умеет расставить в двухкамерных шлюзах сразу по нескольку судов. В южные окна помещения открывается широкая панорама зеленой поймы Москвы-реки, ее первая излучина, белое Строгино за мостом и дальняя перспектива Крылатского, приподнятого словно для удобства обозрения. Отсюда отлично смотрится арочный бетонный мост рижского направления железной дороги. Когда строили канал, дорогу пришлось несколько оттеснить к югу. И мост над каналом — легкая, цельная бетонная арка, гимн инженерному искусству — свободно повис над водой. Его автор — инженер Александр Семенович Бачелис.

…Медленно открываются нижние ворота, следует команда со шлюза, и разновеликие суда, соблюдая дистанцию, один за другим выходят из камеры в русло Москвы-реки на очередной волне волжской воды, которая входит сюда из шлюза, а чуть дальше и через деривационный канал вместе с водой речки Сходни.

Судам еще придется пройти девятый шлюз у Мневников, на спрямлении первой речной излучины, пройти пристань «Серебряный бор» — один из самых приятных уголков столицы. И перевести рукоятку «стоп» либо у Западного, либо у Южного порта Москвы, куда предназначены грузы в судовых трюмах. А волжская вода, по которой спустились суда, разольется по всей Москве-реке и невидимо для глаза поднимет уровень в бетонных ее берегах.

Разрезая воду, к шлюзу спешит грузовое судно. На носу его крупно написано: «Академик Веденеев». Не забыт! Но роль этого ученого в проектировании и строительстве водного пути так значительна, что хотелось бы видеть это имя не только на борту грузового судна…

Канал строили четыре года и восемь месяцев.

Стоимость, этого уникального сооружения, по масштабам гораздо большего, чем каналы Беломорско-Балтийский и даже Панамский, если учитывать специфику в НКВД труда, не так и велика — около двух миллиардов рублей в ценах 1937 года. По сложности сооружений канал имени Москвы, несомненно, стоит на первом месте. И по значимости для столицы — тоже.

Пресса мало писала и теперь мало пишет о канале. Это в общем-то понятно. Но до нас дошел многотомный отчет о технической стороне этого сооружения. И хотя в отчете нет имен собственно строителей, зато бессчетно повторяются имена вдохновителей и организаторов, едва ли не через страницу. Но как говорится, «все проходит» и время всех ставит на свое место. Что-то закрепляется, что-то фальшивое стирается, уходит из памяти людей. Остается само сооружение — канал, и многие из тех, кто его проектировал и строил.

Канал до 1947 года не имел собственного имени. В восемьсотлетний юбилей Москвы он стал называться именем Москвы. Хорошо! Подарок нашей столице.

Спустя полвека можно твердо сказать, что канал выполнил и продолжает выполнять возложенную на него роль: поставлять чистую воду для Москвы, служить хорошим водным путем, соединяющим столицу со всеми морями европейской части СССР. Канал стал еще и местом отличного отдыха и туризма для москвичей.

_{Отдых (пляжи) на канале Туристы на канале}

Заметим к слову, что никакой самый мудрый предвестник, никакое проектное бюро в тридцатые годы не могли предусмотреть такого стремительного роста супергорода, каким явилась Москва в послевоенные годы. Не удвоение, а чуть ли не утроение — ведь за восемь миллионов жителей было в ней к середине восьмидесятых годов!

Канал сегодня работает с полной нагрузкой. «Узким местом» во всей этой водной системе оказалось Иваньковское водохранилище. Объем воды в нем — несколько больше одного кубического километра — уже недостаточен для канала. Вот почему стали возникать новые проекты водоснабжения Москвы, среди них — недостаточно продуманный Ржевский гидроузел в Волговерховье.

Есть все основания не губить, не трогать природу уникального, неповторимого Северо-Запада России. Тем более что существуют и другие возможности выйти из трудного положения. Речь идет о создании на канале более мощных насосных станций, способных поднять больше воды. Канал пропустит, он имеет запас глубины и ширины. Быть может, следует подумать и о создании водопровода из Угличского водохранилища. Полвека назад мы не могли об этом думать, у нас не было развитого производства труб большого диаметра. Теперь такое производство существует и уже обеспечивает тысячекилометровые трассы для нефти и газа. А тут речь идет всего-то о 130 километрах водопровода… Без всякого ущерба для природы этого района, вдоль канала.

И тогда будет спасена родная земля на Верхней Волге, с которой так много связано у каждого русского… Мы более чем достаточно затопили в среднем и нижнем течении Волги хорошей, родящей земли. Не пора ли задуматься да прекратить подобные опасные игры?..

Сегодня можно сказать, что канал имени Москвы не нанес заметного ущерба природе. Более того, он украсил Подмосковье, придал самой столице статус города, прожившего уже полвека без забот о воде. И создал особенно приглядную и доступную всем зону отдыха в ближнем Подмосковье.

За это поклон и добрая память обо всех, кто строил канал, кто и сегодня работает на нем — от Иваньково до Перервы, ни на минуту не забывая о своей особенной роли в благоустройстве и спокойной жизни нашей столицы.

Профессор Императорской Академии наук Самуил Георг Готлиб Гмелин проснулся по обыкновению рано.

Чуть брезжил за окном рассвет, тлели и мигали бледные фонари на улицах, а профессор уже сидел за бюро, перебирал и просматривал бумаги, письма, книги — «Атлас Российский», «Описание земли Камчатки» академика С. П. Крашенинникова, «Оренбургскую топографию» П. И. Рычкова, труд шведского естествоиспытателя Карла Линнея «Виды растений»…

Письма, бумаги, книги — это судьбы людей. А вот и его судьба, его планы и надежды. Здесь тщательно описан маршрут будущей экспедиции: Петербург, Новгород, Валдай, Тверь, Москва, а затем Дон, Волга. И наконец, Астрахань, Каспий… Персия.

Однажды, когда Гмелина спросили о Персии, он полушутя, полусерьезно ответил:

— Хочу въявь увидеть восточную сказку!

Слушатели переглянулись.

Говорил и писал ученый сухо, и вдруг — «сказка».

А почему, впрочем, и не помечтать!

Гмелин встает, потирает озябшие руки. Подходит к окну. Какой-то мальчик, задрав нос кверху, рассматривает, как хмурый фонарщик гасит последний фонарь.

Неожиданно профессор улыбнулся: в сущности он такой же любопытный мальчишка, Персия для него — «волшебный фонарь». Вот если бы сказать почтенным мужам из академии такое:

— Господа! Персия — это волшебный фонарь. Если у фонаря открыть хрустальную дверцу и зажечь его, вы увидите чудеса.

Однако надо говорить по-иному:

— Я полагаю, среди всех областей, изученных и исследованных нами, Астрахань, Каспий, Персия, по моему суждению, не токмо изучены менее прочих, но даже до сего времени по-настоящему не обследованы. Государь наш Петр Великий немало сил и труда затратил, дабы прославить науку. Великая Северная экспедиция 1734–1743 годов составила опись морей и берегов северных государства нашего. Имена Беринга, Лаптевых, Челюскина на века сохранятся в памяти благодарных потомков. Думаю, и мы должны быть достойны их памяти.

«Достойны их памяти…» — ученый задумчиво смотрит на стопку книг на столе.

— Там-там, — выстукивает он мотив старой немецкой песни: —

— Там-там-там… блеск и радость…

А много ли радости было у него?

Труд, постоянный, неустанный труд. Один философ писал, что труд — радость, однако вдыхать аромат цветов, слушать музыку, пение птиц — тоже радость. Именно такой беспечной радости ему всегда не хватало.

Не раз его друзья говорили:

— Ты, безусловно, преуспел, Самуил. Так молод и уже профессор!

Ох уж эти благожелатели! Знали бы они, чего ему это стоило! Гмелин постоянно отказывался и от дружеских пирушек, и от прогулок за город, и от свиданий. Когда весной цвели акации и на вечерних балах, шурша крахмальными юбками, танцевали барышни, он до поздней ночи засиживался над книгами.

Там-там-там… толика славы. Он хотел, он мечтал стать знаменитым. И что же? Гмелин на мгновение насупил брови и вдруг озорно подмигнул своему отражению…

— И все-таки печалиться пока не стоит. Сын бедного тюбингенского лекаря стал в двадцать два года профессором университета. Тебя пригласили в Петербургскую Академию наук. А в скором времени ты собираешься в Персию изучать животный и растительный мир и «обращать внимание на все, что примечания достойно». Сегодня тебя примет императрица, чтобы лично дать высочайшее соизволение. Пройдет семь — десять лет, и ты будешь знаменит.

«Смотри, неужели это тот Гмелин? — станут говорить в гостиных. — Исследователь Персии? Примечательнейшая личность!»

Ученый кружится по комнате, хватает трость, начинает отчаянно фехтовать.

Противник ловок, силен, но Гмелин делает блестящий выпад, и тот падает ниц. Профессор поднимает опрокинутые стулья.

Утренний шум пугает слугу Прохора. Он вскакивает и никак не может понять, что произошло, ведь еще так рано, а в комнатах один барин. А барин с важностью расчесывает бакенбарды и ликует:

— Виват! Победа! Я еду на Кавказ!

«Батюшки, — вздыхает Прохор, — не свихнулся бы господин. День и ночь за книгами, вот ум за разум и зашел».

— Вы чайку с ромом попили бы. Никак горячка у вас?

— Что? Что ты сказал? — Гмелин вновь хватает трость, загоняет перепуганного слугу в угол и, чуть кольнув в живот, смеется:

— У меня не горячка, а хороший настроений!

От волнения профессор заикается, говорит неправильно:

— Сей день поутру мне надобно быть во дворце. Матушка-императрица меня принять желали…

— Ух ты! — Прохор всплескивает руками. — Дожили, значит, дожили… Слава те, господи!

— Дожили. — Гмелин усаживается в кресло и приказывает: — Мундир! Да не забудь, проверь, готова ли карета.

— Да, да… А то как же! — слуга второпях хватает то мундир, то щетку, а затем убегает.

Гмелину нравится этот утренний переполох. Помнится, в детстве так же суетилась матушка, собирая его в гости.

Наконец все улажено. Прохор одергивает на ходу кафтан, бросается открывать дверцу кареты.

Карета старая, потрескавшаяся, но Гмелин не замечает этого. Он приветливо кивает кучеру:

— Во дворец еду!

— Знамо дело! Домчим с ветерком!

Громыхая, дребезжа, позванивая колокольчиком, карета не спеша катится по прямым улицам Санкт-Петербурга.

Гмелин смотрит в окно. Санкт-Петербург — северная Пальмира. Петр I мечтал, чтобы его город напоминал Амстердам или Венецию. Но Петербург похож только сам на себя. И здесь есть палаццо. Великолепное палаццо графов Строгановых, построенное знаменитым Растрелли, но это отнюдь не венецианский дворец. Гмелин видит не только его красоту, но и диспропорцию — окна второго этажа слишком узки, близко поставлены и никак не гармонируют с широкими зеркальными проемами первого. Однако это вовсе не портит дворец, напротив, придает ему выражение ироническое и надменное. Сей дом — дом не венецианца, а русского барина и мужика одновременно.

Профессор невольно улыбается. Он вспомнил один из столичных курьезов. Дабы остановить бегство обывателей из сего места и увеличить народонаселение, царица Анна Иоанновна приказала всех бродяг приписывать к Санкт-Петербургу. В некотором роде он тоже приписанный. Среди профессоров, адъюнктов, академиков мало дворян. Семен Котельников, высшей математики профессор, — солдатский сын, деревень и крестьян не имеет. Алексей Протасов, анатомии профессор, — из солдатских детей. Самуил Гмелин — из лекарских детей. Но именно они — солдатские, рыбацкие, лекарские дети — и прославляют Россию.

Вот наконец и долгожданный дворец. От волнения у Гмелина замирает дыхание, но он тут же берет себя в руки.

Апартаменты императрицы. Ученый склоняет голову. Молча ждет.

— Так это вы? — мягко говорит ему полная и величественная женщина, неожиданно появившаяся из-за портьеры. — Наслышаны мы о вас, батюшка, наслышаны! Так вы, значит, собираетесь дать описание земли нашей? Похвально. И я и сын мой науку почитаем. От сего предмета и государству и людям польза немалая.

— Я счастлив, ваше величество. Долгие годы… — Гмелин хочет еще что-то сказать, но, взглянув на государыню, теряет дар речи. Быть может, зачитать прошение? В нем все указано: необходимость географической науки, обширность государства нашего. Еще со времен Ермака составлялись «скаски» и челобитные разными землепроходцами. Казаки, солдаты, служилые люди на свой страх и риск отправлялись в неизведанные земли. Многими из них, такими, как Семен Дежнев да Иван Москвитин, обширные земли пройдены. А ныне необходимо создать описание земли Российской, а то бог знает по каким книгам дети учатся. Ибо, как говорит знаменитый историк и географ Татищев, «…понеже оные частью неполны, частью неправдами и поношениями наполнены, их переводить или в школах употреблять более вреда, нежели пользы».

Гмелин опускает глаза, старается скрыть улыбку. Он вспоминает, как недавно сам инспектировал одну гимназию. На вопрос учителя, где Черное море, ученик ответствовал: «Там, где земля черная», — и указал на Малороссию.

Екатерина приходит ему на помощь:

— Так что вы сказали, сударь?

— Простите, ваше величество. Еще будучи студентом, я мечтал о путешествии, ради сего упорно учился…

— И вот ваша мечта исполнилась. Не так ли? — Государыня милостиво кивает ему, но в ее голосе звучат нотки недоверия. — А вы знаете, одного желания мало. К сему необходим опыт. А насколько я полагаю, его у вас пока мало.

Профессор вновь теряется. Надо пояснить государыне. Сказать о том, что у него все продумано, что на основе предложения Ломоносова ныне он, Гмелин, и Паллас написали инструкции для двух экспедиций. После обсуждения в академии решено было составить одну общую «Инструкцию для отправленных от Императорской Академии в Россию физических экспедиций».

Ученый с поклоном протягивает императрице бумагу, и она, не торопясь, читает:

«Изыскания и наблюдения разъезжающх испытателей натуры касаться должны вообще до следующих предметов, а именно:

1) До естества земель и вод, которые на пути найдут.

2) До избрания, по которому каждая необработанная земля или ненаселенное место уповательно с пользою назначено быть может к хлебопашеству всякого рода хлеба, к сенокосам, лесным угодьям…

3) До экономии населенных мест…

4) До описания особливых болезней, в той стране обыкновенно случающихся…

5) До размножения и исправления скотных заводов, а особливо для шерсти…

6) До употребления способов, как ловить рыбу вообще, так до звериных промыслов…

7) До изобретения полезных родов земель, солей, каменных угольев…»

Не дочитав инструкции, Екатерина возвращает ее Гмелину.

— А я вижу, вы русский язык отменно выучили.

— Как же? — профессор говорит теперь горячо: — Россия моя вторая родина. Она дает мне честь и славу. Могу ли я на чужом языке здесь изъясняться?

— Правильно. — Екатерина одобрительно улыбается. — Вот мы с вами немцы, а толкуем по-русски. Почему? Поняли?

Гмелин кивает и кланяется.

— Так куда думаете путь держать?

— Вначале Тверь, Москва, Воронеж… потом Астрахань и Персия.

— Персия, — задумывается Екатерина. — Персия… Туда вам еще рано. По России вначале. А там посмотрим. Даст бог хорошо, дадим свое соизволение…

Государыня исчезает так же внезапно, как и появилась.

Вскоре после разрешения императрицы и Петербургской Академии в 1768 году профессор Самуил Георг Готлиб Гмелин отправился в путешествие.

Гмелин ехал из Петербурга до Москвы через Новгород, Старую Руссу, Валдай, Вышний Волочек и Тверь. От первопрестольной столицы — через Тулу и Липецк до Воронежа. Из Воронежа — по левому берегу Дона к Волге. Там вниз по матушке-Волге до торговой рыбной Астрахани. А от Астрахани до Персии — рукой подать.

Однако на дальнейшее путешествие было необходимо разрешение императрицы. И Гмелин вновь обратился к государыне:

«Имею я счастье первую часть моего путешествия повергнуть к стопам Вашим. Через сии труды надеюсь я показать, что я по ревности моей старался всевозможным образом соответствовать намерению и повелению Императорской Академии, равномерно и моей должности. Но сходство мест, через которые я проезжал, малую подает надежду к многоразличным открытиям. Важнейшие новости уповаю впредь сообщить; особливо, чтобы Ваше Императорское Величество всемилостивейше соблаговолили дозволить мне, чтоб на текущий год объехать западный берег Каспийского моря даже до внутренних пределов. Там я надеюсь открыть неизвестные чудеса естества.

История света прославляет уже теперь имя Вашего Императорского Величества, которое в летописях естественной истории столь же будет бессмертно».

Императрица соизволила дать разрешение, и в 1770 году, 8 июля, путешественник, с помощью графа Орлова экипировав экспедицию, двинулся далее, в Персию.

Итак, Дербент. Дербент — это уже Персия, загадочная, незнакомая страна. Названия ее городов и провинций напоминают названия сказочных цветов, фруктов. Ширван, Дербент — кажется, названия эти имеют запах. Впрочем… Гмелин оглядывается. И правда, в его каюте цветы. Ширванский хан Фет Али прислал их ему в подарок.

— Шлюпка подана! — С этими словами в каюту входит Охотников. Гвардейский поручик, он недавно пристал к экспедиции. Знакомые Гмелина очень просили за него. Поручику необходимо было срочно покинуть столицу: любовь, дуэль…

Начальник экспедиции пожалел молодца.

— Зачем спешить, Самуил Готлибыч, авось не на пир, — успокаивает Охотников.

— Кто знает, сударь! — Гмелин торопливо собирает книги и невзначай задевает букет. Алые лепестки, вспорхнув, словно бабочки, опускаются на сюртук. Они выходят на палубу: наконец-то Гмелин увидит персидский город, волшебные дворцы, сады, мавзолеи. Но постепенно радость путешественника гаснет: мрачные башни предстают перед ним, а над башнями и толстой крепостной стеной — горы и серое небо.

Гмелин не спеша обирает с сюртука лепестки, припоминает: «Дербент город каменный, белый. У того города Дербента море огорожено каменными плитами, и тут лежат мученики. А бусурманы сказывают, что русские и кто ни ездит ходят к ним прощаться».

Когда-то эту бумагу Гмелин нашел в государственном архиве среди древних, пожелтевших фолиантов. В свое время она весьма его поразила. И теперь вновь при виде сих каменных развалин он вспомнил: «Кто ни ездит, ходят к ним прощаться»…

«Прощаться, — повторяет Гмелин. — Видно, надо проститься с мечтами о прекрасной Персии».

Ученый грустно улыбается. Так же грустно будет он улыбаться, пробираясь по узким и грязным улочкам города. И совсем печально улыбнется в ханском дворце.

Да, ханский дворец походит на волшебный корабль, но, чем пышнее дворец, тем беднее кажется остальной город.

Ничто не может потревожить покой хана. Владыка полудремлет. Длинная, изогнутая, как змея, трубка с кальяном дымится в его зубах. Тряхнув головой, прогнав на миг дрему, он с трудом приподнимает синеватые, мглистые веки.

Хан ждет. Гмелин кланяется.

Речь владыки цветиста, медлительна.

— Благословен путник, явившийся в великую страну аллаха. Что желают знать и ведать его душа и сердце?

Гмелин понимает: велеречивость знатного вельможи лишь дань этикету.

Путешественник объясняет хану цель своего визита:

— Я имею честь быть посланным ее императорским величеством для изучения местности в географическом отношении, для изыскания и исследования средств к удобрению степей, сыскания способов к размножению скота, к разведению пчел и шелковичных червей. Для исследования и изыскания…

Хан молча слушает, зевает, а сам между тем думает: «Когда же наконец этот чудной чужестранец кончит?»

Но вот хан не выдерживает: поднятая кверху рука прерывает доклад Гмелина.

— Спроси, спроси! — кричит он переводчику. — Этот сумасброд вправду знахарь? — И, не дождавшись ответа, хан тычет длинным перстом в свою бородатую щеку.

Большая, похожая на яблоко, опухоль зреет на ханской щеке. Гмелин пристально смотрит в глаза владыке и, склонив голову, произносит:

— Если хан мне позволит…

Хан благосклонно позволяет.

В пестром халате вкатывается слуга, в изумлении раскрывает рот и застывает на месте. «О, великий аллах! Чудеса творятся на свете: голова, несравненная голова великого Фет Али вертится в руках чужестранца!»

— Пиши! — резко и повелительно бросает хан прислужнику. Прислужник старательно выводит причудливые восточные письмена: «Дабы излечить опухоль Фет Али-хана, я, профессор Императорской Академии наук, Гмелин, предлагаю…» Перечислив все необходимое, что следует делать, чтобы спала опухоль, путешественник умолкает.

Хан милостиво кивает ему на прощание.

Поклоны, поклоны, поклоны… Они сопровождают ученого до самых дверей. Точно большие маятники, качаются головы немых вежливых приближенных.

«Болванчики!» — думает Гмелин.

В детстве мать подарила ему на рождество шкатулку, и точно так же, окончив коротенький менуэт, кланялись серебряные танцоры-болванчики. Однако не слишком ли он шутит? Наверное, во время этой тягостной аудиенции он тоже немного походил на одного из таких «болванчиков».

«Дон… дин… дон…» — высоко на башне бьют ханские часы. Четыре часа. Визит окончен.

Словно тяжелые арбы, медленно потянулись дербентские дни. Вечерами при свете свечи Гмелин обстоятельно записывает дневные наблюдения: «Сегодня обследовал Дербент. Около города на высокой стене находится укрепленный замок. Это резиденция хана. Весь город окружен каменной стеной. Вследствие отсутствия гавани и подхода судов торговля в Дербенте развита слабо…»

«Замок дербентский, — писал далее ученый, — есть собственно большая цитадель, поблизости которой на находящихся там возвышениях есть еще и другие, а особливо к приморской стороне, меньше, видом различные. В нее ходят через большие, железными листами крепко обитые ворота, против коих находится узкая, по горе построенная улица, ведущая к ханским покоям, а по левую руку примечается вход в ханский двор, который весьма пространен, видом четвероуголен и обнесен крепкими каменными стенами… Подле замка к городской стороне под горою стоят еще некоторые строения и с сводами сделанные башни, в коих порох и артиллерийские материалы сохраняются».

Заинтересовал путешественника и дербентский водопровод: прямо в скалах вырублены искусные канальцы, несущие неизвестно откуда воду в подземные каменные водохранилища.

Совершенно случайно Гмелин обнаружил в огороде новое для ботаники растение — нохотту, похожую на горох, и в подробностях описал ее. Описал также впервые увиденные им лох-дерево и макообразную огородную культуру — чернушку. И указал на то, что здешние места представляют собой «вожделенное место для ботаника».

Говоря о бедствиях и нищете дербентцев, ученый заключает: «…весь Дербент желает, чтобы возвратились те счастливые времена, в которые Ширван был под скипетром Российским».

За окном слышен разговор казаков:

— Вась, — просит кто-то, — а Вась, расскажи, как ты за персиянкой-то…

— Отстань, — ворчит Вася.

— Вась, а Вась, расскажи ужо в последний…

— Ладно, — соглашается наконец Вася. — Значит, у ручья я ее впервой встретил. Ну, скажу вам, братцы, цветок! Брови дугой… А глаза!

Васька на миг умолкает.

— Вот и повадился я к ручью-то ходить. Стою, любуюсь… А она кувшин на голову поставит и идет. И как идет, братцы! Качается словно тростиночка на ветру.

— Вась, — встревает кто-то. — А она что?

— Что она… Она тоже нет-нет да и остановится да оглянется. Неделю целую, почитай, я к ручью ходил. А тут как-то пришел — нету моей персияночки. Туды-сюды. Куда моя ягодка подевалась? А из-за пригорка — ба-бах! Чуть на тот свет не отправили…

— Вась, а может, то не персиянка, а татарка?

— Сам ты татарин, — взрывается Васька. — Я татар с первого раза узнать могу. Наперво у них лицо круглое, и глаза косят.

«Наперво лицо круглое, и глаза косят», — непроизвольно записывает Гмелин. И тут же, опомнившись, размашисто перечеркивает написанное. Прочитают в академии такое — за животы возьмутся. И, стараясь не слушать более разговор казаков, пишет далее строго и обстоятельно: «Населения в Дербенте четыре тысячи. Сиречь среди них народы разные, как-то: татары, армяне, персы. Подле города они разводят траву. Из травы сей готовят краску, именуемую хной. Оной хной персы красят бороды. Отчего здесь у всех бороды красные… Хлеба здесь сеют весьма мало, которого и для самой необходимости недостаточно. Для того здесь мука с превеликим барышом продается, и охотно покупают куль по семи и Десяти рублей, часто и того дороже… А животных водится очень много: зайцев, кабанов, диких коз, лисиц, медведей и волков».

Голоса на улице смолкают. Мягко ступая, кто-то входит в дом. Гмелин отрывается от дневника, поднимает глаза и видит в дверях красного, лукаво ухмыляющегося перса.

— Наш хан и повелитель… — гортанно произносит перс и выуживает из халата мешок. Молча, с поклонами кладет на стол.

Гмелин не спеша считает деньги. Сто рублей мелкой персидской монетой. Если бы ученый имел право, он непременно сказал бы: «Ваш хан просто дурень». Разве может он, член Императорской Академии, начальник большой экспедиции, принять ханскую подачку?

Прикусив губу, Гмелин возвращает деньги: «Конечно, владыка обидится. Но аллах с ним! В конце концов я ведь не какой-то заезжий медик. Я прежде всего — представитель великой державы Российской».

«Державы Российской…» — в который раз выводит он в дневнике эти торжественные строки. Но к сожалению, держава пока мало помогает ему.

Итак, дописана последняя строка. Завтра снова в путь, теперь уже по суше, в глубь чужой страны… Гмелин кладет перо, зовет Охотникова.

— Они тоже пишуть… — докладывает казачок Федька.

— «Пишуть…» — лицо путешественника внезапно светлеет. Значит, у экспедиции будет и иной дневник. Наверное, куда веселее моего…

Дорогая моя Наденька! Бесценный и единственный друг мой!

Наконец-то, закончив дела дневные, могу спокойно поведать Вам о том, что случилось со дня отбытия моего в Персию. Прежде всего спешу сообщить, что я жив и здоров. Правда, на минувшей неделе было занемог, но благодаря заботам и стараниям господина Гмелина, бог даст, теперь болезнь меня оставит совсем.

Письмо Ваше, кое я успел получить в Астрахани, чрезвычайно меня утешило. Так живо напомнило мне оно мою прошлую жизнь, Петербург.

Наденька, Вы спрашиваете меня о причине моего столь внезапного отъезда. Не может быть?! Неужели Вам до сих пор ничего не известно?

Клянусь Вам, я не виноват, не я хотел этой дуэли. Произошло все случайно.

Когда я входил в гостиную к Осиповым, господин Н., не заметив меня, изволил непочтительно отозваться о Вашей матушке. Я заставил его повторить свои слова и дал ему пощечину. На другой день мы дрались.

Вы знаете, Н. — известный дуэлянт и бретер. К сожалению, он близкая родня князю Михаилу и ему всегда все сходит с рук. Но меня-то, я знал, не помилуют. Тем более тяжелое ранение соперника… и я уехал. Сами секунданты помогли мне в этом. Один из них дал мне рекомендательное письмо к господину Гмелину, начальнику персидской экспедиции.

Итак, Ваш покорный слуга теперь член научной экспедиции. Начальник мой — человек молодой, и для меня сейчас он не столь начальник, сколь друг.

Гмелин невелик ростом, худ телом. Высокий лоб, твердый подбородок, пышные бакенбарды, но губы… губы совсем детские.

Как все ученые, Гмелин немного рассеян, в обхождении же весьма вежлив. Люди его чтут и любят, при случае же, однако, не прочь подшутить над его слабостями. Но господин Гмелин, к чести его сказать, не обижается. Нрава он самого незлобивого, но в то же время твердого. В том я не однажды сумел убедиться.

Конечно, Гмелин человек далеко не светский. Однако беседы с ним меня поражают. В них всегда виден острый ум, а вместе с тем душа чувствительная и нежная.

Не скрою, Наденька, я рассказал ему о нашей любви. Гмелин с чувством пожал мне руку. Вот уж, признаться, никогда не думал, что где-то в далекой Персии встречу родственную мне душу и сердце.

Помните немецкого дипломата графа С.? Как тогда в гостиной Вашего батюшки он говорил о Персии? Райские птицы, райские сады, венчающие горы.

Смею Вас уверить, ничего подобного здесь нет. Горы большею частью голы. Кое-где по ним, как гнезда ласточек, лепятся дома, по-восточному — сакли. Снизу сакли похожи на лестницы, и по сему поводу казаки наши шутят: персы живут под лестницами. Выше саклей, на горах, снег. Снегу много, и его следует опасаться. Однажды на наших глазах был обвал. Персидскую повозку вместе с возницей накрыло снегом, она несколько раз перевернулась и с превеликим шумом сверглась вниз. Спасти ямщика, безусловно, никто не смог.

Да, кстати, о здешних повозках и ямщиках! Ямщики, как правило, попрошайки. Экипажи тоже оставляют желать лучшего. Они скрипят так, что, право, нет никакой возможности в них долго ездить.

Теперь мы большей частью передвигаемся верхом. Я в том трудности никакой не испытываю, зато моему начальнику сие занятие кажется не из приятных. Во всяком случае в первый день Гмелин так и не мог сам слезть с лошади. Тем не менее, несмотря на многие неудобства нашего путешествия, мы продолжаем идти вперед. Сегодня поднимемся в гору, а завтра будем спускаться вниз.

По ночам я иной раз просыпаюсь, прислушиваюсь к звукам. На протяжении часа они сменяются один за другим. Порою поднимут отчаянный гвалт потревоженные кабаном гуси. Почуяв лакомую добычу, с воем отправляются на промысел волки, то внезапно заревет выпь. Далеко по камышам летит этот страшный таинственный крик в ночи.

Ближе к рассвету громко перекликаются фазаны. Стряхивают с крыльев ночную дрему, выбегают на тропы. Молодые петухи воинственно поднимают хвосты и наскакивают друг на друга. Происходят подлинные фазаньи дуэли.

Однажды я видел, как персы охотятся за кабанами. Они ходят по рынку, по рыбным и мясным рядам, и громким свистом созывают голодных, бездомных дворняжек. Собаки сбиваются в стаю и направляются за охотниками в чащу. Всю дорогу персы гремят, свистят, улюлюкают… Затем, подняв зверя где-нибудь в густых камышах, псы облаивают его.

На клыкастого, обезумевшего от страха секача набрасываются разом десятка три злющих псов. Дворняги гонят его на лаз, где заранее схоронились в засаде охотники. А те уж со взведенными ружьями, затаив дыхание, поджидают страшного зверя. Далее все зависит от меткости и проворства стрелка.

Друг мой, раньше я думал, что в строении своем горы разницы большой не имеют. Вижу теперь, что не прав. Они весьма отличны и чудны. Две недели назад мы поднимались на гору, кою называют Биш-Бармак, то есть «пять пальцев». Гора эта и в самом деле вполне соответствует своему имени. Пять вершин, будто пять больших корявых пальцев, уткнулись в небо. Разные легенды рассказывают здесь о сем чуде…

Жил когда-то в давние времена великий, мудрый и богатый шах. Богатство и мудрость его были так велики, что люди его страны поклонялись ему равно как богу.

Но великий шах скучал.

— О, аллах! — однажды воскликнул он. — Меня окружают глупцы. Несовершенны их суждения и речи. Да будет милосердно имя твое, аллах, но мне трудно являть им свой глас.

Долго молил он небо. И тогда смилостивился и ответил всевышний:

— Пусть будет по-твоему. Ступай в пустыню, гордый человек, и воздень длани свои.

И пошел шах в пустыню и воздел длани. С той поры шаха не стало. Гордая скала высится в пустыне — каменные ее руки воздеты к небу. Знойные ветры из дальних стран сушили ее, жгучий песок нещадно бил в лицо. В непогоду больно секли ливень и град. Но скала горда и молчалива в вечном своем одиночестве. Гордость, покой и одиночество для нее высшее счастье.

И вот однажды, когда в пустыню пришла весна, проснулись травы, зашелестели листья и зацвели цветы. А к одинокой скале прилетели ласточки. В каменной длани они свили гнездо. И все лето потом пели и щебетали.

Человек! Пусть бог наградит тебя каменным сердцем, но, если ты услышишь голоса птиц весной, ты непременно очнешься! И очнулся, ожил гордый шах! Он радовался весне, солнцу и птицам. Но осенью ласточки взвились в небо и улетели. Лишь пустые глиняные гнезда — остаток некогда райской жизни — держал он в своей каменной руке. И впервые шах заплакал. Слезы упали на землю, и пыль пустыни запорошила их.

Верно, Наденька, прекрасная легенда?

Впрочем, она и вправду имеет глубокий смысл. Поутру я видел у подножия скалы капли росы. Скала плакала.

Гаснет свеча. Завтра мы будем в Баку.

До свиданья, друг мой!

Баку издавна славился развалинами старого дворца Ширван-шаха, Девичьей башней, соленой землей, водой и сильными ветрами.

Нестерпимо жжет солнце. На пыльную дорогу ложатся густые тени. Большая разлапистая тень — дерево; квадратная — дом, и еще какая-то смешная, забавная — тень ослика. Ослик прядет ушами, машет хвостом.

— Ишь ты! — удивляется казак. — Тоже лошадь! Спаси и помилуй… И как персияне на них ездют?!

— А ты, Иван, спробуй… — советует ему другой казак. — Спытай. Глядишь, и тебе приглянется.

— Тьфу ты! — Иван Ряднов грозит насмешнику здоровенным кулаком.

Рябой рыжий казачок прыгает прямо под ноги здоровенному Ряднову.

— Федька! — строго приказывает Ряднов. — Осла кормить будешь. Вишь, какой он тощий. Понял?

— Понял… — Казачок не спеша подходит к ослу.

Нещадно палит солнце.

— Как в сухой бане, — жалуется кто-то и вздыхает: — Ну и жисть, братцы! Когда же домой-то?

— Домой ищо рано. Не все дела ищо сделали… — поясняет обстоятельный Ряднов.

— А чего осталось? — возмущается длинный, всегда чем-то недовольный Матвей Суслов. — Голь одна кругом.

— Тебе голь. А их благородию виднее. Прошлый раз хинное дерево нашли. Слыхал?

— Ну и што?

— Коль у тебя лихоманка какая случится, лечить станут… Понятие иметь надо!

— Одно и есть, что хина, — не унимается Матвей. — А цветья зачем берем?

«Цветья? — думает Ряднов. — Зачем в самом деле их благородие цветочки всякие, словно девка, подбирает?» — И тут смекает: цветья тоже, значит, от хворобы!

— Дядя Ваня! — вступает в разговор Федька. — А я надысь ввечеру персианского черта видел. Величеством больше льва. Шерсть коротка. Глаза — уголья. Голос велик и страшен. А сам хвостатый, и весь, весь в пятнах.

— Дурак ты, Федька, — спокойно отвечает Ряднов. — То большая персианская кошка. Пантер — по-ихнему.

— Чудно как-то… — тянет Федька. — Кошка, а зовут — пантер.

— Ну как есть дурак, — вздыхает Ряднов. — Для них, поди, тоже чудно, что вот тебя Федором величают.

— И ничего чудного тут нет, — серчает Федька. — А их дербентского хана, слышь, тоже как кличут: Фет Али Федор…

— Ух, — утирает глаза киснущий от смеха Ряднов. — Ну и скоморох же ты, Федька. А теперь скажи мне, если дербентский хан твой тезка, почему он лошадей тебе пожалел?

Федька разевает рот, чтобы все объяснить. Не он, мол, виноват, а их благородие: не захотел резать ханскую щеку, вот хан и не дал лошади. Но казачок тут же спохватывается: как бы опять не попасть впросак. Чуть что, казаки над ним до упаду хохочут. А как смеялись они в караван-сарае! Федьке до сих пор вспомнить тошно.

Спустились они тогда с горы Биш-Бармак и решили в том сарае ночевать. Казачок притомился за день и сразу уснул. Спит спокойно, ничего не чует. А гнусу всякого в том караване — хоть метлой мети, хоть лопатой греби. Наутро глаза и нос у Федьки распухли. Казаки хохочут:

— Смотри, нос-то у тебя — слива переспелая.

— Федька! — зовет Ряднов. — Снеси письмо хану. Да поживей поворачивайся…

По жарким, пестрым, как шкура пантеры, улицам Баку плетется маленький казачок. Вопят муэдзины, созывая верующих. Стонут нищие. Ругаются, стараясь перекричать друг друга, нарядные персы, возвращаясь с базара.

И сквозь этот невообразимый шум, гвалт, крики идет маленький казачок.

— Ибн алла, — каркает кто-то над самым ухом.

— Ибн алла, — гневно сверкнув очами, проносится быстрый всадник, едва не задев Федьку лошадью.

Бакинские улочки так узки и запутанны, что, пройдя одну, не всегда попадешь в другую. Дома на них стоят как попало.

Чудная страна: и улицы чудные, и дома чудные, и люди чудные. Недавно Федька слыхал от казаков: «А платья персы носят озямные, киндячные, кумачные, кутняные и опоясывают себя великими кушаками, а поверх кушаков шали вишневые, а на головах чалмы. На ногах чулки да башмаки, а женки ходят, закрывшись в тонкие платки. Лиц и глаз не видать. Чудно».

— Ибн алла, — снова кричат из-за угла.

Федька в испуге шарахается в сторону и больно зашибает ногу. Как же он теперь в гору полезет? Казачок садится на землю, дует на ушибленное место: «Фу… у верблюда боли, фу… у пантера боли… фу… у хана боли…»

Проходит мимо перс, останавливается. В изумлении вздыхает. Аллах, как странны эти русские! Подумать только, как они молятся: плюют и дуют на ногу.

Передохнув, Федька встает, вприпрыжку несется к ханским хоромам.

Начальник ханской канцелярии Ибн Мухамед-оглы велик и тучен. Его толстый живот напоминает огромную бочку. Сверху он стянут тугим красным поясом. Но пояс все равно не помогает: когда Мухамед сердится, живот раздувается так, что того гляди лопнет. Впрочем, это одна из любимых забав владыки так злить толстого Мухамеда. «Бакинский дьявол! — шепчет, негодуя, Мухамед. — Такой же дьявол, как и его родственник Фет Али. Оба они — два уха одного безумного верблюда. Они всегда заодно. Фет Али недоволен русскими, и наш тоже гонит. А впрочем… Кто их сюда звал? Кто?» — тучный Мухамед начинает пыхтеть.

Недавно хан дал приказ: впредь сноситься с русскими только «через переписку». Но русские пишут вот что:

«Мы должны, мы обязаны обследовать берега Каспия, а также земли, к ним прилегающие. Наш долг перед Отечеством и наукой сего требует…»

Вошедший солдат видит молящегося распростертого на ковре начальника ханской канцелярии.

Наклонившись, солдат осторожно кладет принесенный Федькой пакет и неслышно притворяет за собой дверь. Утром бакинский повелитель получит письмо от Гмелина.

«О, великий огонь! Царь земли и неба! Ты, дарующий земле жизнь, ты, дарующий мне душу. Я, раб, тебя прошу — будь милостив!»

Человек в тюрбане закатывает глаза и, воздев руки к небу, покачивается в такт молитве.

В гулком храме слышно бормотанье молящихся. Это один из немногих уцелевших храмов — храм огнепоклонников. Люди молятся здесь великому создателю всего живого, богу и царю Вселенной — огню.

Огонь! Словно рыжий тигр, вылетает он из трубы, прыгает, мечется и пляшет над головами молящихся.

Да, многие забыли о нем. Но они, огнепоклонники, помнят. К новорожденному богу пришли три царя. И принесли ему мирт[2], Ливан[3] и злато. Коли мирт возьмет — врачующим пророком будет. Коли злато — царем земным. А если ливан — бог это.

Но взял младенец и злато, и ливан, и мирт. И даровал царям камень, дабы единой и твердой их вера в бога была. Однако цари не скоро то поняли. Бросили камень в колодезь — там пламя сверкнуло. С той поры и носят то пламя по храмам. А коли погаснет оно, ищут долго. Не найдешь его, не обогреешь сердце — несчастным станешь.

Более двух лет человек в тюрбане не приходил сюда. И вот божество наказало его. Сегодня дом его пуст. Немо и холодно глядит он на людей темными глазами окон. Злая птица-горе пролетела над ним. Когда хозяин был в Баку, вольные горцы напали на его дом. Жену и детей увели в плен.

Что делать? Как жить дальше?!

«Наняться в слуги?» — бормочет человек в тюрбане.

Со двора храма доносится ржание коней, непонятная речь. Молящиеся искоса смотрят в полуоткрытую дверь. Человек в тюрбане тихо выползает из священного круга. Некоторое время он еще ползет, а затем резко выпрямляется и поворачивается спиной к молящимся. Разве не вняло божество мольбам бедного человека и не послало ему на помощь этих чужестранцев?

Человек в тюрбане низко кланяется и целует руку бородача. Рука прячется, но перс тут же быстро чмокает другую. Русский великан краснеет, молча уходит из храма огнепоклонников. Так они и идут: впереди широкоплечий, здоровенный бородач, следом горбоносый, худой перс.

У входа в храм — всадники. Бараньи шапки, рубахи до колен, широкие брюки. Лишь трое одеты по-особому: в светлые костюмы со множеством пуговиц, ремней, а их камзолы расшиты, точно ханские ковры.

«Русские беки», — решает перс и, опустив голову, идет им навстречу. Вновь следует быстрый поцелуй в руку. Затем перс неожиданно целует лошадь, достает из-за пазухи кусок усохшей лепешки, протягивает ее коню. Пока конь жует, перс подобострастно произносит: «Привет тебе, русский бек, привет твоим женам, привет твоему коню!»

— Чего он хочет? — спрашивает у толмача Гмелин.

Перс молча кланяется до земли. Русские беки очень добры. Свой-то обязательно схватился бы за плеть. А этот даже бить не собирается. И все-таки, оградившись на всякий случай рукой, перс поясняет.

— Русские, — переводит толмач, — в бурю спасли его сына.

Лукавый перс врет, но подобная история действительно произошла, и хитрец прослышал о ней.

— Он хочет отблагодарить вас! — говорит толмач. — Но он беден. Благородное сердце — вот единственное, что он может предложить вам. Если вы согласны, он будет служить вам до конца дней ваших.

Под белым тюрбаном вспыхивают хитрые угольки глаз. Что скажет русский?

Гмелин молчит.

«Сей тюрбан хочет служить мне до конца дней моих? Забавно. Ведь он так худ, что может не протянуть и недели… Сегодня нам повезло. Мы открыли нефть — земное черное масло. Так пусть и ему тоже будет сегодня удача. Пусть…»

Человек в тюрбане еще не знает, что это за слово, но он понял улыбку Гмелина.

«Пусть!» у русских великое слово.

«Пусть!» — значит: все можно, все дозволено.

Но все ли? Бедный перс, ты умрешь через две недели и никогда не узнаешь другого значения сего слова.

«Пусть! — так скажет Гмелин спустя некоторое время своим спутникам. — Пусть персы преследуют нас. Наперекор ханской воле мы исследуем Баку и апшеронские нефтяные колодцы».

А позднее запишет в дневнике следующее:

«Первого августа пошел я опять к хану. Он уже проведал, что я к нефтяным колодцам ездил, и стал со мной об оных говорить, спрашивая, дозволено ли в России чужестранцу осматривать такие вещи. На такой несмышленый вопрос ответствовал я как надлежало. Однако все мои ответы у сего владельца не только не имели ни малейшего действия, но все им, напротив, сказанные речи довольно доказывали, что он меня почитает за шпиона. Далее он изволил спросить, нет ли у меня часов, парчей, а также чего-нибудь хорошего из европейских вещей». Помнится, тогда путешественник чуть не рассмеялся. Хан напомнил ему старого купца-безумца: сидит на мешке с сокровищами, даже не подозревая об этом. Вначале Гмелин так и хотел записать в дневнике, но, зная особенности своего начальства, написал по-прежнему строго и сухо, словно рапортовал в академии: «Кавказские горы как неисчерпаемое горючего вещества хранилище составляют, так и родят в своем недре ужасное множество металлов и везде во всю длину при подошве оных оказываются или теплицы, или разной доброты нефтяные колодцы, или серные и купоросные руды. Наконец, по причине внутреннего огня очень приметно кипящие, а иногда и сильно воду выбрасывающие озера. Сие каждый рачительный путешественник ежедневно применить может: и так о истине сего нимало сомневаться нельзя». И закончил далее словами: «А между тем определил я себя на то, чтобы сносить огорчения, дабы только достигнуть мог до главных намерений своего путешествия».

Наутро караван трогается в путь. Черной змейкой ползет он по узкой горной дороге.

Сверху видно, как змейка с трудом поднимается вверх. Но вот змейка порвалась: половина ее перевалила через перевал, а вторая отдыхает. Наконец половинки вновь соединяются, змейка ползет дальше.

Трудно приходится маленькой, затерянной в горах экспедиции. О ней давно все забыли — и те, кто ее послал из Петербурга, и те, кто потом в Астрахани обещал ей свою помощь.

Уже начало темнеть, когда отряд Гмелина подъезжал к селению. Несмотря на острые шипы подков, лошади скользили по глинистой, размокшей от дождя тропе. Путешественники с трудом и даже с некоторой опаской спустились на дно ущелья и стали перебираться вброд через пенистый, мутный поток разбушевавшегося горного ручья. Зыбкий мост давно уже был снесен водой, и только кое-где торчали его покосившиеся колья, чудом уцелевшие от напора.

Серый, влажный туман закрывал горное селение, лепившееся не более как в трехстах шагах от дороги, у подножия обрыва. Чуть правее сквозь туман виднелся круглый, тяжелый купол древней гробницы. Левее, почти у самой дороги, тянулись ряды пустых саклей и полуразрушенные навесы…

В самом селении почти не было жителей, оно считалось одним из самых малолюдных, а частые военные набеги разогнали и остатки населения.

Там было тихо, лишь одинокая собака хрипло лаяла в тумане, вероятно почуяв сквозь свист и вой осеннего ветра топот лошадей.

Горы немы и огромны. Оживают они только по ночам. Истошные крики сов и шакалов тревожат их сон.

Днем у самых вершин в небе парят орлы. Порой они замирают на месте, делают круг и камнем падают вниз — на добычу.

Осеннее солнце почти не печет. Олень сбросил рога и бродит по горам в поисках воды и мха. Тучи комаров гудят и носятся в воздухе.

Но все же бывают здесь и прекрасные мгновения. По вечерам вершины вспыхивают в лучах заходящего солнца, а склоны окутаны синей дымкой. Золотое и синее. Эти два цвета здесь резко разграничены. Один никогда не растворяется в другом. Просто синий поглощает золотой.

В который раз Гмелин, Охотников, казаки видят закат и всегда восхищаются им. В тот час они прощают Востоку и коварство, и неприязнь, и жестокость. Примиренные и успокоенные после таких мгновений, путешественники вновь двигаются в путь. Идут в Шемаху.

Гмелин молча шагает вдоль стены. Охотников полулежит на диване, лицо его замкнуто и сосредоточенно.

«Да… поручик будто потускнел за последний месяц», — замечает путешественник и говорит:

— А вы, Евгений Иванович, стали серьезней. Прежде шутили больше, и вдруг…

«Да нет, не вдруг…» — думает Охотников. Вчера он записал в дневнике: «После того как Фет Али завоевал Шемаху, торговле конец пришел. Раньше в Шемахе товары всякие были, шелков крашеных много. Венецианцы даже сей шелк тавлинским звали. Был шелк — стал щелк. Разорил хан народ. В самой Шемахе никогда не бывает, а по приезде в деревнях окрестных живет. Ясное дело — тиран».

Охотников резко поднимается:

— Тиран, конечно…

Путешественник хорошо знает, о ком идет речь.

— Нам надобно поступать весьма осторожно, а не то… — Гмелин разводит руками. — Сейчас, друг мой, я рассуждаю только как зоолог: что такое Фет Али? Просто скотина…

Самуил Готлибович произносит это слово с немецким акцентом, отчего получается «ско-тыы-на». Охотников улыбается.

— Но не в том дело, сударь, — продолжает путешественник. — Сей скот очень не любит своего бакинского родственника. И если мы незаметно поссорим их…

Гмелин хлопает себя по карманам, и рука его ползет за обшлаг:

«Фет Али-хан! Великий наш покровитель! Дерзнули мы еще раз обратиться к Вашей милости. Ибо, знаем мы, сердце Ваше подобно дождю в пустыне. Как о блаженстве вспоминаем мы сейчас о днях, проведенных в Вашем княжестве. Благодарим небо за дары эти. Скорбя сердцем, должны сознаться, там, в Дербенте, мы не смогли до конца оценить все благородство души Вашей. Бакинский хан, конечно, светел и мудр. Но нас он не жалует. Принимает за каких-то лазутчиков. Вновь прибегаем к Вашей помощи. Пособите нам, чужестранцам. Да возблагодарит Вас аллах и небо».

Собеседники пожимают друг другу руки и беззвучно смеются.

На третий день Фет Али прислал кое-какое снаряжение и двенадцать солдат.

— Охранять вашу милость по пути в Сальяны и Ензелих, — доложили солдаты.

Друг мой! Милый, благородный друг!

Сколь давно, сколь долго я Вас не видела. Поверьте, я очень скучаю по Вас, Евгений. Единственное и последнее утешение мое теперь — это ваши письма.

Сударь, как хорошо Вы пишете о ночных звуках в горах. «Порою поднимут отчаянный гвалт потревоженные кабаном гуси. Почуяв лакомую добычу, с воем отправятся на промысел волки, то внезапно заревет выпь…» Или в другом письме об охоте на оленя.

Память наша избирательна. Тысячу лиц она может просеять, никого не приметив. Но одно вдруг зацепит, выделит из толпы — словно родную душу встретил — и надолго удержит в воспоминаниях.

Не так ли с городами, где мы бываем? К одним относимся спокойно, к другим с участием. Но вот попадаем в край сновиденный, узнаваемый с полувзгляда, и сразу отдаем ему сердце… Такой открылась мне Литва.

Мы едем по Минскому шоссе, самой старой из дорог, что сходятся в Вильнюсе. Столетия она связывала Литву с Россией. Пролегал по ней почтовый тракт, тянулись купеческие обозы, груженные пушниной, медом, янтарем… Но не только мирные караваны знавали литовские дороги: по ним не раз вторгались крестоносцы, бряцая кованым железом; шла армия Наполеона, сея смерть и пожары, шагали фашисты…

Ушла в прошлое пылившая за каждой телегой грунтовая дорога, уступив место обсаженному тополями и липами широкому скоростному шоссе. Едешь десять часов кряду и не устаешь. А устанешь — тебе рады в любом кемпинге, каких на пути немало.

Выходим перекусить в маленьком придорожном кафе «Старая мельница». Официантка, «дочь мельника», в домотканом полосатом фартуке спрашивает, не хотим ли мы отведать литовской кухни. И через минуту ставит на стол душистый ржаной хлеб с тмином, холодный свекольник с горячей, еще дымящейся отварной картошечкой. Несет «цеппелины» из тертого картофеля с мясом и творогом.

— Надеюсь, вам понравится наша еда, — улыбается девушка.

Наверное, не стоило так подробно описывать меню, если бы не одно обстоятельство: вас вкусно накормят и хорошо обслужат и в столичном первоклассном ресторане, и в рядовой сельской столовой. У культуры в Литве нет окраин.

Давно вырублены дремучие леса, в которых блуждали и гибли крестоносцы, бродили зубры и медведи, совершались таинства языческих обрядов — с идолами, жрицами-прорицательницами и священным огнем «знич»… Поредели литовские леса, но они бережно сохраняются. В заповедниках живут на воле волки, кабаны, косули, черные аисты. Взято под охрану каждое старое дерево. Здесь понимают: исчезнут дупла, не станет птиц. О многих деревьях-долгожителях вам расскажут как о живых существах, у них даже есть свои мена. Растет в Литве самый старый в Европе дуб — Стелмужский, ему две тысячи лет. Интересна судьба другого дуба — Баублиса: в средние века в его дупле собирались и пировали рыцари; в прошлом веке дуб высох, его спилили, но дупло сохранили, открыв в нем… первый в Литве краеведческий музей.

В рельефе Литвы заметно обилие валунов — следов древнего оледенения. Камни лежат в лесах, на полях, в руслах рек. В старину они служили алтарями, их осыпали зерном, поливали медом. Особенно почитали камни с древними изображениями — «следовники» и священные камни — «мокусы». Кстати, литовцы последними в Европе расстались с язычеством и приняли христианство.

Литва — самая большая и самая южная Прибалтийская республика. На сто километров тянутся ее великолепные белые песчаные пляжи. Песок такой чистый, ровный — хоть бери в песочные часы… Сосновые боры и дюны подступают к самой воде, создавая особый микроклимат. Недаром здравницы республики ежегодно принимают около двухсот тысяч гостей.

А еще называют Литву краем озер и легенд. Живет здесь грустная сказка об Эгле — королеве ужей. Полюбила девушка прекрасного принца-ужа и ушла жить к нему в подводный дворец. Счастлива была она, но тосковала по небу, людям, родному дому. Отпустил ее муж на землю, погостить. Но злые братья, выпытав у дочери Эгле, кто ее отец, подстерегли и убили ужа. Почернела от горя добрая Эгле, и превратили ее боги в ель, сыновей — в ясень и дуб, а дочь — в пугливую осину. Дрожит осина на ветру, ни одна птица не сядет на ее неверные ветви. Скорбит о своей доле ель-вдова, расплескались ее слезы голубыми озерами.

И сквозь листву — в потоках света — Три тысячи озер Литвы…

Великое множество озер в Литве, но самое красивое — Гальве, на котором стоит романтический замок Тракай. В XIV веке здесь жил, принимал иностранных послов, мудро правил народом великий князь Витаутас.

Имя Тракай свято для литовцев. «Тракай, — скажут вам, — не просто наша древняя столица. Это улица нашего детства, мы родом оттуда».

Упорно вела маленькая Литва борьбу со всеми, кто посягал на ее свободу. Сначала были викинги, «бородатые мужи с моря», что вихрем налетали на своих судах, пытаясь осесть на берегу. Потом крестоносцы, меченосцы, следом шел черный мор — чума, другие беды. Но все одолел этот народ. В XIII веке формируется Великое княжество Литовское. Особенно оно крепнет после битвы при Грюнвальде (Жальгирис), где литовцы рука об руку с поляками, русскими разбили крестоносцев. Сложны исторические перепутья средневековой Литвы, не будем в них вдаваться, а поспешим в Тракай. Это название идет от литовского слова «тракас» — поляна. Ведь замок, что стоит сегодня посреди озера, был третьим по счету. Первые два строили на полянах в лесу, но оба были разрушены.

Неприступный для врага, озерный замок состоит из «пред-замка», где располагался гарнизон и прятались в случае опасности жители города, и дворца — личных покоев князя. Все комнаты соединяла деревянная галерея во внутреннем дворике. В парадном зале давались пышные балы, приемы. Стены его покрывали цветные фрески, окна сияли витражами, а сводчатый потолок напоминал цветок. В покоях было тепло, полы комнат подогревались. Да, это был чудо-замок по тем временам. Но каких трудов стоило его выстроить! Все привозили с берега — и песок, и камни, и доски. Днем и ночью сновали лодки с грузом, шли паромы, днем и ночью работали народные мастера. Увы, история не сохранила нам их имен.

Вокруг замка шумел средневековый город, жили пахари, рыбаки, мастеровые, чеканились первые литовские монеты.

Замок защищали толстые стены с башнями, сложенные из валунов и облицованные кирпичом. Угрожающе смотрела главная, сторожевая башня — донжон, узкая винтовая лестница внутри вела к бойницам. Отсюда метали арбалетные стрелы, каменные ядра. К воротам вел подъемный мост на цепях. По уставу, ворота замка открывали с восходом солнца, а на ночь вновь запирали. За час до того, как «захлопывался» замок, в городе пустели улицы, закрывались трактиры, гасли в домах огни. Горе воину, если он опаздывал в казарму или, не дай бог, приводил тайком в замок женщину, — его ждала смерть на дыбе.

Тракай стоял на пути крестоносцев к Вильнюсу. Много раз предавали его огню и мечу черные рыцари. Много раз дымились сигнальные костры, едва на горизонте появлялась их зловещая колонна.

С укреплением Каунаса и Вильнюса Тракай оказался в стороне от торговых путей и утратил значение стольного города, однако оставался резиденцией князей. В XVII веке замок был разрушен, но сегодня, восстановленный, он вновь легко и грациозно парит над озером.

Жаркий день. Мы идем по длинному деревянному мосту. «И такую красоту показывают бесплатно!» — удивляется идущий рядом корреспондент американской газеты «Вашингтон пост». (В Тракай на поклон красоте ежегодно приезжает полмиллиона туристов.) Я замедляю шаг, давая возможность случайному спутнику пройти вперед. Ничто не должно нарушать одиночества в замке…

Вот и замок. Ступаю по круглым камням, вымостившим двор, поднимаюсь по галерее. Из окна-бойницы открывается волшебный вид на синее озеро. Взблескивает под солнцем прозрачная вода, высвечивая монетки, брошенные туристами. Провожу рукой по прохладной шершавой крепостной стене…

В гулких сумрачных комнатах бывшего дворца теперь исторический музей, собрана коллекция мебели, изразцов, светильников, стоят «рыцари» в доспехах…

Смотрю на тяжеловесное кресло с массивными подлокотниками. Кто сиживал в нем вечерами? За каким занятием коротал долгие часы: может, читал древние рукописи или играл в шахматы — те, костяные, что стоят теперь за стеклом? А вот двуручный меч на стене. Чьи головы он отсекал? И вообще, что за жизнь здесь кипела? Кому раздавала славу и чины, кому — заточение в сырых казематах?.. Кружится хоровод теней прошлого… А рядом идет сегодняшняя беспокойная жизнь.

Смотришь на синюю гладь озера, и трудно представить, что когда-то чертили здесь свой гибельный след завоеватели разных мастей. Много крови впитала земля Тракая. Гитлеровцы в первые же дни оккупации расстреляли на базарной площади крестьян, отказавшихся отдать им свой скот. Вешали патриотов, обшаривали и сжигали дома… Но все это в прошлом.

Сегодня Тракай — мирный интернациональный город. Здесь живут литовцы, русские, потомки хазар — караимы. Шестьсот лет назад князь Витаутас привез из Крыма три сотни караимских воинов для личной охраны (своим, видно, не доверял). Шло время, горячие южные всадники прижились в северном краю, но не утратили своей культуры, сохранили язык, уклад жизни. Правда, давно они сменили мечи на орала. Теперь караимы славятся выращиванием огурцов, не уступающих знаменитым нежинским. А их воинские доспехи можно увидеть в местном музее. Единственном в мире музее караимской культуры.

Но простимся с Тракаем и отправимся в столицу Литвы.

Вильнюс — уютный город у подножия зеленой Замковой горы. Паустовский сравнивал его с «маленьким Римом». «Много есть городов хороших, — писал он, — но нет такого города, как Вильнюс, где бы прекрасная архитектура была так тесно собрана на небольшом пространстве».

Назвать точный возраст Вильнюса сложно. Молва приписывает основание города тракайскому князю Гедиминасу в 1323 году.

В то время здесь шумела Панерийская пуща, кишевшая дикими зверями. Однажды Гедиминас приехал сюда на охоту. Преследуя раненого тура, не заметил князь, как забрался на вершину горы. А тут ночь подоспела. Пришлось заночевать. И приснился князю вещий сон: явилась пред его очи гигантская волчица в железных латах и выла по-страшному. Утром призвал князь толкователей сна. И вот что сказали ему: «Слава и могущество ждут тебя, князь, если ты поставишь на этой горе замок. Будет он неприступен, как латы, а весть о нем разлетится по всему миру». Прислушался Гедиминас к советам мудрецов и перенес столицу из Тракая в Вильнюс.

Еще одна легенда связана с именем князя.

Чтобы замок стоял века, традиция требовала заживо похоронить под ним юношу. Нашлась мать, которая сама привела сына и поставила в ров. Но перед тем как замуровать юношу, князь спросил его: «Что на свете тверже камня?» — «Сердце матери, что, не дрогнув, обрекло сына на гибель», — ответил он. Понравился Гедиминасу этот ответ, и оставил он в живых храброго юношу. А жестокий обычай с тех пор канул в прошлое.

Храбр был и сам Гедиминас. Он погиб в схватке с крестоносцами. Мертвым его посадили на коня и предали костру — как завещано предками.

Сегодня на главной площади Вильнюса высится белая башня Гедиминаса. Каждую четверть часа бьют куранты, плывет над городом старинная мелодия. С обзорной площадки башни — город как на ладони. Совсем рядом улочки средневекового центра. Они словно сошли со старинной гравюры, несколько потускневшей от времени, но все еще прекрасной. Золотятся шпили соборов, отражает солнце стеклянная громада гостиницы «Летува», в парке белеет парус певческой арены. Перекинулись через реку Нярис семь мостов города. По самому широкому, носящему имя генерала Черняховского, идут автобусы…

А теперь спустимся и пойдем в Старый город, где эпоха лепится к эпохе, создавая один многозвучный аккорд. Видите? Почти на каждом доме висит табличка: «Памятник архитектуры». Не только архитектуры. Это памятники таланту и мужеству народа, пронесшего через века свою культуру.

Вот университет, «альма матер» — он недавно отпраздновал свое 400-летие. В его «типографском дворике» трудятся реставраторы. Дворик хранит память о первой книге — «Апостол», изданной в Литве в 1525 году. Здесь же увидела свет «Грамматика» Смотрицкого, по которой учился Ломоносов…

По старинной улице Пилес (Замковой) движется веселая свадебная процессия. Жених несет на руках невесту, она смеется, придерживая рукой шляпу с кружевными полями…

В Старом городе все дышит стариной, он пропитан ею до каждой подворотни. Его можно читать, как книгу в камне. И это нетрудно сделать — дома имели имена и «хроники», которые хранились в магистрате.

Неожиданно в конце улицы вырастает изящный пламенеющий — сложенный из темно-красного кирпича — силуэт костела св. Анны. А в этой скромной Пятницкой церкви Петр Великий крестил своего любимого арапа Ганнибала — прадеда Поэта… Вот площадь Кутузова, сюда он въехал на коне во главе русских войск, гнавших Наполеона.

Многое помнят старые улицы Вильнюса — первые революционные выступления городской бедноты, места тайных складов и маршруты ленинской «Искры»… В этом доме останавливался Ленин, возвращаясь из-за границы, а в этой гимназии учился и мужал юный Феликс Дзержинский…

Город создают не только архитекторы, его творит время и сами люди, в нем живущие. Вот несколько штрихов к портрету Вильнюса. «Говори коротко» — написано на телефонных будках. После трех минут разговора автомат вас разъединит (предварительно предупредив короткими гудками), если вы не опустите еще монету.

В магазинах к привычным надписям о льготах инвалидам и участникам войны в Вильнюсе добавлена еще одна, милосердная: «Детей-инвалидов и их родителей мы обслуживаем вне очереди».

В Вильнюсе нет ни одной неряшливой витрины. Здесь считают, что витрина не только двигатель торговли, но и часть дизайна города. А обликом своего города вильнюсцы дорожат. Помните, у Блока — «чуть золотится крендель булочной»… Такие крендели «золотятся» над входами в кондитерские. Кочан капусты укажет на овощной магазин, а старинный башмак с пряжкой напомнит, что вы у сапожной мастерской…

Одна из обаятельных тайн Вильнюса — обманчивость его окраин. Идешь по улице, выходишь к сосновому бору. Конец города? Ничуть не бывало: пройдешь бор — и перед тобой снова улица, новый район. Один из них — Лаздинай (Кусты орешника) — удостоен Ленинской премии. Создавая его, архитекторы В. Чеканаускас и В. Бредикис исходили район пешком и на лыжах, делая зарисовки, замеры, фотографии. Не секрет, что среда обитания во многом формирует и нравственный настрой, и стиль жизни. А потому создатели Лаздиная постарались избежать монотонности, сделали все, чтобы окружить его жителей атмосферой радости, удобств. Здесь за васильками и ромашками идут по асфальту. Лаздинай полон сюрпризов: никогда не знаешь, что там, за углом — стадион, сквер или детская площадка?

Здесь сохранены каждая рощица, овражек, дерево. Красуются увитые плющом лоджии многоэтажных домов там, где недавно были пустыри. Дома поставлены так, что в каждой квартире — солнце. Магазины же расположили не в первых этажах, как обычно, а вынесли в отдельные здания… В центре района жителей приветствует бронзовый всадник на коне, символизирующий утро.

Район Жемейи-Панеряй — индустриальное сердце Вильнюса. Здесь работают заводы газобетона, станкостроительный, пластмассовых изделий, радиокомпонентов, пылесосов, мебельная фабрика (литовская мебель украшает Дворец съездов в Москве). Недалеко от парка Вингис «парит» ТЭЦ, которая одна дает столько энергии, сколько давали все станции буржуазной Литвы. Продукция республики экспортируется в восемьдесят стран мира.

Цифры сухи и лаконичны. Но вдумайтесь в одну: Литва сегодня производит продукции в шестьдесят раз больше, чем при буржуазном режиме.

Буржуазная Литва кичилась тем, что кормит беконом Англию, а гусями — Германию. Но как жил ее собственный народ?

Даже в самый большой праздник, рождество, далеко не на каждом крестьянском столе было мясо или дичь. Желтел горох, темнела гречневая похлебка, стояли миски с клюквенным киселем да принесенные из костела пресные лепешки-облатки с ликом Христа-младенца. Люди жили в развалюхах с земляным полом, которые топились по-черному. Работали, не разгибаясь, по вечерам жгли керосиновые лампы и хранили Библию под иконами.

Буржуазная Литва гордилась образованностью, но полмиллиона ее жителей не умели читать. Зато всех держали «под колоколами». Утро начиналось с костела. Торопливо подав нищим медяк, входили в храм, опускали руку в купель со святой водой и крестились, отгоняя от себя недозволенные мысли и недовольство. Потом, преклонив колена, смотрели, как выходил к алтарю ксендз в золоченом одеянии, слушали и повторяли слова молитв… И снова уходили в бесконечный тусклый быт.

Буржуазная Литва хвасталась независимостью. Но вот откровенное признание английской «Дейли геральд» в 1939 году: «Мы крепко держим в руках прибалтийские провинции».

Теперь провинциальная Литва, задворки Европы, — ушла в прошлое, унеся с собой бедность и невежество.

Победа Октября в России изменила судьбу народа. Еще в 1918 году в Литве была провозглашена Советская власть. Она национализировала землю, банки, ввела восьмичасовой рабочий день. Но в августе 1919 года в Литве установилась буржуазная диктатура. В 1920 году Вильнюс и Вильнюсский край оккупировала панская Польша, и только через девятнадцать лет они были освобождены Красной Армией и переданы Литве.

Но пришлось народу перенести еще одно тяжкое испытание — гитлеровскую оккупацию. Именем «нового порядка» нация была обречена на уничтожение: закрыты театры, консерватория, разграблен университет, похищены сокровища художественного музея…

В 1944 году, когда Советская Армия освободила Вильнюс, было сожжено и разрушено фашистами шесть тысяч домов. Пятеро суток советские воины выбивали из Вильнюса гитлеровский гарнизон.

Бои шли за каждую улицу, каждый дом. И вот настал день — 13 июля — первый день мира и свободы. Литва вновь — и навсегда — вошла в состав Советского Союза.

Есть литовская поговорка: «Коль рук много, то и тяжелая ноша под силу». Не будь миллионов дружеских рук, протянутых Литве, не осилить ей послевоенной разрухи. Сегодня на дорогах Литвы работают минские самосвалы, свердловские экскаваторы, «трудятся» ереванские провода высокого напряжения…

Есть в Вильнюсе аллегорическая скульптура покровителя города. «Храни свой город!» — начертано на ней. Вильнюс восстал из руин. За годы Советской власти его жилой фонд вырос в пять раз. Люди не только хранят, но и приумножают наследие предков. «Маленький мой край — как золотая капелька густого янтаря» — эти слова Саломеи Нерис стали хрестоматийными.

Янтарь, окаменевшая смола древних деревьев, — литовское «золото». Янтарные бусы, браслеты находили в гробницах фараонов, в раскопках Эллады. В средние века литовцы дарили янтарь иностранным послам. Золотистому теплому камню приписывали магические свойства. Считалось, что он «поддерживает дружбу, исцеляет от болезней, поднимает дух». Много легенд сложено о янтаре.

Любили друг друга Юрате и Каститис. Но она была морской королевой, а он — простой рыбак. Каждую ночь Юрате тайком покидала свой янтарный дворец на дне морском ради рыбацкой хижины на берегу, где ждал ее возлюбленный. Но счастье долгим не бывает. Выследил беглянку бог богов Перкунас и в ярости бросил молнию в пучину моря. Рухнул янтарный дворец, и в ту же минуту упала на руки Каститиса мертвая Юрате. С тех самых пор выбрасывает Балтийское море остатки дворца, а в шторм над водой слышится скорбный голос Каститиса, который все еще держит на сильных руках свою Юрате.

Эту легенду вам расскажут в Музее янтаря в Паланге, расположившемся в бывшем дворце князя Тышкевича.

Когда-то меценат и археолог М. Тышкевич купил Палангу со всеми пляжами за двести рублей серебром и начал строить здесь курорт. Уже сто лет назад появились купальни, аптеки, лечебницы. Тогда же начались морские купания. Выглядело это забавно: служащий бил в барабан и поднимал флаг. Если флаг был красным — в море шли мужчины, если белый — женщины. Дамы заходили в воду в длинных, до пят, костюмах, а иногда заезжали в экипажах. Высадив купальщиц, кучер «поворачивал оглобли», а по звону их колокольчика возвращался.

Паланга — всесоюзный курорт. Здесь у каждого занятие по душе. Ходят по лечебницам «пленники» амбулаторных карт — отдыхающие в санаториях. Гоняют мяч, загорают и купаются «дикари». Фланирует по центральной улице Басанявичуса нарядная публика. Те, кто понимают толк в природе, гуляют, в лесу.

По вечерам местная молодежь собирается на дискотеку. Ладные, рослые, светловолосые и светлоглазые молодые люди. Хотя все знают русский язык, между собой говорят по-литовски. «Наш язык такой же древний, как санскрит и латынь, но в отличие от них он не мертвый, а живой, и мы его хранители. Вот почему мы так дорожим своим языком, — говорит мне сидящий рядом парень и продолжает: — Не думайте, что юноша, который так лихо отплясывает сейчас брейк-даун — пижон и прожигатель жизни. Наверняка он днем постигает основы будущего своего ремесла в каком-нибудь ПТУ. А вот эта девушка, что сидит в расслабленной позе кинозвезды, очевидно, «прокрутила» свое в пошивочной мастерской или отстояла за прилавком магазина. Почему бы им не повеселиться?»

Путешествуя по Литве, я поняла, что открывать для себя новые земли можно и не отправляясь в дальние странствия. На литовской земле что ни город — то открытие.

Друскининкай славится целебными водами, Паневежис — драматическим театром. Шауляй называют городом велосипедистов, а еще — городом без очередей. Все очень просто: заранее расфасованные товары (продукты) перевозят в контейнерах с баз прямо в торговые залы, минуя склады и подсобки. Быстро и удобно. Этот опыт ждет распространения.

Клайпеда, «морские ворота» республики, знаменита своим мореходным училищем и Морским музеем с аквариумом, где собраны диковинки со всех морей и океанов.

На Куршской косе выросла «Гора ведьм» — музей деревянной скульптуры, здесь царство леших и домовых…

Город Капсюкас зовут родным братом Габрова. Его жители, как и габровцы, очень «разумны» в экономии. Так, они не оклеивают комнат обоями, чтобы… не уменьшить их объем. Они не любят играть в баскетбол, ибо… зачем класть мяч в чужую корзину? Каждую весну здесь проходит фестиваль юмора — город шутит, смеется, порой грустит.

Древний Каунас — хранитель народных традиций и большой выдумщик. Каких только праздников он не придумал! Весна поэзии, Книжкин день, ярмарки, детские карнавалы…

Каждый литовец в душе художник и поэт. Вот читаю в газете: «Несколько пенсионеров создали у себя во дворе певческую капеллу, какими издавна славилась Литва»… Разве это не прекрасно?! В конкурсах народного творчества кроме традиционных чтецов и актеров участвуют ткачи, гончары, резчики по дереву. В Литве мастерски ткут гобелены, вяжут трикотажные вещи, шьют модную одежду. И все это выносится на суд зрителей и жюри. Соревнуются и любители-садоводы…

Многого в Литве я не успела увидеть. Не была в клайпедском «аквариуме»; не видела, как состязаются народные умельцы в шауляйском традиционном ежегодном конкурсе; не застала живописный воскресный марш-парад музыкантов на площади Ратуши в Каунасе. Но, думаю, все впереди… Висо гяро, Летува! До свиданья, Литва!

Я еще вернусь!

* _{На Тракайском озере Кто быстрее? Катание на лошадях — любимое развлечение детворы «Дочери рыбака» — скульптурная композиция в Швентойе Трехсотметровый мост ведет к замку На берегу Нямунаса Сторожевая башня замка Тракай Уютный коттедж, один из многих в Паланге}

В Оломоуце поезд стоит восемь минут. И мы, группа московских журналистов, ломаем голову — как успеть с посадкой? Если учесть, что нас тридцать человек и все в один вагон, — задача не из легких.

Сначала вычисляем, где остановится вагон? Затем обсуждаем дальнейшие действия. Значит, так: сначала идут женщины, без вещей, затем мужчины по конвейеру передают пожитки и впрыгивают на ходу… В спорах не замечаем человека, стоящего чуть поодаль. Вот он подходит, улыбается:

— Извините, друзья, что вмешиваюсь… Меня зовут Милош, я пришел сказать — напрасно волнуетесь. Ведь вы на чешской земле — машинист не тронется с места, пока не опустеет перрон. Все будет в порядке. А пока не выпить ли по кружке пива на дорожку? Угощаю…

Милош был прав, операция «посадка» прошла успешно. Мы прощаемся с последним пристанищем на доброй чешской земле. Мимо окон проплывают стеклянный корпус гостиницы «Флора» и строгий шпиль храма святого Маврикия, словно напоминая, что Оломоуц — город цветов и фестивалей органной музыки.

— Приезжайте еще, — доносится с перрона голос Милоша. — Встретимся в Праге!..

В Праге!.. Отсюда две недели назад началось наше путешествие по стране. Злата Прага — город древний и юный, исток всего прекрасного, что есть на чешской земле.

Как только не называли Прагу! Стобашенный город, Королева городов, Консерватория Европы… «Северным Римом» назвал ее Петрарка, «Дантовым раем» — Роден. А наш современник Назым Хикмет сравнил ее с «волшебным зеркалом, в котором живет тайна».

Каждый находит в Праге свое, вспоминает о ней по-своему.

Когда лучше всего приезжать в Прагу? Зимой, когда она одета во все белое, как невеста? Или летом, когда пряно пахнут левкои и синее небо лежит на остриях соборов? А может, осенью, когда город завешан туманом и в парках идет медленный лиственный дождь?

Прага прекрасна всегда — под снегом и летящими листьями, в заре и синеве — романтический город с высоким ладом. Прекрасна утренняя прозрачность древнего города. Сказочна ночная Прага, когда пустынна Вацлавская площадь, тих и безлюден уставший от туристов Карлов мост, а фонари в Градчанах воскрешают очарование легенд. Архитекторы словно искали здесь недостижимую и совершенную красоту.

Прага возникла более тысячи лет назад. Ее название происходит от чешского «праг» — порог. Город вырос в излучине Влтавы, где тогда было много порогов, а на берегах шумели леса.

Еще в X веке арабский купец Ибрагим ибн Якуб написал: «Город Прага построен из камня… И он есть богатейший из городов торговлею…»

Первыми жителями города были пастухи, охотники, пахари. После крещения во Влтаве первых христиан началась борьба с язычниками… Возникло Чешское государство, в котором объединились славянские племена. СIX века Прага стала резиденцией князей Пржемысловичей. Стоит на Вышеградской скале фигура легендарной княгини Либуше, предсказавшей городу громкую славу.

Город лежит на семи холмах, по нему величественно протекает Влтава.

Император Священной Римской империи, и он же чешский король Карл IV, любил Прагу как «зеницу ока своего» и решил сделать из нее «достойную столицу».

Прага первой в Европе замостила улицы, провела водопровод. Здесь возник один из первых в Европе университетов, Каролинум, где учились многие борцы за свободу — от Яна Гуса до Юлиуса Фучика…

Город строился тысячелетие. Каждый век писал в нем свое. Французская готика, римский Ренессанс, ампир, барокко, разностилье XX века — все здесь в крепком сцеплении, не разъять.

Целомудрие раннего христианства воплощено в белой романской базилике святого Йиржи (XII век). В век готики вовсю идет градостроение: возникает Старый Город (Старе-Место). Так сложилось историческое ядро Пражский Град… Город никогда не перестраивался, он лишь рос вширь, сочетая новые кварталы со старыми.

Если взобраться на холм Петршины или Витков, увидишь сто куполов и шпилей древних храмов, золотящихся в лучах солнца. Не потому ли город назван Злата Прага?

Неповторимость Праге придает башенная «аранжировка». Ее называют «стобашенной». Но если сосчитать все башенки — мостов, зданий, то она окажется «тысячебашенной».

Самые высокие башни — в Пражском Граде. Башни строились во все времена. Разные у них были цели — оборонительные, декоративные. И нет среди них двух одинаковых.

По мнению знатоков, самые красивые башни — Пороховая (Прашна) и Староместская мостовая башня. Островерхие башни — тонкие, легкие, хранящие тайну, четко вписаны в синеву неба…

По улицам Праги ходили Гоголь, Тургенев, Чайковский. Здесь жил и работал Ленин, тайно от полиции встреченный и укрытый чешскими друзьями. Здесь Ленин провел знаменитую Пражскую конференцию, положившую начало партии большевиков… В Праге руководил Институтом физики Альберт Эйнштейн.

Давайте пройдем по следам великих людей, что бывали в Праге, — ученых, писателей, зодчих. Можно, конечно, это сделать с помощью Чедока, чешского Интуриста. Добросовестный гид поведет нас по обкатанным маршрутам, забросает сотнями названий, дат, имен королей, благородных дам и рыцарей. Немало узнаем мы и полезного: что площадь города — пятьсот квадратных километров, что живут в нем полтора миллиона человек, что здесь свыше двадцати театров, более ста кинотеатров, сотни выставок, галерей. Нам расскажут, что Прага — крупный промышленный центр, важный транспортный узел: она связана железной дорогой со всеми столицами Европы, авиалиниями — с шестьюдесятью странами. Здесь живет президент, работает правительство. Находятся Всемирная федерация профсоюзов, Международная организация журналистов, Союз студентов.

О многом поведает гид Чедока. Но все же этот туристский марафон мало что даст сердцу. Чтобы узнать Прагу, надо затеряться в ее потаенных уголках, где живет душа народа, где прошлая жизнь поет на порталах домов масками, гербами, где стоят старинные усадьбы с мрамором, львами, амурами, золотом и слоновой костью…

Чтобы ощутить дыхание города, надо посидеть под старыми липами, вглядеться в лица людей. А если повезет, встретиться с веселым, добродушным трубочистом в белом колпаке (есть примета: трубочисты встречаются к счастью). Надо не спеша пройтись по Златой улочке, где жили и колдовали над своими колбами мудрые и наивные алхимики, пытаясь найти животворный философский камень или получить золото из меди. Загляните в низкие подслеповатые окна домиков — и увидите реторты, тигли с кислотами, разные щеточки…

«Все кончается, только музыка не умирает», — написал Блок. Если правда, что архитектура — застывшая музыка, то никогда не умрет музыка собора святого Вита, усыпальница чешских королей в Пражском Граде. Он так же неотделим от Праги, как Кремль от Москвы, Эйфелева башня от Парижа. Собор святого Вита — жемчужина мировой готики — строился тысячелетие, в его ризнице хранятся национальные драгоценности. Подолгу стоят люди перед легкой узорчатой громадой собора. Разглядывают кружево его стен, арок. С удивлением замечают в его витражах не только богородицу и святых, но и крестьянских девушек за прялкой…

Рядом с собором — дворец. Когда-то он был резиденцией королей, теперь здесь работает президент страны.

Сегодня над дворцом рядом с трехцветным флагом страны поднят штандарт президента — это значит, что он дома и работает.

На гербе Чехословакии изображен стоящий на лапах двухвостый лев. Над ним звезда и девиз: «Правда победит!» Это последние слова Яна Гуса. Он бросил их в лицо палачам, восходя на костер инквизиции. Эти слова вели чешский народ на борьбу с германским засильем, с собственной знатью.

А теперь выйдем на Староместскую площадь. Здесь всегда бурлила жизнь. Через площадь входили на Карлов мост. В XVII веке здесь были выставлены головы двенадцати чешских феодалов, дерзнувших участвовать в восстании сословий против власти Габсбургов. Десять лет висели головы бунтарей «во устрашение другим».

В 1905 году на площадь вышли рабочие Праги в знак поддержки русской революции. В сорок пятом здесь, в подвале ратуши, размещался штаб восставшей столицы. В феврале сорок восьмого на площади собрались трудящиеся Праги, чтобы заявить о своей решимости бороться за победу социализма в стране.

Здесь, на площади, много лет была долговая тюрьма, можно даже увидеть на стенах «автографы» ее узников. Неподалеку — ратуша со знаменитыми курантами.

Много писали о Праге готической, барочной. Но стоит сказать и о Праге астрономической. Первый чешский труд по астрономии был опубликован шесть веков назад. В «золотой век» астрономии именно из Праги распространялось по миру «еретическое» учение Коперника. Здесь завершил свой труд Иоганн Кеплер, открыв законы небесной механики.

Не эти ли успехи позволили еще в XV веке талантливому механику Ганушу создать куранты, которые по сей день удивляют всех! Быль это или вымысел, но говорят, что после того, как Гануш закончил свой труд, в его мастерскую ворвались трое неизвестных в масках и ослепили Мастера. Последнее, что услышал Гануш, было: «Ну, теперь вторых таких часов не сотворишь!» Вы, конечно, вспомнили легенду о создателе храма Василия Блаженного в Москве — ведь его тоже лишили зрения. А может быть, пришла на ум история с творцом Тадж-Махала, которому отрубили руки. Невежество и деспотизм не выносят соседства таланта. Но вернемся к курантам.

Огромный циферблат с двадцатью четырьмя делениями расчерчен золотыми линиями, кругами, на нем изображены знаки Зодиака, двенадцать созвездий; орбиты Солнца, Луны.

Каждый час открываются два окна над часами, и в них видно, как с запада на восток идут двенадцать апостолов. Напоминают они простых, обыкновенных людей; у одного за плечами — топор дровосека. Приходят в движение и все другие фигуры. Оживает Смерть с косой. Она поднимает руку и звонит в колокольчик, угрожая то скряге с туго набитой мошной, то кокетке у зеркала, неумолимо напоминая, что их час пробил. И тогда кричит петух, возвещая, что жизнь продолжается.

Пятьсот лет идут часы, пятьсот лет длится безмолвный спор богача со смертью. Совершают положенный круг апостолы. Поет петух. Сколько раз за это время пробили куранты!

Совсем рядом со Староместской площадью — Карлов мост, еще одна жемчужина Праги. Из шестнадцати городских мостов он самый древний. Сооруженный шестьсот лет назад, он знал время славы и поражений чешского народа. Выстоял среди всех войн и бурь. И простоит еще века. Недаром его камни скрепляли яичными белками. На мост работала вся страна: по приказу Карла IV в Прагу отовсюду шли подводы с яйцами. До сих пор жива история о том, как отличились крестьяне одного села. Чтобы яйца не испортились в дороге, их предварительно сварили. Над «смекалкой» сельчан смеялась вся Прага.

Карлов мост — свидетель многих событий. Он был частью дороги, что вела от городских ворот во дворец. По нему шли, встречая почетных гостей, девушки в белых платьях и несли на бархатной подушке ключ от города. По нему неторопливо шествовали во дворец советник короля во главе с приматором Праги. По мосту шел на проповедь в Вифлеемскую часовню Ян Гус. Высокий, гневный, с аскетичным лицом, он выходил на амвон и клеймил жестокость властей, алчность церковников, невежество богачей. Инквизиторы сожгли непреклонного реформатора. Но искры от его костра разлетелись по миру и зажгли в Европе в XV веке пламя гуситских войн. Слышал старый мост шаги воинства Яна Жижки, одержавшего победу над крестоносцами. Не раз он содрогался под кованым германским сапогом. И вот пришел майский день сорок пятого года, когда по мосту прошли танки маршала Конева, освободившие Прагу от гитлеровцев. И молодой сапер написал на древних камнях: «Проверено — мин нет!»

Сегодня мост — любимое место влюбленных и художников. Часами стоят у парапета любители-рыболовы с удочками. Дети бросают чайкам крошки, а те на лету ловят добычу. Слышна разноязычная речь, щелканье фотокамер.

Словно часовые, стоят на мосту фигуры святых. И среди них — рыцарь Брунцвиг, которого воспела в стихах Марина Цветаева.

Защитник обездоленных, в юности отправился Брунцвиг по свету карать зло. Он убил в бою дракона, и король на радостях предложил ему царство и дочь свою, принцессу, в жены. Но рыцари всегда верны своим возлюбленным: Брунцвига ждала в Праге невеста, и он отверг предложение короля. Уязвленный правитель велел заточить его в темницу. Но с помощью своего волшебного меча рыцарь освободился и вернулся домой. Здесь и свадьба, и пироги, и пиво на дубовых столах. А меч свой Брунцвиг замуровал в кладке моста. Есть легенда: в грозный для страны час он вырвется наружу, с ним выйдет на свет заколдованное войско и покарает врага. Меч Брунцвига вновь одержит победу.

Теперь отправимся в самый оживленный район сегодняшней Праги — на Вацлавскую площадь.

Впервые я увидела Вацлавскую площадь ясным летним днем. Мы вышли из метро «Мустек» и оказались в самом ее центре. Вацлавская площадь — пешеходная зона, на километр вверх протянулся «ковер» из разноцветной брусчатки, декорированный цветами. От стеклянного Дома обуви внизу до величавого, увенчанного куполом Национального музея. Доминанта площади — конная фигура святого Вацлава, возведенная в начале века, в окружении четырех святых.

Здесь всегда многолюдно. Что ни дом, то магазин, кафе или кинотеатр. Здесь и престижный, в стиле «ретро», ресторан «Европа», где высокий старик в накрахмаленном воротничке играет старые танго на фисгармонии. И «заградки» на открытом воздухе, где жарятся на жаровнях шпикачки, где наскоро закусывают «парками» — парой горячих сосисок или «хамбургером» — бутербродом с котлетой. У киосков с надписью «Змерзлина» («Мороженое») много детей. Так и манят витрины кондитерских — пирожные со взбитыми сливками, рулеты. В булочных всегда «черствый» (по-чешски «черствый» означает свежий) хлеб небольшого веса. Особенно быстро раскупаются рогалики, мини-крекеры, крученая соломка, палочки с тмином.

Редко кто пройдет мимо Дома моды, расположенного здесь, или мимо магазина русской книги «Аврора».

Площадь соединена с соседними улицами пассажами-переходами. Причем все они специализируются на чем-то своем: в одних продают рыбу, в других — модные выкройки… В воскресенье к вечеру выстраивается очередь у газетных киосков: выходит приложение к «Руде Право» с объявлениями «Службы знакомств». Кстати сказать, все тексты идут под девизами, без указания имен. А если это четверг, то особенно оживленно у кинотеатров. Четверг в Праге называют Днем кино. В этот день меняются программы, газеты публикуют анонсы, советы зрителям, рецензии.

А ночью Вацлавская площадь пустеет. Ни души. Только машины моют мостовую, чтобы утром здесь снова вскипел водоворот жизни столицы.

Прага ложится спать рано. В десять вечера в окнах уже погашен свет. Трудовая Прага поднимается рано. С семи утра у детей начинаются занятия в школе, а с восьми работают учреждения. А потому мы не удивились, когда нам назначили встречу в детском издательстве «Альбатрос» в восемь утра. Это очень солидное издательство, оно выпустило тысячи наименований книг тиражом больше двухсот миллионов экземпляров. На первом этаже — магазин книг, игрушек, комната детских выставок. Издательство активно работает со своими читателями, при нем создан самый массовый в стране читательский клуб — полмиллиона книголюбов.

А совсем рядом с «Альбатросом» — Национальный театр, издали видна его крыша, увенчанная золотой короной.

Во времена Австро-Венгерской монархии не было ни одного чешского национального театра. И вот родилась идея — создать такой. Его строили всем миром. На деньги всего народа. На концерте в пользу строительства дирижировал сам Сметана. В последний раз он встал за пульт — тяжелобольной, оглохший. В фундамент театра были положены камни с родины Яна Гуса и Яна Жижки.

В 1881 году театр распахнул двери. Его четыре яруса блистали позолотой и бархатом, а над сценой горели слова: «Народ — себе». Первый сезон открылся оперой Сметаны «Либуше».

Прагу не зря называли «Консерваторией Европы». Здесь бывали Вагнер, Бетховен, Берлиоз. Любил Прагу Моцарт, ей он посвятил оперу «Дон Жуан». Каждый год в Праге проходит конкурс скрипачей и виолончелистов — «Пражская весна». По традиции он открывается симфоническим циклом Сметаны «Моя родина».

— Як вам либила Прага? (Как вам понравилась Прага?) — обязательно спросят вас и добавят: — А вы были в кафе «У калиха»? («У чаши»). Оказывается, в этом кафе был завсегдатаем Швейк.

В Праге принято приходить в рестораны семьями. Мужчины играют в шахматы, женщины вяжут, молодежь танцует. И все довольны. В этих ресторанах наверняка нет книг жалоб. Да они и не нужны. В меню всегда обозначено имя повара, готовившего то или иное блюдо, а именем своим здесь дорожить умеют. Учтивые официанты будут безупречно терпеливы, если вы весь вечер решите провести просто за чашкой кофе.

В новых районах Праги возникают современные доминанты города: телецентр, внешнеторговое объединение «Мотоков», Дворец культуры — огромный комплекс с отелем, парками, спортивными сооружениями. Строя Дворец, архитекторы понимали, что он послужит не одному поколению. Зал съездов вмещает две тысячи восемьсот человек, Культурный, а точнее, Концертный зал — тысячу триста человек. Есть еще Малый, Камерный залы, клуб молодежи.

Везде в дизайне — солнце как символ жизни. Оно смотрит с занавеса Зала съездов, проглядывает в гобеленах, светильниках. Во Дворце шестнадцать ресторанов и кафе. Из окна «Панорамы» открывается чудесный вид на Прагу.

В рабочем районе Праги, Высочанах, нет седых памятников старины. Здесь дымят корпуса машиностроительного гиганта «ЧКД-Прага», снуют грузовики, много людей в рабочих спецовках. Двадцать лет назад один из них, молодой электромонтер завода «ЧКД-Прага», взял отгул, сел в трамвай и поехал в консерваторию — «пробоваться». Его звали Карел Готт. И хотя прием был закончен, старый профессор приметил в парне «искру божью», его приняли. А через четыре года он взял первое место в конкурсе «Золотой соловей» и держал его двадцать лет подряд, пока не уступил молодой певице Ханне Загоровой.

Сто лет пражскому трамваю, но и сегодня он исправно служит людям.

В Праге много машин. На миллион с лишним жителей — полмиллиона машин, из них больше половины — личных. Они стоят рядами вдоль домов, ими забиты тупики, дворы. Стоянок пока не хватает. А если вспомнить еще несметное число мопедов, мотоциклов — картина еще более усложняется. На работу пражане ездят в метро, автобусах. Но в конце недели все, у кого есть машины, садятся за руль и отправляются за город.

«Моя страна прекрасна, как многогранный кристалл, — писал чешский поэт Вилем Завада. — Что ни край, то другая земля».

Сегодня ЧССР — федерация двух равных социалистических республик: Чешской, на западе страны, и Словацкой, на востоке.

Чехия — живописный край с озерами, средневековыми замками, целебными источниками. Моравия известна как край «вина и солнца», здесь раскинулись виноградники, сады. Словакия — это устремленные ввысь Татры и зеленые придунайские равнины. Словакию называют республикой горнолыжников. Все влечет сюда туристов — санатории и кемпинги, горные озера, альпийские луга, заповедный национальный парк. И конечно, старинные замки на скалах.

«Кто овладеет Чехословакией, — изрек когда-то Бисмарк, — тот будет хозяйничать в Европе».

В прошлом Чехословакия нередко становилась ареной битв с иноземцами, поэтому здесь построено много укрепленных замков, настоящих «орлиных гнезд». Особенно много их в Словакии — Тренчианский замок, замок «Смоленице», «Бойнице». Ни один замок не возникал случайно: он охранял границы, торговые пути. Замки ставили на холмах или в местах слияний рек. Много замков появилось в XIII веке, после вторжения татар.

Как говорят, все дороги в Чехословакии ведут к замкам. Есть резиденция принца Фердинанда, убитого в Сараево, с уникальной коллекцией средневекового оружия и охотничьих трофеев. Есть замок в городе Бенатки, откуда Иоганн Кеплер наблюдал движение небесных светил. Недалеко от Остравы стоит замок князя Лихновского, мецената и самодура. Отсюда бежал оскорбленный Бетховен, когда князь под угрозой ареста пытался заставить его играть перед французскими офицерами. Бежал ночью, в дождь, грозу, прижав к груди рукопись только что законченной «Аппассионаты»…

Самый «туристский» замок — «Карлштейн», построенный Карлом IV для своей любимой жены (их было четыре). Но даже цветы на подоконниках не делают замок приветливым. Смотришь на его серые стены, и словно слышится конский топот, звуки рога и крик сторожевых: «Эй, кто там? Дальше от замка! Дальше!..»

Совсем иное чувство вызывает замок «Бродзяны» у реки Нитры. Здесь в трехэтажном светлом здании под шатровой крышей много лет жила свояченица Пушкина, Александра Гончарова, сестра Натали. Австрийский дипломат, барон фон Фризенгоф, бывший на службе в Петербурге, женился на ней и увез в «Бродзяны». Здесь она прожила безвыездно до конца дней, храня на туалетном столике портрет Поэта. Помните, блоковское: «Когда твое лицо в простой оправе передо мной сияло на столе».

Замок «Бродзяны» стал очагом русской культуры. Остались ноты, книги, рояль, семейные альбомы — и во всем память о Пушкине. Сейчас там музей Пушкина — кстати, единственный музей Поэта за рубежом.

Автобус мчит нас по шоссе мимо небольших городков, заботливо возделанных полей. Девятнадцатый километр от Праги… Стоп! Это Лидице — святое для всех имя.

Когда-то здесь стоял городок с уютными улочками, костелом на площади, где любили посидеть за кружкой пива, обменяться новостями жители. Теперь — мертвое поле, высится терновый крест — как символ неизбывного горя. После покушения на фашистского наместника Гейдриха село по личному приказу Гитлера было сожжено, все мужчины расстреляны, а женщины и дети угнаны в концлагерь.

С волнением переступаем порог музея, где собраны и сохранены навечно «осколки» той трагедии — паспорта, пробитые пулями, изломанные детские игрушки, втоптанная в грязь кукла, поржавевшие номера домов, которых никогда больше не будет. С фотографий смотрят лица людей, которых уже нет, но которые живут в сердце каждого честного человека. В книге у входа — записи на всех языках мира — арабской вязью, китайскими иероглифами, славянскими буквами выведено: «Лидице будет жить!»

Нет, не удалось гитлеровцам стереть с лица земли маленький мужественный город, десятки его собратьев появились в Чили, Мексике, Эквадоре, Перу, на Кубе. Новое Лидице живет и на чешской земле. Именно новое, но не восстановленное. Стоят на холме двести светлых коттеджей. Гуляют мамы с колясками, поют птицы, играют дети, только мало стариков в этом городе. А рядом алеет сад роз в честь погибших. Цветы присланы из всех стран мира.

Сто километров отделяют Прагу от Карлових-Вар, всемирно известного курорта. Это город старинный, ему шестьсот лет, и возникновение его опять-таки связывают с именем Карла IV. Если верить легенде, во время охоты Карла в этих местах олень ранил одну из его собак. Случайно попав в воды горячего ключа, собака, как по волшебству, ожила, встряхнулась и продолжала охоту. Карл тут же поручил придворному медику исследовать воду и, убедившись в ее целебности, построил курорт Карлсбад.

В Чехословакии говорят: если Прага самый красивый город, то Карлови-Вари — самый благоустроенный. Центр города лежит в зеленом ущелье, на берегу реки Теплы, от него ярусами в горы убегают живописные улицы.

Богатство города — его двенадцать источников. Самый мощный из них — Шпрудель. Каждые несколько секунд из земли бьет могучая струя кипящего «гейзера», его температура семьдесят два градуса.

Карловарские воды лечат желудок, кишечник, печень. Приезжая сюда, сразу чувствуешь, что попал на курорт — все ходят с кружками в руках, на ходу попивая водичку…

Бывали здесь Гете, Маркс, Тургенев, Горький, Шаляпин. Есть дом, который заложил Петр Первый. Когда-то тут лечились короли, принцы, диктаторы. Теперь отдыхают шахтеры из Остравы, металлурги из Кошице, химики из Братиславы. Курортное лечение — бесплатное, а срок лечения не включается в отпуск.

Когда едешь по дорогам страны, там и здесь видишь ряды высоких шестов, над которыми натянута сетка со свисающими вниз бечевками. Это плантации хмеля. Осенью, когда хмель вызревает, начинается страда — все выходят в поле. Надо спешить, пока хмель зеленый (если переспеет, станет красным — его можно выбрасывать). Хмель высушивают в печах и зеленые душистые головки отправляют в мешках на заводы.

Чехи — народ трудолюбивый и хозяйственный. В стране моря нет, но рыбы — в изобилии. Исстари разводят в прудах карпа, щуку, форель. Интересно, что пруд по-чешски — «рыбник», то есть место, где водится рыба. Рыбоводы, их называют «мокрые сапоги», всегда в заботах: надо содержать воду в чистоте, вовремя подкормить мальков, собрать «урожай».

Иногда говорят: чехи скуповаты. Это не так. Они экономны. Домохозяйка купит продуктов ровно столько, сколько нужно. Ничего не выбрасывается зря. Бережливость — не скупость.

Чехи говорят: «Большое складывается из малого». Даже ребенок знает, что такое «Сберне суровины» — пункты приема вторсырья. Вы нигде не найдете брошенного гвоздя, картона, ящика. Все идет в дело, все сдается. Все принимается… даже разбитые бутылки. Правда, за них денег не получишь, зато знаешь, что на сэкономленные средства будет построена спортплощадка, озеленен район. Стоят в Праге ящики для сбора стеклянного боя: оранжевые — для цветного, белые — для обычного. И они исправно заполняются. Даже на школьных тетрадях есть надпись: «Когда я стану не нужна, не забудь сдать меня в макулатуру». Используются старые автомобильные шины — как топливо на заводах, не выбрасываются отснятые фотопленки — из них извлекают серебро, даже коробки из-под обуви обычно оставляют в магазинах.

Ни одна машина или вагон не будут списаны, если их можно восстановить. В поездах могут встретиться вытертые сиденья, но грязные — никогда. Все блестит чистотой, опрятностью. Во дворах хозяйки моют булыжники кипятком со щеткой.

Хочу напомнить слова Горького: «Посмотрели бы вы на их города. Как они отделаны! А их дороги и поля! Все, доступное плугу и лопате, обработано. Печать труда лежит на каждом метре чехословацких холмов и долин. И во всем порядок».

Природа страны благодатна: она не знает ни суровой зимы, ни знойного иссушающего лета. Едешь по дорогам и видишь: в полях — ни души, но повсюду видны плоды человеческого труда. По обочинам шоссе высажены яблони, черешни, абрикосы. Зеленеют жимолость, боярышник. Все радует глаз — добротные крестьянские дома, колодцы, мельницы, машины в гаражах домов.

Принято считать, что чехи более сдержанны, словаки — более открыты, эмоциональны. Но те и другие любят природу, путешествия, спорт, хорошую еду, любят попеть, потанцевать, ценят меткое слово. Простой гибкий славянский юмор неотделим от национального характера. Народ воспитан на язвительной сатире Гашека, на изящной иронии Чапека.

Почти все чехи музыкальны. Есть даже присловье — «что ни чех, то музыкант». Все дети учатся музыке. В каждом доме есть мамина скрипка или дедушкин рояль. В стране тысячи любительских оркестров. По утрам на крышах посвистывают кровельщики за работой. Музыка слышна отовсюду — из окон домов, автомашин, из парков. Даже в аэропорту каждое сообщение о взлете и посадке предваряется музыкальной фразой.

Сродни музыке и природа. В субботу и воскресенье пустеют города, все устремляются за город — кто на дачу, кто в горы.

Жителю Братиславы достаточно проехать на трамвае, и он окажется на вершине Малых Карпат, в лесу, где журчат ручейки и стоит звенящая тишина. Зимой хорошо отдыхать в горах Крконоше. Туристов ждут современные кемпинги «Изба лесника», «Изба стеклодува». Хорошо посидеть зимним вечером у камина в маленьком отеле в горах. Потрескивают поленья, за окном метель, а здесь, у камина, так уютно. В конце недели сюда приезжают тысячи лыжников. В эти дни много хлопот у горноспасательной службы. По радио и телевидению даются советы туристам, сообщаются сведения о погоде, рекомендуются маршруты.

В Татры подаются те, кто любит риск, скорости, драматические ситуации, — горнолыжники. Но туристы приезжают и уезжают. А есть люди, что живут тут постоянно, — лесники и почтальоны, люди романтических профессий. Лесники всегда склонны к поэзии. Кому, как не им, дано увидеть первые лучи солнца, пробуждающие лес; лань, идущую на водопой. Но не только поэзией живут эти люди, у них полно и прозаических дел: планы добычи древесины, сохранение фауны, борьба с браконьерами.

Ушли в прошлое времена синих почтовых карет. Теперь звонят телефоны, стучат телетайпы. Письма летят в самолетах. Но кто доставит письмо в маленький дом в горах Крконоше? Ведь там тоже живут и трудятся люди. И в каждом домике ждут газет, пенсий, писем. Ждут почтальона. И он приходит, делая по тридцать километров за день по снежной целине. Трудно? Конечно, но идти надо. Ведь он — единственный человек, который связывает этих людей с миром внизу, в городе. Надо очень любить людей, чтобы остаться верным своей профессии.

Столица Словакии — Братислава — непохожа на Прагу. Она теплее, южнее, и камень здесь не серый, а светлый. Если Прагу называют «стобашенной», то Братиславу вправе назвать «стофонтанной». Каких только фонтанов тут нет! Лебеди, русалки, медведи, амуры. В сквере перед Словацким национальным театром красуется цветомузыкальный фонтан «Ганимед» — здесь любимое место отдыха горожан.

Братислава — город старинный. Ядром его было славянское поселение. Затем триста лет Братислава была столицей Венгрии, и только после распада Австро-Венгерской монархии в 1918 году и образования Чехословакии она стала столицей Словакии.

Каждый, кто бывал здесь, непременно поднимался на холм, к Братиславскому замку. В Словакии нет холма, горы, не увенчанных замком. Тысяча восемьсот замков уже зарегистрировано, и археологи открывают все новые… Двадцать замков объявлены памятниками культуры. Но безусловно, первенство принадлежит Братиславскому замку, стражу города. Он не раз разрушался и вновь восстанавливался. «Золотой век» замок пережил при австрийской императрице Марии-Терезии, когда он был ее резиденцией, а по существу центром империи. Сегодня здесь расположился Музей словацкой культуры.

Поднимаемся по Замецким сходам (замковой лестнице). С вершины открывается незабываемый вид на город и Дунай. Город залит солнцем. Внизу поток машин, вереницы людей, звон весело окрашенных трамваев.

Братислава — веселый, доброжелательный город. Где бы вы ни были — у старой ратуши, которую сторожит древний рыцарь Роланд, или на широкой площади Готвальда — всюду вам встретятся люди приветливые, готовые прийти на помощь.

Глаз примечает обилие детей на улицах. В последнее время повысилась рождаемость. Молодым дается субсидия на жилье, льготы на детей.

То и дело мелькают люди в национальных одеждах (чего нет в Праге) — женщины в расшитых фартуках и чепцах с лентами; мужчины в мягких войлочных шляпах с полями, в вышитых рубахах. А вот идет цыганка, звеня монистами, подметая мостовую цветастыми юбками.

Под тенью каштанов приютилось кафе. За столиком о чем-то неторопливо беседуют две пожилые дамы, пенсионерки. Поблескивают перстни на сморщенных руках, низко опущены поля шляпок. Рядом молодая семья — сегодня воскресенье, решили не готовить дома, не возиться. Человек с бородкой, по виду похожий на художника, сидит один, погружен в свои мысли.

С миром и свободой пришли на землю Чехословакии и перемены в экономике. Страна держит одно из первых мест в Европе по уровню развития экономики. Высок ее международный авторитет — дипломатические и торговые связи поддерживаются со ста тридцатью странами.

Чехословацкие заводы выпускают все — от иголки до сложнейшего самолета. Во многие страны идут отсюда автомобили «Татра», «Шкода», мотоциклы «Ява», трактора «Зетор». Мне довелось увидеть чешские трактора в далекой стране — Бирме. Они стояли во дворе золоченой пагоды, как пролог к новой жизни.

Известна во всем мире мебель фирмы «Ледница». А гнутые венские стулья, между прочим, всегда делались в… Моравии.

Чехословакию по праву называют «хрустальной державой». Непревзойденно богемское стекло, нежно звенящее при малейшем прикосновении. Чешские люстры освещают залы парижского Лувра, миланской «Ла Скалы». Широко известен чешский фарфор с традиционным «луковичным» декором, вручную расписанная ходская керамика. Бижутерия «Яблонэкса» украшает женщин ста двадцати стран. Всемирно известен чешский гранат. Уже двести лет вывозят чехи за рубеж гранатовые кольца, кулоны. Может быть, купринский гранатовый браслет, подаренный скромным чиновником Желтковым княгине, тоже был чешского происхождения… кто знает?.. Если вы хотите купить первоклассные камни, зайдите в пражский магазин «Кленоты».

Чехи работают изобретательно, заинтересованно, динамично. Директор универмага «Котва» Франтишек Скок сказал: «Мы делим товары на три группы: спрос на которые упал, спрос на которые удовлетворяется, и те, которых пока не хватает. Наша задача — изживать с прилавка первые две группы и наращивать третью. Кредитует нас Госбанк, и мы ежедневно отчитываемся перед ним. Если партия товара не продана вовремя, процент выплаты за кредит резко возрастает. Причем расплачиваться с банком приходится не только из бюджета магазина, но и, увы, из зарплаты служащих. Дважды в год мы уценяем товары, чтобы они не стали «неликвидами», «музейными экспонатами».

Плохо, когда современные товары становятся памятниками халтуре и бесхозяйственности, музейными экспонатами. Но если говорить о музеях всерьез, то чехи обожают всяческие музеи.

На обувной фабрике «Свит» (бывшей «Батя») в городе Готвальдове можно увидеть обувь всех времен и народов. Тапочки эпохи Тутанхамона, сандалии римского легионера, боярские сапоги времен Петра, атласные туфельки времен Людовика XIV.Стоят под стеклом поршни пастухов из сыромятной кожи, обувка из травы, перьев, резины, дерева. Стоит зловещий германский кованый сапог, «шаг» которого по планете так гениально услышал Шостакович в своей Седьмой симфонии. Да, о многом могут поведать две тысячи пар обуви музея. Здесь же висит карта-схема, показывающая, куда идет продукция фабрики. А идет она в сто стран мира. Фабрика «Свит» — это семьсот новых моделей, шестьдесят миллионов пар обуви в год.

Старожилы помнят прежнего хозяина Батю, выжимавшего все соки из рабочих. Жестокий и неожиданный был этот человек. У него не было стационарного кабинета, он ездил в лифте со стеклянной дверью по всем семнадцати этажам фабрики, и никто не знал, где он остановится, на что падет его зоркий глаз. Теперь рабочие «Свита» работают не за страх, а за совесть. Дорожат маркой.

В городе Нови-Йичин есть занятный музей шляп. Экспонаты с времен доисторических, когда люди спасались от дождя и солнца, натягивая на голову шкуры животных или скорлупу кокосового ореха, до нынешних «адидасовских» козырьков. Самые замысловатые шляпы носили в прошлом веке — на их полях умещались фрукты, чучела птиц, целые клумбы цветов.

А в небольшом городке Визовице — музей декоративного печенья. Раньше такому печенью приписывали магическую силу. Молодоженам дарили фигурки Адама и Евы — как символ счастья. В колыбель ребенку подкладывали венок из теста — как пророчество здоровья. В рождество печенье клали в ясли, чтобы уберечь скот от болезней. Даже в гроб его укладывали, чтобы оградить покойника от злых духов. Теперь, когда исчезли суеверия, декоративное печенье стало любимой игрушкой детворы. Им украшают столы, елки, дарят друзьям. Тщательно и терпеливо лепят руки мастериц из Визовице вензеля и фигурки — козлят, рыбок, подсвечники. Печенье можно купить в магазине, особенно в канун праздника.

Хранит народ обычаи предков. Любимый праздник в селах — «праздник майских шестов». Утром перед домом избранниц парни устанавливают деревце, украшенное лентами. Потом они с корзинами в руках обходят дома, приглашая всех на праздник, и каждый кладет в корзину разную снедь — кто чем богат. На улице накрывают столы, сходятся к ним стар и млад, играет оркестр, и все могут заказать свою любимую песню. Часто этот праздник совмещают с проводами парней в армию.

До сих пор в Чехословакии любят и отмечают рождество. В домах «загорается» пол аз — солнце из теста и лучинок, комнаты украшают яблоками, орехами. На окнах выставляют тарелки с зеленью проросшей пшеницы и ветки омелы, по поверью приносящей счастье. Наряжают елку. В сочельник, 24 декабря, в семьях выдерживают пост — «до первой звезды», и только потом садятся за торжественный ужин.

На столе мед, тмин, чеснок, обязательно карп. А вот птицы нет — чтобы «счастье не улетело». Раньше девушки на рождество гадали, теперь иные времена — все смотрят телевизор.

За века несвободы народ не утратил самобытности, не онемечился. Чехи ревностно оберегали славянскую природу языка. В чешском языке мало иностранных слов. Даже такое общепринятое, как «аэродром», здесь отсутствует, есть слово «летиште».

Многие чешские слова звучат, как русские, но имеют совершенно другой смысл. Если вы услышите обращенное к вам «Позор!», не смущайтесь, это означает: «Внимание!» Если увидите вывеску «Обчерствени» — значит, вас приглашают освежиться прохладительными напитками. Но вот если вас назвали «питомец» — можно обидеться, это слово — синоним русского «глупец». «Рыхлик» — значит «курьерский поезд», «красный живот» означает «хорошая жизнь».

Но немало есть у нас и общих слов: хлеб, вода, рука, гора, зима, лес. Некоторые чешские слова звучат как архаичные, древнерусские: плата — мзда, топор — секира, молоко — млеко, общественный деятель — будитель.

Дружба наших народов началась давно. Еще Петр I приглашал на службу чешских офицеров, ремесленников, музыкантов. Во времена гуситских войн в армии Жижки сражались русские воины. Подолгу жили в России Дворжак, Направник, в Чехословакии любили бывать Чайковский, Тургенев, Гоголь.

В начале двадцатых годов в Праге, на Италской улице, на вилле «Тереза», разместилось первое советское полпредство во главе с Владимиром Антоновым-Овсеенко, революционером, руководителем штурма Зимнего дворца. На вилле собирался цвет чешской интеллигенции, здесь бывали Юлиус Фучик, Мария Пуйманова, Витезслав Незвал; читали стихи, слушали музыку и мечтали о будущем.

Наша дружба скреплена не только кровью, пролитой в борьбе с общим врагом — фашизмом, но и похожестью судеб, характеров народов. Орбита нашего сотрудничества велика.

По дорогам Сибири бегают грузовики «Татра», а по трубопроводам «Дружба» и «Братство» чехи получают наши нефть и газ. На советских полях работают машины, поставленные чешским «Технополом», а в Пражском метро ходят вагоны, сработанные в Мытищах.

Студенты из Брно проводят трудовой семестр в Баку, а их ленинградские собратья работают на пражской стройке. В Москве вышла книжка словацких поэтов, а чешские дети читают Маршака и Барто. В Праге есть тихая и зеленая Пушкинская площадь, а в Москве — улицы Фучика, Гашека. Стал традиционным фестиваль советской песни в Остраве. Каждый день на Киевский вокзал в Москве «поезд дружбы» привозит гостей из Праги.

Общенациональными стали в Чехословакии конкурсы «Россиана-Памятник Пушкину». Конкурсы на лучшее знание русской и советской литературы, на лучшее исполнение стихов Пушкина. «Пушкин родился летом, — говорит организатор конкурса Иржи Клапка, — творил осенью, погиб зимой. Но за всем, что у нас связано с именем Поэта, стоит вечная весна, обновление мира и жизни».

По всей Чехословакии стоят памятники советским воинам, жизнью своей заплатившим за свободу и мир на этой земле. Стоят величественные мемориалы и скромные сельские обелиски.

Моросил дождь, когда мы пришли на Ольшанское кладбище в Праге. Четыреста двадцать девять гранитных обелисков со звездами. У бронзовой фигуры солдата с автоматом в руках стоял седой человек с наброшенным на плечи домотканым пледом, он только что положил к подножию цветы. Йозеф Глухи часто приходит сюда, где лежат советские воины, погибшие в боях за Прагу. «Дата гибели наших ребят — сорок пятый, десятое мая», — сказал кто-то из поэтов.

Но пора нам проститься с гостеприимной чехословацкой землей, с ее замечательным народом. Собственно говоря, «незамечательных народов не бывает. А если он незамечательный, то он не народ, а просто толпа». Это сказала Марина Цветаева. Она любила Прагу больше, чем Париж. Ей было здесь уютнее, теплее. Она горячо любила чешский народ.

Лучше не скажешь!

_{Площадь святого Вацлова — центр Праги　 В Пражском Граде всегда многолюдно Один из многих средневековых городков Панорама Братиславы Лидице — боль и память Чехословакии «Заградки» — уличные кафе　 Ольшанское кладбище в Праге, где похоронены советские солдаты　 Осеннее солнце. У театра в Братиславе　 Над разливом Дуная}

Этой реке многое было суждено увидеть на протяжении человеческой истории. В пещерах окаймляющих ее гор разжигали огонь первобытные люди — неандертальцы. Тяжелым мерным шагом шли вдоль нее римские легионы. Здесь возникли в период средневековья города, прославившиеся зарождением книгопечатания, первыми в Европе университетами, искусными ремесленниками, торговыми ярмарками, где китайский шелк соседствовал с русскими мехами и африканской слоновой костью. Рабочие промышленного Рура читали здесь прокламации I Интернационала, в массовых забастовках и многотысячных демонстрациях отстаивали свои жизненные права против гнета эксплуататоров. На берегах Рейна шли — на протяжении веков — исключительно кровопролитные войны, что дало Байрону право назвать его «рекой войны». Здесь жили и творили крупные мыслители, писатели, поэты, композиторы, изобретатели, инженеры, ученые. Здесь одинаково сильно развернулись гений созидания и зло разрушения. На берегах этой реки рождались, жили, работали, любили, надеялись и разочаровывались, давали жизнь другим поколениям, умирали миллионы людей.

Река эта, одна из самых больших в Европе, на протяжении тысячи трехсот километров своего течения проходит через шесть государств и четыре раза меняет свое название. Она течет в Альпах и на низменных равнинах, среди холмов и лесов, мимо многих больших городов и крохотных деревушек. По ней ежедневно плавает до семисот судов, и в то же время в ряде мест она совершенно не судоходна. Ее воды то прозрачны и чисты, как хрусталь, то грязны и отравлены. Спуститься по этой реке от верховьев до устья — это познать большое разнообразие природы, ландшафтов, архитектурных стилей, рода занятий и жизненного уклада жителей. Все это вмещается в одно слово — Рейн. Мы приглашаем вас, читатель, совершить путешествие по этой реке и ее берегам.

Истоки Волги, Дуная, Роны четко обозначены. О Рейне этого сказать нельзя. Могучая европейская река многочисленными крохотными ручейками вытекает из ледников и ледниковых озер в заоблачных кручах Швейцарских Альп. Сливаясь вместе, эти ручейки (а иногда они текут внутри толщи скал) образуют Передний Рейн, где-то между перевалом Оберальп (две тысячи сорок четыре метра) и альпийской деревушкой Тчамут. Здесь, в Тчамуте, любители доискаться до истоков Рейна могут зайти погреться (а зимой температура тут опускается до минус двадцати пяти градусов и свистят сильные ветры) в гостиницу «Рейнквелле», по-русски — «Истоки Рейна». В ней всего шесть комнат. Сколько сотен гостиниц, ресторанов, кафе со словом «Рейн» будут располагаться затем от этого места до впадения реки в Северное море!

У города Дизантис, слившись со Средним Рейном, река мчит по узкой горной долине, вбирая в себя слева и справа холодные бурные, ворочащие камни речки и ручьи. Высокие мрачные сосны затемняют иногда водный поток, а то вдруг он вырывается на прогалину и ослепительно блестит под лучами горного солнца. Там и сям на склонах чернеют одинокие хижины горцев: лесорубов, сплавщиков, альпийских проводников, скотоводов. Из тяжелых громадных бревен сложены эти дома на фундаментах из неотесанных камней. Рядом — сараи для сена, овечьи хлева, сыроварни, поленницы дров. Суровые, в чем-то даже дикие места…

И этот край волей истории оказался связанным с одной из славных страниц прошлого нашего народа. Произошло это так. Осенью 1799 года в Швейцарию вошли из Италии русские войска под командованием А. В. Суворова. Перейдя с ожесточенными боями через Сен-Готард и Чертов мост (эти исторические места находятся, кстати сказать, всего в десяти — пятнадцати километрах от истоков Рейна, за Оберпассом), суворовские чудо-богатыри через Альтдорф и Гларис подошли к Паниксу и, преодолев под огнем французов этот заснеженный и обледенелый перевал, спустились у Иланца к Рейну. Дальше русские войска шли уже долиной этой реки до княжества Лихтенштейн, являвшегося тогда частью Австрии.

Нельзя не рассказать и еще об одном. Передний Рейн протекает через кантон Граубюнден, часть населения которого говорит на особом диалекте немецкого языка — «швитцертютче», а часть — на ретороманском языке. И как раз ретороманцы живут на рейнских берегах. Ретороманский язык берет свое начало от завоевания этого края римлянами, но чистоту языка Цицерона и Вергилия он потерял: миграция народов внесла на протяжении веков свои «поправки» в этот чудом уцелевший с приснопамятных времен латинский язык. Однако в Граубюндене в шутку говорят, что если бы вдруг ожил легионер Юлия Цезаря и спросил в киоске пачку сигарет или поинтересовался бы счетом последнего футбольного матча, — его бы поняли. Заметим кстати, что и Рейн ретороманцы называют не как немецкоговорящие швейцарцы, а «Рейн Антерирум».

А река течет все дальше. Временами она глухо ревет, стиснутая каньоном, потом выплескивается мелководьем на усеянное галечником широкое ложе. Со стуком проносится через нее по железному мосту поезд из нескольких желто-красных вагончиков или на головокружительной высоте по бетонной эстакаде шелестят шины автомобилей, автобусов с туристами — край ведь один из самых привлекательных по красоте и девственности природы. Шагают, переходя то на левый, то на правый берег, мачты: кантон Граубюнден называют «электрическим» за большой вклад его гидроэлектростанций в энергетику страны.

Обойдя главный город Граубюндена — Кур, река — теперь уже называющаяся просто Рейн — плавно поворачивает на север и проходит по границе между своей «родиной» Швейцарией и княжеством Лихтенштейн. Граница, впрочем, забавная. Через Рейн перекинут мост, посредине которого два флага: швейцарский — белый крест на красном фоне и лихтенштейнский — сине-красный с золотой короной. Ни пограничных столбов, ни заграждений, ни пограничников, ни таможенников. Для въезда в княжество из Швейцарии не требуется ни виз, ни таможенного досмотра, так как с 1923 года это крохотное государство находится в таможенной унии со Швейцарией. На территории княжества обращается с тех же времен швейцарский франк, своей валюты нет. Есть еще немало других интересных черт. Например, нет армии. Полицейских что-то около трех десятков, да и то они почти все сосредоточены в столице княжества, где их осаждает толпа туристов со всего света с фотоаппаратами и кинокамерами (как же: лихтенштейнский полицейский в яркой форме, будет что показать дома!). Парламент этого мини-государства с населением двадцать шесть с половиной тысяч жителей и площадью сто пятьдесят семь квадратных километров состоит всего из пятнадцати человек, но они принадлежат к двум соперничающим политическим партиям. Правительство, парламент, почти все другие государственные учреждения помещаются в одном доме всего в три этажа.

Въехав в Лихтенштейн по шоссе, ведущему из Кура, мы увидели слева, почти у самого Рейна, на холме, замок, построенный еще в XIII веке (здесь историко-этнографический музей княжества). А по пути нашего следования — небольшой городок Бальцерс. Здесь узнали, что в мэрии Бальцерса установлена была в 1984 году мемориальная доска с надписями по-немецки и по-русски в память о том, что здесь останавливался на ночлег генералиссимус Суворов со своей армией после Швейцарского похода. Машина шла по широкой долине мимо прилегающих к Рейну фруктовых садов, огородов, теплиц. Справа по склону гор поднимались вверх виноградники, буковые и дубовые рощи. Где-то мелькали стальные полоски небольших водопадов. Тучи сгущались там, где по горной цепи проходила граница с Австрией.

Еще несколько минут, и мы в Вадуце. Небольшой, утопающий в зелени городок уютно пристроился у подножия высокой горы, на которой вырисовываются контуры средневекового замка-крепости, где находится резиденция князя. Заполняющие его улицы толпы туристов медленно движутся мимо лавочек с сувенирами (часы с кукушкой, оленьи рога-кубки, палки, имитирующие альпенштоки, косынки, веера, зонты — все с надписью «Лихтенштейн», что неотразимо влечет приезжих иностранцев), кафе и ресторанов. Большая очередь на почтамте: ведь очень красивы лихтенштейнские марки. Кстати, в 1984 году в княжестве была выпущена марка с портретом Суворова — единственная за рубежами нашей страны. Людно и в картинной галерее — это одно из богатейших частных собраний мира (оно принадлежит князю). Здесь Рембрандт, Рубенс, Боттичелли и другие великие живописцы. В этом маленьком государстве есть самые современные заводы. Они производят продукцию в малых сериях, но требующую высокой квалификации рабочих и инженеров, продукцию высокой стоимости: мощные вакуумные насосы, оборудование для нужд ядерной физики, оптику и т. п. Известно также и то, что в домах на тихих улочках лихтенштейнских городов разместились тысячи контор крупнейших фирм капиталистического мира, которые вершат здесь огромные сделки, пользуясь тем, что в княжестве налоги на такие финансовые операции чрезвычайно низки.

Из Вадуца снова возвращаемся на берег Рейна. Река течет узкой лентой, с моста видно, какая она здесь мелкая. Но ложе ее на удивление широкое — это свидетельствует о том, что здесь бывают сильные разливы. Старики помнят наводнение 1927 года, когда бурно клокотавший от таяния альпийских ледников и снегов в верховьях Рейн, выйдя из берегов, принес большие бедствия и разрушения и лихтенштейнцам и их соседям швейцарцам. Те и другие — люди практичные и сделали все, чтобы не допустить повторения буйств водной стихии: отсюда и далее вдоль швейцарско-австрийской границы, вплоть до впадения Рейна в Боденское озеро, вытянулись высокие дамбы.

Сорок километров течения Рейна от северной границы Лихтенштейна до Боденского (иначе оно называется Констанцское) озера ничего примечательного не содержат. В самом устье река на короткое время становится полностью австрийской «собственностью». Справа, на небольшой полоске австрийского берега озера (всего двадцать километров, недаром австрийцы говорят, что они смотрят на Боденское озеро в «окошко»), стоит город Брегенц. На улицах много гуляющей публики в тирольских национальных костюмах: мужчины в коротких, до колен, штанах, гетрах, куртках и серых суконных шляпах с пером, женщины в длинных, почти до полу, темных юбках с передником и безрукавках — корсажах, зашнурованных спереди. Словно возрождая прошлый век, кто-то заливисто играет на губной гармошке. А у входа в ресторан старик скрипач выводит знакомую мелодию бетховенского «Сурка», в пустой футляр у его ног сыплются медяки.

На той стороне озера — это уже территория ФРГ — чернеет россыпь домов Фридрихсхаффена. Там в первой половине нашего века инженер граф Ф. Цеппелин строил и испытывал свои дирижабли (вспомним, что один из них летал на полюс и в его экипаже был прославленный советский радист Эрнст Кренкель). Впрочем, у Фридрихсхаффена была и дурная слава: там во времена гитлеровской Германии авиационные заводы выпускали бомбардировщики «дорнье», превращавшие в кирпичную пыль древние европейские города..

Пробравшись к западной оконечности Боденского озера, Рейн выходит из него между двумя городами: западногерманским Констанцем и Крейцлингеном, половина которого принадлежит ФРГ, а половина — Швейцарии. Констанц знаком нам тем, что в 1415 году католический собор, или, правильнее, церковное судилище, сжег там на костре национального героя чешского народа, выдающегося мыслителя Яна Гуса. Пепел его был брошен в Рейн.

Если ехать от Боденского озера вдоль Рейна на запад — заметим: именно ехать вдоль, а йе плыть, ведь река все еще абсолютно не судоходна, — то попадешь в город Шаффхаузен, городок, словно сошедший со страниц сказки. Дома в стиле барокко и рококо с пышно разукрашенными различными архитектурными деталями фасадами: эркеры с высокими окнами, балконы с витиеватой решеткой и шатровыми навесами, лепной орнамент — завитки, лепестки цветов, розетки, человеческие фигурки. И таких домов около полусотни, они образуют очень красивые улицы — ансамбли и площади. Дома желтые, красные, зеленые, голубые, коричневые, белые, что делает их еще более нарядными. Фасады многих домов превращены в картины, преобладают библейские сюжеты, сцены из рыцарской жизни, мифология. Шаффхаузен прилагает все усилия для сохранения этой сказки наяву, благодаря которой город буквально ломится от туристов. Фрески на фасадах, решетки, лепка тщательно реставрируются, подкрашиваются, и старый город выглядит буквально как игрушка. Впрочем, однажды жителям Шаффхаузена пришлось иметь дело с разрушительной силой не только времени, но и человека! В 1944 году англо-американская авиация сбросила бомбы на этот город, к счастью не причинившие больших бед. Инцидент был объяснен навигационной ошибкой, так как город лежит на самой границе, да еще в анклаве, вдающемся в территорию соседней страны (надо заметить, что государственная граница то идет строго посередине Рейна, то отходит от него на три — пять, а то и на двадцать километров). Шоссе почти все время «перешагивает» через реку то туда, то сюда.

«Тот не видел Рейна, кто не бывал у Шаффхаузенского водопада», — говорят швейцарцы. Действительно, водопад этот впечатляет. Река здесь сдавливается невысокими горами с обеих сторон. Прорвавшись сквозь эту горловину, она обрушивается со скалы на двадцать — тридцать метров красивым водопадом в полтораста метров шириной. Швейцарцы издавна научились извлекать пользу из особенностей своей природы. Рейнский водопад дает электроэнергию для находящихся рядом предприятий, а также немалые доходы от массы туристов, приезжающих полюбоваться на него днем и ночью. Да, ночью тоже, потому что с наступлением темноты водяная стена и взлетающие над ней тучи брызг окрашиваются в различные цвета прожекторами, установленными на высовывающихся из клубящегося потока камнях. Феерическая картина! Вот только не препятствовал бы водопад судоходству, говорят более «заземленные» на реальность швейцарские, западногерманские и австрийские транспортники.

Продолжим наше путешествие. Рейн течет по ровной местности, меж красивых перелесков, полей с колосящейся пшеницей или лугов с высокой сочной травой. Окрестные холмы сплошь одеты виноградниками. Там, где долина сужается, невысокие горы поросли елями. Река уже куда шире и полноводнее после Боденского озера, она явно набирает силу, но вода уже местами загрязненная (куда ей до прозрачного Рейна в Альпах). Сказывается то, что с западно-германского берега, более индустриального и заселенного, стекают в Рейн разные отходы. И все же загрязненность воды терпимая — на отмелях то и дело встречаются пляжи с купающимися.

И наконец, последний швейцарский город на нашем пути — Базель. Это второй по величине город страны (около двухсот двадцати тысяч жителей). В летописях он упоминается еще в IV веке н. э., но остатки римских построек показывают, что он имел еще более древнюю историю. Базель расположен в узкой долине у подножия Юры и Шварцвальда, на самом стыке границ Швейцарии, ФРГ и Франции. Через него проходят железные дороги и автострады, связывающие эти страны. Город раскинулся по обе стороны Рейна, который в этом месте уже настолько широк и глубок, что Базельский порт принимает даже небольшие морские суда. Значение этого порта для внешней торговли страны очень велико: через него идет треть всего импорта, почти пятая часть экспорта. У его причалов ежегодно швартуется около пятнадцати тысяч судов. Но территория, на которой разместились портовые сооружения, значительно меньше, чем у портов соседних стран с таким же грузооборотом. Объяснение простое: земли мало и стоимость квадратного метра крайне высокая. Вот и приходится предельно сжимать все сооружения и одновременно крайне точно выдерживать график погрузки, чтобы ни одно судно, ни один железнодорожный состав не находились в порту без нужды. И еще одна любопытная черта: Швейцария, не имеющая прямого выхода к морю (только через Рейн), имеет, однако, свой морской флот, около тридцати судов. Они приписаны либо к Базельскому порту, либо к морским портам других стран.

С высокого берега Рейна, с площадки у стен Базельского собора (в нем, кстати, находится могила философа-гуманиста Эразма Роттердамского), открывается дивный вид на реку, мосты (по одному из них в 1815 году вступили русские войска, шедшие. на наполеоновский Париж), на старинную часть города на левом берегу и на более новую — на правом. Множество флагов над зданиями кубической формы прямо перед нами на той стороне реки — это павильоны Базельской промышленной ярмарки. Ежегодно весной здесь выставляются образцы продукции всех отраслей хозяйства Швейцарии, представлены и четыре-пять зарубежных стран (дважды выставлял свою продукцию СССР). На севере виднеется частокол заводских труб, высотные здания ультрасовременного типа. Это «королевство химии», как называют базельские химические предприятия. Рядом с заводами в высотных зданиях размещаются дирекции и научно-исследовательские лаборатории трестов и концернов «Сиба-Гейги», «Сандоц», «Гоффман-Ла-Рош», они специализируются на выпуске медикаментов, анилиновых красителей и др.

В Старом городе немало зданий, восходящих к XIII–XVI векам, особенно красива ратуша, ярко-красного цвета, украшенная по фасаду фресками. Город богат музеями, широкую известность имеет Музей изящных искусств с полотнами Гольбейна, Беклина, Ван Гога, Пикассо. Достопримечательностью Базеля является его зоопарк. Прежде всего в нем представлено большое количество животных и птиц (в Европе нет столь богатого обезьянника), и второе — это особенно бросается в глаза при сравнении со многими другими зоопарками, где звери зажаты в узких клетках, — здесь они чувствуют себя вольготно на деревьях и кустарниках, в больших загонах и вольерах.

Таково настоящее Базеля. Но люди строят планы на будущее. Широко обсуждается вопрос о том, чтобы превратить Рейн в транспортную артерию также и на участке от Базеля до Боденского озера. Канал помог бы обойти пороги и Шаффхаузенский водопад. В том, чтобы сделать судоходным этот участок реки, особенно заинтересована Австрия, которая через Боденское озеро и Рейн получила бы выход к Северному морю, Атлантике и смогла бы «переваливать» грузы с Дуная на Рейн. Есть и другой проект: соединить Рейн на участке между Базелем и Шаффхаузеном с верхним течением Роны у Женевы, используя швейцарские реки и озера и прорыв несколько каналов. Тогда был бы создан «голубой пучок», связывающий три крупнейшие западноевропейские реки — Рейн, Рону и Дунай.

«Мертвая река в сердце Европы» — этот заголовок внезапно запестрел в ноябре 1986 года на страницах всей мировой прессы. Так стали называть Рейн после того, как в него попало в результате пожара на расположенном в Базеле складе химического концерна «Сандоц» около тридцати тонн высокотоксичных веществ. Они устремились вниз по течению, отравляя воду на территории Франции, ФРГ, Нидерландов. Это была одна из крупнейших экологических катастроф в Западной Европе. Она обернулась колоссальными потерями для прирейнских стран. Погибло более миллиона рыб. Находящиеся вдоль реки водозаборные станции прекратили работу, питьевую воду для жителей прирейнских городов и деревень стали привозить издалека в поливочных и пожарных цистернах. По мнению специалистов, хорошо, если удастся восстановить чистоту воды и ликвидировать все неприятные последствия к концу восьмидесятых годов.

Катастрофа выявила поистине трагическое положение главной водной артерии Западной Европы. Экономя — в погоне за прибылью — на очистных сооружениях, многие прирейнские промышленные предприятия во Франции и ФРГ, как выяснилось, на протяжении уже долгого времени сбрасывали ядовитые отходы непосредственно в реку. Более того, как только стало известно о происшедшем в Базеле, некоторые западноевропейские заводы тут же «под шумок» сбросили в Рейн дополнительную порцию ядовитых отходов. Такова мораль «большого бизнеса»!

…Покинем Базель и продолжим наше путешествие. Мы простимся со Швейцарией, чтобы попасть одновременно во Францию и ФРГ: ведь на протяжении двухсот с лишним километров Рейн служит естественной границей между двумя государствами, отделяя французский Эльзас от западногерманской земли Баден. Сейчас нам предстоит знакомство с Эльзасом…

Эльзас расположен в своего рода коридоре, образованном двумя горными массивами — Вогезами (с французской стороны) и Шварцвальдом (со стороны ФРГ). Протекающий посередине Рейн во все времена играл роль барьера между Францией и Германией. Эльзас и Баден, входившие в состав Германской империи, «хотя и казались близнецами, жили изолированно», — замечает французский географ Жорж Шабо. Присоединение в 1648 году Эльзаса к Франции только усилило значение Рейна как барьера.

Когда французский король Людовик XIV совершил поездку по Эльзасу, то он был поражен красотой речной долины, лесов, полей, виноградников и воскликнул: «Какой дивный сад!» Эту свою репутацию Эльзас сохраняет и по сей день, являясь, несомненно, среди французских провинций одной из немногих, которые сумели, несмотря на бурное развитие промышленности, сохранить свой самобытный характер, природу, традиции, архитектуру.

Эльзас состоит из примыкающей к Рейну равнины, мягких, удивительно живописных предгорий Вогезов и, наконец, самих Вогезских гор, достигающих в отдельных местах тысячи четырехсот метров. Вогезы ограничивают доступ сюда дующих с Атлантики холодных ветров. Летом здесь достаточно солнца и тепла, чтобы выращивать кукурузу, а главное — виноград, принесший значительную долю славы этой провинции. Средняя июльская температура в районе Кольмара, например, двадцать один градус, а в районе Страсбурга — девятнадцать градусов.

На Эльзасской равнине и в предгорьях Вогезов растет виноград, из которого делают широко известные эльзасские белые вина. Здесь также множество фруктовых, особенно вишневых, садов. На территории департамента Нижний Рейн, то есть на севере Эльзаса, выращивается хмель — основа для пивоваренной промышленности.

История Эльзаса — это история сложных взаимоотношений Франции и Германии. Как мы уже говорили, после Тридцатилетней войны, в 1648 году, Эльзас отошел к Франции, но так называемые имперские города, в первую очередь Страсбург, остались в подчинении Германской империи. В 1673 году Людовик XIV занял десять городов Эльзаса, а затем в 1681 году французским стал и Страсбург. В период Великой французской буржуазной революции жители Эльзаса продемонстрировали свою приверженность Франции. Однако история распорядилась в дальнейшем по-своему. После поражения Франции в войне 1870–1871 годов Эльзас и часть Лотарингии были захвачены Германией. По Версальскому мирному договору 1919 года эта территория была возвращена Франции. В 1940 году фашистская Германия вновь аннексировала Эльзас и Лотарингию, которые были освобождены лишь в конце 1944 — начале 1945 года.

Пограничное положение Эльзаса, тот факт, что он неоднократно переходил из рук в руки, несомненно, отразились на формировании его населения. На протяжении веков создали эльзасцы свою своеобразную культуру, свои обычаи, которые они бережно сохраняют и по сей день.

Конечно, главным по значению, по богатству исторического и культурного наследия является Страсбург — историческая столица Эльзаса, а ныне административный центр департамента Нижний Рейн. Но коль скоро мы избрали в качестве нашего «гида» реку Рейн, не будем забегать вперед и начнем наше знакомство с Эльзасом с департамента Верхний Рейн. С юго-запада на северо-восток его пересекает канал Рейн — Рона. Этот канал, идущий по французской территории, имеет очень большое значение, так как позволил соединить север Европы со средиземноморским побережьем.

Водный режим Рейна зависит от Альп, которые определяют его питание, и от низких гор и плато, вдоль которых он потом протекает. Летом река пополняется прежде всего за счет таяния альпийских снегов, а зимой — за счет дождей. Сейчас режим Рейна в целом благоприятен для судоходства, хотя в прошлом, до строительства гидросооружений на Рейне, бывали моменты, когда уровень воды опускался настолько низко, что приходилось ставить на прикол крупные суда.

Большие трудности для судоходства создавались из-за того, что Рейн не прорыл себе здесь достаточно глубокого ложа. Хотя во все времена Рейн в Эльзасе был судоходным, люди давно поняли, что необходимо провести большие работы для создания удобных и стабильных условий для навигации. Такие работы начались еще в прошлом веке. Сооружались плотины. Но окончательно проблема устойчивого судоходства по Рейну была решена только в нашем веке со строительством Большого эльзасского канала. Этот канал, идущий вдоль Рейна практически от швейцарской границы до Страсбурга, состоит из бьефов длиной до пятнадцати километров, шлюзов и гидроэлектростанций перед каждым из них. Сооружение канала способствовало превращению Страсбурга в крупный порт Франции, о чем подробнее будет рассказано ниже.

Ну а сейчас давайте отвлечемся немного от реки и посетим Мюлуз — один из трех, вместе со Страсбургом и Кольмаром, главных городов Эльзаса, его крупный промышленный центр. Промышленное лицо города предопределило развитие в нем с середины XVIII столетия текстильной промышленности. Первая мануфактура открылась в Мюлузе в 1746 году. Здесь родился способ нанесения рисунка на ткань с помощью деревянных матриц (так называемая набивная ткань), который сразу же завоевал признание. В середине XIX века создаются школы рисунка, красителей, ткацкого дела, первая во Франции коммерческая школа. Однако в наше время, в последние два-три десятилетия, текстильную промышленность охватывает глубокий кризис. Происходит резкое сокращение производства и неизбежные для капиталистической системы массовые увольнения.

Второй главной сферой промышленной деятельности Мюлуза становится разработка богатейшего месторождения калийных солей. Эльзасский бассейн калийных солей принадлежит к числу шести крупнейших в мире. Здесь добывается примерно десять процентов мировой добычи калийных солей, используемых практически полностью в качестве минеральных удобрений для сельского хозяйства.

К этим двум главным видам промышленной деятельности в последние десятилетия прибавились и другие: текстильное машиностроение, автомобилестроение (свой завод здесь имеет фирма «Пежо»), химическая промышленность. В Мюлузе есть Научно-исследовательский центр текстиля, Высшая школа текстильной промышленности.

Любопытен музей набивной ткани. Он рассказывает об истории изготовления этих тканей во всех странах мира. В музее представлены старинные приспособления, с помощью которых на ткань наносились рисунки, образцы различных тканей, а их здесь собрано около десяти миллионов!

Еще один музей — Французский музей железных дорог, в котором собрана коллекция паровозов производства 1844–1936 годов.

Продолжив путь на север, через сорок километров попадем в Кольмар, административный центр департамента Верхний Рейн. Попутно обратим внимание на то, что все крупные эльзасские города стоят на сравнительно большом удалении (пятнадцать — двадцать километров) от Рейна. Причина в том, что до сооружения системы каналов со шлюзами, плотин, позволяющих регулировать уровень воды, река в отдельные годы выходила в половодье далеко за пределы своего русла, причиняя большие беды находившимся на ее берегах населенным пунктам.

Кольмар считают самым типичным эльзасским городом. Его узкие улочки со старыми украшенными резьбой по дереву домами необычайно живописны. Прекрасно сохранились многочисленные памятники средневековья. Один из старых районов города, расположенный на каналах, получил название «малой Венеции». Но главной достопримечательностью Кольмара является разместившийся в бывшем монастыре доминиканцев музей Унтерлинден, в котором собраны образцы прирейнского искусства. Центральный экспонат музея — знаменитый Изенгеймский алтарь работы Маттиаса Грюневальда, созданный в начале XVI века и сочетающий в себе характерные черты северной и южной школ европейской живописи того времени.

Из Кольмара совершим небольшую прогулку по Эльзасу сельскому. Отправимся сначала в Мюнстерскую долину, что расположена в двадцати километрах на запад от Кольмара, то есть в сторону Вогезских гор. Это одно из живописнейших мест Эльзаса широко известно прежде всего благодаря мюнстерским сырам, которые изготовляют здесь уже много веков. Название они получили от Мюнстерского аббатства, в котором жили и варили сыр пришедшие сюда в VII веке ирландские монахи. С их легкой руки сыроварение стало основным занятием местных жителей. От города Мюнстер начинается «Дорога сыра» — туристский маршрут, проходящий через ряд ферм-трактиров, где туристов приглашают отведать и сыр и местную кухню вообще.

Коль скоро мы заговорили о местной кухне, то скажем, что Эльзас славится и мастерством его кулинаров. Прежде всего это паштет из гусиной печенки, считающийся во Франции одним из деликатесов, но если это блюдо относится к разряду деликатесов (ее подавали, как мы помним из книг Дюма, королям и кардиналам), то «шукрут» — это скорее пример народной кухни. Приготавливается он из кислой капусты, которую, после того как хорошенько промоют в холодной воде, варят в течение двух часов вместе со свиным жиром и кусками довольно жирной свинины. Для аромата добавляют почки можжевельника, лавровый лист, чеснок, другие специи. Варится капуста в сухом белом вине. Подается вместе с отварным картофелем, сосисками, кусочками чесночной колбасы и ветчины, которые, с тем чтобы они пропитались ароматом, кладут в капусту минут за десять до готовности. Получается очень сытное (и довольно тяжелое), чрезвычайно ароматное и красивое блюдо. Известен Эльзас и своей выпечкой — пирогами и кексами.

От Кольмара берет начало и другой живописный туристский маршрут — «Дорога вин», которая доходит практически до Страсбурга. Извиваясь, дорога то поднимается на мягкие склоны вогезских предгорий, то спускается в долину, пробираясь между бесконечными виноградниками и вишневыми садами. Встав в Кольмаре на эту дорогу, мы вскоре попадем в городок Реквир. Он сохранился таким, каким был в XVI веке. На украшенных резьбой домах часто можно прочитать фамилии людей, строивших их много веков назад. Кстати сказать, сегодняшние обитатели некоторых из этих домов носят те же фамилии…

«Дорога вин» — это не только старинные городки и деревушки. Вдоль нее встречаются и замки — «бурги», напоминающие о бесчисленных сражениях, которые велись здесь. Но если от сражений последней мировой войны здесь не осталось никаких следов, кроме крестов на могилах погибших, то сооруженные в годы раннего средневековья на вершинах скал крепости с толстыми стенами и башнями сегодня воспринимаются нами как интереснейшие памятники старины. Выдающийся французский писатель и поэт Виктор Гюго в конце тридцатых — начале сороковых годов совершил путешествие по Рейну, которое вылилось в опубликование в 1842 году путевых заметок «Рейн». Гюго посвятил Рейну не только эти заметки, не только стихи, но и целую серию картин (он еще был и художником!).

Поездка по этой дороге увлекательна, и можно было бы не торопиться, но нам еще предстоит побывать в Страсбурге — столице Эльзаса, крупном рейнском порту, хотя, если быть точным, сам он стоит не на Рейне, а на реке Иль, впадающей в него.

Страсбург возник в I веке до н. э. Здесь был основан римлянами укрепленный лагерь Аргенторатум. Название «Стратебургум», превратившееся со временем в Страсбург, появилось в VI веке. С 925 года город входит в состав королевства Германия. В 1262 году получает статус «вольного имперского города». Быстро приобретает известность как важный экономический центр. С 1681 года он в составе Франции. Как и весь Эльзас, дважды затем аннексировался Германией — в 1871–1918 и 1940–1944 годах.

Положение Страсбурга на важной водной магистрали определило значение города, в котором сегодня проживает около трехсот тысяч, а с пригородами — около полумиллиона жителей. Страсбург — это большой промышленный город и важный транспортный узел. В последнее время Страсбург стал своеобразным западноевропейским политическим центром. Здесь с 1949 года размещается штаб-квартира Европейского совета, членами которого являются двадцать одно западноевропейское государство, проводятся сессии Европейского парламента (консультативного органа «Общего рынка»).

Знакомясь со старой частью города, мы прежде всего направимся, конечно, к всемирно известному Страсбургскому собору, строившемуся в XI–XVI веках. Собор считается одним из самых совершенных сооружений готической архитектуры, поражающим чистотой и изяществом своих линий.

В Страсбурге сохранилось множество старинных домов типичной эльзасской постройки. Наиболее известный среди них — «дом Камерцелле», построенный в начале эпохи Возрождения и украшенный множеством скульптур. Уже в средние века Страсбург выделялся как крупный культурный центр, чему в не малой степени способствовало создание практически одной из первых в Западной Европе типографий. Иоганн Гутенберг — изобретатель европейского способа книгопечатания — жил в Страсбурге с 1434 по 1444 год и работал там над главным творением своей жизни. Всего через несколько лет после отъезда из Страсбурга он открыл в германском городе Майнце свою первую типографию (об этом мы расскажем дальше). Жители Страсбурга гордятся его пребыванием в их городе, о чем свидетельствует памятник Гутенбергу, установленный на одной из площадей.

Страсбург подарил Франции… ее государственный гимн. А произошло это вот как.

«Послушайте, Руже! Вы ведь поэт и музыкант, так сочините же нам что-нибудь достойное для пения!» С такими словами обратился 24 апреля 1792 года мэр Страсбурга Дитрих к молодому офицеру инженерных войск Руже де Лилю — одному из участников прощального обеда перед отправкой на фронт добровольцев Рейнской армии. Мог ли тогда страсбургский мэр догадываться, что эти слова, глубоко затронувшие Руже де Лиля, войдут в историю? В течение ночи соседи слышали, как из комнаты Руже лились звуки скрипки, как он произносил какие-то стихи. А в семь часов утра он ворвался к своему другу офицеру и спел ему сочиненную за ночь «Боевую песню Рейнской армии». Друзья тут же устремились к Дитриху… Родившаяся в Страсбурге военная песня быстро распространилась во всей армии. Но больше всего она понравилась добровольцам из Марселя, которые сделали ее своей, назвав «Марсельезой». Уже из Марселя она попала в революционный Париж. Официально она была утверждена государственным гимном Франции в 1887 году. «Марсельеза» стала и песней революционеров во многих странах, в том числе и в царской России. О рейнском происхождении «Марсельезы» напоминает мемориальная доска, установленная на одном из зданий в центре города.

В Страсбурге находится один из старейших во Франции университетов. Он был основан в 1621 году, и среди его студентов был юный Гете. В настоящее время в этом университете обучается тридцать пять тысяч студентов.

Всякий, кто посещает Страсбург, непременно совершает прогулку по старинному его району «Малая Франция» на берегах спокойно текущей реки Иль. Этот квартал с его остроконечными крышами и живописными мостиками-переходами является одним из градостроительных шедевров Франции.

Архитектура сегодняшнего Страсбурга — это прежде всего Дворец Европы, в котором находится штаб-квартира Европейского совета и проходят сессии Европейского парламента. Радио и телевидение часто ведут репортажи из Дворца Европы, и надо заметить, что они нередко звучат пессимистически. Причина — в острых противоречиях между капиталистическими государствами Европы. Сколько раз Страсбург был местом ожесточенных споров между членами «Общего рынка». «Куриная война», «стальная война», «молочная война» — борьба за рынки сбыта, стремление партнеров по ЕЭС обеспечить любой ценой свои интересы.

Страсбург — это также крупный порт. Ежегодно через его причалы проходит более пятнадцати миллионов тонн грузов. Значение страсбургского порта и в том, что отсюда берут свое начало два важнейших для Франции канала — Рейн — Рона и Рейн — Марна. Отсюда грузы из ФРГ, из Бельгии и Голландии могут направляться далее по всей стране — по воде, железным дорогам, автострадам.

Географическое положение Страсбурга в сочетании с его историческими и культурными традициями является сильным козырем для сегодняшнего развития города. Он известен, например, своей ежегодной международной ярмаркой, своими музыкальными фестивалями. Во Франции хорошо известны такие высокопрофессиональные коллективы, как «Опера Рейна», «Балет Рейна», Страсбургский национальный драматический театр, Страсбургский филармонический оркестр.

От Страсбурга Рейн устремляется в северо-восточном направлении, чтобы примерно через пятьдесят километров проститься с Францией и оказаться полностью на территории ФРГ. Но прежде чем продолжить наше путешествие — уже по ФРГ, — совершим еще одну поездку в глубь Эльзаса, в местечко Нацвиллер, где в годы войны был гитлеровский концентрационный лагерь Штрутхоф. Среди более сорока тысяч его узников были и советские военнопленные. Из двенадцати тысяч замученных в этом лагере более тысячи — советские граждане.

Нам довелось присутствовать в воскресенье, 23 июня 1985 года, в этом лагере, оставленном в неприкосновенности в назидание потомкам, на церемонии памяти жертв войны. Состоялось открытие мемориальной доски с такой надписью: «Памяти советских граждан, умерших или казненных здесь в 1941–1944 годах».

Среди участников церемонии был и парижанин Робер Лине — активный участник движения Сопротивления, узник лагеря Штрутхоф под номером 4487. «Мне довелось, — рассказал он нам, — общаться здесь с советскими заключенными. Все мы были свидетелями их безграничного мужества, презрения к смерти, отваги, которая вселяла веру в победу. Мы никогда не забудем уроки прошлого и всегда будем помнить, чем мы обязаны советскому народу, Советской Армии!»

После Эльзаса река полностью отходит от франко-западногерманской границы и меняет свое французское имя ле Рэн на немецкое «дер Райн». Это название невольно воспринимается мрачновато и тяжеловесно, словно литавры и трубы в вагнеровском «Кольце Нибелунга». И все же не стоит спешить с выводами. Ведь немецкая часть Рейна так разнообразна по своему ландшафту, этнографическому орнаменту, экономической деятельности населения, его историческому и культурному наследию. И уж коль скоро была помянута оркестровая медь Рихарда Вагнера, то нельзя забывать и то, что именно в Кельне, на берегу Рейна, начал писать свою искрящуюся весельем оперетту «Парижская жизнь» Жак Оффенбах; с Рейном так или иначе связано творчество таких выдающихся деятелей культуры, как Иоганн Вольфганг Гете и Генрих Гейне, Людвиг ван Бетховен и Роберт Шуман, писатель средневековья, создатель знаменитой сатиры «Корабль дураков» Себастьян Брант и наш современник Томас Манн.

«У этой реки — мужское имя, оно кельтского происхождения, а большинство городов на берегах Рейна было построено римлянами, и в их названиях угадывается торжественная и звонкая латынь… Римляне возводили свои каменные здания, мостили плитами улицы, окружали поселения стенами непременно на левом берегу реки, оставляя правый, низкий и болотистый, германским племенам. Вот почему Рейн протекает не через города, а мимо них — мимо Майнца, Кобленца и Бонна, Кельна и Дюссельдорфа…» Так говорил нам человек, родившийся на берегах Рейна, в Кельне, настоящий «рейнландец», крупнейший писатель ФРГ Генрих Белль. В тот день, после гигантской (полмиллиона человек!) антивоенной манифестации в Бонне, где уже смертельно больной писатель выступал, опираясь на костыли, мы стояли на высоком рейнском берегу, и он, глядя на серый пояс реки, скрепленный огромной пряжкой моста, говорил: «Миллионы пар глаз вот так смотрели и смотрят поныне на Рейн — и вид его неизменен. Даже изгаженный промышленными отходами, он остается по-королевски величественным…»

Но стоит вернуться туда, где Рейн становится исключительно немецкой рекой, — в западногерманскую землю Баден-Вюртемберг, к плавным холмам Швабии, укрытым виноградниками.

Климат здесь мягкий, река спокойна и нетороплива, — и первый крупный город, который встречается на ее пути, хотя и не совсем на ее берегу, называется соответственно «Карлов покой» — Карлсруэ. Даже беглый взгляд на его план в путеводителе наталкивает на сравнение с веером этого города, чьи улицы расходятся из одной точки. Скрепкой для планочек веера служит дворец, заложенный в 1715 году маркграфом Карлом Вильгельмом (как гласит легенда, разыскивая в лесу веер, потерянный его супругой, маркграф прилег отдохнуть и во сне увидел веерообразный город). Дворец-музей сильно пострадал в пламени минувшей войны, он был восстановлен в пятидесятых — шестидесятых годах. Карлсруэ, население которого приближается к тремстам тысячам, известен сегодня в ФРГ одним из крупнейших политехнических вузов, а также как резиденция двух высших органов юридической власти — федеральной судебной палаты и федерального конституционного суда.

Генрих Белль был прав: Рейн в его немецком течении и в самом деле не перерезает ни один город надвое, подобно Сене, Темзе или Дунаю. Но есть места, где рекой соединены два совершенно разных города. Это прежде всего Мангейм и Людвигсхафен, возле которых Рейн, кстати сказать, вбирает и первый крупный приток Неккар.

Начнем с Мангейма и с его планировки. Ее геометричность настолько аккуратна, что поражает самих немцев. Идея исходила от голландского архитектора Бартела Яйсона, который в 1606 году начал разбивать территорию на точные квадратики, они были пронумерованы, затем снабжены буквенными обозначениями, и сегодня мангеймец спокойно сообщит нам, что живет по адресу: «Внутренний город, квадрат А-2»…

Гордится город и дворцом в стиле барокко. Возведено было это прекрасное здание в середине XVIII века при перенесении курфюрстом Карлом Филиппом своего двора из Гейдельберга (кстати сказать, этот город, известный своим старинным университетом, находится всего в трех десятках километров от Рейна) в Мангейм. Сегодня «Дворец-резиденция курфюрста» (так именуется это сооружение) наполовину занят музеем, а наполовину — местным университетом. Впрочем, Мангейм — это прежде всего речной порт, второй по размерам (после Дуйсбурга) не только в ФРГ, но и в Западной Европе: его ежегодный грузооборот — 45 миллионов тонн, и он принимает двадцать тысяч судов. Мангейм — это город-труженик: речник, машиностроитель, текстильщик, и не случайно, что здесь, несмотря на все чудовищные препоны «демократического» западного общества, трудовые люди издавна избирают в городской совет коммунистов. Кстати сказать, председатель Германской компартии Герберт Мис — родом из Мангейма, где прошла значительная часть его трудовой и партийной деятельности.

Сосед Мангейма через Рейн, Людвигсхафен, значительно моложе (ему нет и ста пятидесяти лет). Он тоже трудяга, и прежде всего на Рейне, о чем говорит само название города («хафен» — гавань, порт); другая его специализация — химическое производство, здесь на гигантских заводах концерна «Бадише анилин-унд сода-фабрик» (БАСФ) производится, в частности, высококачественная пленка для магнитофонов.

Людвигсхафен — крупнейший город земли Рейнланд-Пфальц. С 1977 года он поддерживает добрые партнерские связи с городом металлургов и химиков Сумгаитом в Советском Азербайджане. «Знакомство наших граждан с Советским Союзом на примере Азербайджанской ССР — важный шаг на пути взаимопонимания между обоими народами, а значит, и вклад в дело разрядки и мира», — так считает обер-бургомистр Людвигсхафена Вернер Людвиг.

Столица Рейнланд-Пфальца всего в семидесяти километрах от Людвигсхафена, если мчаться по серому рулону «автобана», развернутому, словно по линейке, на север, но, разумеется, несколько дальше, если повторять на пассажирском судне все величавые изгибы реки. И снова пара городов, будто две чаши весов, — какая перевесит? Одна чаша — Майнц, главный город Рейнланд-Пфальца, другая — Висбаден, столица земли Гессен. Здесь в Рейн впадает его самый известный, самый полноводный приток — Майн, на котором в сорока километрах от устья стоит город Франкфурт.

Что сказать в первую очередь о Майнце? Разумеется, это — величественный собор романской архитектуры, строительство которого началось еще в 975 году. Конечно же это — красивейшая набережная реки с ультрамодерным концертным залом «Золото Рейна» и средневековым Старым городом. С Кельном Майнц делит славу города — организатора рейнских карнавалов. И тем не менее Майнц — это в первую голову все, что связано с человеком, которому на центральной площади, носящей его имя, стоит памятник работы выдающегося датского скульптора Торвальдсена, чье имя дано здешнему университету, улице, типографии, нескольким книжным магазинам, музею. С именем Гутенберга.

В музей Гутенберга попадаешь через внутренний дворик, который по стенам опоясан медными пластинами с репродукциями старинных издательских эмблем, древних и современных клише, в центре дворика — огромная книга из темного мрамора, на которой можно посидеть и отдохнуть. В вестибюле взгляд невольно задерживается на дубовом печатном прессе, а потом несколько ступенек вниз — и посетитель оказывается перед главной экспозицией музея-мастерской «создателя черного искусства». О его биографии известно немного: Иоганн Гутенберг родился в Майнце предположительно около 1397 года и умер там же около 1468 года; в старинных документах указано, что в 1452–1455 годах он напечатал здесь, в Майнце, так называемую сорокадвухстрочную библию на латинском языке, для чего отлил подвижные и заменяемые литеры.

Первую в мире печатную книгу, созданную Гутенбергом, можно увидеть этажом выше, где она демонстрируется посетителям под неусыпной охраной электроники и служителей музея. Из ста восьмидесяти — двухсот двухтомных библий, напечатанных Гутенбергом, сегодня в мире известно сорок восемь сохранившихся экземпляров, чаще всего в разрозненном виде. Первый том библии Гутенберга музей приобрел в 1925 году, лишь через четверть века после своего создания, а второй^ удалось купить только в 1978 году у одного букиниста в Нью-Йорке за три миллиона семьсот тысяч марок.

Всего несколько сот метров по мосту через Рейн — и уже другой город, Висбаден, имя которого впервые упоминается в 829 году в хронике, составленной биографом Карла Великого. Впрочем, вездесущие римляне за восемь столетий до того уже открыли в этом местечке на Рейне лечебные свойства горячих минеральных источников. Хлоридно-натриево-кальциевые источники Висбадена принесли ему в XIX веке мировую славу, о которой свидетельствуют роскошные здания курзала, театра, охотничьего и городского замков, тихие и уютные парки.

Лечебный сезон в Висбадене — круглый год. Даже когда летом в соседнем с городом виноградарском районе Рейнгау наступает жара, в Висбадене веет прохладный ветерок: отроги гор Таунус защищают его от солнца. До двухсот девяноста тысяч человек принимает ежегодно этот идеальный бальнеоклиматический курорт (при собственном населении в двести семьдесят тысяч). У источников с целебной питьевой и в бассейнах с горячей минеральной водой лечатся больные ревматизмом, страдающие заболеваниями верхних дыхательных путей; здесь же находится Немецкая клиника диагностики — единственное в ФРГ научно-медицинское заведение подобного рода, занимающееся фундаментальными исследованиями малоизвестных заболеваний.

Висбаден всегда был и оживленным культурным центром. Ежегодно в апреле — мае здесь в Гессенском государственном драматическом театре проходит Международный театральный фестиваль с участием лучших трупп, в том числе из СССР. Кстати, наши связи с Висбаденом и со всей землей Гессен являются весьма давними и разнообразными. «Не праздники, не балы, не фейерверки этих вод составляют их главную прелесть, а легкость, с какой приводят они человека в непосредственное соприкосновение с обществом Европы, с многими важными людьми ее и с бесчисленным количеством характеров», — писал в 1842 году из Висбадена русский критик и мемуарист П. В. Анненков. В этом городе подолгу бывали А. К. Толстой (в 1863 году), Ф. М. Достоевский (в 1865 году), М. Е. Салтыков-Щедрин (в 1881–1885 годах), А. Н. Бенуа (в 1894 году).

Элегантность гессенской столицы неоспорима, и все же предыдущие красоты немецкого Рейна не идут в сравнение с последующими. Собственно говоря, тот Рейн, воспетый великими немецкими поэтами и музыкантами, — это отрезок реки между Майнцем и Бонном. Не случайно именно ему посвятил свой первый путеводитель Карл Бэдекер, чья фамилия стала синонимом обстоятельного туристического справочника.

Мягкие ландшафты Швабии и Пфальца — позади, Рейн все настойчивее и мощнее ввинчивается в неширокие и извилистые проемы меж скалистых обрывов, к которым почти отвесно прилепились прямоугольные заплатки виноградников, а на самом верху непременно видны каменные клыки древних замков. Это уже не те изящные дворцы в стиле-барокко, окруженные огромными прохладными парками, что лежали на низких берегах Рейна раньше; сейчас над рекой замки — «бурги», мрачные, неприступною крепости. Бург-Рейнштейн, Хеймбург, Бург-Зоонек, Бург-Шталек, Бург-Рейнфельс — им несть числа. Их башни, прорезанные узкими бойницами, схожи с рыцарскими шлемами, а мощные стены — словно щиты, и даже руины таких твердынь напоминают поверженных рыцарей. Впрочем, к каждому такому замку, подробно описанному в путеводителе, ведет отличная дорога с абсолютно четкими указателями, удобной парковкой для машин и уютным кафе-«гастштетте», откуда открывается великолепный обзор рейнских ущелий.

На одной из надрейнских скал, близ местечка Санкт-Гоар, древнего замка нет, но известна она во всем мире больше остальных замков, вместе взятых. Достаточно напомнить лишь первые строки стихотворения Гейне: «Не знаю, что значит такое, что скорбью я смущен. Давно не дает покоя мне сказка старых времен», чтобы вызвать в памяти имя Лорелеи. Но, как нередко бывает в жизни, легенда и действительность существуют сами по себе. Спору нет, вид со статридцатиметровой скалы Лорелеи на бурую медвежью спину Рейна, в шерсти которой застряли щепочки-баржи, — незабываем. Но пыльная, истоптанная тысячами подошв смотровая площадка, заваленная горами стаканчиков из-под мороженого, пустыми коробочками от фотопленки, конфетными бумажками, не располагает к дальнейшему цитированию Гейне.

Убыстрив свой бег в теснинах близ Санкт-Гоара и Бад-Зальцига, река делается несколько спокойнее, достигнув «Дойчес-Эк» («Немецкого угла») — остроконечного выступа, образованного впадением Мозеля в Рейн. Здесь стоит город Кобленц, главной достопримечательностью которого западногерманские путеводители провозглашают не красоту встречи двух рек, не сказочные замки на окрестных горах и даже не праздник «Рейн в огне», когда вторую субботу августа поздним вечером река и скалы вокруг нее словно горят в пламени прожекторов и гигантских бенгальских свечей. Нет, туриста упорно ведут к помпезному и тяжелому тевтонскому мемориалу на «Немецком углу», где до весны 1945 года высилась мрачная конная статуя кайзера Вильгельма. Взрывом авиабомбы императора разнесло в куски и швырнуло в Рейн. Но ревнители «Великой Германии» не утихомирились и, облепив мемориал гербами «утраченных немецких земель и городов на Востоке», превратили его в символ реваншизма.

Приговоры истории не только справедливы, но подчас и ироничны: каждую весну и осень, когда Рейн и Мозель особенно бурно разливаются, наводнение по самую макушку заливает реваншистский мемориал.

Стоит сказать, что эти регулярные потопы на Рейне, как, впрочем, и на Мозеле, — зрелище весьма грозное. А последствия наводнений нередко бывают попросту катастрофическими: река, налитая вровень с краями, все убыстряет свой бег; баррикады из мешков с песком, выстроенные на низких набережных, лишь до поры до времени сдерживают звериный напор пенящейся воды; завывают пожарные машины, старающиеся своими помпами осушать подвалы и первые этажи домов с их магазинчиками, кафе, парикмахерскими; будто сошедшие со страниц сказок братьев Гримм маленькие городки Кохем, Бад-Хоннеф, Кенигсвинтер словно покачиваются на мутной, взбесившейся реке, бессильно дожидаясь, когда пойдет на убыль наводнение и опять придется подсчитывать многотысячные убытки…

Эти стихийные бедствия не минуют и Бонн, превратившийся в 1949 году из провинциального городка курортников и рантье в столицу ФРГ. «Бундесдорф» (Федеральная деревня) — так рейнские остряки именуют федеральную столицу, сохранившую несомненные и сейчас черты патриархальности, — возвещает о своем приближении справа по борту теплохода Семигорьем. Эта цепь из семи гор является самым старым на немецкой земле природным заповедником; самая высокая из гор — Левенбург, самая красивая — Драхенфельс (Скала Дракона) с руинами одноименного замка.

Семигорье с одной стороны и горный кряж Венусберг — с другой — словно ванна для Рейна, который наполняет эту впадину своими испарениями, заставляя погоду меняться по многу раз на дню. В начале нашего столетия эти особенности боннского климата даже использовались для предварительной акклиматизации немецких солдат перед их отправкой на службу в африканские колонии Германии.

Узкой полосой вытянулся Бонн по левому берегу реки; с птичьего полета это даже не полоса, а три скопления зданий и парков, соединенные автомагистралью. Первый район (если плыть с юга по Рейну) — курорт Бад-Годесберг, в шестидесятые годы вошедший в состав западногерманской столицы. Правда, особых изменений от этого приобщения к «высокой политике» он не претерпел, разве что стал резиденцией многих иностранных представительств, в том числе и посольства СССР, да предоставил свой небольшой дворец Редут для официальных приемов. Бад-Годесберг сохранил игрушечные улочки с такими же вокзалом и театром, патриархальный рынок, где овощи и фрукты продаются самими рейнскими крестьянами — приветливыми, добродушными и совестливыми, столь непохожими на перекупщиков-оптовиков центрального боннского рынка, по общему мнению наглецов и обманщиков.

Автомагистраль от Бад-Годесберга к собственно Бонну пересекает правительственный квартал, где роскошные старинные здания (вилла «Хаммершмидт» — резиденция президента ФРГ, дворец Шаумбург, где дает приемы федеральный канцлер) соседствуют с геометрией современной архитектуры вроде темно-коричневого, припавшего к земле здания — ведомства федерального канцлера (здешними злословами оно за свой вид зовется «крематорием») или небоскреба, где размещены рабочие помещения депутатов западно-германского парламента. Сам же бундестаг с его залом для заседаний и многочисленными служебными помещениями втиснут в здание бывшей Педагогической академии, сооруженной в середине тридцатых годов и кое-как перестроенной в 1949-м. И это не случайно: те, кто не желает признавать послевоенные реальности в Европе, факт существования двух германских государств — социалистической ГДР и капиталистической ФРГ, пытается с помощью столь непрезентабельного жилья для бундестага подчеркнуть «временный характер» западногерманской столицы…

Третья часть города, та, что получила свое имя от лагеря римских легионеров («Кастра Бонненсиа»), хранит традиционные черты старинного немецкого города с непременными ратушей и рыночной площадью, с обязательным дворцом в стиле барокко, где размещен университет, студентом которого был Карл Маркс, а также с древним городским ядром, где фахверковые домики (белая штукатурка стен в переплете потемневших деревянных балок) столь тесно лепятся друг к другу, что кажется, будто их остроконечные крыши делаются оттого еще острее. У входа в один из таких домов — мемориальная доска с надписью: «Здесь в 1770 году родился Людвиг ван Бетховен». Рассохшиеся, скрипучие половицы и ступеньки, колючие готические строки документов в стеклянных витринах, маленький клавесин, клавиры, слуховые трубки, похожие на пастушеские рожки (вспомним, что к концу жизни Бетховен оглох), посмертная гипсовая маска… Музей влачит, как указывает пресса, довольно скудное существование, рассчитывая лишь на энтузиазм любителей музыки великого композитора и редкие даяния меценатов. Не потому ли печален и сам бронзовый Бетховен, стоящий неподалеку, на площади Мюнстерплац? Впрочем, во время нередких здесь массовых манифестаций он словно оживляется, особенно когда получает в руки от боннских студентов плакат, скажем, с такими словами: «Больше ассигнований на просвещение, на университеты и меньше на вооружение!»

Продолжим наш путь. Постепенно складки окрестного ландшафта выравниваются, и на плоском берегу реки вырастает нечто схожее с гигантским копьем-двузубцем. Прославленный готический собор Кельна — такой же неотъемлемый символ этого города, как и лондонский Биг-Бен, и парижская Эйфелева башня. Собор буквально зажат между огромным железнодорожным вокзалом и домами городского центра, но он столь грандиозен (высота башен — сто пятьдесят восемь метров), столь строен и пропорционален, что окружающие здания не умаляют его роста; так же поразительно и стилевое единство всех составных частей этого уникального строения, сооружавшегося в общей сложности шестьсот тридцать два года (окончательно строительство закончилось чуть более ста лет назад).

Позади собора — здание приземистое, на первый взгляд неуклюжее и уж во всяком случае никак не сочетающееся со стрельчатой громадой соседа. Но только на первый и невнимательный взгляд. Верхний этаж Римско-германского музея словно плывет по воздуху, а нижний как бы вдавлен внутрь и окружен смотровой галереей, откуда видна главная гордость музея — мозаика, которой был выложен пол на вилле богатого римлянина в III столетии нашей эры; музей построен в буквальном смысле слова на римской земле, там, где в начале пятидесятых годов при выемке грунта была найдена мозаика.

Кельн имеет право быть на «ты» с древней историей. Первое поселение было создано здесь под патронатом дочери жены римского императора Клавдия, матери императора Нерона. Многовековая история буквально на каждом шагу напоминает о себе: будь то древнеримские городские стены и башни, полноправно вписавшиеся в современную архитектуру Кельна, будь то издание здесь с июня 1848 по май 1849 года «Новой Рейнской газеты», главным редактором которой был Карл Маркс, будь то известные за пределами ФРГ картинные галереи и театры, будь то, наконец, проведение традиционных международных ярмарок, демонстрирующих фото- и радиотехнику, мебель и моды, пищевую продукцию и спортинвентарь.

С далекой стариной связано и проведение на берегах Рейна широко известных карнавалов, в организации которых Кельн играет ведущую роль. Своей кульминации карнавал («шутовское время», — говорят немцы) достигает в последнюю неделю масленицы, то есть в середине февраля, когда одно за другим идут заседания шутовских «оргкомитетов» карнавала, когда обер-бургомистр Кельна, чествуя главу шутов, вручает ему на время празднеств ключ от ратуши и всю власть в городе, когда в так называемый «розовый понедельник» на улицы выплескивается красочное шествие средневековых ремесленников и солдат времен Фридриха Великого, гигантских фигур из папье-маше и совсем крохотных барабанщиков и трубачей.

Очередной этап нашего плавания по Рейну — столица земли Северный Рейн-Вестфалия — почти семисоттысячный Дюссельдорф.

Официальный статус и официальный облик ряда учреждений, например правительства и парламента, придают черты определенной чопорности этому городу; еще более усиливают это впечатление резиденции финансовых и промышленных магнатов в Дюссельдорфе — здания банков и биржи, «Дом Тиссена», небоскребы других известных западногерманских концернов. Но одновременно столица земли Северный Рейн-Вестфалия — обладатель прекрасных парков и старинных дворцов, город, сохранивший, подобно Бонну или Майнцу, свой «альтштадт» (средневековую часть). Здесь родился и жил великий немецкий поэт — Генрих Гейне, чье имя носит институт, ведущий научно-исследовательскую работу в области истории и литературы.

У Дюссельдорфа Рейн окончательно оказывается на плоской равнине. Этот район туристские справочники кокетливо называют «черной жемчужиной», местные жители просто и грубовато — «котлом». Попав в старый индустриальный центр — Рурскую область, река словно бы тоже преображается: белые прогулочные теплоходы все больше теряются среди массы грузовых судов. Приближается крупнейший в ФРГ и во всей Западной Европе речной порт Дуйсбург. В его гавани ежегодно обрабатывается более шестидесяти миллионов тонн грузов; от его причалов суда уходят в Англию и Скандинавские страны, в Польшу и СССР, Францию и Испанию.

В настоящее время на Рейне зарегистрировано около одиннадцати с половиной тысяч судов общей грузоподъемностью примерно около десяти миллионов тонн плюс свыше пятисот буксиров и толкачей (самый большой рейнский флот — у голландцев, за ними идут ФРГ и Франция). Особенно напряженным является движение в низовьях реки, где к загрязнению от судоходства добавляются промышленные отходы, собранные Рейном на всем его протяжении. Одна западногерманская газета с грустью вспомнила, что во времена, когда Вагнер писал свою оперу «Золото Рейна», из песка на Верхнем Рейне еще добывали золото; сегодня же из его воды можно получить чуть ли не все элементы таблицы Менделеева… Эту одну из главных водных трасс нашего континента как в ФРГ, так и в других прирейнских странах сейчас называют «сточной канавой Европы». Свыше восемнадцати миллионов граждан этих государств употребляют питьевую воду из Рейна, содержащую канцерогенные вещества!

Кто виноват? Нет резона отрицать тот факт, что общее индустриальное развитие имеет и отрицательные экологические последствия, с этой точки зрения — в силу чисто географических причин — голландская промышленность меньше отравляет Рейн, чем, скажем, западногерманская. Впрочем, принципиальной разницы в поистине преступном отношении монополий различных стран — металлургических, химических и других — к окружающей среде, к Рейну нет. Что касается ФРГ, то существующее в этой стране демократическое движение под лозунгом «Спасите Рейн!» после обширного и серьезного исследования констатировало: один только химический концерн «Байер» сбрасывает в воду больше ядовитых отходов, чем такие промышленные города, как Карлсруэ, Штутгарт, Мангейм, Вюрцбург, Франкфурт-на-Майне, Висбаден и Майнц, вместе взятые…

Между тем, миновав Ксантен, место, где якобы находился воспетый в германских сагах замок Нибелунгов, река у городка Эммерих покидает немецкую землю.

Едва оказавшись на голландской территории, Рейн совсем замедляет свое движение и словно растворяется в бесчисленных каналах и озерах, составляющих водную сеть Нидерландов. Более того, он теряет и свое имя: едва успев назваться на голландский манер — «де Рейн», река получает наименование «Лек», а затем, при впадении в Северное море, — «Ниуве ватервег» («Новый водный путь»).

Берега Рейна здесь настолько низки, а суда, в том числе и морские, плавающие в дельте реки, столь огромны, что уже на небольшом расстоянии с суши картина принимает поистине фантасмагорический характер: гигантские корабли, словно обрезанные по ватерлинию, похоже, катятся на роликах по невидимому шоссе, едва не задевая крылья выстроившихся шеренгами вдоль берега ветряных мельниц. Влажный воздух с крепким соленым запахом моря, резкие вскрики чаек, белый изящный контур моста через приток Рейна — Маас, голенастые «ноги» электропередач и гигантские серебристые кастрюли нефтехранилищ уже возвещают о приближении большого порта.

Это — Роттердам. Одна из самых больших гаваней мира, к чьим пирсам подходят супертанкеры, громадные сухогрузы, океанские пассажирские лайнеры. Роттердам — родина создателя бессмертной «Похвалы глупости» насмешливого мудреца Эразма Роттердамского. Город-борец и город-мученик, стертый с лица земли бомбардировщиками фашистской «Люфтваффе» и возрожденный в своей первозданной красоте. Роттердам — город кораблестроителей, на верфях которого под видом простого плотника учился нелегкому ремеслу Петр I. Город с открытым сердцем и доброй душой, объединенный узами побратимства с нашим Ленинградом…

Незадолго до впадения в Северное море Рейн по отводному каналу отдает часть своих вод самому большому городу Голландии — Амстердаму и самому большому озеру страны — Зюйдер-зее, заполняя таким образом всю водную систему в южной части Нидерландов. Ручеек, когда-то буравивший ледяную корку в Швейцарских Альпах, преодолевает более тысячи километров, пока не добирается до сонных голландских каналов, в которых качаются рыбацкие дома-суденышки. До чего же удивительна была настойчивость этого ручейка!

* _{На набережной Базеля　 Рейн прорывается сквозь ущелье Валендас Город Кельн Въезд в княжество Лихтенштейн через мост на Рейне Мельницы Голландии недалеко от Роттердама Рейн близ впадения в Северное море. Городок Аммерстоль-ам-Лек Мемориальная доска в концлагере Штрутхоф (Франция). Текст гласит: «В память советских граждан, умерших или казненных здесь в 1941–1944 гг.»}

Посреди поскотины был вбит толстенный кол. На колу железное кольцо. А уже к кольцу длинной колодезной цепью привязан медведь. Он возвышался бурой копной и сидел по-собачьи, опершись передними лапами о землю. И по тому, как он водил мордой, как трепетали черные ноздри, было заметно его волнение. Не приходилось ему видеть сразу столько людей.

Метрах в семидесяти от него стоял стол, накрытый красной скатертью, на нем мегафон, папки, какие-то бумаги… Шикалов что-то говорил толпившимся неподалеку деревенским мужикам, размахивая руками. Но когда Павел Буянов, запыхавшись от быстрой ходьбы, пробрался через толпу, Шикалов уже маячил у грузовика с клеткой, в которую полчаса назад Павел сажал Потапыча. Сам, собственными руками.

Переводя дыхание, Павел покрутил головой, присматриваясь. За грузовой машиной виднелись разноцветные «Жигули», «Москвичи», автобусы. В стороне стояли две блестящие черные «Волги». За легковушками толкался приезжий, пестро одетый люд, и оттуда доносился разноголосый собачий лай.

Наконец Шикалов вернулся к столу.

— Николай Филиппович, — сунулся было к нему Павел. Но тот молча отстранил его рукой и взял мегафон.

— Товарищи! Внимание! Внимание! — раздался над поскотиной голос. — Областные испытания лаек на злобность объявляю открытыми. Представляю судей… — г Он перечислил несколько фамилий, после чего сказал: — К испытаниям допускаются западносибирские лайки с родословными, в возрасте от трех лет и выше. Сначала идут суки, потом кобели. Первой вызывается лайка Анита — диплом полевых испытаний второй степени, возраст четыре года. Владелец Харченко.

И Павел понял, что опоздал и теперь уже ничего нельзя сделать. Он увидел высокого худощавого мужчину с поджарой лайкой черно-белой масти и повернул назад. Не хотел он смотреть, как будут рвать собаки его Потапыча. Но вначале невнятный смешок, а затем откровенный язвительный смех заставил обернуться.

— Чего это? — спросил он у оказавшегося неподалеку соседа Василия.

— Та-аа, — махнул тот рукой. — Не собака, барахло. Боится медведя. За хозяина прячется.

Над поскотиной снова раздался голос Шикалова.

— Лайка Анита снимается с испытаний из-за непригодности. Уберите собаку, гражданин Харченко.

— А ведь говорили, что только чистокровных собак допускают, — удивился бригадир Иван Макарьевич.

— Ну и что из того, что чистых?! — громко, чтобы другие слышали, сказал Василий. — Кровя-то чисты, да жидки, водичкой водопроводной с двенадцатого этажа разбавлены. Собаки эти не то что медведя — дерева с балкона не видели…

— Вызывается лайка Петра, возраст три года, диплома нет. Владелец Анисимов, — громыхнул над поскотиной усиленный мегафоном голос Шикалова.

— Куда ей без диплома?! — съехидничал Василий. — Тут с дипломом…

Лайка сделала по поскотине круг, но держалась от медведя в отдалении. Потом остановилась и залаяла.

— Фас, Петра! Фас! — закричал хозяин.

Собака стала приближаться к медведю, усиленно нюхая воздух. Шла осторожно, опустив хвост и прижав уши.

— Фас, Петра! Фас! — надрывался хозяин. Он, кажется, готов был сам броситься на медведя. В это время тот резко повернулся — и собака, истерично взвизгнув, рванулась назад, под судейский стол, едва его не опрокинув.

Зрители откровенно захохотали. Кто-то озорно свистнул. Хозяин кинулся ловить собаку, но та не давалась, шныряла по толпе, усиливая хохот и неразбериху.

— Внимание! Внимание! — гремел Шикалов. — Прошу соблюдать тишину. Или я попрошу покинуть испытания… Мешаете работать судейской коллегии…

Шум медленно затихал. Павел посмотрел на Потапыча. Тот занимался цепью. Он тянул ее, стараясь оторвать от ошейника. «Дурак! Ты бы снял кольцо с кола, да шасть домой… А там бы мы уж…» — мысленно подсказывал ему Павел и вспомнил, как медведь попал к нему…

В апреле, уже после весенней пред капельной метели, Павел на своем тракторе расчищал дорогу до райцентра. Окончив работу, возвращался в деревню. Шалея от яркого солнца и напевая под нос что-то залихватское, он погнал трактор по просеке. Выгадывал этим Павел немало — срезал крюк километров пять, да и проверял, цела ли заветная, припасенная до срока копешка лесного духмяного сена. Срок этот наступил, корова вот-вот отелится.

Трактор мощно гудел. Снег кое-где скрывал гусеницы, но Павел не беспокоился, знал — колдобин и ям нет. В одном месте только бы не проглядеть — объехать вывернутую ветром ель.

Солнце било в глаза, грело через стекло. Грудь распирало от весенних запахов, пробивающихся сквозь привычный запах солярки. А вот и громадный ствол ели вытянулся поперек просеки. Тут нужно взять чуть правее, вплотную к деревьям. Еще немного… Вот так.

Миновав опасное место, Павел повернул к середине просеки, тут трактор резко качнулся влево, осел, и раздался рев такой силы и ярости, что Павел вздрогнул и промедлил с переключением передачи. Трактор, чихнув, заглох, а рядом с кабиной взметнулось что-то черное, громадное, закрывая стекло, и опять рев, рев страшный, от которого замерло сердце. Тут-то Павел и не совладал с собой, выскочил из кабины и бросился в лес.

Домой Павел добрался весь мокрый от снега и пота. Быстро переоделся, взял ружье, сунул в нижний ствол патрон с пулей, второй — в карман, открыл калитку в загородке у собак. Стремительная Белка, увидев хозяина с ружьем, прыгнула ему на грудь, радостно взвизгивая. Валоватый Бойко стоял поодаль, ожидая своей очереди к хозяйской ласке. Павел встал на лыжи и пошел через огород. Собаки бежали впереди. Осевший под весенним солнцем снег держал хорошо.

Сосед Василий разбрасывал по своему огороду навоз. Увидев Павла, он приставил ладонь козырьком ко лбу и спросил удивленно:

— Это ж на кого охоту разрешили?

— На берлогу наткнулся на просеке, — сказал Павел скороговоркой. — Медведя придавил. Теперь он, раненый, бед наделает. Да и трактор выручать надо. — И быстрее задвигал лыжами.

Собаки вздыбили загривки и скачками помчались вперед. Белка словно распласталась в воздухе. Ее белая шерсть сливалась со снегом. Сзади, чуть поотстав, огромными прыжками догонял ее Бойко. Через несколько минут они скрылись из виду.

Павел подошел к трактору. Осмотрел его, снял лыжи. Волоком подтащил валявшееся неподалеку бревно, подложил под гусеницу и только стал заводить трактор, как в лесу раздались собачьи голоса. Лай слышался на одном месте. «Остановили, — понял Павел. — Держат». Встал на лыжи и наддал ходу.

На поляне, у расщепленного молнией ствола сосны, он увидел большого медведя. Собаки наскакивали на него с боков. Медведь прижался спиной к дереву и размахивал лапами, отбиваясь. Павел постоял немного, успокаивая дыхание, потом подкрался ближе, прячась за деревьями. Прицелился и выстрелил. Медведь вздрогнул и стал медленно оседать, валясь на бок.

— Во, молоток! С первого выстрела… — крикнул кто-то сзади.

Павел оглянулся. К нему подбегал сосед Василий, сзади него бригадир Иван Макарьевич, а там, дальше, еще трое деревенских. Были они все на лыжах, и кто с топором, кто с ружьем… «Ну, целый базар!» — поморщился Павел.

— Вот это медведище!.. — восхищенно воскликнул Василий, снимая шапку и вытирая ею лицо.

Подошли остальные мужики, полезли в карманы за куревом.

— Пудов двадцать будет, — строго сказал Иван Макарьевич.

— Не-е, семнадцать от силы, — заспорил с ним Василий.

Мужики стали прикидывать, как и где взвесить медведя. Один предлагал везти на мехток, на большие весы, другой считал, что нужно разрубить тушу на куски…

Спор разгорался.

И в это время собаки вдруг сорвались с места и помчались в глубь леса, остервенело взлаивая.

— Еще один! — воскликнул радостно Василий. — Везучий ты…

Павел, на ходу заряжая ружье, заторопился на голоса собак.

Иван Макарьевич с топором в руке бежал рядом. Василий держался в стороне, сзади.

На старой кривой березе сидел годовалый медвежонок, а под ней бесновались собаки. Белка свечой взмывала вверх, стараясь схватить медвежонка, а он карабкался по тонким веткам и чуть слышно повизгивал.

III

Судьи о чем-то совещались, а время шло. Мужики, пришедшие посмотреть на потеху, стали недовольно ворчать.

— Вот твоих бы, Белку да Бойко, сюда, — подтолкнул локтем сосед Василий. — Они бы показали класс. А почему ты их не выставляешь? Ведь они у тебя чистокровные, и родословная есть.

— Отстань! Не знал я про испытания, — отмахнулся Павел. — Да и не пойдут они на Потапыча, из одной чашки кормлены…

— Слушай, — не отставал Василий. — А ты поговори с Шикаловым. Пусть моего «кабыздоха» допустит до испытаний. Он всем этим городским сто очков вперед даст. Он им покажет, как медведей брать. А? Поговори… Вы ж с ним друзья…

— Отстань ты, смола! — рассердился Павел. — Должен же понимать, что мне Потапыч роднее…

— Да чего ты… — не унимался Василий. — Тебе же деньги плочены…

Павел хотел возразить, сказать, что деньги ему заплачены за кормежку, что не продал он Потапыча и не мог продать, потому как не его это медведь, ведь еще по весне он дал сохранную расписку Шикалову. И Павел, выругавшись вслух, выдернул изо рта Василия папиросу, с ожесточением затянулся и сказал:

— Этого твоего Шикалова я на порог больше не пущу. Век бы его не видать…

В середине мая, в самый разгар сева, примчался к Павлу на поле председательский «уазик». Из него вылез бригадир Иван Макарьевич, лицо его было хмуро, неприветливо.

— Дуй в правление. Разбирайся в своих медвежьих делах, так тебя растак… — сказал Иван Макарьевич и втиснулся в кабину трактора.

— Стой! — схватил его за руку Павел. — Толком скажи, что с Потапычем? — Но бригадир вырвал руку, и трактор взревел на больших оборотах.

Всезнающий шофер председателя Витька по дороге рассказал о грозном областном начальстве, о том, как председатель — сам не робкого десятка — все же согласился оторвать его, Павла Буянова, на часок от сева.

В кабинет председателя Павел вошел, подготовившись к крупному разговору. Табачный дым висел под потолком, председатель ходил по кабинету, заложив за спину руки, в зубах папироса. За его столом сидел незнакомый крупный мужчина. Он не поднялся навстречу Павлу, не подал руки, не ответил на его «Здравствуйте!». Но представился.

— Заместитель председателя областного Общества охотников и рыболовов Шикалов Николай Филиппович. Первый заместитель, — поправился он и стал без перехода отчитывать Павла за незаконную охоту: — Вы что, с ума здесь, в глуши, посходили?! Скоро бедному зверю нигде житья не будет…

— Виноват, — опустил голову Павел. — Кто бы мог подумать, у самой деревни — и берлога…

— Во-во! Медведь поселился у деревни, доверился людям, а его сначала трактором, а потом пулей… Варвары! Недочеловеки! Вам бы дубину в руки, а не современное оружие, посмотрел бы я, как вы тогда против медведя…

— Вы меня поймите, — попытался хоть немного оправдаться Павел. — Медведь, до срока поднятый из берлоги, да еще и раненый очень опасен. Он и скот давит, и на человека нападает… Вот и пришлось пристрелить… — Он смущенно развел руками.

— А где разрешение?! Где, я спрашиваю?! — впилось в Павла глазами областное начальство.

— Так пока от вас бумагу получишь, он полстада уничтожит и людям беды наделает!

Но Шикалов не слушал и, размахивая руками, говорил об охране окружающей среды, говорил долго и нудно, а председатель все ходил и ходил, меняя во рту папиросу — потухшую на зажженную.

И Павел не заметил, как задремал.

Проснулся он от крика. Рядом стоял Шикалов и возмущенно кричал. Поодаль улыбался председатель.

Павел стал извиняться, говорил, что недосыпает с начала сева. Председатель тоже старался успокоить областное начальство, но тот долго еще пыхтел, потом подсунул Павлу протокол на подпись, где черным по белому было написано, что за незаконную охоту он, Павел Буянов, должен добровольно внести в пятнадцатидневный срок на счет Охотообщества штраф — двести пятьдесят рублей. В противном случае дело будет передано в суд. Тут уж было не до сна.

Шикалов взял с Павла расписку в том, что он не будет причинять вреда медвежонку, которого подобрал на месте незаконной охоты, и подержит у себя до отправки в зоопарк.

После этого Шикалов пожелал посмотреть, как содержится медвежонок, и Павлу пришлось вести его к себе домой. Жена Анюта приглашала к столу, но Шикалов от ужина отказался.

Потом, летом, Шикалов иногда заезжал к Павлу домой. Анюта прямо-таки цвела, гордясь перед соседками своей дружбой с областным начальством. Шикалов любил играть с Потапычем, привозил ему сладости, удивлялся терпимости Белки и Бойко к медведю.

— Так что же вы хотите, — объяснял Павел, — из одной чашки с Потапычем едят. Белка — так та и спит с ним. Да от него и медведем не пахнет, скорее коровой — вон сколько молока выдувает за день…

— Злобность твои собаки теряют, на медведя уже не пойдут. Дисквалифицировались, так сказать, — твердил Шикалов. — Испортил ты собак…

— Не-е-е, — не верил, да и не мог поверить Павел. — Потапыч — это одно, а дикие медведи — другое. У собаки тоже разум не зазря имеется.

…Голос Шикалова прервал воспоминания Павла:

— Товарищи участники испытания, может быть, кто-нибудь из вас, надеясь на свою собаку, без очереди войдет к медведю?

Мужики заинтересованно загомонили. У машин тоже наметилось движение. И вот к судейскому столу вышел невысокий мужчина. Около ноги его плелась лайка. Была она серой масти, с белым воротником, худа. Далеко высунутый язык часто подергивался. Павел видел, как Шикалов о чем-то спрашивал подошедшего, рылся в бумагах… А в это время среди мужиков множились шутки:

— Эта медведя съест…

— Да куды ей, сама лапы еле-еле переставляет…

— Надоела ей вся эта волокита, с утра на жаре…

— Вот такие и ненасытные…

— На один зубок ей Потапыч… — вспыхивал смех.

А Павел вдруг почувствовал скрытую силу собаки и замер в беспокойном ожидании.

Наконец все формальности были соблюдены, и Шикалов прокричал:

— Лайка Броня. Владелец Ситников.

Ситников отстегнул поводок, снял ошейник.

— Вперед! — скомандовал он и указал рукой в сторону изнывающего от жары и безделья Потапыча.

И вмиг вся вялость у собаки исчезла. Она подобралась, встопорщила шерсть на загривке и молча бросилась вперед. Обежала вокруг медведя, потом скакнула к нему и тут же отскочила. Никто не заметил, когда она рванула Потапыча, но тот вдруг отчаянно ойкнул и завертелся на месте. Павел знал — такой же стремительный укус был и у его Белки. Собака рванула медведя еще раз, еще… И только потом залаяла. Голос ее был хриплым от сдерживаемой ярости.

Потапыч только теперь стал понимать, что собака с ним не играет. Боль беспокоила его, и он быстро завертелся вокруг кола, наматывая на него цепь, тем самым еще более ограничивая свою свободу. Собака увертывалась от его неуклюжих взмахов и рвала его, рвала… И Потапыч перепугался. Он сел, прикрывая лапами зад, и жалобно взревел. Посадив медведя, собака отошла шагов на пять и стала лаем подзывать хозяина.

Тот подошел к ней, чтобы забрать ее. Но собака по всем правилам стала разворачивать медведя к нему спиной. Хозяин звал ее и ласково, и строго — ничего не помогало. Собака держалась перед мордой медведя, разворачивала его, подставляя охотнику под выстрел бок или спину зверя.

Тогда притащили длинную жердь с проволочной петлей на конце и набросили на заднюю лапу собаки. Та, не понимая, почему ее оттаскивают от добычи, рвалась и скулила.

Через некоторое время Шикалов объявил, что лайка Броня прошла испытания с оценкой «хорошо». И стал объяснять, почему снижена оценка. Объяснял долго, путано, и Павел ничего не понял, а Василий подытожил зло:

— Не свой, значит, Ситников. Потому «пять» и не поставили…

Следующая собака на медведя не пошла. Испугавшись, она так и не сдвинулась с места, несмотря на уговоры, приказы и даже побои. А вот после нее оказались собаки одна другой смелее. Почуяв свежую звериную кровь, некоторые из них, чуть помедлив, а большинство прямо с ходу бросались на медведя. И бедный Потапыч уже не отбивался, не рычал, а лишь жалобно стонал, стараясь хоть как-то уберечься от укусов.

Павлу казалось, что Потапыч ищет его глазами в толпе, знает, что он здесь, молит о пощаде. Уйти не было сил. И Павел прятался за спины людей. «Лучше бы я его застрелил тогда на дереве…»

Беда случилась неожиданно. Видно было сразу, что собака тяжеловата, сильно раскормлена. Но наверное, очень хотелось хозяину получить диплом…

Собака смело бросилась на медведя, посадила его по всем правилам, но задохнулась, подавая голос, заперхала. И Потапыч, воспользовавшись этим, легонько провел лапой по боку собаки, отчего та отлетела метра на три и забилась в предсмертных конвульсиях.

Пока оттаскивали собаку, пока утешали владельца, Потапыч спешно рыл яму. Владелец погибшей собаки стоял у судейского стола и требовал какую-то компенсацию. Но Шикалов положил этому конец, заявив громогласно:

— Испытания есть испытания. Обстановка, приближенная к боевой. Идет отбор лучших собак, и жалости нет места. Не мешайте работать…

«Да! — подумал Павел. — Серьезный ты человек, Шикалов».

…Сегодня утром Шикалов подъехал к дому Павла на «Волге», следом подошла грузовая машина с клеткой.

— Прощайтесь со своим питомцем. Увозим его в зоопарк, — веселым тоном сказал он. — Надоело, поди, с ним возиться?

— Нет, — пропела при виде гостя Анюта, торопясь собирать на стол. — Почему надоело? Смирный он, да и привыкли мы к нему…

Конечно, к Потапычу они привыкли, но и держать такого большого зверя накладно — трех поросят вместо него запросто выкормишь. А еще побаиваться стал Павел, как бы чего не вышло. Намедни Потапыч тронул лапой проходившего мимо телка, так у того задние ноги совсем отнялись. Пришлось прирезать. Хорошо хоть крови не попробовал медведь, а то бы беда. Не знает об этом Анюта, Павел взял вину на себя.

— В огород полез, паршивец, я его и стукнул лопатой. Думал легонько, а оно вишь как вышло… Не рассчитал… — объяснял он жене, пряча глаза.

Так что расставание с Потапычем — дело времени. Хотелось бы еще недельку подержать. Во вторник внука, шестилетнего Дениску, сын обещал привезти из города на всю зиму, перед школой. Показать бы ему, а там уж и в зоопарк. Но раз приехали… В зоопарке проведаем.

На Потапыча надели ошейник, цепь. Сделали трап в кузов. Павел занес ведро с едой в клетку, позвал Потапыча — и тот, довольно урча, залез в клетку сам…

— Вот и отлично, — порадовался Шикалов. — Я думал, сложнее будет. Спасибо вам большущее за медведя. Вот грамота. Да-да! Заслужили. И вот, распишитесь здесь. Сумма небольшая — так сказать, компенсация за затраты… За корм, уход…

Немного погодя к Павлу зашел сосед Василий.

— Сколько он тебе отвалил? — спросил он.

— Шестьдесят рублей.

— Не расщедрился. Говорил я тебе, дураку, мясом нужно было сдать. А всем бы сказал — сдох Потапыч. Может, поел чего, а может, так — хвороба напала…

— Всем — это кому? — усмехнулся Павел.

— Да хоть бы этому — Шикалову.

— Эх, Василий, а совести своей что сказать?

— Ладно, брось меня учить. Совесть, совесть… А убытки?! Двести пятьдесят рублей штрафу заплатил. Чуть не год кормил!.. Хоть бы это вернуть. Ведь его все равно пристрелят и начальство городское сожрет.

— В зоопарк его забрали, — спокойно возразил Павел.

— Ха! Ты посмотри на этого христосика! — воскликнул Василий. — В зоопарк! На поскотину повезли твоего Потапыча. Испытания на нем проводить будут. Со всей области собак свезли. А после лаек его ни один зоопарк не примет. Принимать нечего будет…

…Мегафон вызывал следующую собаку на место убитой. И снова крутилась карусель. Потапыч пытался прятаться в вырытую яму, но собаки заставляли его вылезать оттуда. Силы его иссякали. Как только собаку оттаскивали, он тут же ложился на землю.

Среди зрителей все чаще стали раздаваться возгласы:

— Это не по правилам!

— Медведю отдохнуть надо…

— Его бы так самого, Шикалова…

— Что ж, без передыху-то…

Зашептались и судьи. После недолгого совещания Шикалов сказал:

— Внимание! Суки кончились. Сейчас устроим перерыв на два часа. Только вот одну собачку пропустим. Давайте кобеля Петра Тимофеевича!

— Ишь ты! — завертел головой Василий. — Петр Тимофеевич — это кто такой?

Черный высокий кобель не стоял на месте. И только его отпустили, как он большими прыжками кинулся к медведю и вскочил ему на холку. Потапыч взревел дико и грохнулся со всего размаха на землю, придавив кобеля. Тот отскочил в сторону, кровеня землю. Потапыч кинулся за ним, и все ахнули, только теперь заметив, что цепь отсоединилась от кольца.

Зрители шарахнулись в разные стороны. Медведь догнал кобеля, поддал так, что тот перекувырнулся раза три в воздухе, а сам помчался в деревню.

— Догнать! — первым опомнился Шикалов и заорал в мегафон: — Ружье мне! Застрелить немедленно!!!

Павел подбежал, стал убеждать, что Потапыч никуда не денется, прибежит домой — и все. Что не надо ружья…

— Уйди! — оттолкнул его с дороги Шикалов. — Он же кобеля Петра Тимофеевича… От гад! Ружье мне! — И побежал к машине.

Павел бросился к дому напрямую, через огороды. Перепрыгнув через изгородь и сшибая капустные кочаны, гордость Анюты, он подбежал к дому и увидел, что опоздал.

У запертой дверцы в свою загородку сидел Потапыч, закрывая морду лапами. Посреди двора стоял, широко расставив ноги, Шикалов, медленно поднимая ружье. А сбоку, из-за угла дома, летела в яростном прыжке Белка, целясь оскаленной пастью человеку в горло. Следом, как всегда чуть поотстав, распластался Бойко…

Я шел к своему счастью походкой человека, будто и не знавшего, не чувствовавшего ни возрастных изменений, ни отрицательного воздействия новолуния. Шел по едва заметной лесной тропинке. На эту, когда-то ухоженную, а теперь неброскую, подчас даже исчезающую тропу, я свернул с заброшенной лесной дороги, которая, изменив направление, стала уводить туда, куда не надо.

Я шел и ждал… Когда ты идешь один, обязательно чего-то ждешь, и чем дорога трудней, тем острее становится ожидание. На приглядевшейся уже дороге можно ждать знакомый по прошлому большой камень, похожий на спящего клыкастого вепря. Этот запомнившийся камень отметит тебе половину пройденного пути. В июльскую жару, в духоту комариную, когда эти кровопийцы съедают лицо и руки, ты ждешь просто прозрачную, свежую живую воду и оставленный кем-то на пеньке берестяной черпачок. Возможно, сделан он давно-давно. Теперь пользуешься им и вовсе не догадываешься сказать спасибо тому, кто заранее позаботился о тебе. Труднее идти, когда тропа незнакома… Тогда ты ждешь только конца того, что видишь. Сначала ждешь конца тяжелой дороги. Кончается это торфянистое бурое месиво на тропе, начинается ельник-зеленомошник, и теперь ты ждешь, когда же тропа выведет тебя из этого комариного царства к ветерку. Ничего не ждать на тропе невозможно, иначе превратишься в робота. И тогда даже конец пути не покажется удовольствием, как не кажется счастливой бесцельно прожитая жизнь человека.

Жизнь измеряется не годами, а делами. Афоризм известный, но в нем есть одна этакая тонкость. А кто, собственно, измеряет ее, жизнь-то? Ты сам или люди, с которыми жил? Такие житейские раздумья в конце концов сводятся к тому, что как ты, идя по лесной дороге, относишься ко всему живому, что окружает тебя, — так и с людьми живешь… А люди все подсчитают. Все! Подсчитают и уразумеют… Говорят: «Как аукнется, так и откликнется!»

До этого мне не приходилось оставлять след на этой тропе. Я не знал, когда и где ее окончание, но шел по ней туда, куда вел след моего волшебного колобка. И если бы он даже затерялся, я все равно вышел бы, ориентируясь на местные житейские приметы, к этой лесной речушке, с берегов которой начинается моя Родина.

Наконец тропа, поднявшись на залитую солнцем боринку, завилюжила по бору-брусничнику, с тем чтобы через полчаса спуститься в чернолесье. Внизу, в голубом кружеве незабудок, я увидел мочажину, из которой змейкой изливается узловая канавка, прорытая водой сквозь скопище хвороста. Ручей и ручей: то нырнет, скроется с глаз под корневище ольшаника, то снова выскочит и заюлит в траве, раздвигая берега и устремляясь в полуденную сторону.

Он был еще далеко, но он уже был, светился в разнотравье курпажинами живой воды, звал к себе. Я уже знал, что не ошибся в дороге. Я видел ручей, который несет струи свежей лесной водицы своей старшей сестре Мяколице, где ждет меня новая радость. До боли хотелось сбросить с плеч рюкзак, чтобы потом вернуться и забрать его, а сейчас бежать к ручью, опустить ладони в воду, но… Наверное, даже простое видимое счастье может быть полным, и от него не уйдешь.

Я видел жизнь леса, знал, что через некоторое время без особого труда доберусь по этому безымянному ручью до конечной остановки. И только тогда сниму ношу с плеч, спущусь к воде и скажу, не таясь: «Здравствуй, Мяколица! Твой сын пришел к тебе, чтобы снова пережить ту радость, что дарила ты ему в далеком беззаботном детстве».

Воду Мяколицы люди называли легкой. Она приносила бодрость и свежий запах черники. Ее, как настой, можно было согреть на костре и долго пить вместо чая. Запах черники приходил к Мяколице от таежных ручьев: Гузона, Тонковки, Толстовки, Кучумова, Лапотного, Ульянки… Они незаметно продирались по ельникам-зеленомошникам, по борам-черничникам. Ручьи были невзрачны, без какого-либо рыбьего населения. Они с трудом находили дорогу среди корней и замшелых валунов на дне лесных оврагов.

Вода Лапотного ручья, Гузона и соседних не похожа на ту воду, которая лениво выползает нерукотворным каналом с окраин моховых болот. Я всегда любил останавливаться при встрече с болотной водой, держать ее во рту и по ее запаху находить новые ягодные болота. Болотная вода мягкая на вкус, напоминает чистое, залитое солнцем сосновое болото, где по мшистым кочкам краснеет брусника, клюква, а под ногами мягко покачивается торф. Может, из-за торфа да теплого света на болоте вода его не приносит нам той бодрости и свежести, как вода ручьев с боров-черничников.

И теперь, идя вниз по течению ручья, я останавливался, не задумываясь черпал пригоршней воду, пил ее, лил на голову, плескал на лицо и шел дальше. Шел, но что-то после этого оставалось во мне, что-то незаметно снимало усталость.

Безымянный ручей, как это ему и положено, привел меня наконец к финишу, когда солнце перебиралось через край небесного меридиана. В лесу, на реке властвовал полуденный зной. Донимали оводы. Зато комары стали не так злы, не впивались с налета во что придется. Отдохнув и подкрепившись на крутояре Мяколицы, где гулял вей-ветерок, я, не теряя времени, направился вниз по течению. Хотелось поскорее увидеть те изменения в русле и на берегах реки, которые произошли почти за полвека, познакомиться с нынешними обитателями леса, рыбными запасами Мяколицы.

Полвека назад берега Мяколицы услеживал не столько по долгу службы, сколько по призванию лесник Николай Павлович Клочков. Как истинный рачительный хозяин вверенных ему угодий, он ревностно охранял их. Он никогда не позволял себе брать у природы лишнего и этому учил других. Симпатии лесника проявлялись ко всему живому. Одинаково стерег обитателей леса и Мяколицы. Особенно он уважал и берег смелого и вместе с тем осторожного красавца хариуса, эту поистине «живую молнию», в быстроте реакции с которой тягаться не берись никакая другая рыбешка в речке. Сам лесник никогда не ловил хариусов больше того, чем требовалось ему для трапезы, а уж удить их был мастер первой руки.

У каждого любителя-рыболова свой почерк, своя «изюминка»… Часами сидит, глаза уперев в поплавки, лещатник в ожидании момента, когда поплавок приподнимется на воде, ляжет и медленно пойдет вглубь. Минута-две «танца» при возникшей баталии рыболова-поплавочника с толстолобым голавлем — тоже если не «изюминка», то еще тот «гвоздь». Но уженье хариуса, раз испытав, не променяешь ни на какое другое.

У нас хариуса удили многие без поплавка. Но такое уженье было не в характере старого лесника, что передалось и мне. Как я понимаю, поплавок стережет момент, подает сигнал, и ты остро переживаешь все — от волнения осторожной поклевки до радости, когда «сторож» подает сигнал подсечки. От рывков этой «живой молнии» гнется удилище, пружинит серединой, того и жди оборвется леса. Удить хариуса на Мяколице тогда было просто. Срезать на берегу сухой черемуховый прут, оснастить его лесой с крючком и поплавком — минутное дело. Насадка летом всегда под рукой. Она летает в воздухе, садится на одежду. Найдешь ее на земле под валежиной, и под корой елового пня, и в обрыве берега…

Еще подростком я, бывало, как тень бесшумно крался по берегу Мяколицы, маскируясь кустами и бурьяном, и там, где квартира хариуса, подбрасывал насадку. Хариус — не плотва! Он не хитрит, не пробует насадку. Там, где он отстаивается, насадка будет им схвачена в тот же миг, как коснется воды. Красиво это получалось у старого лесника! Полукружием мелькнет над перекатом упругая вершинка его удилища, точно положит поплавок в суводь переката. Потанцевав недолго в клочьях пены, поплавок только начнет описывать дугу по воле волн, как вдруг исчезнет в струях. Взмах удилища — ив воздухе сверкает живое серебро, падает в траву, бьется, устремляясь к родной стихии.

Улыбаясь удаче, лесник прихлестывает на колене ладонью зеленоголового слепня, прокалывает кровопийца крючком, и вершина удилища снова чертит над перекатом дугу. Поплавок точно ложится на воду там, где только что вскипел бурунчик. «Плесь!» — литым серебром сверкнула чешуя черноспинника, и корковый поплавок поволокло ко дну. Снова взмах удилища — и опять на берегу пачкает в песке чешую «живая молния».

…Вот и слуда, как у нас называют высокий обрывистый берег с торчащими из осыпи корнями деревьев, запомнившийся с детства. Вверху, на суходоле, водят, как и раньше, хороводы дневные бабочки, гудят трудяги шмели, по обомшелому валежнику, по белому лишайнику краснеют, наливаются кисти брусники.

Внизу, под слудой, плещутся на валунах холодные струи переката. Извиваясь змейкой, Мяколица течет до переката тихоней, как поток воды и света. На берегах ее скачут по кустам солнечные зайчики, прыгают на воду, снова отскакивают на кусты. Любая мушка, божья коровка, пролетая над водой, кажется светлячком в этом зелено-золотистом свете. Тени деревьев, стоящих по берегам, лохмами падающие на воду, углубляют омутки в излучинах речки, заступают дорогу свету. Но свет хлещет вверх, разливается по долине.

Картины далекого детства проходят передо мной одна за другой. И, как полвека назад, Мяколица снова очень тактично снабжает меня информацией, от которой не учащается сердцебиение, не истощаются нервы, не грозит бессонница. Хорошо, когда ты счастлив от сознания того, что старость твоя еще нужна людям, а жизнь оставляет место для мечты. Тогда тебе за далью видится новая даль. За ней — другая, неповторимая. Нет успокоенности, нет завершенных дел. Нет им конца, как нет конца жизни. Зеленый цвет дубравы, голубой — небес, звуки низких децибелов, сознание заслуженного отдыха, как теперь принято говорить, — все это ложится оздоровляющим румянцем на лицо, возвращает в далекое беззаботное детство.

На нерукотворной картине переката недостает лишь одного — всплесков! Тех самых бурунчиков воды пополам с солнцем, которые оставляют на воде жирующие хариусы. Очевидно, рано еще им выходить из «квартир» на жировку, хотя… Странно! Ведь над водой переката уже появились танцующие комары — любимый корм хариуса… Впечатление такое, будто не знала никогда Мяколица популяции хариуса. И все же я тащусь по берегу родной речушки с удочкой в руке в надежде испить до конца свою осень…

Увы! Вода в речке, как и прежде, а рыбные запасы иссякли. Все мои старания увидеть, найти в Мяколице хариуса оказались тщетными. Нет, не только его, но и другие виды рыбного населения, за исключением гольянов, да и тех малость.

Что говорить! Разве только в Мяколице перевелась рыба? Мне могут сказать: «А что кричишь, коли всем это известно?» Да. Известно. Но существует на свете такая вещь, как человеческое легкомыслие, и наша правая рука подчас не знает, что делает левая. Плохо, когда, с одной стороны, налицо огромные капиталовложения и усилия многих людей, любящих и охраняющих природу, а с другой — легкомыслие, безответственность, подчас-халатность и даже, извините, хамство со стороны некоторых, что у себя на усадьбе берегут былинку, а на природе учиняют разбой.

Плохо, когда положение дел с охраной природной среды на предприятиях подчас выставляется в радужных тонах: мол, у нас в среднем за год степень загрязнения водоема (атмосферы) значительно снизилась за счет проведенных природоохранных мероприятий! Ох уж эта безликая усредненность, эта «пыль в глаза»! Как часто вводит она людей в заблуждение, уводит далеко в сторону от истинного понимания вещей. В самом деле, что толку, если степень загрязнения окружающей среды снизилась, но еще продолжает превышать допустимую норму? Ведь одинаково неприятно тонуть что на двадцати метрах, что на двух.

А разве положительно сказывается на воспроизводстве рыбных запасов проводимый на протяжении многих лет с нарушением нормативных условий опыления авиахимуход за лесами Госфонда? Опылить без нарушения технических условий никакой летчик не сможет, поскольку предусмотрено ГОСТом опыление с высоты не более десяти метров, а оставшийся на лесосеках недоруб и семенники достигают 15–20 метров. И хотя ядовитое облако бутилового эфира и солярового масла перестало рассеиваться на леса Вологодчины, тем не менее отрицательное действие этого ядохимиката будет долго-долго сказываться на растительном и животном мире, как результат человеческого легкомыслия.

…Последние лучи света от ближайшей к нам звезды еще боролись с наступающей темнотой ночи, но с каждой минутой они теряли силу. В долину Мяколицы натекал синий туман. Деревья, кусты на луговине поглотила его седая пелена, смутные очертания их крон кажутся прозрачными на фоне темнеющего неба. Смотришь на них, и кажется, тянутся деревья к небу, а откуда? Крона есть, а штамба нет!

…Накатывается с неба гром. Раскаты его убаюкивают согретого огнем костра человека. Над лесным окоемом высоко в небе, идет самолет. Видит ли экипаж черную ниточку долины Мяколицы, змейкой вьющейся из-под Малой Медведицы в полуденную сторону, оранжевую звездочку одинокого костерка на берегу?

Возможно, видит. Очень даже возможно. И не только… Он знает: обмелей речушка, исчезни из памяти, и, представьте, оскудеет сердце человека. Ведь для многих из нас с берегов такой речушки начинается Родина.

Увидеть гейзеры Камчатки туристу сейчас нельзя. Они в составе Кроноцкого заповедника, а заповедник, как известно, не может посещаться туристами — это нарушает целостность заповеданной природы. Но турист не хочет смириться с мыслью, что Долина Гейзеров ему недоступна. Ведь несколько лет назад существовал плановый туристский маршрут, и самые любознательные ценой значительных физических усилий и денежных затрат открывали для себя это единственное в стране и редчайшее в мире явление.

И сегодня десятки тысяч не пожалели бы этих усилий и затрат.

Каков же выход? Режим заповедности непреклонен. Но и скрывать жемчужину природы несправедливо по отношению к людям, ради которых она сохраняется.

И вот возникает идея. Организовать национальный парк, который должен быть расположен вблизи заповедника, с экскурсионной тропой в Долину Гейзеров. Такая тропа займет небольшую площадь заповедника и будет устроена так, чтобы не вредить природе.

Турист будущего национального парка должен увидеть и термальные источники, и фумарольную деятельность остывающих магматических очагов, и волнистые вулканические плато с возвышающимися на них снежными шапками вулканов, и сотнеметровые водопады, и медведей. Он же должен быть готов перенести ураганный ветер, многодневный сплошной дождь, а главное, воздержаться от искушения воспользоваться изобильными дарами этой природы.

Представив себя туристами будущего национального парка, совершаем наш маршрут из точки А в точку В. Точка А — это кальдера древнего вулкана Узон, точка В — Долина Гейзеров. А не уступает В ни в живописности, ни в интересе, ни в научной значимости. Кальдера Узона — огромный многокилометровый кратер древнего правулкана, ограниченный по северному и северо-западному склону остатками его стен. Некогда, еще в среднем плейстоцене, вулканический конус, насыщенный пустотами из-за излившейся магмы, обрушился, и на его месте возникла та самая впадина, достопримечательностью которой является гидротермальная деятельность. По-видимому, и гейзеры, и горячие ключи Узона питаются от одного вулканического очага в теле Земли. А на поверхности расстояние между ними не превышает шестнадцати километров. Но об этом ниже.

А сейчас мы совершаем краткую экскурсию по термальным площадям У зона. Ночью в ведре замерзла вода, ягоды голубики превратились в звенящие льдистые голубые шарики, а красная тундра под белым инеем только прибавляла морозных ощущений. Казалось, в сентябре холод уже воцарился навсегда и поглотил воспоминания о лете. Когда туман скатился на северный борт кальдеры, над покрытой инеем тундрой воспарили столбы белого пара. Термальные ключи дышали. Взгляду открывалась поистине фантастическая картина. Как будто бы сотни подземных ртов дышали в морозный день. Приблизившись, можно было увидеть, что бело-желтая поверхность проткнута множеством дыр, наполненных кипящей водой или грязью. Впечатление было такое, будто невидимый создатель разбросал на земле замысловатую форму. Вот воронки, дающие начало горячим ручейкам, вот бессточные грифоны, энергия которых, не находя выхода, заставляет бурлить, чавкать и чмокать содержащуюся в них грязь. Каждая из этих воронок окрашена в нежные пастельные цвета: желтый, голубой, белый.

Да нет, конечно же это был сон. Будто бы в Санта-Розе меня встретили дочь Джека Лондона — Бекки и Расс Кингман. Они отвезли меня в Глен-Эллен. Потом в магазине «Мир Джека Лондона» я просматривал последние американские издания книг писателя, потом… От теплого прикосновения к щеке яркого света открываю глаза. Это пробившийся между шторами солнечный луч. Нет, то был не сон. Я действительно в Глен-Эллене, в гостинице «Джек Лондон лодж» («Сторожка Джека Лондона»), на родине великого сына Калифорнии. И ровно в девять за мной заедет Винни, жена Расса, владельца «Мира Джека Лондона», чтобы отвезти на завтрак, а затем на ранчо писателя.

У меня есть еще полчаса. Наскоро умывшись, выхожу из номера — первый этаж двухэтажного мотеля. Дверь прямо во двор. Голубые лучи ласкают густые кроны высоких деревьев, стоящих у самого ручья. Это Сонома-крик — речушка, отрезающая гостиничный дворик от редких домиков городка, точнее, поселка. Я жмурюсь от яркого солнца, всей грудью вдыхаю пахучий воздух калифорнийской весны.

Вот машина проскользнула по улице. Если бы не шум речки, совсем было бы тихо в Лунной долине. Отсюда, от ворот мотеля, берет начало дорога в Мемориальный парк Джека Лондона. А напротив — одно из немногих зданий, сохранившихся со времен писателя, — трехэтажная кирпичная гостиница, некогда принадлежавшая французу Шове. Рядом неширокий мост. Под ним в Соному впадает ручей Калавейсис. У мостика — магазин.

Бунгало Расса Кингмана, известного «лондоноведа» и владельца прекрасного книжного магазина, нависает над другим горным ручьем, Эшбери, который, прожурчав у самой границы ранчо Джека Лондона, прибегает с западного склона, чтобы смешаться с речкой Сономой. «Сонома» — название индейское. В переводе значит «много лун». Считают, что аборигены так окрестили здешние места потому, что луна, путешествуя по небосводу, то скрывается, то вновь появляется из-за зубцов окрестных гор.

Расс привез меня на ранчо Джека Лондона. Мы идем не торопясь: мой спутник прихрамывает (что-то серьезное с его левым коленом), он рассказывает об уцелевших постройках и планах восстановления исторических мест, связанных с жизнью писателя. В прошлом году Фонд Джека Лондона, директором которого является Расс Кингман, распространил брошюру с тревожным призывом о пожертвованиях для восстановления дома писателя и построек на ранчо. На реставрационные работы требуется полтора миллиона. Часть суммы уже собрана.

_{Здесь снимал дачу Джек Лондон. Глен-Эллен, 1986}

Дело в том, что за последние годы к Мемориальному парку отошли новые участки от ранчо. Среди них — земля с коттеджем, в котором последние пять лет жил и работал автор «Мартина Идена». Здесь вдохновенное воображение рисовало ему эпизоды увлекательных рассказов, водило по дорогам переменчивой судьбы его сильных героев, и в этом доме перестало биться его сердце. Легендарный особняк ныне пустует. Вся его обстановка и вещи перевезены в музей (бывший дом Чармиан) и в дом племянника писателя, Ирвинга Шепарда. Деревянному коттеджу за сто лет. Если не провести немедленно реставрацию, он будет безвозвратно утрачен.

Я прохожу по террасе, заглядываю в окна. Внутри более или менее благополучно, но снаружи… тес, которым он обит, подгнил, рамы пришли в ветхость. Застекленные веранды, где были спальни Джека и Чармиан, наглухо заколочены. Погребен под слоем перегноя фонтан во дворике. Кое-какие работы внутри уже начаты. Вот кабинет Лондона — поздняя пристройка, возведенная в 1914 году, после пожара «дома Волка», за два года до смерти писателя. Здесь написаны его поздние вещи: мрачные «Алая чума» и «Межзвездный скиталец», печальный роман «Маленькая хозяйка Большого дома», книги о собаках: «Джерри-островитянин» и «Майкл — брат Джерри», роман для кинематографа «Сердца трех» и многие-многие рассказы. А вот в этом, примыкающем каменном здании, у Лондонов была просторная столовая.

Замах у реставраторов широкий. Расс намерен полностью восстановить хозяйственные постройки: конюшню, кузницу, «поросячий дворец», амбар, привести в порядок прилегающую территорию. Вот на этом месте, например, пробуют высаживать бесколючковые кактусы, которые посоветовал Лондону выращивать на корм скоту Лютер Бербанк, живший неподалеку, в Санта-Розе.

Дорожка идет под уклон. Мы огибаем здание винокурни, где при Джеке Лондоне был каретный сарай и помещения для гостей. После пожара, случившегося двадцать лет назад, уцелели каменные стены первого этажа с четкими проемами окон. Минуем заросли виноградной лозы.

Отсюда мне прекрасно видны силосные башни и «поросячий дворец» — выстроенный по интересному плану Лондона свинарник. А влево вверх уходит тропа к озеру. Соорудив там, наверху, дамбу и преградив путь ручью, хозяин ранчо создал живописное озеро. Бетонная дамба Джека Лондона до сей поры стоит крепко. К ней, пожалуй, более всего относятся сказанные им слова: «Все, что я строю, — это на грядущие годы». В прошлый раз мы были там с внуком писателя, Бартом Эбботтом. Теперь тропа к озеру Джека Лондона открыта для всех. Более половины ранчо, восемьсот акров (это триста двадцать гектаров), после кончины Ирвинга Шепарда отошли к Мемориальному парку. Остальная часть — под виноградниками и хозяйственными постройками — ныне принадлежит сыну племянника писателя, Майло Шепарду.

Расс говорит, что ни один из детей Майло не желает быть фермером. Поэтому после него все ранчо, по-видимому, отойдет в собственность штата Калифорния.

От озера тропа тянется еще дальше вверх. Водоем находится на высоте триста метров, а ранчо, включая поросший густой растительностью склон, поднимается до шестисот шестидесяти метров. Вершина же горы Сономы выше еще на семьдесят два метра. Верхний участок ранчо был приобретен Джеком Лондоном последним. «Я купил красоту, — с гордостью писал он, — и я наслаждаюсь красотой. Она доставляет мне куда больше удовольствия, чем что-то другое». Оттуда вид на всю долину, до горизонта и противоположной гряды. Джек частенько взбирался туда с Чармиан и друзьями, нередко верхом, чтобы полюбоваться сиреневыми далями, ощутить с птичьего полета свою силу и бессилие, свою неотъемлемость и зависимость от природы.

Мы с Рассом подошли к коттеджу с другой стороны. На дороге показалась легковая машина. Мой гид представляет меня темнокожему чернобородому парню в униформе, смотрителю парка Грэгу Хейсу. На нем защитного цвета рубашка с короткими рукавами и шерифской звездой под сердцем, кольт у пояса. Расс просит не беспокоить меня, если завтра охрана встретит советского ученого одного на ранчо. Слегка смутившись, когда он узнал, что я из СССР, Грэг теперь улыбается доброй, располагающей улыбкой.

Осуществляя свою мечту прочно обосноваться на земле, в Лунной долине, пышные края которой он самозабвенно полюбил, Джек Лондон собирал свое ранчо по частям. Перед женитьбой на Чармиан, летом 1905 года, им была сделана первая покупка участка в сто тридцать акров. Через три с половиной года, после возвращения из путешествия на «Снарке», он прикупил у соседнего фермера почти такой же участок. Но жил писатель еще не здесь, они с Чармиан снимали дом в Глен-Эллене, та хижина цела. Туда мы и направляемся с Рассом.

Та хижина стоит в редком лесу, на пологом склоне, на берегу Грэм-крика. По весне ручей бушует и беспокойно бьется о берега, пытаясь перевернуть мешающие ему камни. Есть выразительная фотография: устроившись за раскладным столом у огромного валуна, Джек работает над рукописью, — это снимали здесь. Где-то теперь тот валун?!

— Джек ставил стол у ручья, — говорит Расс. — Он любил здесь писать. А дачу он снимал вон там, за забором, в апартаментах, принадлежавших в ту пору тетушке Чармиан. Апартаменты носили название «Уэйк-робин лодж» («Приют малиновки»). Ныне тем жильем владеют хозяева, которые не любят, чтобы их тревожили. А вот в этом домике он обитал вместе с Чармиан, его именуют «дом Джека». В прошлом году он был куплен Мери Гарсг, дочерью известного в Советском Союзе американского фермера из Айовы. Теперь, конечно, дом перестроен.

Я делаю несколько снимков. Расс напоминает о том, что после обеда нас ждут в городе Сономе, административном центре графства, это миль десять от Глен-Эллена. Инициативная группа местного общества «Акция за термоядерное разоружение» выступила с предложением породниться с городом Каневом — родиной Тараса Шевченко. Узнав о моем приезде, они просили рассказать о великом украинском поэте и о популярности Джека Лондона в СССР.

На втором этаже здания муниципалитета собралось человек сорок. Атмосфера приподнятая. Народ в основном взрослый. Более половины — женщины. Присутствуют три бывших мэра города. Меня разглядывают явно с интересом: не так часто бывают здесь советские люди. Весь район закрыт для граждан СССР. Даже работникам нашего консульства, что в пятидесяти милях отсюда, в Сан-Франциско, не разрешается посещать ни Глен-Эллен, ни Соному, а значит, и Мемориальный парк Лондона.

Краткое вступительное слово произносит Расс Кингман; он персона известная: автор великолепной биографии Лондона, организатор всех мероприятий, посвященных писателю. Дают слово мне. Волнуюсь. Рассказываю о том, как, зачем и почему прибыл. Немного предыстории о моей диссертации и книгах, посвященных Лондону, о стажировке в Калифорнийском университете и моем интересе к молодежным проблемам Америки. Но самое главное — об устойчивой и беспрецедентной славе Лондона в нашей стране. Тот факт, что задолго до Октябрьской революции Джек Лондон завоевал в России всеобщую любовь и уже тогда были дважды изданы многотомные собрания его сочинений, не говоря о многочисленных сборниках, никак не согласуется с расхожими утверждениями американских советологов, будто популярность художника в СССР навязана государственными издательствами, благоговеющими перед социалистическими воззрениями автора. Удивление вызывает мое сообщение о последнем, четырехтомном издании произведений знаменитого сына Калифорнии тиражом в три миллиона в обмен на макулатуру, то есть дефицитном, несмотря на колоссальный тираж.

По просьбе присутствующих читаю стихи Тараса Шевченко из книжки, привезенной мною активистам Сономы. Зал замирает при звуках певучих вирш. Хотя мой украинский далеко не безупречен, наградой мне единодушные аплодисменты.

Дом счастливых стен

На следующий день с утра я снова в Мемориальном парке. Ступаю по хрустящим гравием дорожкам, наслаждаюсь запахом свежих трав и молодой листвы. Останавливаюсь и наговариваю в диктофон: «Вы слышите эту тишину на ранчо Джека Лондона? Я направляюсь к музею, размещенному в доме Чармиан, возведенном после смерти писателя».

Лишенная слабостей, но сохраняя достоинства представительниц викторианской эпохи, Чармиан была женщиной нового, двадцатого века. Она прекрасно плавала, великолепно держалась в седле, играла на пианино, печатала на машинке, каталась на велосипеде, даже фехтовала. Будучи на три года старше Джека, она привлекла его спортивностью и прагматизмом, готовностью всегда быть надежным товарищем и верным помощником в его странствиях и взрослых играх, в его повседневном труде. Как и муж, она была членом Социалистической партии. Она автор первой биографии Лондона, вышедшей в свет в 1921 году, в двух томах, и мемориальных книг: «Судовой журнал» Снарка» и «Наши Гавайи».

«Домом счастливых стен» назвала Чармиан свою обитель в отличие от несчастливого «дома Волка», который сгорел накануне переселения туда хозяев. Крепко сложенный из гранитных камней, ее особняк утопает в тенистых деревьях. Закончив его строительство в начале двадцатых годов, Чармиан долго в него не перебиралась. Трудно было перебороть себя, ведь со старым их домом были связаны самые лучшие, самые счастливые ее годы. Лишь в середине тридцатых годов она наконец решилась, оставив сердце в их коттедже, переехать в «дом счастливых стен», из которого незадолго до кончины вновь вернулась в старый.

Вхожу в просторный холл, здесь экспозиция литературного окружения писателя. На стене портрет матери Чармиан. Дверь в столовую и кухню. Лестница на второй этаж. По сторонам оружие туземцев, украшения и предметы их быта, привезенные Джеком из путешествий. Я в большой гостиной. Камин, рояль, полки, большой стол, кушетки у широких окон.

Рядом с гостиной «комната Джека», здесь кровать, на которой, как говорят, он больше читал, чем спал, и где был найден ранним утром 22 ноября 1916 года без сознания. Возле кровати стул, кресло, этажерка с книгами и столик — подлинные вещи писателя. Все так, как было в коттедже. И на двери снаружи прикреплен диск с циферблатом, на котором он указывал время, когда его следует разбудить.

А вот будуар Чармиан. Трюмо, туалетный столик. В рамке фото, она с Джеком. Мраморная статуя трех граций. Стенной шкаф с платьями, бюст Нефертити.

После смерти мужа Чармиан жила одиноко. Писала, много путешествовала.

Даже сейчас, когда в доме смешались вещи быта его хозяйки с музейными экспонатами, когда, скажем, рядом с камином и живописной ширмой и возле пышного алькова с подушечками, вышитыми рыбками, положен деревянный военный барабан и копья с островов Самоа, а у рояля, посередине гостиной, поставлена застекленная витрина с современными книгами, ощущаешь теплоту и уют «дома счастливых стен».

В витрине наряду с другими раритетами вижу (вот приятная неожиданность!) Собрание сочинений Джека Лондона в тринадцати томах, выпущенное издательством «Правда» и подаренное музею Генеральным консулом СССР в Сан-Франциско в ноябре 1978 года.

Рядом в комнате сундуки, чемоданы Лондона, фотографии разных лет. Подмечаю, что среди портретов знакомцев писателя, литераторов-современников, нет фото его друга и соавтора Анны Струнской, социалистки, родившейся в России и оказавшей на писателя заметное влияние.

Я снова на первом этаже, у библиотеки и кабинета Чармиан. Вот конторка Лондона, за которой он вел деловые бумаги. На ней бюст Чармиан, рядом большой письменный стол. Граммофон, пишущая машинка, ящик для рукописей. Бюст Линкольна. Здесь же помещены иллюстрации к художественным произведениям писателя и его посмертная маска. Его книги: прижизненные и современные издания. Из его библиотеки книг почти не осталось: они проданы в Хантингтонскую библиотеку, что под Лос-Анджелесом.

Выхожу на улицу. Дом в плотном кольце деревьев. Ищу дверь, к которой, как я знаю, ведет потайная лестница, соединяющая все этажи здания. Кажется, нашел. Две двери рядом, позади здания. Одна теперь используется служащими, а другая — секретный выход из особняка.

Возвращаюсь. С объезда ранчо вернулся Грэг, он беседует с девушками, служительницами музея. Вручаю ему свою книжку «По следам Джека Лондона». Он с интересом разглядывает в ней фотографии, сделанные мной на ранчо давным-давно, в конце пятидесятых годов, когда только мечтали о музее Джека Лондона, смотрит на портрет Анны Струнской тех лет. Для него это древность, ведь Грэг родился позже.

Грэг ведет меня наверх показать потайной ход. Под легким нажатием его руки уплывают в сторону полки с книгами, открывая проход на крутую лестницу. Через минуту мы оказываемся на первом этаже, на кухне, а затем — в подвале, используемом под склад. Среди вещей я вижу здесь диктофон Эдисона, зонтик Чармиан и некоторые предметы, которые будут выставлены на обозрение позже. Вот макет старинной русской ладьи (чей-то подарок?), гавайские плетеные кресла и несколько не вписанных, по словам Грэга, в каталог вещей из дома Ирвинга Шепарда. В углу рулоны топографических карт, снятых на ранчо, и чертежи «дома Волка». Грэг говорит, что основная масса посетителей бережно относится к экспонатам и постройкам парка. Но все же приходится не терять бдительности: в позапрошлом году из музея похитили керосиновую лампу Лондона.

До могилы писателя полмили. Иду к «дому Волка» — грунтовая дорога через лес. На прогалине выставлены сельскохозяйственные орудия, которыми пользовался Джек Лондон-фермер. У дороги табличка, предостерегающая об опасности уколоться о произрастающий в этих местах ядовитый дуб. Листья этого дуба колючи. Поранив кожу, они вызывают покраснение и зуд по всему телу, побольнее крапивы. Местность сильно пересеченная. Холмы и склоны покрыты нежной травой и цветами: неизвестными мне белыми и хорошо знакомыми — лютиком. Звонко журчит перебегающий через дорогу ручей… Я то спускаюсь, то поднимаюсь по холмам. Деревья становятся ниже, но шире раскидывают кроны. Еще один говорливый ручей. Начинается асфальтовый участок дороги. Я ухожу влево, взбираюсь на холм, посмотреть на окрестности. С высоты отлично видны ряды виноградников и горная гряда, покрытая знаменитой калифорнийской сосной, вековыми секвойями и лиственными разных пород, а там, неподалеку, высаженные Джеком эвкалипты.

На ранчо почти нет горизонтальных участков. Здесь не покатаешься на велосипеде, который с юности обожал Лондон. Можно лишь верхом.

Познакомившись в Корее, в бытность корреспондентом на русско-японской войне, с террасным земледелием, позволяющим задерживать влагу в почве, Лондон стал практиковать его на своем ранчо. В Лунной долине идеальные условия для винограда. Много солнца и не слишком жарко. А влага с гор хорошо насыщает глубинные слои земли.

Я приближаюсь к легендарным руинам «дома Волка». Когда-то здесь, на мягкой подстилке из опавшей хвои, мы трапезничали с внуком писателя Бартом Эбботтом, его дочерью Тэрнел и ее сыном — правнуком Лондона. Теперь на этом месте крепко сбитый стол со скамейками, а руины огорожены забором с колючей проволокой. Камни «дома Волка» и булыжники нижнего этажа подернулись мхом. Деревянные ступени прохода, сооруженного для туристов, ведут наверх. Здесь толпятся человек пять. Со взрослыми двое детей лет по десять — двенадцать. Осматривают каменные стены, бассейн, господствующие над развалинами бетонные башни. В одной должна была размещаться спальня, в другой — комната обозрения.

Вот камин, у которого я фотографировался двадцать семь лет назад. Этот очаг Джеку Лондону так и не пришлось ни разу разжечь. Крошечная пичужка вспорхнула с ветки кустарника и зависла в воздухе, трепеща крылышками. Высоко в небо тянутся конусообразные стволы древних секвой, там тают облака и гудит самолет.

От руин шагаю к могиле. Пью из придорожного фонтанчика: новое удобство для посетителей. Пологий подъем и вот… я чувствую, как забилось мое сердце — приземистый кусок скалы, огороженный деревянным забором, — его могила. «Приветствую тебя, Джек, от имени советских читателей! Ты можешь спать спокойно, Джек. Тебя читают повсюду в мире. Особенно у нас. О тебе написаны десятки книг. Интерес к твоим сочинениям в России так велик, что даже книги о тебе невозможно достать, они распродаются буквально в один день».

Подходят люди! Молча читают текст на таблице. Прах Чармиан, скончавшейся в январе 1955 года, погребен рядом. К захоронению великого сына американского народа ныне протоптана народная тропа. По ней приходят почитатели его таланта. Глен-Эллен, некогда имевший две железнодорожные станции, ныне заштатный поселок, глухая провинция, куда не ходит даже автобус. На одной стоянке Мемориального парка сегодня я видел машин двадцать. А есть вторая стоянка. Приехали те, кто знает и любит романы и рассказы писателя, но также и те, для которых посещение музея станет толчком к знакомству с его творениями.

Признаюсь, до сей поры я не очень жаловал Чармиан. Нет, она, несомненно, была незаурядной женщиной. Не случайно ежегодник «Окленд трибюн», посвятивший ей в 1921 году специальный очерк, называл ее человеком, лучше других представляющим «дух Калифорнии». Ее фото, скачущей во весь опор, было даже вынесено на обложку. Но как-то не восхищали меня ее достоинства. Ведь она не только стала одной из причин разлада в семье Лондона, но, главное, не проявила после его кончины должной заботы о дочерях писателя от первого брака — единственных его прямых наследниках. В итоге Джоан и Бекки остались без наследства.

Теперь же, однако, я не мог не почувствовать ей признательности за сохранность ранчо и принадлежавших писателю вещей, благодарности Ирвингу Шепарду, сумевшему сберечь многое из исторического наследия и развернуть все это с помощью штата во впечатляющий парк-музей.

С удовлетворением вспоминаю и о своем скромном вкладе в дело создания Мемориального парка. Визиты мои на ранчо в 1958 и 1959 годах (советского аспиранта, изучающего в МГУ творчество Джека Лондона) вместе с вице-канцлером Калифорнийского университета Джеймсом Хартом и известным американским литературоведом Френклином Уокером подтверждали внимание и интерес к Лондону международной общественности. Эти визиты в известной мере помогли подтолкнуть затянувшиеся переговоры Ирвинга Шепарда с правительством Калифорнии о приобретении части ранчо писателя. Вскоре после этого состоялась покупка штатом сорока акров с могилой Лондона и руинами «дома Волка», и началась работа по созданию заповедной зоны.

Дочь

Расс говорит, что старшая дочь Джека Лондона, Джоан, была революционно настроена. Она ненавидела Соединенные Штаты и все официальные американские учреждения. Не очень была она доброжелательна и к окружающим. Ему, как я понял, не удалось установить с ней хороший контакт. Бекки по натуре противоположна сестре. Она солнечна, доброжелательна. Я не стал спорить с Рассом относительно Джоан. Она действительно была яростным критиком американской системы и в этом достойной продолжательницей дела отца. Ей, увлеченной литературными делами и работой в профсоюзе, на склоне лет, пожалуй, и впрямь была свойственна некоторая замкнутость. Но у меня с ней связь была хорошей, до конца дней своих Джоан была моим внимательным корреспондентом.

У Джоан один сын, Барт Эбботт, от первого брака. Мне приходилось писать о встречах с ним и его семьей. И у Бекки один сын, у которого одна дочь, Сенди. Она была замужем за негром, и от него у нее сын. «Хороший парень», — говорит Расс. Итак, праправнук писателя по линии младшей дочери — мулат.

Последней из живущих на свете людей, лично знавших писателя, Бекки Лондон восемьдесят три года. Она подвижная, энергичная женщина. Аккуратно уложена шапка ее вьющихся, совершенно седых волос. Это не первая наша встреча. Мы познакомились ровно двенадцать лет назад у нее дома, в Окленде, переписывались. Бекки мало изменилась: побольше, пожалуй, стало морщин, мелких-мелких, да белее волосы. Сегодня у нее ярко накрашены губы. Она приветливо улыбается мне как старому знакомому, что-то быстро говорит в ответ на мои радостные и смущенные комплименты. Из всего я улавливаю одну лишь фразу: «Машину уже не вожу, возраст».

В Окленде, после смерти мужа, ее ограбили. Двое ворвались в дом, «спасибо — не убили». Поэтому она обрадовалась предложению Кингманов перебраться в Глен-Эллен. К их книжной лавке пристроили для нее квартирку. Бекки помогает присматривать за магазином. Хоть и пожилой, но свой человек. Да и имя ее кое-что значит. Устраивает ее также близость ранчо, там она нет-нет да бывает. Участвует во всех мероприятиях, посвященных отцу. Визиты на ранчо воскрешают ее детство и память о папе. Она нежно называет его «дедди». А в те времена она, правда, всего раза два приезжала сюда, с матерью и сестрой. Отец приглашал их бывать почаще, обещал научить плавать, ездить верхом. Им так хотелось, но мать не пускала: не могла преодолеть недобрых чувств к Чармиан, своей обиды после ухода Лондона из семьи.

«Заранее мама никогда нам не говорила о приходе папы, хотя он, конечно, предварительно сообщал. Она знала, стоит нам сказать эту новость, мы бросим все и есть не станем. Теперь в моей памяти первые впечатления о дедди все перемешались. В разной последовательности возникают такие картины: мы втроем возимся, играем; две маленькие девочки сидят у папы на коленях, оживленно с ним беседуя и смеясь; наконец, две девчушки стоят у порога и смотрят, как этот человек уходит, садится в трамвай и уезжает.

Когда мы подросли, то меньше с ним играли, но зато вели продолжительные серьезные разговоры о школе, об учителях, друзьях, о школе танцев, катании на роликах. Я всегда старалась сесть к нему поближе и крепко брала за руку. Общаясь с нами, он был счастлив не меньше нас. Казалось, что и возраст его ничуть не отличается от нашего. Когда мы бывали вместе и когда расставались, я никогда не плакала, потому что дедди не любил видеть наших слез». Речь Бекки тороплива, иногда прерывается смешком. Видимо, она была смешлива в молодости.

Мне почти не приходится отключать магнитофон: «Мать читала нам его рассказы, а потом, когда научилась, я сама постепенно перечитала все его произведения». У нее постоянно возникает желание вновь обращаться к его вещам: рассказам об Аляске, морским историям, особенно она любит книги о Калифорнии. Многие его произведения написаны с юмором, немало фантастических. Сильное впечатление на нее произвела «Железная пята». А в романе «Лунная долина» ярко изображена забастовочная борьба оклендских возчиков. Джек Лондон, подчеркивает Бекки, всегда был на стороне рабочих.

«Произведения папы раскрывают разные стороны его характера. Я много слышала о его популярности в России. Он был рабочим человеком, и вы много работаете. Он это ценил. Простым людям он нравился потому, что разделял их чувства, взгляды. Это их привлекает. Некоторые его персонажи из высших слоев общества нереальны, а моряки, горняки, рабочие, путешественники — их-то он знал и понимал.

Папа потому и вступил в Социалистическую партию, что это была единственная партия, боровшаяся против детского труда на производстве и против эксплуатации. А что это такое, он познал ребенком. Он был самоучка и никогда не переставал учиться. Он запомнился мне с книгами в кармане. Даже в трамвае, когда мы куда-нибудь ехали, он прочитывал страницу-две. Любил он слушать рассказы бывалых людей, ведь радио тогда не было. Любил кино. Смотрел, как снимали фильм по его «Морскому волку». Его роман «Маленькая хозяйка Большого дома» — это мечта. Описанные в нем благоустройства в имении Дика Фореста — это то, что намеревался папа осуществить на своем ранчо. Любил он животных: собак, лошадей, но не терпел кур. Да, прожил он мало. Знаете, ведь он хотел восстановить сгоревший «дом Волка». Замечательно, что есть Мемориальный парк и музей, что все сохранено, как было при нем».

Бекки окончила исторический факультет Калифорнийского университета. Еще в школе написала повесть — у нее был интерес к писательскому творчеству, но мать уничтожила ее сочинение, строго наказав при этом такими вещами не заниматься. В школьном журнале она все же напечатала, под чужим именем, два рассказа. Ее не удовлетворял конец «Маленькой хозяйки Большого дома», поэтому в пожилом возрасте, побуждаемая одним журналистом, она решила дописать к роману отца еще одну главу — новый вариант финала. Главную героиню Полу, по ее версии, врачи спасают.

Местный фотограф-любитель снял нас с Бекки. А через три дня она вместе с Винни Кингман провожала меня до Сан-Франциско. Мы заехали перевести дух в Советское консульство. Дочь Джека Лондона с интересом рассматривала советские брошюры, журналы, буклеты о Советском Союзе. Потом все втроем мы разыскивали в Сан-Франциско, на Третьей авеню, то место, где стоял дом, в котором родился писатель. Нашли его. А потом Винни повезла нас через залив в Беркли — следующий пункт моего турне по США. На прощанье Бекки крепко меня расцеловала и весело рассмеялась, увидев следы помады на моих щеках. Такой она и осталась в памяти: оживленной, шумной, приветливой — достойной дочерью своего знаменитого отца.

Какие у Джека Лондона глаза?

Американцы меньше стали читать беллетристику. Так утверждают социологи. Телевидение, иллюстрированные журналы, многоликая торопливая жизнь все меньше оставляют времени для чтения художественной прозы. Тем более поразительны многочисленные сборники произведений Лондона: такие, что содержат два-три рассказа, и солидные, я бы сказал — огромные, одно- и двухтомные, где наряду с рассказами — его романы и повести.

Великолепны три солидных однотомника, вышедших под редакцией Расса Кингмана. Это «Сказки Севера» (1979 год), «Рассказы о приключениях» (1980 год) и «Лучшее из Джека Лондона» (1984 год). В них воспроизведены журнальные публикации произведений писателя. Поразительны передающие дух того времени первые иллюстрации.

Добротно сделан нью-йоркским издательством «Эвенел букс» двухтомник Лондона (1982 год), включивший ранее не входившие в сборники рассказы. Выпущен наконец (!) «Джек Лондон» и в «Большой библиотеке американской классики», что можно считать официальным признанием неугодного капиталистам автора.

Просматривая сборники, я обнаружил несколько неизвестных советскому читателю произведений Лондона: очерки, спортивные, военные репортажи, статьи, даже рассказы.

За последние годы в США опубликовано несколько фундаментальных монографий о писателе. Особенно интересны работы. Чарлза Уотсона «Романы Джека Лондона. Переоценка» (1983 год) и Каролин Джонстон «Джек Лондон — американский радикал?» (1984 год). Авторы использовали неизвестные архивные документы. Факты, приводимые в их работах, помогают по достоинству оценить Лондона как крупного художника и общественного деятеля. Обращает на себя внимание и сборник «Критические очерки о Джеке Лондоне», изданный Жакелин Тавернье-Курбин (1983 год).

На фоне этих серьезных книг о выдающемся писателе анахронизмом ныне кажутся усилия литературоведов реакционно-апологетического направления (таких, например, как Р. Спиллер, автор раздела о Дж. Лондоне в написанной на деньги Рокфеллера «Литературной истории Соединенных Штатов», 1955 год, и Дж. Перри, опубликовавший книгу «Джек Лондон — американский миф», 1981 год) принизить значение писателя, его вклада в литературу и художественную ценность его произведений.

Высмеивая потуги злонамеренной критики, Уотсон резонно замечает, что такого рода литературоведы «больше озабочены продвижением своих диссертаций, нежели тем, чтобы воздать писателю по справедливости и объективно оценить его творчество».

Расс Кингман сердито говорит об ошибках и неточностях в книгах о Лондоне. Причем некоторые особенно возмутительны. Один биограф заявляет, что писатель совершил кругосветное путешествие и проплыл Панамским каналом, другой — что «Снарк» прошел под мостом «Голден-гейт», хотя и канал и мост были сооружены гораздо позже, после смерти Лондона. Третий уверяет, будто не было у Джека голодного детства и не плавал он на «Софи Сазерленд». У Ирвинга Стоуна, в его знаменитой биографии «Моряк в седле», Расс обнаружил более трехсот пятидесяти фактических неточностей и несообразностей. А у Эндрю Синклера в монографии «Джек», 1977 год, их, по его словам, свыше пятисот. Книгу английского литератора Р. Барлтропа «Джек Лондон: человек, писатель, бунтарь», 1976 год, он вообще считает настолько слабой, что удивлен вниманием к ней советских издателей.

Особенно резок Расс в оценке монографии Джона Перри. Я не могу не согласиться с его мнением о вычурной книге Э. Синклера и о весьма средней работе Барлтропа и, наконец, с критикой неряшливо написанного опуса Перри. Опираясь не на первоисточники, а на враждебную писателю современную прессу, которая травила Лондона-социалиста, Перри извращает биографию и творческий облик писателя. Ошибочна, по моему убеждению, и концепция талантливой биографии Ирвинга Стоуна, старательно приводящего Джека Лондона к самоубийству. Я сам когда-то придерживался такого же взгляда. Однако новейшие американские исследования обстоятельств кончины писателя убеждают в другом. Нет, смерть его не была преднамеренной, а явилась случайностью, результатом болезни. Расс Кингман, как и большинство современных американских литературоведов, того же мнения.

Ныне в США существуют несколько распространяемых по подписке изданий, специально посвященных Джеку Лондону, которые печатают материалы о различных событиях и любопытных фактах, связанных с его жизнью и творчеством, небольшие статьи, очерки, а также вопросы читателей и ответы специалистов — самую разнообразную информацию. Подписчики и авторы — литературоведы, поклонники творчества писателя, читательская масса. Просматривая журнал «Эхо Джека Лондона», можно, например, узнать о том, в каких университетах и колледжах изучают его произведения, что в Техасском университете в 1982 году с успехом впервые для аспирантов прошел спецсеминар по творчеству Лондона, занявший сорок пять часов, с письменными зачетами и экзаменом и т. д.

Свидетельством признания писателя на родине являются не только Мемориальный парк и факт обращения к анализу его творчества многочисленных исследователей, но и такое событие. В 1986 году, к 110-й годовщине со дня рождения Лондона, американское почтовое ведомство выпустило марку достоинством двадцать пять центов, с его портретом. На официальной церемонии по случаю первого дня погашения собралось невиданное для таких событий количество народа — почти девятьсот человек. Расс подарил мне набор выполненных по его заказу красочных конвертов с изображением Джека Лондона и новой маркой. Художники сделали все с большим вкусом — и почтовую марку, и конверты. Тираж марки, видимо, невелик, потому что достать ее невозможно.

Перебираю фотографии Джека Лондона. У меня их более двадцати. Несколько интересных портретов разбросано по книгам. Более всего — в «Иллюстрированной жизни Джека Лондона», написанной Рассом Кингманом. Какие же у него глаза? Задумчивые, внимательные, добрые. В лесу, у валуна (фото 1903 года, после ухода из семьи), — печальные. В дни лекционного турне 1905 года — пристальные, напряженные. А вот здесь, где он снят в лондонских трущобах, — тревожные, в них затаилась боль. На этих любительских снимках — веселые, даже озорные; а на этом портрете, где он в шляпе, взгляд ясный, умный. Встречавшие Джека Лондона люди говорили о его голубых глазах. Но те, кто знал его лучше, называли их серыми. Вероятно, они были серыми в будни, а в ясный день, когда нежной бирюзой отливало небо и настроение было безоблачное, они становились голубыми. Только так я могу примирить противоречия в рассказах его современников.

Первая и последняя любовь

Неудовлетворенным оставался мой интерес к судьбе Мэйбл Эпплгарт, голубоглазой и златокудрой первой любви Джека Лондона, ставшей прототипом Руфи Морз, героини «Мартина Идена». В досье у Расса Кингмана нашлась копия неизвестного мне фото Мэйбл. Бледная ксерокопия, переснятая, как выяснилось, с фотографии, находящейся у Сола Ното — лондоноведа-любителя, проживающего в Пало-Альто, неподалеку от Окленда. Он специально изучал обстоятельства жизни Мэйбл. Мы с Солом Ното заочно были знакомы. Теперь он с очаровательной женой и сынишкой встретил нас в Беркли. Подготовленная им на достоверных материалах статья помогает составить более полное представление об этой девушке, вдохновившей художника на создание одного из самых трепетных и восхитительных женских образов в мировой литературе.

Она родилась в Англии, была на два с половиной года старше Джека. Отец ее, горный инженер, приехал с семьей в Калифорнию, где была острая нужда в специалистах его профиля. По долгу службы отец часто бывал в отъезде, и детьми занималась воспитанная в викторианских традициях мать. Дом Эпплгартов был выдержан во вкусах среднего класса с элементами европейской культуры, что показалось Джеку Лондону, на фоне провинциального американского Дальнего Запада, тем более романтичным и привлекательным.

Мэйбл окончила в Окленде среднюю школу и в 1893 году поступила в Калифорнийский университет, обнаружив интерес к социальным наукам и искусству. С Джеком, на следующий год, ее познакомил брат Тэд. Будущему писателю в ту пору исполнилось всего восемнадцать лет. Знакомство юных людей и последующее развитие их чувств достоверно описаны в «Мартине Идене».

Джек, поступив в университет не без влияния Мэйбл, тоже специализировался по гуманитарным наукам и литературе. Вскоре он, правда, разочаровался в тех знаниях, которые давали ему профессора в Беркли, и, оставив в начале второго семестра университет, уехал за золотом на Аляску. Он писал Мэйбл с Клондайка, а вернувшись, встречался с ней. Он навещал ее в Сан-Хосе, что в сорока милях от Окленда. Это солидное расстояние Джек преодолевал на велосипеде.

В свое время Джоан прислала мне прекрасную фотографию. На ней впервые я увидел Мэйбл. Снимок сделан в саду, в Сан-Хосе. На ней Мэйбл и ее подруга Бесси присели на корточки, а Джек прилег у их ног. Две собаки пристроились по бокам. Джек в кепке, хлопчатобумажной куртке, брюки забраны в носки (он приехал на велосипеде), но он при галстуке. Бесси серьезна, смотрит куда-то вправо, вдаль, Мэйбл улыбается, глядит прямо в объектив. Легкая усмешка тронула губы Джека. Он мнет травинку, его взгляд устремлен вниз.

Потрясающая фотография! Симметрично скомпонованная группа отнюдь не едина во взглядах в буквальном и переносном смысле: их мироощущения, как показала жизнь, существенно расходились. Сблизившись, пересекшись в юности, их судьбы роковым образом разошлись. Как известно, поссорившись с Мэйбл, Джек в 1890 году женился на Бесси (брак по рассудку) и, прожив с ней три года, ушел к Чармиан.

Мэйбл не хватило широты взгляда, чтобы по достоинству оценить сочинения начинающего писателя, так не похожие на признанные образцы любимой ею литературы. Джек много рассказывал ей о себе, был не на шутку влюблен и пользовался взаимностью. И все же в трудную годину, в минуты отчаяния он мог бросить ей в письме: «У нас нет общей почвы. Мои стремления вам известны в общих, самых общих чертах, но реального Джека, его мысли, чувства и т. д. вы совершенно не знаете…

Я вел и веду свою битву в одиночку».

Предлог для разрыва был смехотворно ничтожен. О нем рассказала со слов мужа Чармиан. Однажды как-то вечером, увлеченный игрой с Тэдом в шахматы, Джек не уделил должного внимания Мэйбл. Выведенная из терпения неучтивостью мальчиков, и прежде всего любимого человека, девушка подошла к столу и смахнула все фигуры наземь. Негодованию Джека не было границ. Он был вне себя. Он не промолвил ни слова, но Мэйбл поняла, что случилось непоправимое.

А на фотографии, подаренной Солом Нотом, стройная молодая женщина снята во весь рост. Несколько удивленное лицо (саксонский тип), завитки волос прикрывают высокий лоб, слегка, в полуулыбке раскрыт рот. Правильные, приятные, когда приглядишься, черты, поначалу показавшиеся мне заурядными. Нет, она, вне сомнения, привлекательна, женственна, скромна, что подчеркивается и высоким кружевным воротничком кофточки, и длинным, до пят, платьем с выпушками на плечах и груди, по моде того времени. В руках у Мэйбл ветка малины, и стоит она у малинового куста, прижавшегося к тесовой стене их дома. Здесь Мэйбл выглядит старше — снимок самого начала девятисотых годов. Джек уже женат. Их юношеская любовь потерпела крушение.

Конечно, роман — пусть и автобиографический — все же не документальный очерк. Ни в коей мере не следует отождествлять персонажей художественного произведения с прототипами. Да и видим мы героиню «Мартина Идена» глазами вначале восхищенного, а затем разочарованного героя, то есть искаженную его темпераментом. И все-таки не только в поступках, но и во внешнем облике Руфи Морз немало от Мэйбл Эпплгарт. У родственников последней, которых Солу Ното удалось разыскать, хранится локон ее волос. Волосы в самом деле того поразительного золотисто-желтого отлива, говорит Сол, как и у мисс Морз.

Вину за охлаждение чувств Мартина Идена Лондон всецело возложил на хрупкие плечи Руфи. И он не мог не понимать, сколь серьезно преувеличивает ответственность юного создания. Ведь в крушении любви были повинны обе стороны. Послушный логике романа, писатель явно пережимал, изображая героиню педантичной, поверхностной и тщеславной, буржуазной во всем. При всех ее слабостях Мэйбл не была таковой. Именно поэтому, надписывая в 1909 году экземпляр «Мартина Идена» в подарок Мэйбл, Джек Лондон просил, себе в оправдание, чтобы она (и те, кто прочтут эту книгу) не искала параллелей к персонажам, выведенным в романе.

По-видимому, Мэйбл не обиделась — слишком много в книге было значительного и достоверного, связанного с прекрасными и дорогими годами их молодости (на борт «Снарка», где писался роман, Лондон брал пачку своих писем к ней). Во всяком случае до конца дней они оставались друзьями. Он регулярно дарил ей свои книги, снабжал их милыми надписями, в которых порой опять упоминал о былом.

В 1910 году Мэйбл вместе с матерью или с кем-то другим из семьи (не установлено), откликнувшись на приглашение Джека, гостила на его ранчо. Об этом есть упоминание в дневнике Чармиан, которая ревниво относилась ко всем особам женского пола, посещавшим ранчо, а к приезду Мэйбл, естественно, с утроенным вниманием: «Эпплгарты уехали рано утром, и я вздохнула свободно. Они совершенно невыносимы». В другой раз Джек и Мэйбл встретились три года спустя, на просмотре фильма «Морской волк».

Мэйбл так и не вышла замуж. Она работала кассиршей в городском саду, делопроизводительницей в лавке по продаже изделий домашних хозяек, личным секретарем одной состоятельной леди. Как гласят справочники, в Сан-Хосе она числилась среди активисток унитарианской церкви.

Здоровье ее было весьма и весьма слабым. У Мэйбл обнаружилась скрытая форма туберкулеза, к сожалению выявленного слишком поздно. В декабре 1913 года ее поместили в госпиталь, а 19 февраля 1915 года «златокудрого ангела» Джека Лондона не стало. Ей минул всего лишь сорок один год. Джек в тот момент был на Гавайях. Он тоже был атакован болезнями, ему оставалось жить менее двух лет.

Время моего визита в Калифорнию подходит к концу. Понимаю: невозможно охватить необъятное. Для Хантингтонской библиотеки, что находится в Сан-Марино, пригороде Лос-Анджелеса, у меня остается всего три-четыре часа. За это время просматриваю дневники Чармиан. Небольшого формата блокноты, переплетенные в кожу книжечки, календари — с 1900 по 1917 год.

Сравнительно недавно приобретенные библиотекой дневники сразу привлекли внимание исследователей. В прошлом году американский литературовед Кларис Сташ закончила биографию Чармиан. Вскоре ее книга должна увидеть свет, и мы получим возможность подробнее поговорить о судьбе спутницы Джека Лондона.

Кое-что дневники раскрывают и уточняют, но порой и озадачивают. Так, просматривая ее записи от января 1916 года, я не смог обнаружить ни слова о дне рождение Джека Лондона. А ведь 12 января ему исполнилось ровно сорок лет. Они отдыхали в этот момент на Гавайях, он не здоров. Возможно, об этом дне не вспомнил даже юбиляр. А верная, любящая жена?! Почему не удостоена упоминания эта знаменательная дата в ее дневнике, остается загадкой.

* * *

Итак, я на пути на родину. Сокрушаюсь краткости визита, переживаю и уповаю на будущее. Испытываю неудовлетворенное, но отрадное чувство от встреч с замечательными, так помогшими мне людьми, от окрепшего убеждения, что слава писателя-реалиста, представителя передового искусства, которого реакционеры с завидным упорством пытались (и все еще пытаются!) задвинуть на задворки американской литературы, не померкла, а, напротив, прочно, на века утвердилась на его родине. Пророческими оказались слова его соотечественника, известного прогрессивного литературоведа Максуэлла Гайсмара, сказанные более двух десятилетий назад: «Вытравить Джека Лондона из национальной литературы невозможно. Для этого он слишком могуч, слишком страшен, слишком крепко вошел в историю и стал влиятелен, для этого он слишком интересен, привлекателен и богат фактами».

Вот уже девять лет со дня окончания войны их корабль, исключая кратковременные стоянки на верфи, находился здесь и в течение жарких месяцев лета, когда Балтийское море, исполненное покоя, отливало сверкающей гладью, и в суровое время зимы, когда тяжелые волны обрушивались на корабль и льдины, раскалываясь и дробясь, терзали его обшивку. Это был старый, взятый из резерва брандер, который они после войны, подновив оснастку, вывели за береговую черту, чтобы предупреждать корабли о песчаных банках и обеспечивать безопасный проход среди плавающих мин.

Все эти девять лет на их мачте висел надувной баллон черного цвета — это означало, что они на месте, и луч светосигнального аппарата передвигался по длинному коридору бухты и далее — по спящему в ночи морю, упираясь в острова, которые поднимались над горизонтом, серые и плоские, как винтовые лопасти. Минные поля были уже протралены, фарватер чист, и через две недели старый брандер должны были списать: это было их последнее дежурство.

Последнее дежурство должно было окончиться еще до зимних штормов, которые точат бухту отрывистой мощной волной, подмывают глинистый обрыв берега и после себя оставляют на пологом побережье очерствелые остатки водорослей, льдин и стреловидные стебли морской травы зостеры. До прихода штормов Балтийское море здесь, у глубокой бухты, держится спокойно: волна катится мягко и свободно и вода отливает темно-голубым. Доброе время для рыбной ловли: под самой поверхностью воды мечутся тигриные спины макрелей, лосось идет на блесну, а в ячеях грунтового невода стоит, будто вбитая туда выстрелом дробовика, треска.

Когда началось их последнее дежурство, море было пустынным, лишь несколько припозднившихся посудин прострекотали вдали, растворились за горизонтом, и теперь с брандера можно было увидеть разве что белые железнодорожные паромы, которые, оставляя за собой пенные буруны, каждоутренне и ежевечерне исчезали за островами, тяжелые грузовые суда и широкие в бортах рыболовные катера, равнодушно проплывающие мимо.

В то блеклое утро ничего не было в поле зрения. Брандер лениво рыскал на длинной якорной цепи, течение напористо било в корпус, и над морем стояло зеленоватое, цвета сернистой зелени, свечение. Якорная цепь — когда волна приподнимала корабль — погромыхивала в клюзах, и казалось, будто кто-то тащит гвоздодером из стенок сундука изъеденные ржавчиной гвозди. Шло второе утро их последнего дежурства.

Открыв дверь каюты, Фрэйтаг сразу же глянул на сторожевую вышку. Вахтенный не отрывал глаз от бинокля: его корпус медленно, как будто ему кто приклепал ступни к палубе, прокручивался до пояса, так что ноги при этом оставались в неподвижности, и Фрэйтаг понял, что все в норме, и вышел на воздух блеклого утра. У него была худая шея и дубленая кожа лица, водянистые глаза беспрестанно слезились, как если бы он жил воспоминанием отчаянных напряжений прошлого; даром что коренастая фигура его была сгорблена, в нем проглядывала сила, которая сидела в нем когда-то. Пальцы его были узловаты, в походке он был кривоног, будто в молодости только тем и занимался, что гарцевал на бочке. До того как стать капитаном брандера, он шестнадцать лет водил собственное судно на плебейской линии, все ниже к Леванту, и еще в те времена у него вошло в привычку ходить с недокуренной, холодной сигаретой во рту и лишь во время еды вынимать ее и класть рядом с тарелкой.

Он оперся спиной о дверь каюты, холодная сигарета гуляла, подрагивая, от одного угла рта к другому. И пока он так стоял, почувствовал, что дверь за его спиной отворилась; не оборачиваясь, он посторонился, ибо знал, что это был его сын, которого он ждал.

Фрэйтаг ни у кого не испрашивал разрешения; как капитан корабля, он попросту взял мальчишку на свое последнее дежурство прямо из больницы, где Фред лежал с диагнозом «отравление ртутью». Фрэйтаг посмотрел на бледное лицо долговязого юноши, лежащего на больничной койке с затравленным взглядом, и, коротко переговорив с его лечащим врачом, возвратился в палату и сказал: «Фред, ты завтра приходишь ко мне на станцию», и хотя тому никуда не хотелось уходить — ни в барак, где он работал стеклодувом, ни на отцовский корабль, теперь он был на борту, то есть на станции.

Фред захлопнул дверь каюты и искоса посмотрел на отца враждебным взглядом. Он не заговаривал с Фрэйтагом, стоял рядом в позе молчаливой враждебности и ждал. Сколько он себя помнил, он никогда не стоял рядом со своим стариком в какой-нибудь другой позе — ни тогда, когда он едва доставал отцу до плеча, ни теперь, когда он сверху мог заглянуть под свободно сидящий воротник отцовской рубахи.

С тех пор как он узнал, что случилось тогда на Леванте, — в те времена, когда его старик ходил по этой самой плебейской линии, а Фред был еще школяром, — у него сложилось об отце свое мнение, хотя на эту тему они никогда не говорили, да ему, собственно, и не хотелось говорить об этом.

Они молча стояли рядом, слишком хорошо зная друг друга, чтобы ожидать чего-нибудь нового, и, ни словом не обмолвившись, лишь коротко кивнув головой, Фрэйтаг приказал сыну следовать за ним.

Они поочередно взобрались наверх, на площадку, где был установлен прожектор, увидели искаженное изображение своих лиц в толстом закругленном стекле, оглядели море и палубу корабля.

Фред видел стоящего впереди, в носовой части, мужчину с вороном в руках, отливающим черным пером, и услышал, как отец сказал: «Это Гомберт. Он все еще не отказался от своей затеи — к рождеству он думает научить ворона разговаривать, а под пасху ворон уже вроде должен петь псалмы». Фред молчал, равнодушно наблюдая за мужчиной, который настойчиво втолковывал что-то птице, сидящей на палубе с нелепо оттопыренными по сторонам, обрезанными крыльями. «Птицу зовут Эдит, — сказал Фрэйтаг, — Эдит фон Лобе».

Затем они спустились вниз и молча направились в радиорубку и увидели перед аппаратом Филиппи, малорослого, худосочного человека в застиранном пуловере. Филиппи сидел в наушниках, в одной руке он держал карандаш, а другой катал по столу сигареты.

— Он сообщает данные о силе течения, — сказал Фрэйтаг, — высоте воды и о погоде.

Филиппи не обернулся к ним, хотя и видел их тени на стене и на столе, усеянном табачными крошками; он не обращал внимания и на громкоговоритель, из которого раздавалось потрескивание, сухой шорох, как если бы по жестяной кровле сучила ножками саранча; в своей радиорубке без окон он сидел спокойно, но спустя минуту-другую сказал: «Вообще-то я здесь уже проветривал», после чего вновь сдвинул наушники.

— Это радиорубка, — сказал Фрэйтаг, — так что с этим хозяйством ты тоже познакомился. И, слегка оттолкнув сына плечом от входа, задвинул дверь на роликах и огляделся, раздумывая, чего еще Фред не видел с тех пор, как взошел на палубу. Он посмотрел на свой корабль, и корабль этот впервые показался ему старым и проклятым — судно, которое, будучи лишенным свободы передвижения, свободы плаваний к иным берегам, уподобилось заключенному в кандалах, привязанному к одному и тому же месту посредством огромного якоря, который завяз глубоко в песчаном грунте, и Фрэйтагу так и не пришло на ум ничего из того, что он мог бы показать сыну. Секунду-другую он прислушивался к тому, что делается у него за спиной, там, где стоял сын, но ничего не услышал. Его взгляд упал на вахтенного, который перестал смотреть в бинокль и прислонился к аспидной доске, на которой в то утро не было еще ни одной записи, и кивнул Фреду, чтобы тот следовал за ним.

Их шаги отдавались гулом на железных ступенях трапа, изъеденных ржавчиной, в выбоинах истертая до залысин рифленка была отполирована и едва различалась. Друг за другом — Фрэйтаг впереди — они поднялись наверх. Вахтенный стоял у своей аспидной доски и наблюдал, как над палубой появились вначале их головы, потом плечи и тела, — наблюдал до тех пор, пока они не отделились от перил и не остановились подле него.

Фред еще не был знаком с Цумпе, он знал лишь то, что вахтенный, которого он сейчас видел, был во время войны торпедирован на своем рудовозе и потом в течение трех с половиной суток выгребал к берегу, сидя в разбитой спасательной лодке и будучи уже похороненным заживо, — об этом Фред услышал от Фрэйтага; он тогда же успел рассказать сыну, что жена Цумпе дала официальное извещение в газете о смерти мужа; с этим извещением Цумпе по возвращении ознакомился и нашел его столь убогим, что тут же потребовал развода. Теперь это извещение о собственной смерти он всевда имел при себе, держал его в своем поношенном бумажнике и, всякий раз ухмыляясь, показывал его кому придется: желтоватый лоскут бумаги, затертый по краям и захватанный пальцами интересующихся.

Перед тем как привезти сына на корабль, отец рассказывал ему о людях, с которыми ему предстояло встретиться, и тогда же Фред впервые услышал о Цумпе, и сейчас, обмениваясь рукопожатиями, Фред чувствовал под своими пальцами шершавую, похожую на большого краба ладонь моряка. Короткие конечности, слишком короткая шея и массивная голова делали его похожим на гнома, затылок был весь в складках, а лицо — одутловатым.

— Дай ему бинокль, — сказал Фрэйтаг.

Цумпе снял через голову кожаный ремешок и протянул бинокль Фреду, который небрежно взял его и повертел в руках.

— Смотри, — сказал Фрэйтаг, — вон там острова.

Мужчины переглянулись, а Фред поднес тяжелый бинокль к глазам и сквозь толстые, с насечкой стекла увидел береговую полосу островов и насыпную, цвета серого песка, дамбу, соединяющую их, заметил белесый, мягко скользящий парус, который как бы сам по себе двигался над верхней кромкой дамбы. Фред сдвинул оба стекла ближе, и вот он уже смотрел дальше, за острова, и, поворачиваясь корпусом, наткнулся взглядом на помятую бочку и на останки затонувшего корабля, а потом повел стеклами дальше, в направлении открытого моря. Пенистый след бежал от одной стороны окуляра до другой, чайка, сложив крылья углом, метнулась к воде, а у самой линии пасмурного горизонта, в кронах всплескивающих волн, он различил свечение. Тут он впился глазами в окуляры, застыл, как если бы на что-то наткнулся, и мужчины увидели, как он, отняв от лица бинокль и тут же подняв его снова, принялся подкручивать фокусное кольцо, и они подошли к нему ближе, всматриваясь туда, куда глядел Фред. Там ничего не было видно.

— В чем дело? — спросил Фрэйтаг.

— Я там ничего не заметил, — сказал Цумпе.

— Лодка, — сказал Фред. — Моторная лодка. И мне кажется, что ее уносит.

Он отчетливо различил лодку серого цвета, которая лежала бортом к волне, и ее относило в море; и еще он увидел, что в лодке был экипаж и кто-то из экипажа стоял, широко расставив ноги, на деревянном кожухе мотора и размахивал руками.

— Да, — сказал Фред. — Это лодка, и ее уносит, и на ней есть люди.

Цумпе взял у него из рук бинокль. Несколько секунд он всматривался в горизонт, потом передал бинокль Фрэйтагу. Фрэйтаг тоже смотрел недолго, потом отдал бинокль сыну и сказал: «Лодку на воду!»

— Мы ее только что покрасили!.. — сказал Цумпе.

— Значит, спустим на воду крашеную, — сказал Фрэйтаг.

— Краска еще не подсохла.

— Можешь их об этом предупредить, — бросил Фрэйтаг. — Но сначала ты их вытащи. Им, быть может, все равно, на какой лодке ты их будешь вытаскивать…

— Я один?

— Возьми Гомберта, он тебе может пригодиться. Если хочешь, прихвати его ворону, ей это приключение, может, будет в охотку.

Цумпе подошел к трапу, что-то натужное было в его движении, и, пока он спускался по ступеням, Фред наблюдал за лодкой, которую уносило в открытое море.

— Их несет течение, — заметил Фрэйтаг, — из бухты в сторону моря идет течение, и в него-то они и попали.

Фред не отозвался, и Фрэйтаг продолжал:

— Летом, когда выйдут парусники, ты увидишь, какое оно здесь сильное: при слабом ветре и даже при легком бризе течение оказывается сильнее ветра и уносит лодки в море.

— Они нам сигналят, — сказал Фред, продолжая смотреть в бинокль.

— Мы их вытащим, — сказал Фрэйтаг. — Такое случается не в первый раз.

— Мне нужно тоже поехать на выручку, — сказал Фред.

— Тебе лучше оставаться здесь.

Внизу у шлюпбалок появились Цумпе и Гомберт, с помощью лебедки они спустили лодку на воду.

В бинокль Фред видел, как они взмыли на высокую волну и лодка как будто укоротилась в размерах, пока наконец не стала похожа на плоскую доску скамейки, над которой возвышалась массивная спина Гомберта. Они держали курс на лодку, и, когда подплыли к ней, Фред увидел, как они медленно развернулись, потом приблизились к лодке вплотную и встали с ней борт о борт. Три раза видел Фред очертания фигуры, приподнимающейся над бортом и переваливающейся в их лодку, и он сказал Фрэйтагу:

— Их трое. Они пересаживаются. Хотел бы я знать, что это за люди?

— Мы это скоро узнаем, — ответил Фрэйтаг. — Они будут выражать тебе благодарность, потому что это ты их обнаружил. Возможно, они хотели перебраться на остров, и им не повезло.

Фред быстро обернулся к нему, увидел, что он стоит рядом с потухшей сигаретой во рту, засунув руки в карманы.

— Тебе дать бинокль? — спросил Фред.

— Не надо, — ответил Фрэйтаг. — Ты их заметил, и теперь ты их должен дождаться. Оставь бинокль у себя.

Фред снова поднес бинокль к глазам; он заметил, как Фрэйтаг подошел к нему на шаг ближе и долго смотрел на него со стороны; Фред чувствовал желание отца заговорить с ним, потом услышал, как тот глубоко вздохнул и тихо произнес:

— Это для тебя очень полезно, Фред, мне это следовало бы сделать еще раньше, тебя давно нужно было взять на дежурство, потому что нигде ты не найдешь такого воздуха, как здесь. Лучшего для твоих легких не придумать, Фред, ты это сам заметишь, когда мы вернемся.

Фред заметил, что шедшая на буксире лодка была массивнее их лодки, в которой сейчас находилось пять человек; похоже, это была спасательная лодка с большого пассажирского корабля, с тонкими чалами по бортам.

— Слышишь, что я говорю? — спросил Фрэйтаг.

— Да, — ответил Фред. — Я все понял.

Теперь он различил Гомберта, сидящего у руля, Цумпе в носовой части и трех мужчин, устроившихся между ними; не отрывая глаз от бинокля и не оборачиваясь к отцу, он спросил:

— Что мы с ними будем делать?

— Посмотрим, — сказал Фрэйтаг. — Отправим их как можно скорее на берег. У нас здесь не гостиница. По крайности сплавим их на посыльное судно. На время дежурства они не могут оставаться здесь.

Обе лодки приближались, уже был отчетливо виден туго натянутый буксирный трос, стали различимы лица, и в это время между шлюпбалками появились Ретгорн и Золтоу, машинист. Ретгорн был в выглаженном пиджаке цвета хаки, выглаженных брюках и в коричневом галстуке — он был штурман, и на брандере его никто не видел иначе как выглаженным и в накрахмаленной сорочке. И наконец, когда обе лодки были уже в пределах слышимости человеческого голоса, на палубе появился Триттель, корабельный кок, худощавый, с видом желудочника; он стоял, скрестив свои худые руки под испачканным мукой фартуком, подвязанным спереди.

Лодки пришвартовались, и теперь Фрэйтаг сошел вместе с Фредом к шлюпбалкам, где собралась вся команда, за исключением Филиппи, который сидел в своей радиорубке.

Фред смотрел на подвесные тросы сходней — они пришли в движение и поскрипывали, как будто были сработаны из кожи, под грузом первого пассажира, поднимавшегося из лодки к ним на борт.

Этим первым оказался доктор Каспари: его личность удостоверялась массивным кольцом с печаткой, оно было у него на среднем пальце волосатой руки, которая показалась над бортом, ухватилась за канат и напряглась так, что побелела в суставах; потом ей на Помощь пришла другая рука, и вот выдвинулось его небритое, улыбающееся лицо, с густыми бровями и глазами, закрытыми забрызганными в воде солнечными очками.

Ретгорн помог ему взойти на палубу, и доктор Каспари с улыбкой огляделся, подошел к каждому поочередно, все так же улыбаясь, и представился. Потом приблизился к сходням и вместе с Ретгорном помог взойти на корабль двум своим попутчикам. Один из них был громила с синеватым разводом заячьей губы, в рубахе, с выражением идиотской нежности на лице, а второй — длинноволосый молодой человек, который при прикосновении к нему Ретгорна брезгливо поморщился, шагнул в сторону и огладил рукав своего пиджака.

Они не спешили представиться, но доктору Каспари процедура знакомства, казалось, доставляла удовольствие, и он, показав большим пальцем на громилу, сказал: «Господин Куль, Ойген Куль», после чего Ойген резко закивал головой; большим пальцем другой руки доктор указал на длинноволосого и сказал: «Эдгар Куль. Эти господа приходятся друг другу братьями».

Эдгар смерил доктора Каспари взглядом, полным уничижения, он никому не подал руки, никому не посмотрел в лицо, только когда Фрэйтаг пригласил их в кают-компанию, Эдгар резко обернулся, как если бы хотел убедиться в том, что у него за спиной никого нет.

Фрэйтаг провел их в кают-компанию, обитое деревом помещение, на стенах которого висели вымпелы, гравюры с видами моря и потемневшие от времени портреты давно забытых капитанов. Из встроенного в стену шкафчика он молча достал стаканы и початую бутылку коньяка, поставил ее на стол и жестом пригласил гостей к креслам, прикрученным к полу.

Все сели за стол, и только Эдгар остался у двери, прислонившись к ней спиной и скрестив ноги, застыв в позе ленивого внимания. В руке у него был финский нож с открытым лезвием, и он принялся им обрабатывать ногти, не прекращая, впрочем, наблюдать за компанией.

— А вы? — обратился к нему Фрэйтаг. — Не выпьете рюмку?

— Он никогда не пьет, — сказал доктор Каспари. — Сколько я его знаю, он к этому делу не притрагивается, да и к себе притронуться тоже не позволяет. Я предполагаю, Эдди дал обет. Но мы-то с вами никакими обетами не связаны, и поэтому я хотел бы сейчас выпить с вами в знак признательности за то, что вы нас выручили из беды.

— Вас выручил он, — сказал Фрэйтаг, — вот этот малыш.

— Ваш сын? — спросил доктор Каспари.

— Да, он вас увидел первый.

— Я этого никогда не забуду, — сказал доктор Каспари.

Он чокнулся с Фредом, Фрэйтагом и Ретгорном, ободряюще подмигнул Громиле, и все выпили.

— Это было не такое уж трудное дело, — сказал Фрэйтаг. — Такое здесь всегда может случиться, потому что здесь сильное течение.

— Нас начало уносить, как только рассвело, — сказал доктор Каспари. — Еще слава богу, что море было спокойным, не правда ли, Эдди?

На доктора опять упал взгляд, полный уничижения, однако доктор, казалось, не заметил этого.

— Нет, — сказал Фрэйтаг. — Это было не такое уж трудное дело. Не более чем маленькая авария, для практики.

— Очень хорошо, — сказал доктор Каспари. — Так и запишем: экспериментальное крушение. Будем надеяться, что вы нас вытащили не в порядке эксперимента.

— Мы свяжемся по рации с мотоботом, — сказал Фрэйтаг, — он доставит вас в какой-нибудь порт, в Киль, или Фленсбург, или на острова. На крайний случай у нас еще остается посыльное судно.

— Оно прибывает через четыре дня, — сказал Ретгорн.

— Итак, четыре дня, — сказал Фрэйтаг. — Это в случае, если нам не представится другой возможности раньше.

Он снова подлил в рюмки, как если бы остался доволен тем, что эти чужаки должны провести на борту четверо суток, и как если бы только за это он и собирается выпить.

Но тут подал голос доктор Каспари:

— Мы не хотели бы вас стеснять. Мы не будем оставаться здесь эти четверо суток, и нам не будет пользы в том, что вы вызовете для нас мотобот. Если мне не изменяет память, у нас есть своя лодка. Только вот водяное охлаждение отказало. Если здесь его можно отремонтировать, мы не станем у вас задерживаться.

— Но если мы вызовем мотобот, — сказал Фрэйтаг, — или свяжемся с каким-нибудь рыболовным катером, который сможет принять вас на борт, вы завтра же будете на берегу.

— Мы в этом не заинтересованы, — сказал доктор Каспари, — или, может быть, ты в этом заинтересован, Эдди?

Эдди отрицательно помахал ножом.

— Ну а ты, Ойген?

Громила с нежностью заглянул в лицо доктору, покачал головой из стороны в сторону и, будто кромсая слова на слоги щелкой своей заячьей губы, проговорил: «Не за-ин-тере-со-ван!»

— Вот так обстоят дела, — сказал доктор Каспари. — Вы не будете вызывать мотобот. Будет вполне достаточно, если вы нам поможете отремонтировать лодку.

— Вам вообще-то далеко? — спросил Фрэйтаг.

— До Фааборга, — сказал доктор Каспари. — Надо проскочить между островами. Там нас ждут.

За дверью раздался глухой стук, как будто кто-то ударил молотком по бревну, — это лодку укрепили на прежнем месте.

— Так вы сможете нам помочь? — спросил доктор.

— Наш машинист как раз осматривает вашу лодку, — сказал Ретгорн.

— Золтоу? — спросил Фрэйтаг.

— Я его туда послал, — ответил штурман. — Ему помогает Цумпе.

— Эй, ты, поднеси-ка мне еще твоего коньяку, — обратился Громила к Фрэйтагу, — только самую малость, чтобы не вышло больше, чем входит в твои рюмашки.

Доктор Каспари подал Фрэйтагу знак не наливать в рюмку и сказал:

— Ойген, на твоем месте я бы не стал больше пить. Питье не самого лучшего сорта, а все, что не самого лучшего сорта, мы пить не станем. От этого расшатываются зубы, Ойген. Да, да, Ойген…

Он поднял голову, потому что в этот момент Эдди вдруг отступил от двери и, слегка согнувшись, застыл как будто в ожидании опасности, и его взгляд, и зажатый в руке нож были направлены на выкрашенную олифой дверь, в которой приоткрылась щелка — она приоткрылась медленно, с покачиванием, как будто отворялась не рукой, а дуновением ветра. Потом в щели показалось одутловатое лицо Цумпе и, не просовываясь дальше, оборотилось к столу, за которым сидели мужчины. Фрэйтаг невольно привстал.

— Что-нибудь случилось? — спросил доктор Каспари.

— Капитана требуют в радиорубку, — сказал Цумпе.

— Я это предполагал, — сказал Фрэйтаг. Он с трудом выбрался из-за стола и уже направился было к двери, как вдруг его кто-то потянул за рукав; доктор Каспари, улыбаясь, проговорил:

— Только чтобы вы не забыли — мы не заинтересованы в том, чтобы вы вызывали для нас какой-нибудь мотобот. Вы слышали наше мнение на этот счет? Как только наша лодка будет в порядке, мы сматываем удочки.

— Я понял, — сказал Фрэйтаг.

— Отлично, — сказал доктор Каспари. — Не часто случается, чтобы люди понимали друг друга столь быстро.

Цумпе, ожидавший, пока Фрэйтаг выйдет к нему, тут же захлопнул дверь кают-компании. Он молча пошел впереди капитана в направлении радиорубки. Рубка была пуста, аппаратура отключена.

— Где Филиппи? — спросил Фрэйтаг.

Цумпе кивнул в сторону сходней, у которых они пришвартовали чужую лодку и теперь ремонтировали ее, — сейчас оттуда доносились обрывки какого-то разговора. Цумпе некоторое время напряженно прислушивался, потом завел Фрэйтага в радиорубку и после этого повернул ключ. Войдя, Цумпе нагнулся, открыл откидную дверцу шкафа, прислушался еще раз, достал из шкафа какой-то длинный, туго перевитый тонкими ремнями узел из парусины, еще раз прислушался и положил узел на стол. Ни слова не говоря, он принялся развязывать ремни, развернул парусину и вдруг вытащил автомат, держа его за ствольную часть. Под электрическим светом ствол автомата отливал зловещей синевой.

— Это еще не все, — сказал он. — Сейчас увидишь кое-что получше, это уже для любителей…

И вытащил дробовик с обрезанным стволом. Его он тоже положил на стол.

— Откуда у вас это? — спросил Фрэйтаг.

— Я это нашел у них в лодке, — сказал Цумпе. — Они все это запрятали в днище, под досками, так что я стоял на всей этой амуниции, пока мы сюда рулили.

— Отнеси все это назад, — сказал Фрэйтаг.

— Все… назад?

— Да, отнеси назад. Нам нет дела до того, что они с собой везут.

— Нам не надо их отпускать, — сказал Цумпе:

— Мы избавимся от них как можно быстрее, — возразил Фрэйтаг. — Нас совсем не касается, откуда они здесь появились и куда им надо.

— Они вооружены, — сказал Цумпе. — Я это видел, когда они к нам пересаживались.

— Я знаю, — согласился Фрэйтаг. — Я это тоже видел.

— Нам надо бы продержать их здесь до тех пор, пока не придет посыльное судно, а если они смоются раньше, пусть Филипий свяжется с береговой полицией.

— Я хочу, чтобы мое последнее дежурство обошлось благополучно, — сказал Фрэйтаг.

— Мы можем связаться с мотоботом…

— Они в этом не заинтересованы.

— Нас семеро, а их трое, — возразил Цумпе.

— Ты забыл посчитать их автоматы.

— А эта штука разве ничего не стоит? — спросил Цумпе и любовно погладил ложе дробовика.

— Это ничего не меняет, — сказал Фрэйтаг. — Патроны у них, так что отнеси это хозяйство на место. Все.

Цумпе колебался. Затем он повернулся спиной к капитану и принялся упаковывать и перевязывать BGe тонкими кожаными ремнями.

— Что там с их лодкой? — спросил Фрэйтаг. — Вы можете отремонтировать им водяное охлаждение?

— Дело здесь не в водяном охлаждении, — ответил Цумпе. — Вал полетел к черту. Золтоу его вынул и теперь ставит на место, потому что ничего нельзя сделать.

— Так-таки ничего?

— Ничего!

— Так что же ты об этом сразу не сказал?

— Ты меня об этом не спрашивал.

— Это все меняет, — сказал Фрэйтаг. — Неси все это назад в лодку и скажи Золтоу, чтобы продолжал работать или хотя бы делал вид, что работает.

— Ну и что будет? — спросил Цумпе.

— Сейчас будет обед.

* * *

Рыболовный катер прошел совсем рядом с брандером, тугой рокот мотора разнесся над морем, и белая мачта проплыла мимо иллюминаторов кают-компании. Громила с заячьей губой был единственным, кто продолжал есть, кто не обратил внимания на проходящий мимо катер, он резко накладывал на свою тарелку стекловидные волокна вермишели, насаживал на вилку зажаренные шкварки сала, поданные в глубокой алюминиевой миске, и был очень доволен, пока ел.

Громила сглотнул в последний раз, испустил вздох и отодвинул миску Фрэйтагу. Лицо его перекосилось, когда тыльной стороной ладони он вытер свою раздвоенную губу.

— Ну как? — мягко обратился к нему доктор Каспари.

— Могли бы приготовить и повкуснее, — проворчал Ойген. — Жир захолодал, а лапша по вкусу отдает майскими жуками.

— Вермишель на море — первое блюдо, — сказал доктор.

Рокот мотора рыболовного катера оборвался, и доктор Каспари подозрительно посмотрел на Фрэйтага, поднялся с кресла, шагнул к иллюминатору, не выпуская капитана из поля зрения. Однако рокот возобновился. Доктор Каспари улыбнулся и снова устроился в своем кресле.

— Я уж было подумал, что вы их пригласили в гости, — начал он и, так как Фрэйтаг продолжал молчать, добавил;—Собственно, мы ничего не имеем против. Может быть, ты имеешь что-нибудь против, Ойген?..

— Нет, — ответил Громила, — ничего. — И тупо уставился на холодные, стеклообразные волокна вермишели в алюминиевой миске, как будто собираясь подсчитать, сколько их там всего.

— Ваши предшественники? — спросил доктор Каспари и показал рукой на потемневшие от времени портреты капитанов, которыми была увешана одна из стен кают-компании.

— Да, — ответил Фрэйтаг, — это мои предшественники.

— Уж больно они все грустно выглядят, очень грустно, у всех такой тяжелый взгляд, а на губах — на губах лежит какая-то горечь. Вы это заметили? Отчего бы это?

— К ним редко наведывались гости, — сказал Фрэйтаг. — Или, может, у них выпивки было мало…

— Вы среди них единственный, кто выглядит по-другому.

— Мне в этом смысле не на что жаловаться.

— Отлично, — сказал доктор Каспари. — Самое большое уважение я питаю к людям, которые всем довольны, хотя и сам не знаю, правильно ли это… Может быть, тут все дело в этом самом корабле?..

— Это корабль старый, но надежный, — сказал Фрэйтаг. — Он перенес столько штормов, сколько другому было бы не под силу, во всяком случае из тех кораблей, которые я знаю.

— Но он заякорен, заякорен накрепко, — заметил доктор. — Он пригвожден к грунту и не может сдвинуться с места, и летом и зимой он прозябает здесь. На корабле нужно уезжать в незнакомые страны. А этот ваш корабль — как только его построили, сразу же поставили на прикол, посадили на цепь, сделали из него надежного пленника, для которого любой порт закрыт.

— У пленников тоже есть своя власть, — сказал Фрэйтаг. — Господа в большей мере зависимы от своих пленников, нежели пленники от господ: не будь нас, на этом месте выросло бы хорошенькое кладбище. Другие корабли могут совершать благополучные плавания только потому, что мы здесь стоим на приколе, и потому они могут положиться на нас. Там, где стоит брандер, надо быть настороже, и они это знают, и держат ушки на макушке, как только нас увидят.

Громкий крик раздался на палубе, затем послышался глухой хлопок, как если бы кто-то с силой встряхнул мокрую сеть, и Фрэйтаг и доктор Каспари разом вскочили с кресел, и Ойген инстинктивно перебросил тело в сторону. Тут дверь распахнулась, грохнулась о стену, и в кают-компанию ввалился, вытянув перед собой руки, Цумпе, ввалился и тут же упал на стол.

Руки Цумпе вяло легли у его головы, протянувшись вдоль так, что в этом скрюченном положении он походил на пловца, готовящегося к прыжку в воду вниз головой. И прежде чем Ретгорн оказался подле него и поднял ему голову, в проеме двери показался Эдди. Обе руки он держал на затылке, тяжелое дыхание прорывалось сквозь зубы, как если бы ему было очень больно, покрывшиеся испариной волосы прилипли ко лбу. Ретгорн, выжидавший до тех пор, пока Эдди не переступит порог кают-компании, теперь увидел, что он был без ножа, и пошел ему навстречу, втянув голову в плечи. По пути Ретгорн согнулся. Эдди стоял, не убирая рук с затылка.

— Осторожно! — сказал Фрэйтаг упреждающим голосом, и Ретгорн тут же обернулся и увидел постное лицо Ойгена, увидел его крохотные желтоватые глазки, похожие в эту секунду на глаза козла, и еще он увидел сухую слюнку в уголках рта Громилы. Ойген растопырил пальцы левой руки — в правой он держал автоматический пистолет.

— Ну-ка поди-ка сюда, эй, ты, — обратился он к Ретгорну, — ты мне очень нравишься. Мы с тобой сегодня отлично посидели за обедом. Садись-ка на свое место. Только быстро, слышишь, эй, ты, быстро! Сядь на место и оставь Эдди в покое! Ведь он как-никак мой младший брат. Или ты меня не слышишь?

— Господа! — донесся вежливый голос доктора Каспари. — Господа, пожалуйста, сядьте на свои места. Когда сидишь, разговаривается лучше.

Эдди вплотную подошел к Цумпе, который лежал неподвижно, уткнувшись лицом в столешницу, и, не отнимая рук от затылка, сказал:

— Он меня зацепил. Он меня стукнул. — И двинул ногой под коленку Цумпе, так что коленка неподвижно лежащего вахтенного ударилась о ребро ножки стола.

— Что-нибудь случилось? — спросил доктор Каспари.

— Этот тип работал вместе со своими дружками в лодке, в нашей лодке, — сказал Эдди. — Я стоял наверху и смотрел, как они там что-то такое изображали, они, видите ли, вроде бы работали, эти расчудесные инженеры…

— Лодка отремонтирована? — спросил доктор Каспари.

— Она никогда не будет отремонтирована, — сказал Эдди. — Они, видите ли, работали исключительно молотком.

— Что с нашей лодкой? — нетерпеливо спросил доктор Каспари.

— Теперь ее можно списать. Я смотрел, как они там что-то такое изображали, пока вот этот тип, — Эдди кивнул на распростертого перед ним Цумпе, — не бросил что-то за борт. Мне кажется, это были свечи. Я заставил его подняться на палубу, и, если бы я за ним не присмотрел, меня бы сейчас с вами не было. Он пришиб меня канатом, он меня зацепил.

И он снова замахнулся ногой и ударил Цумпе под лодыжку.

— Оставь его, — сказал доктор Каспари. — Сядь. И ты тоже сядь, Ойген.

— Мне нужно идти, — сказал Ретгорн, — у меня дела.

— Можешь идти, — разрешил ему Фрэйтаг.

Ретгорн выждал, пока доктор Каспари не поглядел на него и не сказал ему: «Вы свободны, однако напомните вашему радисту — мы не заинтересованы в том, чтобы он связывался с мотоботом». После этого Ретгорн и с ним вместе Фред покинули кают-компанию, а Фрэйтаг склонился над Цумпе, приподнял его со стола и пересадил в одно из кресел, туго прикрученных к полу кают-компании. Фрэйтаг похлопывал Цумпе по щекам, надавливал на плечи — до тех пор, пока Цумпе не встряхнулся и не встал, но при этом он ничего не видел и ничего не говорил.

— Это я! — кричал ему Эдди. — Мы с тобой все еще в море!

— Оставь его в покое, — сказал доктор Каспари. — Сейчас нам надо подумать о том, как быть с лодкой.

— Насчет лодки лучше всего знает он, — кивнул Эдди в сторону Цумпе.

— Ты пробовал завести мотор?

— На этой лодке нам не добраться даже до островов.

— Жаль, — сказал доктор. — В определенном отношении это даже неприятно, я имею в виду, что это неприятно для вас, капитан. Вы хотели помочь нам с ремонтом.

Фрэйтаг молчал.

— Вы видите, что из этого получилось, — продолжал доктор Каспари. — Кто-то из ваших людей, по всей видимости, не согласился с вашим намерением и сделал так, что мы не можем теперь воспользоваться своей лодкой. Это была его оплошность, потому что теперь мы вынуждены взять напрокат вашу лодку. Нас ждут в Фааборге, и я не вижу иной возможности поспеть туда вовремя, кроме как на вашей лодке. Мы ее снова спустим на воду.

Фрэйтаг бросил взгляд в сторону шлюпбалок, где была закреплена их лодка, и различил спину Золтоу, который склонился над мотором, и еще он увидел над бортом руку Золтоу, в руке он держал разводной ключ. Фрэйтаг обернулся назад и заметил, что доктор Каспари тоже смотрит в сторону шлюпбалок, и в эту минуту почувствовал, что освободился из плена этого взгляда, который, казалось, всегда и везде неотступно следовал за ним.

— Ах, — вздохнул доктор Каспари, — я предполагаю, что ваша лодка тоже вышла из строя?..

— Это старая лодка, — сказал Фрэйтаг.

— Я это знаю. Но все же вы понимаете, о чем я говорю…

— Вы не возьмете нашу лодку, — сказал Фрэйтаг, — она нам необходима.

— Мне это чрезвычайно неприятно, нам эта лодка так же необходима. Нас ждут.

— Как хотите, но свою лодку я вам не отдам.

— Мы возьмем ее у вас на время.

— Лодка не будет спущена на воду.

Доктор Каспари улыбнулся, в задумчивости потер свое именное кольцо о бедро, после чего поднялся и сказал своим:

— Пойдите на палубу и осмотрите лодку. Если она в порядке, спускайте ее на воду…

— Вы не спустите лодку на воду, — сказал Фрэйтаг, когда они остались одни. — Вы не можете не знать, что значит для нас остаться без лодки.

— Для вас это значит ровно столько же, сколько и для нас, — сказал доктор Каспари. — И поэтому я выступаю с предложением, капитан. Сделайте так, чтобы мы могли покинуть ваш корабль, и тогда у вас не будет никаких забот. Не пытайтесь заякорить нас здесь, не уподобляйте нас вашему кораблю и прежде всего предупредите ваших людей. Если ваши люди станут саботировать ваши приказания, может случиться «нечто», и это «нечто» будет не в ваших интересах. У меня есть свои причины предупредить вас, потому что я знаю Ойгена, равно как и его брата. Сделайте так, чтобы мы могли вас покинуть, прежде чем мы станем выказывать свое нетерпение.

— А что может случиться, если вы начнете выказывать свое нетерпение? — спросил Фрэйтаг.

Доктор Каспари вытащил из кармана длинный мундштук и портсигар, с нарочитой медленностью вкрутив сигарету в отверстие мундштука, он прикурил ее и, пыхнув несколько раз, ответил:

— Вы настаиваете на возможных подробностях?

— Может быть, мне сказать вам, из каких мест вы прибыли на мой корабль? — спросил Фрэйтаг.

— Лично я на этот счет не обманываюсь, — сказал доктор Каспари.

— У вас, кажется мне, рыльце в пушку, поэтому-то вы и хотите исчезнуть.

— Вот видите, — сказал доктор Каспари, — я наперед знал, что вы не сможете мне сказать ничего, кроме банальной правды. Еще одной причиной больше для того, чтобы нас здесь не было. Поговорите с вашими людьми. Это стоит сделать, это избавит вас от сюрпризов, а мы не очень хотели бы их вам преподносить. Вы сами увидите, что это сделать необходимо.

Эдди вошел в кают-компанию и остановился у дверей. В руках у него был опять все тот же нож.

— С ихней лодкой пустой номер. Ее нельзя спускать на воду, — сказал он угрюмо.

— Как я понимаю, у нее тоже нелады с мотором?.. — спокойно спросил доктор Каспари.

— Это только из симпатии к нам, — ответил Эдди.

— В таком случае мы отказываемся от идеи касательно лодок и воспользуемся последней возможностью.

— Что вы понимаете под последней возможностью? — спросил Фрэйтаг.

— Ваш корабль. — Доктор Каспари повернулся к капитану.

— Вам не удастся заставить нас покинуть то место, где мы сейчас находимся.

— Вы это знаете наверняка уже сейчас? — спросил доктор Каспари.

— И вы даже не попытаетесь это сделать, — сказал Фрэйтаг. — Знаете ли вы, что произойдет сразу же после того, как обнаружится, что нас нет на месте?..

— В Фааборге по этому поводу вряд ли станут волноваться.

— Сразу же будет сообщено на берег, и в море выйдут поисковые суда, в воздух поднимутся самолеты, и они обнаружат вас прежде, чем вы успеете добраться до вашего Фааборга.

— Ну это еще надо попробовать.

— Что ж, пожалуйста, пробуйте, — сказал Фрэйтаг. — Выбирайте якорь, ставьте парус — и попутного вам ветра. Из нас ни один с вами не поедет.

— Что, у вашего корабля неполадки в машинном отделении? — спросил доктор Каспари.

— У брандера нет машинного отделения, — сказал Фрэйтаг. — Брандер не приспособлен для плавания, он оборудован для стоянки.

— Рожденный пленником, — сказал доктор Каспари.

— Я вас предупреждаю, — повторил Фрэйтаг, — если брандер покинет свой пост…

— Что тогда?

— Это будет иметь такие последствия, которые трудно предугадать. Если корабль терпит катастрофу и тонет в открытом море, это просто засчитывается как отдельно взятый несчастный случай, и за это расплачиваются своими жизнями сами матросы. Но если брандер покидает свой пост, на море кончается всякий порядок…

— Порядок, капитан, — это удел тех, у кого нет ни на йоту фантазии. Как видите, в этом пункте мы с вами не сходимся. А теперь я снова выступаю с предложением: переговорите со своими людьми. Мы готовы покинуть ваш корабль, пользуясь своей лодкой, на ваш брандер мы смотрим как на последнюю возможность. А для того чтобы нам не держаться за последнюю возможность, необходимо, чтобы наша лодка была отремонтирована. Значит, вам следует переговорить с вашим машинистом и втолковать ему, что нас ожидают и, значит, дело у нас спешное. Я не хотел бы назначать вам какой-нибудь срок, но вы, вероятно, и сами понимаете, что у нас время ограниченно. С вашего позволения, мы втроем устроимся в кают-компании. Приходится только удивляться, какие неудобства надо терпеть под давлением обстоятельств…

Доктор Каспари улыбнулся, а Фрэйтаг, не удостоив его ответом, двинулся прочь из кают-компании, прошел в дверь, не взглянув на Эдди, который небрежно посторонился, давая ему дорогу, и прошел на спардек.

У шлюпок Фрэйтаг увидел Громилу, дробовик свободно болтался у него на бедре. Фрэйтаг прошел мимо него и направился в каморку Ретгорна.

Фрэйтаг вошел в каморку и увидел, что Ретгорн в расстегнутом пиджаке лежит на своей койке, а на табуретке перед ним сидит Фред.

Фрэйтаг почувствовал, что прервал их беседу и что теперь, когда он вошел, они не хотят продолжать разговор. Он снял фуражку и сел на край постели, вытащил из пачки Ретгорна сигарету, прикурил ее и продолжал молчать, сидя между штурманом и сыном.

— Хорошеньких гостей мы к себе пригласили, — после некоторого молчания подал голос Ретгорн.

— Ты о них что-нибудь слышал?

— Об этих господах было упоминание даже по радио, по крайней мере о двух из них. Самое удивительное то, что сходятся не только все приметы словесного портрета, но даже имена!..

— Когда была передача?

— Они сделали сообщение в передаче последних известий. Эти двое, которые братья, оказывается, родом из Целле, оба вооружены, и их следует опасаться — собственно, в этой информации для нас ничего особенно нового нет. Один из них застрелил почтальона. Почтовая сумка пока что не обнаружена.

— Хотел бы я знать, с какого боку здесь замешан этот третий — доктор Каспари или как его там… — сказал Фрэйтаг.

— По радио упоминались двое, которые братья. Они оба сбежали средь бела дня из каторжной тюрьмы.

— Доктор Каспари и эти двое при всем при том не одного поля ягоды.

Ретгорн поднялся с койки, застегнул пиджак, надел туфли, завязал шнурки и выжидающе посмотрел на Фрэйтага.

— Когда мы их будем брать? — спросил он.

Фрэйтаг с изумлением и какой-то вымученной улыбкой смотрел мимо Ретгорна. Взгляд у него был отсутствующий, в лице никакого движения — как если бы он увидел что-то, что целиком завладело его вниманием, и потому он забыл и о Ретгорне, и о его вопросе, и о Фреде. Так он сидел до тех пор, пока Ретгорн не вскочил и, тронув его за плечо, не спросил:

— Ну так когда?..

Теперь поднялся Фред, подошел к двери, прислушался, потом присел на середине каюты на корточки рядом с отцом и прошептал:

— Ты не имеешь права отпускать их с корабля, ведь теперь ты уже знаешь, кто они такие, и, кроме того, теперь уже поздно. Если мы захотим, они не сойдут с нашего корабля. Мы их скрутим, а потом отошлем на берег вместе с посыльным судном!

— Да, — задумчиво проговорил Фрэйтаг. — Да, все это только легко сказать…

— Так что же ты все-таки думаешь делать? — сердито спросил Фред и, резко поднявшись на ноги, отошел к Ретгорну, который стоял у раковины и мыл руки.

— Я хочу, чтобы наше последнее дежурство обошлось благополучно, — сказал Фрэйтаг. — Да, именно благополучно. И еще я хочу, чтобы все мы вернулись на берег целыми и невредимыми. И чтобы все остались живы.

— Ты ырел, что они сделали с Цумпе? — спросил Ретгорн, вытирая руки и до хруста сжимая пальцы.

— Да, я это видел, — ответил Фрэйтаг. — Цумпе совершил ошибку.

— О да, — с вызовом проговорил Ретгорн. — Он совершил ошибку, выйдя в море и притащив их сюда. Ему не следовало этого делать — пусть бы их унесло в море, подальше от нас…

— Если бы мне пришлось их вытаскивать опять, я бы это сделал, — сказал Фрэйтаг. — Я не оставлю в море человека, даже если буду знать, кто он таков на самом деле.

— Один из них убийца, — заметил Фред. — И ты хочешь дать ему уйти? Может быть, ты дашь ему на дорогу термос с горячим кофе?

— Перестань говорить в таком тоне, — тихо ответил Фрэйтаг. — Ты не член команды.

— Фред прав, — сказал Ретгорн. — Мы не можем дать им уйти. Мы должны помешать этому. И мы можем это сделать.

— А если их автоматы придерживаются другого мнения?..

— Мы должны что-то предпринять. Это наша обязанность.

Фрэйтаг устало приподнял плечи.

— Перестань, — сказал он. — Меня тошнит от этого слова — «обязанность». Я не могу слышать его без того, чтобы меня не потянуло на рвоту.

— Ну хорошо, — согласился Ретгорн. — Что ты предлагаешь? От чего тебя не потянет тошнить?

— Золтоу возьмется ремонтировать их лодку. Он может заниматься этим в нашей мастерской.

— Итак, ты хочешь оставить их на борту, — сказал Ретгорн и, взяв щетку, принялся чистить манжеты своих брюк.

— Я хочу сохранить команду и доставить ее на берег в целости и сохранности, — сказал Фрэйтаг. — Больше я ничего не хочу.

— Ты знаешь, на что идешь, — сказал Ретгорн. — Ты несешь ответственность.

— Я не хочу, чтобы в команде кого-нибудь недоставало, когда мы будем возвращаться в порт. И поэтому ты переговоришь с Золтоу. Пусть займется ремонтом их лодки. И пусть не затягивает. Это все.

Ночью Фрэйтаг лежал с зажатой во рту холодной сигаретой, скрестив руки за головой и обратив взгляд на койку, на которой спал его сын.

Он знал, что не уснет, лежал и ждал до тех пор, пока не услышал шаги Цумпе, который должен был сменить на вахте Гомберта. Затем он встал и оделся. Осторожно, будто опасаясь потревожить сон Фреда, он вышел из каюты, прошел на палубу и остановился в тени дверей. Небо было затянуто облаками, влажный воздух отдавал холодом. Ярко мигающий луч их светосигнальной системы вспарывал ночной воздух. В темени над водой луч словно бы пробивал просеку, морская птица чертила в ней косую линию полета.

Фрэйтаг оттолкнулся плечом от стены и вышел из тени; со стороны бака, там, где находился камбуз, он услышал торопливые шаги, чертыханье и приглушенный, заговорщический оклик, и он пошел на звук и остановился у самой перегородки камбуза. Он не пытался подслушивать, да если бы и попробовал сделать это, он бы ничего не услышал: они переговаривались так тихо, будто изъяснялись знаками, а в том, что они переговаривались, он не сомневался.

Первым вышел Филиппи. Вслед за ним — Ретгорн и Золтоу, и Фрэйтаг видел, как они, плотно прижавшись к стене, стояли шпалерой неподвижной угрозы. Кто-то из них сделал знак рукой, в которой был зажат какой-то острый предмет, — Фрэйтаг не видел, кто это был, — и вот они двинулись гуськом в сторону кают-компании. Все трое были вооружены. Фрэйтаг двинулся за ними. Он шел, не таясь, в упругом свете, падающем с фок-мачты на палубу, не окликая их и не упреждая их намерения до тех пор, пока Золтоу не услышал его шагов. Все еще пригнувшись, машинист резко обернулся и, узнав капитана, в ту же секунду едва слышно присвистнул.

— На вашем месте я бы пошел спать! — сказал Фрэйтаг.

— Если ты с нами не идешь, то хотя бы не мешай нам, — возразил Ретгорн. — Можешь вообще не вмешиваться в это дело, мы с ними как-нибудь и сами сладим.

— Идите по каютам, — скомандовал капитан.

— Мы все равно попробуем, — сказал Ретгорн.

— Но не на этом корабле, — повернулся к нему Фрэйтаг. — Я этого не допущу, пока я здесь капитан.

Он умолк, поразившись тому, что это он такое сказал, ибо все годы, что он командовал кораблем, не было ни одного случая, когда бы он воспользовался своим положением, и по лицам Ретгорна и его сообщников, взглянувших на него удивленно и вместе с тем скептически, он тут же понял, что сказал нечто, чего вовсе не хотел говорить.

— Расходитесь, — сказал он. — Идите спать со своими железками.

— Я бы лучше отнес эти штуки в слесарную мастерскую, — услышали они вдруг чей-то голос. — Им место скорее там, чем в постелях.

В отворенной двери кают-компании стоял доктор Каспари. У него за спиной виднелась фигура Ойгена Куля с болтающимся у бедра дробовиком; ухмыляясь, Громила подождал, пока доктор Каспари не вышел на палубу, после чего закрыл дверь изнутри.

— Эй, на палубе! Что случилось? — крикнул с вахты Цумпе.

— Ничего не случилось, — ответил доктор Каспари. — Просто мы знакомимся с непорядками в работе ночной смены.

— Пошли, — сказал Ретгорн, и он, и Филиппи, и Золтоу двинулись по палубе. Доктор Каспари, сощурясь, смотрел им вслед, пока они не скрылись, потом обратил лицо к Фрэйтагу и сказал:

— Мне отлично спалось, только вот их голоса меня разбудили.

— Весьма сожалею! — сказал Фрэйтаг. — Я должен подняться на мостик.

— Позвольте мне вас сопровождать.

— Я вам не могу этого запретить.

— Это верно, — сказал доктор Каспари. — Хотя это звучит странно, но соответствует положению вещей.

Они поднялись на мостик, и Фрэйтаг открыл штурманскую рубку, стены которой были увешаны морскими картами и в ней находился широкий приземистый стол, а рядом с ним стул. Стол был накрыт толстой стеклянной пластиной, под которой лежала какая-то морская карта. На одной из полок, за спинкой стула, лежали книги и поверх книг тетрадь в твердом переплете.

Доктор Каспари взял тетрадь, перевернул обложку, подошел к электрической лампе и принялся бегать глазами по странице.

— Ваш вахтенный журнал? — спросил он.

— Да, — ответил Фрэйтаг.

— В нем отмечается все, что происходит на борту, не так ли?

— Да, все.

— Это ужасно, — сказал доктор Каспари. — Жизнь на корабле должна быть ужасной, в ней ведь регистрируется каждый день, отмечается каждое событие. Жизнь превращается в сплошную бухгалтерию.

— В этом есть свои преимущества, — сказал Фрэйтаг.

— Ах, — сказал доктор Каспари, — я всегда пытался изгладить, стереть из памяти события, которые выходят за рамки обычного. Ну скажите — что вам может принести новый день, если на него падает тень предшествующего?

— Он может принести расплату.

— Резонно, — улыбаясь, проговорил доктор Каспари, затем, продолжая листать, спросил: — Я предполагаю, что мы тоже удостоились чести быть упомянутыми в вашем дневнике?

— Пока нет, — сказал Фрэйтаг.

— Вероятно, вы только что собирались это сделать?

— Я вынужден это сделать. В вахтенный журнал заносится все, что происходит на борту.

— Я знаю, — сказал доктор Каспари, — вы хотите запечатлеть, увековечить происшедшие на корабле события. А что случится, если вы вообще не станете упоминать о нашем визите, а просто оставите пробел, чтобы в дальнейшем никому и в голову не пришло вникать в то, что тут у вас в действительности произошло? Постарайтесь вообще ни о чем не упоминать.

— Дайте мне вахтенный журнал, — сказал Фрэйтаг.

Доктор Каспари положил журнал на стол и мягкими, вкрадчивыми движениями принялся полировать свое именное кольцо о бедро, время от времени поднося руку поближе к свету электрической лампы; при этом он наблюдал за Фрэйтагом, который взял в руки вахтенный журнал, раскрыл на первой попавшейся странице, перелистал дальше, потом захлопнул и поставил его на полку, не внеся никаких записей.

— Мы друг друга поняли, капитан, — сказал доктор Каспари. — Мне кажется, на борту нет ни одного человека, с которым я бы находил общий язык так же легко, как с вами.

Это прозвучало очень убедительно, как некое признание, и Фрэйтаг поднял изумленное лицо и выжидающе посмотрел на своего собеседника. Но уже в следующую минуту на лице доктора Каспари вновь проступила фальшивая улыбка — оно изменилось так же неожиданно, как неожиданно меняется вид спокойного моря, и Фрэйтаг поднялся и вышел на мостик.

— Мне можно постоять рядом с вами? — сказал доктор Каспари.

— Я не могу вам этого запретить, — сказал Фрэйтаг.

Под беззвездной чернотой небосклона показались огни идущего к берегу корабля. Мигающий луч брандера, будто указывая дорогу, вспыхнул навстречу ему, погас и снова вспыхнул.

— Они нас оттуда видят? — спросил доктор Каспари.

— Мы служим для них ориентиром, — сказал Фрэйтаг. — Нас видно на расстоянии пятнадцати морских миль.

— Следовательно, они ориентированы на нас…

— Они ориентированы на световую сигнализацию корабля, — сказал Фрэйтаг.

— Отлично, — сказал доктор Каспари. — Хорошо. Значит, там, на кораблях, все равно, додают им сигналы мои люди или вы?

— Что вы задумали?

— Ничего. Я лишь пытаюсь осмыслить дело, как оно есть. А если курс вдруг оказывается неверным, если вдруг, неожиданно, без предупреждения меняется сигнализация — что они тогда станут делать? По всей вероятности, все то же, к чему они привыкли, — примут к сведению изменившийся сигнал и, не сбавляя скорости, врежутся в песчаную банку?.. И только когда уже совсем завязнут, тогда-то они вспомнят, что кое о чем забыли: поинтересоваться теми, кто им этот курс дал.

— Для того-то мы здесь и находимся, — сказал Фрэйтаг, — и моряки знают, что на нас можно спокойно положиться. До сих пор мы их не подвели ни разу.

— Но сейчас вы на борту не один, — сказал доктор Каспари.

— Я это заметил, — сказал Фрэйтаг.

— А те, которые сейчас вон там, на корабле, об этом ничего не знают, — сказал доктор Каспари и показал на ярко освещенный огнями корабль, который, вспенивая воду, подходил к ним, чтобы пройти мимо.

— Они у нас в руках, и нам не стоило бы труда посадить их на мель. Они ведь будут придерживаться того, как мы их поведем, не так ли?

— Да, — сказал Фрэйтаг. — Так оно и есть.

— Больше я ничего не хотел узнать, капитан. Не хотите ли сигарету?

Фрэйтаг показал ему на незажженную сигарету, которую держал зажатой в губах, отрицательно покачал головой, поднял бинокль ночного видения к глазам и посмотрел на приближающийся корабль. Это был пассажирский пароход с освещенной средней палубой и двумя рядами ярко светящихся иллюминаторов, которые мягко и празднично скользили в темноте, как две цепочки маленьких лун.

— Пока мы находимся на борту брандера, — сказал он, — капитаны судов могут на нас положиться.

— Хорошо, что вы в этом убеждены, — сказал доктор Каспари. — Значит, вы позаботились о том, чтобы все осталось без изменений и лодка была отремонтирована.

Фрэйтаг закрыл глаза, положил руки на поручни и стоял, не говоря ни слова, как если бы испытывал напряжение, потом он сказал:

— Что бы ни случилось, корабль не покинет свой пост. Может случиться все, что угодно, но только не это. Корабль останется на месте.

— Это вам решать, — сказал доктор Каспари.

Фрэйтаг молчал. Он склонился над поручнями, посмотрел на палубу, по которой, волоча ноги и громко посапывая, передвигалась чья-то фигура; фигура — Фрэйтаг узнал Громилу — прошла к трапу и, секунду помешкав, перемахнула через борт и исчезла; пришвартованная к кораблю лодка громко ударилась об обшивку, потом послышался резкий стук, как если бы кто-то спрыгнул в лодку, и Фрэйтаг понял, что в эту минуту из чужаков на корабле остались двое: доктор Каспари, который стоял рядом, и Эдди — тот был в кают-компании.

— Это Ойген, — сказал доктор Каспари. — У него в лодке кое-какие дела. — Потом, наклонив голову в сторону Фрэйтага, добавил: — Сейчас на корабле только двое. Мне кажется, капитан, что вы только что об этом думали.

— Да, я успел об этом подумать.

— Сейчас вы можете сделать так, что на борту останется только один из нашей компании — Эдди.

— Послушайте, — сказал Фрэйтаг. — В своей жизни я встречал много людей, я видел их на взлете, видел, как они находили свое место под солнцем, видел, как они скатывались на дно, и я все мог понять в них, даже то, какую они себе при этом выбирали смерть. Но вас я понять не могу. Вы совсем не того сорта, что те двое ваших. Вы, как говорится, особый случай.

— Это верно, — сказал доктор Каспари. — У меня всегда было достаточно честолюбия, чтобы представлять собой особый случай. К этому я всегда стремился.

— И вам это удалось, — сказал Фрэйтаг, и он вдруг схватил бинокль, приставил его к глазам и посмотрел на серую, стального цвета воду, по которой, колыхаясь и образуя длинную цепочку, плыли бумажные четырехугольники — они слабо белели в наступающих рассветных сумерках и медленно отдалялись в сторону побережья.

— Вы видите эти белые прямоугольники? — спросил Фрэйтаг.

— Да, — сказал доктор Каспари.

— Что это?

— Письма. Мои друзья сели в лодку с сумкой, набитой письмами. Я предполагаю, что Ойген сейчас сидит внизу и рассылает их таким странным способом.

— Если ветер не изменит направления, эти письма, может быть, уже завтра прибьет к побережью, — сказал Фрэйтаг. — Во всяком случае какую-то часть их.

— Вы правы, — сказал доктор Каспари, и Фрэйтагу стало чуть ли не жутко оттого, что доктор Каспари опять сказал то, о чем он только что думал. — Если ветер и течение не изменят направления, побережье уже завтра будет усеяно этими письмами, и тот, кто их обнаружит, сразу же, надо полагать, позаботится о том, чтобы найти человека, который их отправил.

Доктор Каспари торопливо покинул капитанский мостик, и на этот раз Фрэйтаг пошел вслед за ним; оба они прошли до самого трапа, оба наклонились над поручнями, и оба увидели Громилу, который вскрывал, разворачивал письма, вертел их так и сяк в своей ладони и вдруг прерывал свою созерцательную деятельность для того, чтобы засунуть что-то во внутренний карман пиджака.

Какое-то время доктор Каспари наблюдал за ним — прежде чем окликнуть его и в очень вежливой форме приняться уговаривать не бросать больше писем в воду.

— Это нехорошо, — сказал он, — там, на берегу, найдутся люди, которые эти письма обнаружат, и они постараются сделать все, чтобы найти отправителя. Такой человек, как вы, не может этого не понимать!.. — И это продолжалось до тех пор, пока Громила не кивнул в знак согласия и не вручил все оставшиеся у него письма доктору Каспари.

— За все это вам придется ответить, — сказал Фрэйтаг. — Каждый из тех, кто писал эти письма, и каждый из тех, кто их должен был получить, предъявят однажды свои требования.

— Вы ошибаетесь, — сказал доктор Каспари. — На почте никто своих требований не предъявляет. То, что попадает на почту, как правило, нельзя затребовать назад, и мой друг это знает.

Он замолчал, потому что в этот момент по палубе метнулась тень и уткнулась им в ноги, так что они инстинктивно отступили назад и тут же услышали зазывный голос Гомберта: «Иди сюда, Эдит, ну иди же сюда!..» — повторял он, прищелкивая пальцами, в то время как ворон кружил вокруг ног Фрэйтага и доктора Каспари, а нелепо оттопыренное на сторону, обрезанное крыло птицы волочилось по палубе.

— Иди сюда, Эдит, ну иди сюда!.. — приговаривал Гомберт, и Ойген, передразнив Гомберта: «Иди сюда, ну иди сюда!» — ковырнул ее стволом дробовика.

— Грач… — сказал доктор Каспари.

— Осторожно! — закричал Гомберт. — Не наступите ей на крыло!

Ворон остановился между ногами Громилы, приоткрыв зазубренный на конце, цвета черного графита клюв и нахохлив отливающие синевой перья.

— Осторожно! — предупредил теперь уже Фрэйтаг. — Это не простой ворон, он умеет говорить.

— Ценность этого дара определяется текстами, — сказал доктор Каспари.

— Ну-ка, что ты такое можешь нам сказать? — обратился к ней Громила. — Может, прочтешь нам из молитвенника или расскажешь какую-нибудь сказку?

Ойген нагнулся, медленно опустил руку, растопырив пальцы так, что казалось, будто он хотел ковырнуть птицу в шею, словно вилкой, но, когда он уже хотел к ней прикоснуться, птица вытянула голову, подскочила и впилась клювом в мякоть руки Громилы, который испуганно отпрянул и поднял над палубой вцепившуюся в его руку птицу. Острым клювом она рассекла Громиле мякоть руки и неуклюже шлепнулась на палубу. Вытянув шею, словно собираясь сделать глотательное движение, птица тут же встряхнулась и, сложив крылья, успокоилась.

Ойген посмотрел на окровавленную руку, сжал ладонь, удивленно пощупал ее другой рукой, и вдруг его козлиные, с желтизной глаза превратились в щелки, и на этот раз рука его опустилась так резко, что ворон присел, как это делает курица, когда ее ловят. Громила ухватил птицу за шею и бросил за борт. Подрезанные крылья с шумом заплескались в безнадежном желании полета, и потом громко плеснуло еще раз — когда пернатая с маху упала на воду. Птица не затонула, ее распростертые куцые крылья приняли на себя силу падения и теперь отчаянно бились о воду. Поначалу она прямо шла от борта корабля, затем пошла по кругу, под конец о воду стучало только одно крыло.

— Она даже не попросит о помощи, — сказал доктор Каспари.

Человек с заячьей губой поднял ружье и выстрелил. Крыло птицы задралось и так и осталось висеть, краем окунувшись в воду.

— Вот так-то, — сказал Ойген, перезарядил ружье, резко повернулся к Гомберту и увидел, что тот идет на него, раздвинув и выбросив вперед руки.

— Осторожно! — громко крикнул Фрэйтаг.

— Иди сюда, Эдит, ну иди-ка сюда!.. — сказал Громила, подделываясь под голос Гомберта.

— Стоп, Гомберт! — сказал Фрэйтаг.

— Ну иди сюда, — продолжал говорить Громила. — Давай-ка поближе!..

Он придерживал дробовик на бедре, палец его лежал на спуске, дуло ружья смотрело в живот Гомберта, а глаза сузились.

— Гомберт, назад! — сказал Фрэйтаг.

— Ну еще пару шагов!.. — сказал Ойген и откинул голову, кончик языка проехался по краю рассеченной надвое губы, а окровавленная рука легла под ствол дробовика.

— Гомберт! — резко окликнул Фрэйтаг.

Гомберт растерянно остановился, опустил руки; лицо его передернуло тиком. Он глянул на ствол дробовика, повернулся, подошел к поручням и посмотрел вниз на черное, колыхаемое волной тело птицы, которое уносило течением вслед за вереницей писем.

— Боюсь, капитан, — сказал доктор Каспари, — что нам пришло время покинуть ваше общество. Мои друзья уже проявляют нетерпение. Позаботьтесь о нашей лодке и не забывайте о том, что мы назначили срок. Нам требуется самая малость, и в ней наш выигрыш.

В полдень, когда со стороны островов на корабль надвинулся туман, Фрэйтаг стоял на мостике и прислушивался к работе двигателя какого-то судна, которое подходило все ближе и ближе, через какое-то время прошло в стороне и теперь удалялось, и ни Фрэйтаг, ни Цумпе, дежуривший на баке, не увидели самого корабля.

— Прошел, — тихо сказал Фрэйтаг.

Вышедший из рубки Филиппи, как будто он ожидал этого слова от Фрэйтага, появился у капитана за спиной. Он небрежно бросил в воду окурок, стал рядом с Фрэйтагом, засунул руки в карманы и опустил лицо.

— Мы вроде бы обо всем договорились, — сказал Фрэйтаг. — Больше я тебя ни о чем спрашивать не стану: радируешь самое необходимое, дашь отбой, как ты это всегда делал, и ничего не скажешь дирекции. На борту никаких происшествий не случилось.

— Если тебя слушать с закрытыми глазами, только тогда можно поверить всему, что ты говоришь, — сказал Филиппи.

— Я знаю, что говорю, — сказал Фрэйтаг.

— С чем тебя и поздравляю, — сказал Филиппи.

— А теперь иди и передай свою радиограмму.

— Но перед этим я попрошу тебя подписаться под сообщением.

— Это еще зачем? Все радиограммы ты раньше подписывал сам.

— Раньше, когда я их передавал, мне не надо было на кое-что закрывать глаза.

— Хорошо, я подпишу, — сказал Фрэйтаг.

Филиппи кивнул и со скептической улыбкой на своем ястребином лице молча покинул капитанский мостик; бегающая на роликах дверь радиорубки с грохотом отворилась и с таким же звуком закрылась, и Фрэйтаг вошел в свою рубку, сел за стол, привалился к нему грудью и попытался уснуть.

Но уснуть он не мог. К рубке приближались шаги: казалось, их привело из невообразимой дали — четкие и тут же затихающие на палубном настиле, вкрадчивые на баке, они затем отчетливо раздались на железных ступенях трапа, и они приближались, а Фрэйтаг слушал мучительно медлительные шаги, но продолжал лежать, не поднимаясь, до тех пор, пока шаги не остановились на капитанском мостике. Он медленно выпрямился и посмотрел в открытую дверь: в проеме двери стоял Фред.

— А, — сказал Фрэйтаг. — Это ты. Я, когда услышал твои шаги, подумал, что ты идешь от самого побережья и уже ни за что не доберешься сюда.

Фред молча смерил отца полным неприязни взглядом, вошел в рубку, вытащил крюк из гнезда и затворил дверь.

— Ты не хочешь присесть? — спросил Фрэйтаг.

— Могу и постоять, — сказал Фред.

Фрэйтаг улыбнулся и губами передвинул холодную сигарету в другой угол рта.

— Тебе нужна моя помощь? — спросил он.

— Мне не нужно от тебя никакой помощи, — сказал Фред. — Я хотел бы тебе кое-что сказать.

— Я знаю, — сказал Фрэйтаг. — Я этого ожидал.

— Это на тебя похоже, — сказал Фред. — Ты никогда и ни в чем не рисковал и не отваживался на риск. Прежде чем что-нибудь предпринять, ты справляешься о гарантиях, и ты никогда не станешь ловить преступника — до тех пор, пока он не даст тебе честное слово, что у него вышли все патроны, только после этого ты начнешь действовать.

— Это ты все хорошо обдумал, — сказал Фрэйтаг.

— Потому что так оно и есть, — сказал Фред. — Теперь я это знаю.

— Ничего ты не знаешь, сказал Фрэйтаг. — До тех пор пока ты не уверен, что единственная возможность для безоружного заключается в том, чтобы заигрывать с ружейным дулом, — до тех пор мне безразлично, что ты думаешь об этой истории. Вот что я тебе скажу, Фред: я никогда не ходил в героях и никогда не мечтал оказаться в убийцах. Оба этих типа людей всегда были мне подозрительны: они слишком просто умирали и даже в момент смерти были уверены в себе, я бы даже сказал, слишком уверены, а так не годится. Я знал людей, которые умирали для того, чтобы поставить точку. Им это не удавалось, после них все возвращалось на круги своя. Их смерть помогала им самим, но не окружающим. У того, кто безоружен и не облечен властью, всегда больше возможностей, и иногда мне кажется, что за этим желанием — во что бы то ни стало замаячить перед дулом автомата — скрывается самый настоящий эгоизм.

— Это мне все неинтересно, — сказал Фред. — Я хочу знать только одно: почему ты отослал Ретгорна и других назад, когда они хотели связать всех троих?

— Я тебе только что это объяснял.

— А если бы им это удалось?

— Тогда Гомберт сегодня бы зашивал каждого по отдельности в простыню: им бы удалось только это.

— Значит, ты ничего не хочешь предпринимать против них?

— Я хочу, чтобы брандер благополучно закончил свое последнее дежурство и чтобы все члены команды были живы, когда мы вернемся в порт. Вот чего я хочу. И поэтому на судне ничего не должно предприниматься без моего согласия.

— Это все, — сказал Фред. — Больше у меня вопросов нет.

— Я так и думал, — сказал Фрэйтаг.

— Тогда тебе не нужно ждать никаких сюрпризов.

— Сюрпризы еще будут, — с безучастной улыбкой произнес Фрэйтаг и, когда Фред вышел из рубки, встал и двинулся вслед за сыном на мостик, спустился за ним по трапу, затем остановился в проходе на бакборте и посмотрел, как его сын уходил от него в тумане в направлении к бушприту. Фред шел прямо, быстро, и четкие шаги его не отдавались эхом…

Фрэйтаг стоял и ждал, пока его сын не исчез в медленно проплывающих клубах тумана, потом прошел к сходням и наклонился, опершись о поручни.

Чала, которой была пришвартована лодка «гостей», свободно провисала в воде, мягко двигалась туда и обратно, подобно серому щупальцу животного; она бесшумно извивалась, словно змея, и, казалось, ощупывала покрытый водорослями корпус брандера. Фрэйтаг посмотрел вдоль чалы, туда, где, скрытая в тумане, должна была находиться лодка, и в недобром предчувствии снова посмотрел на свободно покачивающуюся чалу, которая, казалось, медленно утопала в воде, и вдруг Фрэйтаг перемахнул на сходни и спустился вниз. Он схватил чалу, медленно потянул ее на себя, ожидая встретить сопротивление лодки, но, прежде чем конец ее оказался у Фрэйтага в руках, ему стало ясно, что с лодкой что-то случилось, и, когда из воды показался конец чалы — с бахромой, будто отсеченный по краю ударом топора, — он поднял его, внимательно осмотрел и прислушался к тишине тумана, как если бы предполагал, что отрезанная от чалы лодка все еще где-то неподалеку. Потом он, размахнувшись, забросил чалу назад в море и услышал, как она плеснула по воде. «Это Ретгорн, — подумал Фрэйтаг. — Только он мог отрезать лодку, и, если даже это сделал Золтоу, это ему подсказал Ретгорн. Он хотел захлопнуть ловушку и поэтому лишил их лодки. Он будет отнекиваться, но все равно это сделал он. С самого начала он был против меня». Фрэйтаг поднялся по сходням на палубу, там он снова обернулся и вслушался в туманную безысходность, окутавшую корабль и море над гаванью, и теперь он думал о докторе Каспари и о его компаньонах и пытался представить себе их реакцию, когда они обнаружат исчезновение лодки. Фрэйтаг медленно двинулся к кают-компании.

Доктор Каспари сидел за столом и раскладывал пасьянс. В углу кают-компании, на приставленных друг к дружке стульях спал Эдди, положив автомат в изголовье, так что при надобности он мог бы стрелять лежа. Ойген вернулся на свое место за столом, где стояла эмалированная чашка с дымящимся кофе, и, ухмыляясь, стал наблюдать за картами.

Фрэйтаг сразу заметил, что это были его карты, и еще он заметил, что стеклянный футлярчик, в котором он держал карты, был открыт.

— Что-то не ложатся у меня карты, — выдержав паузу, сказал доктор Каспари, — да, не ложатся… Но с другой стороны, какая же это игра, если в ней даже нельзя хоть раз разочароваться?

— Мне надо с вами поговорить, — сказал Фрэйтаг.

— А что, наша лодка уже готова?

— Нет.

Доктор Каспари спокойно сгреб карты в кучу, собрал их в колоду и положил колоду в футляр.

— Я готов, — сказал он.

— У вас не осталось никакой возможности добраться до места, — сказал Фрэйтаг.

— Я могу поинтересоваться, на чем строится ваше утверждение?

— Ваша лодка уплыла, — сказал Фрэйтаг. — Кто-то перерезал чалу, на которой она была зашвартована.

— Мне казалось, ваши люди хотели ее отремонтировать; Ойген думал то же самое, не так ли, Ойген?

— Ее унесло в море, — сказал Фрэйтаг, — и искать ее сейчас, в тумане, было бы бессмысленно. Мы ее все равно не найдем.

— Вы говорите так, как если бы сами были этим озабочены, капитан. Но мы еще оставляли за собой право выбора.

— У вас теперь не осталось никакой возможности добраться до места, — повторил доктор Каспари.

— Сложившаяся ситуация говорит против этого, капитан. Вы забыли о своей, о вашей лодке, и еще вы не подумали о том, что в крайнем случае мы можем поставить под парус ваш корабль, даже если он оборудован только для стоянки.

— Я уже говорил вам, что брандер не покинет свой пост до тех пор, пока я здесь капитан.

— А если бы я спросил у вас совета, что бы вы мне посоветовали?

— Кончить всю эту историю, — сказал Фрэйтаг. — Сдаться властям. Даже если у вас будет лодка, ваши шансы добраться до Фааборга или еще куда-нибудь стали настолько мизерными, что игра не стоит свеч, и этих шансов у вас с каждым часом становится все меньше.

— Видите ли, капитан, в этом мы с вами расходимся: для вас неизвестность означает — никаких шансов, а для меня известность означает весьма немногое. И вы, я полагаю, не рассчитываете на то, что мы готовы отказаться от своего шанса: ценность его в том и заключается, что он мал. Я надеюсь, что вы, не откладывая, отдадите приказание отремонтировать вашу лодку и по заниженной цене предоставить ее в наше распоряжение.

Фрэйтаг вынул изо рта холодную сигарету, раздавил ее, размял табак между пальцами и спросил:

— Вы адвокат?

— И адвокат тоже, — сказал доктор Каспари и загадочно и иронически сделал поклон в сторону Фрэйтага.

* * *

Гомберт сидел в носовой части лодки, подвешенной на шлюпбалках, и смотрел на грозу, бушевавшую над побережьем. Он подставлял лицо свежему ветру, от которого туго натягивалась якорная цепь и рассеивались клубы тумана, и все это время он держал в руке тяжелую металлическую свайку, похожую на куцый кинжал. Никто на корабле не знал, что он сидит здесь, запасаясь терпением и готовый ко всему, держа в свешенной вперед руке колючую свайку. Он думал о записке, которую он, адресовав Ойгену, забросил через вентиляторное окно в кают-компанию. Он это сделал перед самым ужином, когда доктор Каспари беседовал с Фрэйтагом, стоя на корме. Он не был уверен, обнаружил ли Громила его записку сразу же и успел ли он ее прочесть, но он знал, что записку не задуло в воздухозаборник и что она упала в кают-компанию. Не был Гомберт уверен также и в том, что, прочитав адресованную ему записку, Ойген никому о ней не сказал. Он написал Ойгену, что доктор Каспари хочет выскользнуть из ловушки один, сам по себе; один из членов команды, якобы подкупленный им, должен помочь доктору Каспари спустить лодку на воду. Как только доктор Каспари выйдет ночью из кают-компании, сообщалось в записке, он, Ойген, тоже должен выйти, но не следить за доктором, а сразу же идти к лодке и ждать. Гомберт рассчитывал на то, что эти трое в достаточной степени не доверяют друг другу.

Вот уже четыре часа сидел он в лодке и теперь посматривал на часы и думал о том, что последний, назначенный им самим срок подходит к концу. На брандере все было тихо.

Гомберт поднялся и выпрыгнул из лодки. Он засунул свайку в карман промасленного кителя и услышал звук отворяемой двери, затем скрип шагов по рифленым плитам пола, и затем у соседней с ним раковины остановилась чья-то фигура. Гомберт узнал профиль доктора Каспари.

— Гроза прошла? — спросил доктор Каспари.

— Как сказать… — сказал Гомберт.

— Это была бы самая подходящая погода для прогулки под парусом, а?..

— Вообще-то да, — сказал Гомберт.

— Хотите нам помочь? Нам нужно в район Фааборга. Вы нас можете высадить у берега и сразу же вернуться на место.

— По этому вопросу вам нужно говорить с капитаном, — сказал Гомберт.

— Я обратился к вам.

— Я здесь ничего не решаю.

— А если бы вы что-нибудь решали?..

— Если бы я здесь мог что-нибудь решать, я бы вздернул вас на мачте, всех троих. И не снимал бы до тех пор, пока мы не возвратились в гавань. Насчет одного из вас я бы распорядился особо.

— Так… — улыбнувшись, сказал доктор Каспари. — В таком случае мне не нужно расстраиваться по тому поводу, что вы пока не капитан этого судна. Мне очень жаль, но в данной ситуации я, пожалуй, воздержусь от пожеланий успеха в вашей карьере.

— На вашем месте я бы пожелал что-нибудь другое, — сказал Гомберт.

— Я как раз собираюсь это сделать, — сказал доктор Каспари.

Они повернулись одновременно, озадаченно посмотрели один на другого, как будто только что встретились, и Гомберт, как бы перед лицом полной неожиданности, сделал рефлекторное движение: его правая рука резко поднялась, и кулак ее обрушился на челюсть доктора Каспари, затем левая рука тут же метнулась вслед и с силой уткнулась в его лицо, и доктор Каспари, взметнув руками, повалился назад, зацепив затылком край раковины. Он упал на спину, его черные очки разбились и разлетелись осколками по уложенному плитами полу. Один глаз доктора Каспари был закрыт, другой сильно слезился и смотрел на Гомберта тускло и равнодушно, зрачок его уплывал на сторону, и Гомберт увидел, что это был глазной протез. Он прислушался, но в проходе все было тихо, только дверь болталась туда и обратно. Лишь теперь он понял, что произошло, и подумал, что могло бы произойти, если бы кто-нибудь из тех двоих — даже если и Фрэйтаг — вдруг вошел в туалет, и какое-то мгновение он думал о том, чтобы исчезнуть самому, а доктора оставить просто так. «Но может быть, — подумал он, — это будет началом всего, сигналом к освобождению, который услышат все остальные, и Фрэйтаг тоже, ну хотя бы потому, что если сигнал подан, то пути назад уже нет…» И он поднял с пола тело доктора Каспари, прислонил его к стене и, подогнувшись под него, принял доктора на плечо, так что тело переломилось и повисло на Гомберте двумя уравновешенными частями.

Ему хватало усилий одной руки, чтобы удерживать тело доктора Каспари на плече. В другую руку он взял свайку, концом ее открыл дверь, вышел из туалета и вступил в слабо освещенный проход. Пригнувшись под иллюминаторами кают-компании, он пронес тело доктора Каспари по палубе, потом вместе с ним поднялся на капитанский мостик, открыл штурманскую, свалил вялое, непослушное тело на стул, нашел на полке сигнальный фал, выпростал его оттуда, другой рукой придерживая при этом тело доктора, которое клонилось на сторону и грозило упасть. Он крепко привязал доктора Каспари к стулу, отошел на несколько шагов, как это делает художник, любуясь только что законченной картиной. И пока он вот так стоял, склонившись над ним, он услышал голос Цумпе, раздавшийся у двери. Голос, в котором жила скрытая радость и еще одобрение и азарт заговорщика.

— А придурка ты не пристукнул? — спросил шепотом Цумпе, все еще стоя у двери.

— Входи и поплотнее закрой дверь, — сказал Гомберт.

— Этот из них самый хитрый, — сказал Цумпе разочарованно. — Я думал, что ты притащил кого-нибудь из тех двоих.

— Мы их возьмем одного за другим, — сказал Гомберт. — Поодиночке, по очереди. А Громилу я буду брать сам. Начало во всяком случае есть!..

— Фрэйтаг что-нибудь знает?

— Пока еще нет. Но когда узнает, он должен держать нашу сторону. Теперь на попятную идти поздно.

— Позвать Ретгорна?

— Не нужно, — сказал Гомберт. — Я пойду к Фрэйтагу, разбужу его и все расскажу.

— Тогда я остаюсь здесь, — сказал Цумпе.

— Возьми свайку, — сказал Гомберт.

Он подал Цумпе увесистую свайку и пошел с мостика, а Цумпе стал перед дверью рубки, спиной к ней.

Хотя у него было большое желание возвратиться в рубку и взглянуть на связанного доктора, Цумпе продолжал стоять перед дверью, дожидаясь возвращения Гомберта, но вдруг услышал из рубки отрывистый стук, грохотанье и еще вздох; он испугался, что связанный упал вместе со стулом, и все-таки открыл дверь и вошел в рубку. Доктор Каспари все еще сидел на стуле. Он дергался, упирался ногами в пол и, вздрагивая и елозя ногами по полу, пытался отодвинуться вместе со стулом в сторону. Цумпе удивленно посмотрел на него, упер ему в затылок острие свайки и сказал:

— Сидеть тихо! Тебе очень скоро еще придется подвигаться.

Гомберт все еще не возвращался, хотя Цумпе полагал, что пора бы ему объявиться. Он стоял у трапа и прислушивался, оглядывая палубу, и через некоторое время до его слуха донеслись шаги двух мужчин. Он подумал, что это Гомберт поднимается на мостик вместе с Фрэйтагом. Шаги приближались со стороны бакборта, остановились, послышались снова, и Цумпе увидел Ойгена и Эдди, появившихся прямо под ним у трапа: впереди, нервный и подозрительный, прижав автомат к бедру, двигался Эдди. Позади него — Ойген, усталый, — с небрежно торчащей изо рта сигаретой; Цумпе видел, как они остановились, прислушиваясь к чему-то, и, прежде чем Цумпе успел укрыться, оба разом подняли головы и уставились на него. Они смотрели без удивления, без изумления, без всякой растерянности — смотрели так, как если бы ожидали от него какой-то реакции: может быть, оклика или какого-нибудь движения, а может быть, какой-то мгновенной определенности, и, возможно, они прошли бы дальше, если б он выдержал их взгляд и продолжал стоять на мостике. Но Цумпе вдруг отклонился назад и отступил на пару шагов. После этого тут же услышал, что они поднимаются. Они принялись осматривать мостик, шагая мимо Цумпе, перешептываясь и показывая глазами на лодку, висевшую на шлюпбалках, потом повернули назад и теперь, не спуская глаз с Цумпе, шли прямо на него.

— Где наш доктор? — спросил Эдди.

— В кают-компании, — ответил Цумпе. — Он там квартирует.

— Он должен быть здесь, — сказал Эдди.

— На мостике посторонним делать нечего, — сказал Цумпе.

— Говори, где он, — сказал Эдди.

— Вы обычно все так хорошо знаете, — сказал Цумпе. — Что же вы на этот раз такие беспомощные?

— Здесь какая-то дверь, — сказал Громила и дернул за ручку, попытавшись открыть дверь штурманской.

— Убери лапы! — сказал Цумпе. — Сюда никто не имеет права входить, кроме капитана и штурмана.

Ойген покачал головой, засмеялся глупым прерывистым смехом и снова подергал дверь, так что Цумпе невольно придвинулся ближе, держа свайку наготове в кармане.

— Открывай, слышишь, — сказал Ойген.

— На это имеют право только капитан или штурман!

— И еще мы, — сказал Эдди. — Если мы тебе приказываем, это значит, что тебе приказывает сам капитан. Или тебе не ясно?

— У него, видать, башка неважно соображает. Хорошо бы по ней стукнуть.

Громила еще раз дернул за ручку, потом наклонился и заглянул в замочную скважину. Эдди в это время наблюдал за его лицом, как будто хотел определить, что его брат увидел в рубке. И в ту же секунду Цумпе выхватил из кармана свайку и замахнулся. Он уже выбрал точку — между ключицей и шеей, куда должно было войти острие свайки, но, прежде чем его рука успела опуститься, Ойген, который уже заметил в рубке связанного доктора Каспари, повернул голову, увидел занесенную над братом руку и резким ударом локтя оттолкнул Эдди в сторону, так что Эдди отбросило к поручням. Он оттолкнулся от них, как боксер отталкивается от канатов, и в ту же секунду нажал на спуск автомата.

Ствол автомата рассек воздух по косой линии, снизу вверх, разбрызгивая из дула осколки пламени. Очередь пропорола тело Цумпе от бедра до ключицы, ураганным шквалом отбросила его назад, и он казался удивленным, когда медленно оседал, и, осев, какое-то мгновение удивленно же смотрел в никуда, а потом упал лицом вниз.

— Ну вот видишь, — грустно сказал Ойген, — видишь, как оно обернулось…

Эдди откинул ногой с пола стреляные гильзы и сказал:

— Поторопись, они сейчас заявятся! Нам надо действовать.

— А доктор-то наш здесь! — сказал Ойген.

— Тогда открывай!

— Я уже пробовал, — сказал Ойген, — дверь не поддается.

— Ну-ка, посторонись, — сказал Эдди, — отойди назад!

Он направил ствол автомата на дверной замок и нажал на спуск. Пули искромсали, разбили замок и отбросили дверь внутрь. Пока Эдди, поводя автоматом из стороны в сторону, наблюдал за трапом, Ойген вошел в рубку и развязал доктора Каспари, который, болезненно усмехаясь, массировал себе суставы рук и затылок. Потом вытащил сигарету, с необычайной тщательностью ввернул ее в мундштук и закурил.

— Спасибо, Ойген, — вежливо сказал он. — Я не забуду твоей помощи.

— Нам надо смываться, — сказал Громила.

— Зачем? Что нам мешает сейчас пойти и спокойно позавтракать?

— Один из них лежит за дверью, и он больше не встанет, — сказал Ойген. — Тот самый карлик, он все напрашивался…

— Я все слышал, — сказал доктор Каспари.

— Идите сюда оба! — крикнул Эдди с мостика.

— Эдди начинает серчать, — сказал Ойген.

— Тогда пойдем к нему, — ответил доктор Каспари.

Когда они вышли, с палубы доносились голоса членов команды — голос Фрэйтага, глухой голос Ретгорна и растерянные слова кока: «Вот здесь стреляли. Я слышал, как здесь стреляли!» И потом внизу послышались шаги, топот по ступеням трапа, а затем над площадкой показалось лицо Фрэйтага. Он не без удивления обнаружил, что поднимается навстречу Эдди и нацеленному на него автоматному дулу, но не приостановил движения, продолжая подниматься дальше — решительный, собранный, как будто дуло автомата, которое в него глядело, требовало сосредоточения всех его сил. Фрэйтаг поднялся еще на несколько ступеней и, возвышаясь над верхним краем трапа в половину роста, остановился, выждал какое-то время и теперь смотрел на Эдди, который, широко расставив ноги, с невозмутимым, таящим в себе любую неожиданность спокойствием наблюдал за ним и потом чуть слышно сказал:

— Дальше ни шагу!

Фрэйтаг повиновался. Предупреждение подействовало на него успокоительно, он чувствовал, что здесь рубеж, и, если он этот рубеж не переступит, ничего не произойдет, и он отвел взгляд от Эдди и посмотрел туда, где лежал Цумпе.

— Назад! — сказал Эдди. — Спускайтесь вниз и ждите, пока мы не сойдем. Мы сейчас спустимся.

— Пожалуйста, прошу вас, — сказал доктор Каспари, — освободите трап.

Фрэйтаг опять повиновался, подвинулся назад. На мостике пошептались, и после этого те трое удалились в сторону бакборта, так что они никого не встретили, когда сошли вниз и двинулись — Эдди впереди, доктор Каспари замыкающий — в направлении кают-компании, которую Громила предусмотрительно запер на ключ.

Лишь после того как они затворили за собой дверь, Фрэйтаг, Гом-берт и Ретгорн вышли из камбуза, который послужил им укрытием, и поднялись на мостик.

Гомберт опустился на колени у тела Цумпе и перевернул его: увидел лежащую на полу свайку, которую сам отдал ему, и полоску крови, повторяющую след, который пули пропороли в теле Цумпе, — от бедра до ключицы. На лице вахтенного все еще лежало выражение мучительного удивления, застывшее окончательно, словно маска.

— Снеси его вниз, — сказал Фрэйтаг Гомберту.

— Куда — вниз?

— Отнеси его в форпик, в кладовку.

— Что, я все должен делать? — спросил Гомберт.

— Почему ты задаешь вопросы?

— Придет посыльное судно и возьмет его на берег.

— Не знаю… — сказал Фрэйтаг. — Пока что снеси его вниз.

Гомберт поднял мертвое тело на плечи и пошел с ним к трапу, а Фрэйтаг отворил покачивающуюся туда и обратно дверь рубки, выложил на стол то, что недавно принадлежало Цумпе, и накрыл все это вахтенным журналом.

— Что ты собираешься предпринять? — спросил его Ретгорн. — Мы должны уведомить дирекцию о его смерти, да и родственники Цумпе должны об этом узнать.

— У Цумпе не было родственников, — сказал Фрэйтаг. — Мне неизвестно, где он пропадал и что делал в то время, пока мы бывали на верфи. Я знаю только то, что его никто никогда не ждал.

— Тогда об этом должны узнать в дирекции, — сказал Ретгорн.

— Он ослушался приказа, — сказал Фрэйтаг. — Цумпе не выполнил того, о чем мы договаривались.

— Скажи лучше, что ты всю вину хочешь свалить на него.

— Нет, не на него, — сказал Фрэйтаг. — А на того, кто отрезал чалу у лодки. Если бы Золтоу отремонтировал их лодку, их бы на корабле уже не было, и мы могли бы дать на берег радиограмму и позаботиться о том, чтобы они ушли не дальше чем на двадцать миль.

— Я чалу не отрезал, — сказал Ретгорн.

— Тогда кто же?

— Не я, и я никому не говорил, чтобы отрезать чалу. Даю тебе слово.

— Ты знаешь мое мнение насчет твоего честного слова, — язвительно заметил Фрэйтаг.

— Во всяком случае это был не я, — сказал Ретгорн.

— Оставь меня одного, — ответил Фрэйтаг. — Сейчас ты мне больше не нужен.

Он отвернулся, придвинул стул, сел и посмотрел на вахтенный журнал, потом взял его в руки и раскрыл.

Вдруг он поднял голову. Он кожей почувствовал, что дверь за его спиной открылась, почувствовал приближение какого-то человека, его сдавленное дыхание, однако не оборачивался, хотя присутствие постороннего чуть не заставило его это сделать. И тут он услышал мягкий, вкрадчивый голос доктора Каспари.

— Я вынужден был вернуться, — сказал он. — Я предполагал, что вам помешаю, но мне необходимо сообщить вам, что я очень сожалею по поводу случившегося инцидента.

— Это не инцидент, — возразил Фрэйтаг. — Это убийство.

— Вы забываете о том, что произошло это при необходимости к самообороне.

— Я видел то, что видел.

— Когда видит только один, этого недостаточно.

— Подите прочь, — сказал Фрэйтаг. — Идите к своим попутчикам.

— Мои попутчики также сожалеют о случившемся.

— Ни вы, ни ваши попутчики не могут сожалеть ни о чем.

— Возможно, вы и правы, — сказал доктор Каспари, — вероятно, мы и в самом деле никогда и ни о чем не сожалели. Тем не менее я поднялся к вам, чтобы по крайней мере сказать вам: то, что произошло, не должно было произойти.

— Это все? — спросил Фрэйтаг.

— Нет, — вежливо возразил доктор Каспари. — Далеко не все. Я должен сказать вам еще кое-что: мы решили покинуть ваш корабль, и, если вы не отремонтируете нашу лодку в течение двух дней, вы поможете нам добраться до места на своем корабле. Мы заставим вас это сделать.

— Вы кажетесь самому себе очень сильным, я знаю, так, как вы, говорят обычно те, у кого в кармане лежит револьвер. Хотел бы я вас послушать, если бы вы были безоружны или если бы мы тоже были вооружены.

Доктор Каспари заметил лежавшую на столе ручку, бросил взгляд на полку, где лежал вахтенный журнал, взял его и, открыв, начал читать. Оправа его очков была стянута тонкой проволокой, одного стекла не было, и сейчас в лице доктора Каспари было что-то совиное. Не проявляя никакой реакции, он дочитал до конца все, что написал Фрэйтаг, потом положил журнал на стол и вырвал последний из исписанных листов.

— Вы, конечно, позволите, — сказал он, — ведь я действую в согласии с моим мнением о том, что вашему кораблю не помешало бы наконец-то иметь свою маленькую тайну. Кроме того, вы уже знаете — мы не заинтересованы в том, чтобы оставлять следы…

— Посыльное судно! — крикнул Ретгорн с вахты на мостике.

— Идет посыльное судно, — сказал Фрэйтаг и поднялся.

— Что это означает? — спросил доктор Каспари.

— Не более того, что вы слышали, — сказал Фрэйтаг. — На подходе посыльное судно.

— То есть к вам гости? — спросил доктор Каспари.

— Приятные гости, — ответил Фрэйтаг.

— Судно задержится надолго?

— Это зависит от нас, — сказал Фрэйтаг, — и еще от того, что мы им расскажем.

— Боюсь, что вам рассказывать особенно нечего.

— Рассказать всегда что-нибудь найдется.

— Отлично, — сказал доктор Каспари, — мы освободим вам кают-компанию и подождем здесь, на мостике, по крайней мере то время, что они будут находиться у вас. Вам известно наше положение, капитан, и вы знаете, к чему мы можем при случае прибегнуть. Учтите это обстоятельство, когда будете беседовать с вашими гостями.

— Что вы от меня требуете?

— Чтобы вы молчали о том, что для вас является главным, — кстати, в хороших рассказах такой прием используется. Необязательно понимать все, нужно оставлять малую толику неизвестности. Если ваши гости начнут задавать вопросы или выражать недоумение, отсылайте их к справочникам.

— Вы…

— Да, что вы хотели сказать?

— Я хотел бы как-нибудь добраться до вас, — сказал Фрэйтаг. — До всех троих, до каждого в отдельности, или, как вам это было угодно, разобраться с вами как мужчина с мужчиной, — вот тогда бы я с вами поговорил! От вашей спеси тогда не осталось бы ровным счетом ничего, вы бы сделались маленькими!..

— На этот счет я не обманываюсь, капитан. Человеческое величие гарантируется не только его претензиями, но еще и анатомией.

Фрэйтаг положил вахтенный журнал назад и спустился по трапу вниз, там уже собралась команда в ожидании посыльного судна. Глубоко зарываясь кормой в воду, оно шло прямым курсом на брандер. Высоко поднятая носовая часть взрезала гребень волны, которая била в борт судна. Судно быстро увеличивалось в размерах, и вот уже один из сидящих на корме махнул им рукой, встал на ноги, взялся за штурвальный рожок и подвел лодку к сходням.

Не поднимая головы, Фрэйтаг взглянул на мостик и увидел Эдди и Ойгена, которые, пригнувшись, стояли за ограждающей перегородкой, и он заметил, что оружие они держали в руках. Прежде чем швартовы, плеснув по воде, упали на палубу судна, Фрэйтаг, кивнув Гомберту, обратился к нему с какими-то словами, и Гомберт подошел к стоявшему у сходней и шепнул ему что-то на ухо. Потом двое вновь прибывших прошли на палубу брандера, на них были тяжелые куртки, оба были огромного роста и небриты. На обоих были черные кепи, брюки заправлены в сапоги. Оба сказали «Привет!» и сунули руки в карманы, многозначительно посмотрев в сторону кают-компании.

— Если я сейчас же чего-нибудь не выпью, — сказал один из них, — я умру на месте. У меня от жажды в глазах темно.

Для начала они выпили рому с чаем, и, пока сидели, окруженные суровыми ликами бывших капитанов брандера, команда выгружала на борт груз и почту. Фрэйтаг пододвинул им коробку с очень хорошими сигарами, вытащил бутылку очень хорошего коньяка, и они выбили свои трубки, отставили чашки, наполненные чаем с ромом, и первый сказал:

— Обычно в продаже, кроме дряни, ничего не найдешь. У вас же все наоборот: на борту самые лучшие товары, и даже к концу зимнего сезона.

— Как настроение? — спросил второй. — Ведь это ваше последнее дежурство.

— Настроение не такое, как обычно, — сказал Фрэйтаг. — Никак не могу представить себе, что нам предстоит покинуть брандер.

— Ждать осталось недолго.

— Я был бы рад, если бы все это уже было позади.

— Почему ты ничего не пьешь? — спросил первый. — Это очень хороший коньяк, и к тому же он твой.

— Сейчас не хочу, — ответил Фрэйтаг.

— В таком случае — твое здоровье, — сказал второй.

Они выпили, потом первый сказал:

— На прощанье нам надо бы взглянуть на твою посудину, прежде чем ее отбуксируют.

— В этом нет необходимости, — сказал Фрэйтаг.

— Хотя бы мельком, — сказал второй.

— Выпейте еще что-нибудь, — сказал Фрэйтаг.

— Идея стоящая, — одобрил первый и, закрыв глаза, понюхал сигару…

* * *

— Не знаю, чем мне восхищаться больше, — говорил доктор Каспари Фрэйтагу. — Вашей осторожностью или вашей стойкостью. Так или иначе, без вашей помощи ваши друзья вряд ли смогли бы пересесть на судно. Вы уверены, что они найдут дорогу назад?

— Вас это не должно заботить, — сказал Фрэйтаг.

— Но ведь это ваши друзья, — сказал доктор Каспари. — А их изрядно пошатывало, когда они переходили по сходням. Если бы это касалось меня, я бы за них волновался…

Доктор Каспари забросил за голову тонкий ремешок бинокля: он вынес из рубки стул, сделал в сторону Фрэйтага какой-то жест, прося позволения, и сел. В бинокль он долго смотрел вслед удаляющемуся судну, наблюдая, как все ближе клонился к воде подслеповатый свет кормовых огней.

— Я полагаю, они скоро будут на берегу, — сказал доктор Каспари. — Я все чего-нибудь ожидаю. Вот уже много лет я рассчитываю наперед каждый свой день, имея в запасе целую пачку квитанций.

Запас ваших квитанций пополнится, и, может быть, очень скоро, — заметил Фрэйтаг.

— Тем лучше, — сказал доктор Каспари. — В конце концов каждый должник рассчитывает на перемену обстоятельств.

— В этом смысле о вас позаботятся, — сказал Фрэйтаг.

Говоря с доктором Каспари, Фрэйтаг стоял, опираясь о поручни, и не смотрел на него. Теперь же он обернулся и сказал:

— Я встречал в своей жизни людей, которые становились мне противны, как только я с ними знакомился. Это были типы, которых я бы с удовольствием привязал веревкой, как какую-нибудь скотину, к корме корабля и волочил бы их за собой по всем морям, но никто из этих типов не был мне так противен, как вы… Вообще, был ли у вас отец?..

— Вам это покажется смешным, — сказал доктор Каспари, — но отец у меня все же был. И уж поскольку вы этим интересуетесь, сообщу вам, что это был довольно известный, благочестивого поведения человек, во всяком случае таким он считался среди тех, кому часто приходилось ездить по железной дороге.

Доктор Каспари молчаливо улыбнулся, потушил сигарету и продолжил:

— Вы первый человек, капитан, которому я это рассказываю. О своем отце я рассказываю вообще впервые. Я никогда не был о нем высокого мнения.

Фрэйтаг сказал и в этот момент поймал себя на том, что говорит совсем не то, что собирался сказать:

— Ваш отец был о вас, вероятно, такого же мнения?..

— Так оно и есть, — сказал доктор Каспари. — Свое отношение ко мне он давал мне понять неоднократно… И это еще не все: разбирая бумаги, он обнаружил одну особенность, усугубившую его досаду: каждые сорок лет — это он вывел логически и заявил нам об этом в день моего шестнадцатилетия, — каждые сорок лет в нашем мало кому известном роду объявлялся какой-нибудь достаточно известный пройдоха, или жулик, или мошенник, или убийца. Правда, при этом мой отец всякий раз добавлял, что каждый из них был по-своему талантлив. Вывод, к которому он пришел, он облек в слова: «Последняя сороковка только что завершилась!» — и после этого он не нашел ничего лучше, как молча и многозначительно посмотреть на меня, хотя с таким же успехом он мог бы посмотреть и на моего брата-близнеца Ральфа. Так или иначе, я в тот же вечер сделал следующее: подошел к зеркалу и увидел, что я — это уже не я.

— И все же… — произнес доктор Каспари, — не могу сказать, чтобы я испугался; просто эта мысль меня начала занимать, но не так, чтобы после этого я принялся ловить мух и отрывать им лапки; спустя какое-то время, когда Ральф объявил о своем решении посвятить себя юриспруденции, я последовал его примеру. И уже в то время кое-кто — но не отец, потому что, пока мы учились, он умер, — некоторые начали поговаривать о том, что наши совместные усилия приведут к учреждению фирмы, то есть адвокатской конторы «Каспари и Каспари».

Это и в самом деле чуть не произошло, однако традиции нашего рода вдруг явственно дали о себе знать. Факт, что как раз в это время истекло одно из тех самых сорокалетий, в котором ожидался наш доморощенный мошенник, заставил меня предположить, что моя семья сразу, на моем подходе к зрелому возрасту, отнесется с одобрением ко всему, что должно быть причислено к запретным исключениям, то есть к свойственным только мне страданиям, порокам и соображениям морали… Все мы являемся подданными нашего Я, мы крещены для одной лишь жизни. Но мне это не подходило, и я начал систематически жить многими жизнями… Вам интересно то, что я говорю?..

«Он сумасшедший, — подумал Фрэйтаг. — Он один из тех, кому нигде и никогда неможется. Один из тех самых, кому не хватает одной жизни, потому что они ничего не могут довести до конца».

— Ну вот, видите, — сказал доктор Каспари, — таким образом, я нашел отправную точку для того, что я задумал: к своей жизни я присовокупил еще три. Одна из них мне досталась в известном смысле даром — это была жизнь моего брата-близнеца Ральфа. Я присовокупил ее к своей после того, как мы перевернулись в паруснике в устье Эльбы. Я еле-еле выбрался на берег, а мой брат утонул. Я взял на себя его практику, дал извещение о собственной гибели и обосновался в Гамбурге в качестве адвоката-правовика… Вы меня слушаете? Я еще не кончил…

Фрэйтаг поднялся, подошел к штурманской рубке и закрепил дверь, чтобы она не болталась.

— Это была первая из трех жизней, которую я присовокупил к своей собственной…

— Этого достаточно, — сказал Фрэйтаг и смерил доктора Каспари взглядом внимательного презрения.

— Сейчас я расскажу вам про вторую.

— О ней вы расскажете позже, в суде, — сказал Фрэйтаг. — У меня нет времени.

— Разве вам неинтересна моя жизнь? — спросил доктор Каспари.

— В большей мере, нежели это вам может быть приятно, — сказал Фрэйтаг. — Но сейчас у меня нет времени. Я должен осмотреть корабль. Ночью будет шторм.

— Я могу здесь остаться?

— Делайте что хотите.

— Да, вот еще что, капитан: чалу от нашей лодки перерезал не штурман. Это сделал я. Я сам обрубил линь и оттолкнул лодку в море.

Фрэйтаг, который уже был у трапа, оглянулся и вернулся наг зад.

— Зачем вы сделали это? — спросил он.

— О! — сказал доктор Каспари. — Я всего лишь хотел избежать повторения того, что с нами случилось; я не хотел, чтобы мы прошли какой-нибудь километр, а потом остановились: хороший машинист может устроить это. Я хотел действовать наверняка, капитан, и я думаю, что у нас не будет лучшей гарантии добраться до цели, если мы не отправимся туда вместе с вами, то есть на вашем брандере. А потому-то я и перерезал чалу. Наша лодка казалась нам слишком похожей на мышеловку — так же, как похожа на нее и ваша лодка. Вам это понятно?

Фрэйтагу стало ясно, на что в эту минуту рассчитывал доктор Каспари: он увидел, как доктор невольно пригнулся, сунул руку в карман пиджака, потрогал что-то и успокоился.

— Ну так как, капитан, — спросил он, — я могу продолжить свой рассказ? Я хотел бы дорассказать его вам.

Фрэйтаг помолчал, затем повернулся и пошел вниз по трапу.

«Значит, он заметил, — думал Фрэйтаг, — почуял, что у меня было на уме, потому что Золтоу не мог ему об этом сказать. Золтоу был единственный, кто знал о моем плане. Он все предугадал: то, что мы хотели избавиться от них, попросту вытолкнуть их в море на расстояние какой-нибудь мили, где они лежали бы, как на тарелочке, и береговой полиции не составило бы труда взять их. Значит, этот вариант отпадает, и он хочет заставить нас пройти на бак, а сами они будут стоять рядом со своими дробовиками и пистолетами, все трое, а стволы их «пушек» будут ходить из стороны в сторону и указывать, что нам следует делать. Теперь к этому надо быть готовым…»

Брандер резко осел под ним и задрал корму, как будто хотел встать на бушприт; Фрэйтага бросило на поперечину, он смягчил удар, молниеносно выбросив вперед обе руки, и услышал, как стулья, проехав по полу, резко уткнулись в переборку.

«Может быть, сейчас самое время, — подумал Фрэйтаг. — Во время шторма можно кое-что повернуть по-другому. Теперь нам нужно предпринять что-то новое».

Он подумал о том, стоит ли ему сейчас подняться к Филиппи и переговорить с ним, хотя заранее знал, что произойдет, как только в дирекции узнают об их ситуации: они пошлют полицейский катер и заставят его вместе с командой действовать в согласованном контакте с полицией, и люди из дирекции ни на минуту не усомнятся в том, что они дали единственно верный совет. С другой стороны, ему не нужно было напрягаться, чтобы представить себе, что произойдет на борту, как только полицейский катер объявится вблизи брандера. Фрэйтаг подумал о Гомберте и о том, что он хотел затеять, когда затащил доктора Каспари в штурманскую рубку. Тогда Фрэйтаг был против этой идеи, потому что у него был свой план, но стал бы он сейчас, когда его план уже ничего не стоил, стал бы он снова препятствовать тому, что собирались сделать Гомберт или кто-нибудь другой из команды, вынужденные положить хоть какое-то начало?..

По стене метнулась длинная тень, она показалась ему знакомой, и, прежде чем обернуться, Фрэйтаг уже знал, что это была тень колпака Триттеля — примятый и слегка опавший колпак возвышался над изборожденным морщинами лицом, подобно белому лампиону.

— Входи, — сказал Фрэйтаг. — Входи же!

Он повернулся и увидел Триттеля, каким не видел его никогда: кок стоял у двери, с трудом переводя дыхание, рот его был раскрыт, в глазах застыл безмолвный ужас, адамово яблоко перекатывалось по худой шее, руки бегали под фартуком, дергались и сплетались, а худое тело раскачивалось из стороны в сторону. Он стоял у двери, как если бы опасался входить в каюту.

— Это случилось, — сказал кок.

— Что — случилось?..

— Это вышло само собой, я даже не знаю, как…

— Говори, что случилось? — тоном приказа сказал Фрэйтаг.

— Сейчас скажу… — говорил кок. — Ойген напоролся на мою бритву!..

— Вы вместе пили кофе?..

— Он зашел в камбуз и потребовал кофе, — тихо сказал кок. — У меня был теплый кофе, я дал ему то, что было, и мы начали пить вместе…

— Он что, лежит у тебя в камбузе? — спросил Фрэйтаг.

— Он пил кофе и не спускал с меня глаз, а когда выпил свой кофе, захотел есть. Я дал ему хлеба и сардин в масле, и он начал есть, и, пока ел, я мог ходить туда и обратно, и в это время он за мной не смотрел, и тут я подумал обо всех нас, и мне показалось, что вы от меня этого ожидаете и что каждый из нас сделал бы на моем месте то же самое — ведь правда, вы бы сделали то же самое?..

— Что случилось? — спросил Фрэйтаг.

— Я как раз брился перед этим, я знаю, ты терпеть не можешь, когда я бреюсь в камбузе, и я посмотрел на бритву, но ее я еще не успел промыть. И я взял другую. Когда я его полоснул — я как сейчас это вижу!.. — он хотел вскочить, но не смог и грохнулся рядом с табуреткой. Ведь вы бы сделали то же самое, а?.. Боже мой, ну скажи мне, что бы ты сделал?

— Где он сейчас? — спросил Фрэйтаг.

— Его уже нет на борту, — сказал Триттель. — Я вытащил его из камбуза и бросил в море. Теперь их в кают-компании двое.

— Да… — сказал Фрэйтаг. — Теперь их осталось двое.

— Ты должен меня выручить, — сказал кок. — Ты ведь выручишь меня?.. Я это сделал ради вас, ради тебя и ради других, и еще ради Цумпе. Ну скажи же мне что-нибудь!..

— Это уже случилось, — сказал Фрэйтаг.

— Мне не нужно было этого делать?

— Это мы узнаем, — сказал Фрэйтаг. — И очень скоро.

* * *

Они стояли один против другого и пили черный кофе, чувствовали теплый пар на лицах и горячее теснение внутри после первого глотка.

— Вы мой должник, капитан, — сказал Каспари и отставил чашку. — Вы мне еще должны уделить время как слушатель. Мне кажется, что я вам еще не все рассказал о себе.

— Иногда о людях знаешь достаточно, даже если они молчат, — сказал Фрэйтаг.

— Иногда, но не в данном случае, — сказал доктор Каспари.

— Зачем вы мне все это рассказываете?

— Я затрудняюсь вам ответить, капитан. Но я предполагаю, что в вас я нашел человека, который мне ближе всего: эта близость объясняется не тем, в чем мы сходимся, а тем, что мы с вами в корне расходимся во всех отношениях. Вы бы ужаснулись, если бы знали, как хорошо я вас понимаю и на каком близком расстоянии мы стоим друг против друга. Ваша жизнь, капитан, была бы единственной, какую я мог вести, если бы не моя собственная или три остальные…

— А эти двое? — спросил Фрэйтаг, который до этого слушал доктора Каспари якобы без всякого интереса.

— Вы имеете в виду братьев Куль?

— Да.

— Им я обязан кое-чем из области своей второй жизни. Наши отношения выходят за рамки обычной дружбы.

— Это заметно, — сказал Фрэйтаг. — Вы как будто созданы друг для друга.

— Послушайте, — сказал доктор Каспари и быстро оглянулся, как если бы хотел увериться в том, что на мостике никого, Кроме них, нет, затем он взял Фрэйтага за руку и увел его в сторону.

— Я хотел бы сказать вам кое-что, капитан, сказать откровенно, но сугубо между нами.

Он заговорил в другом тоне, и теперь Фрэйтаг угадал страх в голосе собеседника.

— Я хотел бы сделать вам предложение, капитан. Предложение, какого вы в жизни еще не получали: доставьте меня на берег — я покажу вам место, где мне надо сойти, — и я плачу вам тридцать тысяч марок. Деньги у меня с собой, и, если вы согласны, я могу уплатить вперед.

— Не кажется ли вам, что вы стоите большего? — спросил Фрэйтаг.

— Я могу предложить больше, — сказал доктор Каспари. — Сколько? Назначайте сумму сами.

— Вам или вашим друзьям тоже?

— Мне и моим друзьям.

— Это все, что я хотел знать, — сказал Фрэйтаг.

— У вас все равно последнее дежурство, вы сходите на берег и сюда уже больше не вернетесь. Ваша последняя прогулка ничего не значит для вас, однако то, что она вам принесет, могло бы вас обеспечить под старость. Как вы относитесь к моему предложению, капитан?

— На этом корабле вашего предложения никто не примет!

— Я уже отдавал дань восхищения вашему оптимизму — и восхищаюсь опять.

— Да, никто, — повторил Фрэйтаг. — И к тому же брандер не сдвинется с места до тех пор, пока нам не будет дано официальное указание. Мы подчиняемся дирекции.

…Филиппи ждал его, и, когда Фрэйтаг вошел в рубку, он задвинул за ним дверь, запер ее на засов, резко повернулся и уперся ладонями в дверь. На его ястребином лице лежало тихое умиротворение. Большие пальцы его ритмически постукивали по двери, и звук получался полый и определенный, напоминающий дробь барабана.

— Ну?.. — спросил Фрэйтаг. — Что случилось? Ты меня звал?

— Как только это дежурство кончится, я прощаюсь с тобой, — сказал Филиппи.

— Мы все прощаемся, об этом каждый из нас знает.

— Нам больше никогда не быть на одном корабле.

— Ты позвал меня для того, чтобы об этом сообщить? — спросил Фрэйтаг.

— Нет… — сказал Филиппи. — Это было всего лишь вступление. Я хотел сказать тебе, что дирекция уже извещена. Там уже знают, что у нас стряслось.

Фрэйтаг недоверчиво посмотрел на него, нашарил пальцами носовой платок и обернул его вокруг кисти, так что материя натянулась на сгибах.

— Они уже все знают… — сказал Филиппи.

— От кого?

— Я сообщил им об этом. В дирекции знают о том, кто находится на борту и что здесь у нас произошло. Они должны знать обо всем.

— Так… — тихо произнес Фрэйтаг. — Они должны знать обо всем — так ты решил?

— Я считал это своим долгом.

— Гм… Ты, значит, считал это своим долгом…

— Дирекция имеет право знать все!

— Ну и что предпримет твоя дирекция — вот теперь, когда она все знает?..

— Во всяком случае что-нибудь предпримет, и, возможно, больше того, что сделал ты. Они пошлют лодку.

— Ну вот, видишь, это то же самое, что и я думал: они пошлют лодку. И что потом?..

— Теперь произойдет нечто, — сказал Филиппи. — Это я тебе говорю.

— Ты такой же, как все, — сказал Фрэйтаг, — вы все думаете, что вот-вот что-то должно случиться: вам всем приспичило действовать, это у вас как напасть!

Фрэйтаг смерил его взглядом без горечи, с выражением спокойного разочарования и с таким равнодушием, как если бы видел его насквозь и до дна. Удивлен он не был, удивлен был Филиппи — тем, что не последовало той реакции, которой он ожидал и к которой был готов. Выражение стойкого умиротворения на его лице сменилось неуверенным изумлением, и он оттолкнулся от двери, подошел к столу, на котором стоял наполненный самокрутками ящичек, взял одну, закурил. Он думал обескуражить Фрэйтага, но, натолкнувшись на его неуязвимость, был обескуражен сам.

— Когда придет лодка? — спросил Фрэйтаг.

— Не знаю, — сказал Филиппи.

— Она уже вышла?

— Они ничего не сказали.

— Тогда будем ждать, — сказал Фрэйтаг. — Ждать и готовиться ко всему.

— Что ты этим хочешь сказать?

— То, что я сказал.

* * *

Фрэйтаг положил вахтенный журнал в стол, запер ящик и сунул ключ в карман. Он знал, что сегодня вечером истекает назначенный доктором Каспари срок.

Вечер стоял пасмурный, унылый и хмурый, море было пустынно, корабль лениво рыскал на течении под вялым ветром, который казался усталым над пустынностью моря и нехотя пошевеливал черный шар на сигнальном фале, и острова становились более плоскими, как будто тонули в долине сумерек.

— Кто тебя послал? — спросил Фрэйтаг.

— Он сам, лично, — сказал Золтоу. — В следующий раз он хотел идти за тобой сам.

— Я иду.

— Их только двое, — шепотом сказал Золтоу. — Одного нет. Я удивляюсь, почему это он не выходит из кают-компании.

— Сейчас ты еще кое-чему удивишься.

Он пропустил Золтоу вперед и подумал: «К ним не подступиться. Кто не хочет действовать так, как они, остается в одиночестве. Они хотят любой ценой что-то предпринять, потому что боятся остаться в одиночестве. Их действия связывают их между собой. Наверно, ничто сейчас так не способно связать их друг с другом, как общность действия».

Они молча спустились по трапу, прошли по опустевшей палубе, и Фрэйтаг остановился и еще раз посмотрел на море, опасаясь того, что лодка, которую хотела выслать дирекция, уже идет к ним.

Лодки не было видно, бухта была пустынна.

— Пойдем, — сказал Золтоу. — Мы слишком долго ждем.

Фрэйтаг двинулся вслед за ним в носовую часть корабля, где все они собрались у лебедки и, услышав его шаги, подняли лица и посмотрели на него: спокойно, без горечи, без сожаления; все взгляды остановились на нем: как самолет, попавший в ночном небе в перекрестье лучей прожекторов, так и он стоял под их взглядами, и лица их поворачивались за ним вслед, когда, приблизившись, он проходил сквозь них, а потом медленно повернулся и сделал несколько шагов в обратном направлении. Он остановился, посмотрел на каждого в отдельности — из своей команды и на тех двух — и, наконец, на Фреда, который стоял словно бы в одиночестве за спиной Гомберта. Неожиданно он подошел к Гомберту и сказал:

— Ты почему не на вахте?

Гомберт не ответил, молча, как будто мог изъясняться только таким образом, посмотрел на Эдди, который стоял вместе с доктором Каспари у поручней, потом пожал плечами.

— Почему вы все не там, где вам положено быть? — спросил Фрэйтаг и, видя, что они стоят и молча наблюдают за ним, добавил: — Почему ты не в рубке, Филиппи? А ты, Ретгорн?

Холодная сигарета подрагивала в его губах. Он подошел к Гомберту. Сказал:

— Ты сейчас же отправишься на вахту! Или ты забыл свои обязанности?

— Он останется здесь, — сказал доктор Каспари.

— Он здесь очень хорошо себя чувствует, — сказал Эдди и взял автомат на изготовку.

— Что вы собираетесь делать? Почему вы принуждаете команду находиться здесь, в то время как ей необходимо работать?

— Мне кажется, что вы не с неба упали, — мягким, вкрадчивым голосом произнес доктор Каспари. — Вам известно, что произошло. У вас было достаточно времени для того, чтобы подготовиться и воспрепятствовать тому, на что мы теперь вынуждены пойти.

Фрэйтаг круто повернулся к команде и прокричал:

— Всем идти по своим местам!

Никто не двинулся. Никто не последовал его приказу.

— Перестаньте, капитан, — сказал доктор Каспари. — Не пытайтесь провоцировать то, за что вы не можете нести ответственность, эта роль вам не подходит.

— Что вы затеваете? — сказал Фрэйтаг, хотя уже видел, к чему все шло.

— Мы поднимаем якорь, и вы высаживаете нас на берег — все равно где, главное — на берег. Это не займет у вас много времени: ваш брандер снимется с якоря всего лишь на одну ночь.

— Корабль останется здесь! — сказал Фрэйтаг и приказал машинисту: — Иди к себе и включи свет — уже время.

Золтоу не пошевелился.

— Ну вот видите, капитан, — сказал доктор Каспари. — Ваши люди понимают меня лучше, чем вы. Заметьте, вы оказались в одиночестве. Предупреждаю вас, капитан.

— Ну что ж, тогда попробуйте… — громко проговорил Фрэйтаг. — Идите сюда и попробуйте поднять якорь. Ну, кто первый?..

Он подошел к лебедке, стал спиной к брашпилю, на котором лежали большие кольца якорной цепи, слегка пригнулся и выставил вперед кулаки, готовый защищать брашпиль от любого, кто захочет к нему подойти.

— Ну, что же вы?.. — сказал он.

— Что может быть грустнее вида мужчины, который сам себя выставляет в смешном свете!.. — сказал доктор Каспари. — Вы смешны, капитан. Отойдите от лебедки!

— Брандер не стронется с места!

— Отойдите от лебедки! — тихо повторил свой приказ доктор Каспари.

— Отойди, — вдруг подал голос Ретгорн. — Будь благоразумным, отойди.

Фрэйтаг удивленно и подозрительно взглянул на него. Он вынул изо рта холодную сигарету, растер ее между пальцами и невольно отстранился от лебедки.

— Я уж было подумал, что ты язык проглотил, — сказал Фрэйтаг. — А ты вдруг начинаешь давать мне советы…

— Это не мои советы, — сказал Ретгорн. — Я повторяю только то, что ты нам все время говорил сам.

— А!.. — сказал Фрэйтаг. — Ты, значит, не против того, чтобы поднять якорь?

— Одного трупа достаточно.

— Ты, может быть, даже готов прийти им на помощь? Может быть, он к тебе тоже обращался с предложением?..

— Вспомни, что случилось с Цумпе, — сказал Ретгорн.

— Я об этом помню.

— Тогда тебе нечего объяснять.

— Да, — сказал Фрэйтаг, — мне объяснять нечего, не в пример тебе я знаю, что чего стоит. Я отдаю себе отчет в том, что и в какой ситуации может считаться хорошим. Здесь мы с тобой разные люди.

— Начинайте, — сказал доктор Каспари, и Эдди тут же повторил:

— Ну, начинайте!

Никто не пошевелился.

Они стояли друг против друга, как в неравной дуэли, и, казалось, медлили только потому, что между ними находился Фрэйтаг. Безмолвное противоборство двух сторон пересекалось на нем, и, пока он стоял здесь, словно магнит приковывая к себе их внимание, ничего не происходило, но оно должно было произойти — ив этом никто не сомневался, — должно было произойти, как только он стронется со своего места. И Ретгорн начал снова:

— Отойди. Или ты забыл о том, что сам твердил нам все это время?.. Это наше последнее дежурство, через пару дней мы сворачиваемся.

— Ну и что из этого следует?

— Не стоит рисковать.

— Он, наверное, тебя подкупил, — сказал Фрэйтаг. — Ты говоришь так, как будто его деньги уже у тебя в кармане.

— Вспомни, что ты нам говорил: команда должна остаться в целости и сохранности, когда мы будем возвращаться на берег.

— Обстоятельства изменились, — сказал Фрэйтаг. — Может случиться, что человек меняет свое мнение, и сейчас как раз тот самый момент. Корабль не сойдет с якоря!

— Я говорю о том, о чем ты нам толковал раньше…

— Начинается!.. Эй, вы, что вы там стоите как статуи? — сказал Эдди, сделал шаг вперед и положил палец на спусковой крючок. Он оскалил зубы, слегка отклонился назад, расставив ноги. Ствол автомата медленно переходил с одного на другого, пока не остановился на Фрэйтаге, и все, кроме Ретгорна, невольно подались вперед, как если бы хотели взять своего капитана под свою, общую, защиту. Фред тоже невольно подался вперед — мягкими, кошачьими движениями. Бледный и напряженный, с затравленным взглядом, он стоял несколько позади своего отца, засунув руку в карман, руку, в которой была зажата металлическая свайка.

— Не дожидайтесь, пока я начну считать, — сказал доктор Каспари.

— Почему бы и нет?.. — сказал Фрэйтаг. — Это успокаивает, и оттого, что вы начнете считать, якорь, глядишь, сам по себе и поднимется…

— Предупреждаю в последний раз! Начинайте!

Ретгорн подошел к лебедке, положил руки на рычаг и посмотрел на заржавевший костыль, который стопорил цепь и который нужно было высвободить, чтобы не мешать ходу цепи, и, прежде чем Фрэйтаг оказался рядом, Эдди встал между ними и поднял автомат, прикрывая Ретгорна.

— Вытащите костыль! — приказал Ретгорн. — Мы выбираем якорь.

Никто не пошевелился.

— Убери руки от лебедки! — сказал Фрэйтаг.

— Будь же благоразумным, — сказал Ретгорн. — Ты знаешь, что может случиться!..

— Ну, гляди у меня, я тебе сейчас!.. — сказал Фрэйтаг.

— Давай, давай, — сказал Эдди. — Давай-ка попробуй!..

Он опустил ствол, направил его прямо в живот Фрэйтага и положил согнутый палец на спуск. Мотор лебедки яростно затарахтел, задрожал и зафыркал, но и теперь никто из команды не наклонился, чтобы высвободить костыль.

Тело Фрэйтага налилось тяжестью, когда он сделал первый шаг, и, как будто освободившись от блокировки, механически переступая, он пошел прямо на Эдди, за спиной у которого, полностью им прикрытый, Ретгорн выключил мотор, — слегка хрипнув, мотор остановился.

И тут, словно тесины в водном потоке, связанные общей цепью, двинулись остальные и пошли вслед за Фрэйтагом, так же механически и тяжело переставляя ноги: скорее не по своей воле, а подчинившись какой-то неосознанной силе, которая заставляла их делать то же самое, что делает капитан, и, увидев надвигающуюся на него команду, Эдди на какую-то секунду растерялся и оглянулся на доктора Каспари, точно пловец, который во внезапном ужасе поворачивает голову и смотрит на берег. Доктор Каспари улыбнулся ему и кивнул головой.

— Осторожно! — крикнул Ретгорн.

Фрэйтаг продолжал надвигаться, ища встречи со взглядом Эдди, который направил ствол прямо на него, и он нашел его взгляд, принял его на себя, и в нем он увидел бдительность и полную готовность.

— Дальше ни шагу! — неожиданно сказал Эдди и добавил уже тише: — Дальше ни шагу!

Все оцепенели; замешкавшись, один только Фрэйтаг продолжал двигаться на него. Теперь он уже шел упорно, короткими, медленно размеренными шагами, как если бы уже чувствовал сопротивление отливающего голубоватым блеском автоматного ствола, который он ощущал как какую-нибудь обычную палку, готовую упереться ему в живот. Он непременно хотел ощутить это прикосновение физически — и вот, когда он услышал предупреждающий окрик и все равно продолжал идти, и, когда Эдди выстрелил, сделав один-единственный выстрел, прозвучавший так, как если бы одна доска стукнула о другую, сухо и почти неправдоподобно, ему на секунду показалось, что в него вошло острие палки, сопротивление которой он ощутил. Он запрокинул руки над головой и потом прижал их к телу, лицо его исказилось, тело переломилось, и потом он беззвучно обернулся, упал на колени и оттолкнулся руками, и, прежде чем руки его ослабли и безвольно упали, Фред вытащил из кармана свайку: он уже не смотрел на отца, он замахнулся и сделал всего лишь полшага, чтобы достать до Эдди, который приспустил ствол и все еще держал его направленным на Фрэйтага.

Фред ударил острием свайки в спину Эдди не изо всей силы, но был испуган и удивлен тем, как глубоко вошел в спину шипообразный инструмент; Фред был настолько испуган этим, что выпустил свайку из рук и отскочил назад и увидел, как Эдди пошатнулся, — так это делают в кино те, у кого из спины торчит оперенный конец стрелы, — и, прежде чем Филиппи вырвал автомат у него из рук, Эдди свалился на пол и закрыл оружие своим телом.

— Следи за вторым! — крикнул Золтоу, но Гомберт уже оказался рядом с доктором Каспари. Он схватил его за кисть и завернул руку за спину, так что доктор Каспари застонал.

— Теперь у нас на очереди ты, — сказал Гомберт.

— Я это уже вижу, — сказал доктор Каспари. — Вам нет необходимости заставлять меня чувствовать это.

— Теперь ты получишь свое.

В то время как он заталкивал доктора Каспари в кают-компанию, а Золтоу и Филиппи, подняв Эдди, несли его туда же, Фред и кок опустились на колени перед Фрэйтагом. Триттель отвязал свой фартук, свернул его и подсунул капитану под голову. Повыше пояса Фред увидел пятно крови, оно расходилось по ткани рубашки, и Фреду вспомнились чернила, которые впитываются промокательной бумагой.

— Капитан!.. — кричал Триттель. — Господин капитан!..

Все, кроме Филиппи, возвратились из кают-компании и окружили Фрэйтага; Ретгорн тоже вышел из-за лебедки, и все так и стояли, пока Гомберт не сказал:

— Я отнесу его в рубку.

Он поднял Фрэйтага, отнес его вниз, по пути не передохнув ни разу. Когда они проходили по бакборту, Золтоу крикнул:

— Лодка! Идет прямо к нам!..

— Она может тут же взять его на берег, — сказал Ретгорн.

— А ты помолчи, — сказал Гомберт. — Чтобы я от тебя больше ни слова не слышал!

Он осторожно опустил Фрэйтага на койку, Триттель опять подложил свой фартук, и Фред опустился перед своим отцом на колени и поглядел в его лицо, которое было в напряжении, как если бы выражало безмолвный протест. Рука Фрэйтага дрогнула, он попытался поднять ее, прижать к телу, которое внутри ожгло огнем.

— Фред?.. — спросил он, и еще: — Неужели мы плывем, Фред?

— Нет, отец, — отвечал сын.

— Все в порядке?

— Все… — отвечал сын.

Не надо было мне этим заниматься: выслеживать можно зверя, змею, но не человека. Белый этого не понимает, он слишком жаден и готов охотиться хоть на себе подобных.

Прошло, должно быть, уже несколько недель, как они заставили меня вести их по следу. Я, конечно, не очень силен в счете, но уж столько было ночевок, что мне и не припомнить всех мест наших стоянок. Позади теперь почти вся страна племени Мертвой змеи — безводное, высохшее пространство, над которым висит кипящее солнце и льет жар на наши головы. Но мне-то все равно. Я могу так идти еще не одну неделю, а вот белые позади меня — сержант, скотовод и еще какой-то малый в темных очках — так те уже выбиваются из сил. Еще день-два, и всем им придет конец.

Хорошо бы им уже сейчас протянуть ноги, тогда бы охота закончилась, но нет, все хорошее обходит меня стороной, поэтому не стоит и мечтать. Но на этот раз не повезет не только мне. Неудача постигнет каждого из нас, но по-своему, и белые хоть раз наконец не смогут добиться своего.

— Ооо..! — это сержант сзывает.

Белые сошлись под тень дерева, но я лучше постою в сторонке на солнце, чем буду мешаться с этим сбродом. Солнце мне ни по чем. Уж если родился на этой земле да кожа твоя темная, то солнце тебе — что прикосновение материнской руки.

— Сколько нам еще гнаться за этим ублюдком? Эй, ты, Або! — кричит человек в темных очках.

— Да он не слышит тебя, — отвечает ему сержант.

— Похоже, он и не говорит.

— Нет, временами бормочет какие-то свои слова.

— Неужели нельзя было найти кого-нибудь получше!

— До сих пор он ни разу не подводил.

— Ну и тип! Как же вы с ним объясняетесь?

— Он знает сам, что от него требуется.

— Как гончий пес, — говорит скотовод. — Покажешь ему след, и он понесся.

Они ничего не говорят, почему гонятся за этим беднягой, не называют его даже по имени. Зря только стараются. Я ведь знаю, что это Малу. Когда идешь по следу, совсем не много надо, чтобы понять, чей он. Если преследуешь животное, пусть даже ящерицу, всегда можно заранее сказать, хороша ли добыча, стоит ли за ней гнаться и куда она побежит. А если это человек, то сразу станет ясно, поймаешь ли его и когда. А поймаешь — делается больно, но лучше знать заранее: есть время поразмыслить об этом человеке. Те, кто вырос в поселении, никуда не годятся ни в лесах, ни в саванне, они носятся без всякого понятия, как малые бычки. Малу попался бы в первый же день, если бы этот сброд нанял не меня, а кого-нибудь другого.

Интересно, почему они стали охотиться за ним, что он им такое сделал? Никто из них ни слова не проронил, значит, и сказать-то нечего. Белые придумали странные порядки, которые обозвали законами, а жить по ним очень тяжело. Когда я впервые начал мечтать, у меня, помню, сразу возникло желание узнать какое-нибудь заклинание, чтобы стать свободным от этих порядков и иметь силу идти своей дорогой. Но приди эта сила ко мне сейчас, весь мир, все небо и остальное обрушились бы на меня.

Они не поймают его. Я позабочусь об этом. А Малу бы не поздоровилось, попадись он этому типу в темных очках, он ведь что лезвие ножа. Спит у костра, не снимая ботинок, а ружье всегда под рукой. Несколько дней назад, когда он протирал очки, я поймал на себе его взгляд, и он ожег, как удар кнута. Не хотел бы попасть ему в руки, он может просто так, ради шутки, изувечить человека — кровь его будет холодна, а рука спокойна.

По дну высохшей реки тянется длинная тень от деревьев, на песке ясно видны отпечатки босых ног. Босиком ходить лучше. Так можно дойти хоть на край земли, а белые могут тащиться, только пока целы ботинки, а сносить их совсем не долго на этой каменистой почве. Но все-таки жажда — еще больший бич; пересохший рот тянет в ближайшую тень, и тоща до конца останутся лишь считанные часы.

Белые начинают сильно сдавать. Их шаги тяжело и глухо бухают по твердой земле.

— Далеко мог уйти этот ублюдок? — спросил человек в очках.

— Мы его нагоняем. Теперь уже скоро.

Легко же обмануть сержанта: Малу идет все еще хорошо. Длинными шагами, и никуда его не заносит. Воду он, должно быть, нашел, видно по тому, как побежал шибче. Темнокожий никогда не умрет от жажды, уж на своей-то земле наверняка. Если раскопать песок в русле реки, то обязательно найдешь пару лягушек, надо распороть им брюшко, и оттуда брызнет вода. Она не очень-то свежа, но в бегах и такая сойдет.

Никогда бы не подумал, что Малу сможет так ловко скрываться в зарослях. Похоже, он бы и сам запросто перехитрил этих белых.

Вот здесь он разводил костер, но это место и в двух шагах не так-то легко заметить. Немного подальше — щебневатый бугор, довольно крутой и высокий. Туда-то он и забирался на ночь. Молодец парень — в бегах никогда нельзя спать около костра.

Видимо, у него кончились спички — добывал огонь трением — тяжелое дело. Тем, кто вырос в поселениях, оно незнакомо. Они мало что знают из прежних навыков. Но я обучил Малу этому способу; было это, правда, очень давно, и ему лучше не забывать мои наставления, помнить, как надо держать цепку ладонями: совсем прямо и точно упирая ее в нижнюю деревяшку, нельзя отклонять ее ни вправо, ни влево. Дуралей, не потрудился зачистить щепку, а без этого водить ладонями по ней, когда вертишь, очень плохо. Костер-то он развел, но зато наверняка получил две пригоршни мозолей.

Обучал я его этому хитрому делу разводить костер, когда он был еще маленьким мальчиком; мы уходили тогда далеко в глубь земли племени Мертвой змеи и тоже где-то тут устраивали ночевку… нет, все-таки, наверное, немного выше по руслу, поближе к холмам. Это было еще до того, как сюда пришли белые и построили в лощине свой первый дом. Тогда мы еще не знали спичек.

— Только бы схватить его и взять это чертово вознаграждение, — говорит очкастый.

— Уж до чего они хитры здесь, эти аборигены, точно динго, — говорит скотовод, будто извиняясь. — Взгляните, он съел попугайчика.

— Это нога ящерицы, а не птицы.

Но они оба ошибаются, то была нога лягушки. Малу получил от владелицы этой ноги и пищу, и воду, значит, все идет хорошо.

Белые снова шумно спорят. Во много раз лучше, когда они тихие, я могу тогда закрыть глаза и представить, что один в этой глуши, среди птиц и животных, которые не приносят никакого вреда нашему роду. Я даже могу иногда слышать рев буйволов, доносящийся из далекой страны снов. Несколько дней назад, хотя нет, это ведь было вчера, я видел себя танцующим у родника в холмах. Весь народ Мертвой змеи собрался там: и старики и молодые, и мы так здорово отплясывали, что поднялось такое облако пыли, что заслонило солнце и стало темно посреди дня. Правильно, что передо мной снова прошли те, за кем я когда-то шел, их всех уже давно нет. Они исчезли, как звезды на утреннем небе, и трудно вспомнить, что случилось с каждым из них. Но время от времени я вдруг сталкиваюсь с каким-нибудь неугомонившимся духом, и он мне напоминает, что я из того же народа Мертвой змеи.

Белые торопят, но я не люблю, когда меня подгоняют. Но все равно они сами скоро поймут, что уже не важно, куда идти и быстро ли, потому что конец пути уже близко.

Мне бы хотелось увидеть себя снова танцующим, но вызвать эту картинку не так легко. Скорей всего, когда я закрой) глаза, ко мне опять начнут приходить те люди. Много их. Один за другим, и только по одному. Я и не знал, что выслеживал так много, но, должно быть, это так — духи всегда говорят правду. Но я им скажу, что близок и мой черед, скоро я буду с ними, но не только я, но и тот, другой.

В этом месте можно помедленней, мы взбираемся по крутому каменистому склону. Ни дерева окрест, а солнце припало ко лбу, как раскаленное тавро.

Идти все еще надо: белые слишком много чего имеют в жизни, чтобы легко с ней расстаться, а все эти разговоры насчет вознаграждения только отвлекают их от ощущения нестерпимой жажды. Интересно, сколько дают за Малу? Должно быть, много, раз охотники до него побежали так далеко и так шустро.

— Всю свою долю просажу на пиво, — мечтает скотовод. — И так залью всех вас выпивкой, что смотрите не захлебнитесь.

Другие молчат. Во рту у них, верно, так пересохло, что и слова не лезут.

Мы идем уже не по следу, но их главный даже не заметил этого, настолько он уверен, что я не могу их завести куда не надо. Мы теперь совсем близко от холмов — уже видны одинокие деревья среди камней. Они сойдут с ума, эти белые, когда поймут, что назад пути нет. Тот, в темных очках, возможно, схватится за ружье. Но мне теперь все равно. Мне уже нечего делать среди своих, от всего народа Мертвой змеи осталась лишь горстка старух; все мужчины ушли, один за другим. Когда белые выслеживают чернокожего, он либо попадается, либо убегает — но в любом случае он уходит. Им не надо было заставлять меня выслеживать Малу. Даже дикие динго не охотятся за своими, а вот белые… у них нет гордости.

Ни ветерка среди каменистых холмов, даже в тени земля так раскалена, что можно ожечься. Сейчас, наверное, полдень — солнце забралось так высоко и палит нещадно. На закате все будет кончено. И прекрасно. Мне не надо будет снова встречать этих старух в поселении. Всякий раз, когда я возвращаюсь после вот такого же дела с белыми, они ненавидяще смотрят на меня, проклинают без слов. Это может сбить с ног не хуже удара боевой дубиной. Дети кидают в меня камни и кричат: «Прочь! Прочь! Злой дух!» Когда я подхожу поближе, они убегают и прячутся, но стоит мне отойти, как они бегут следом, крича и дразнясь.

Это хорошо, что не надо возвращаться. А белые, по-моему, уже спеклись. Больше не говорят, а просто валяются на земле. До этого они жутко ссорились, вопя и ругаясь, и я уже было подумал, что сейчас начнут стрелять друг в друга или в меня. Я не мог разобрать, о чем они кричали, но, наверное, все равно не понял бы. У них, должно быть, помутилось в голове от солнца, а может, и от жажды.

Вдруг они решили, что у них уже есть это вознаграждение: целая куча денег среди камней. Сержант и человек в очках принялись загребать что попало, я никогда раньше такого не видел: они вдвоем хватали все подряд, царапали пальцы о камень и щебень, заталкивая в карманы и за пазуху. Скотовод тоже попытался взять свою долю. Они его толкнули, тогда он разозлился и начал с силой продираться к тому месту, где они сгребали землю. Но те двое ударили его и отшвырнули назад. Он покатился, как пук сухой травы по ветру, и, остановившись, замер: они здорово, наверное, его шарахнули.

Некоторое время двое белых были счастливы, сидели спокойно, с карманами и пазухами, набитыми камнями и песком. Потом, несмотря на давившую их тяжесть «вознаграждения», поползли по щебню — наверное, хотели где-нибудь укрыться со своим сокровищем. Но жажда еще более тяжелое бремя, чем камни, и она накрепко пригвоздила их к склону холма. Рот у них давно уже почернел, губы растрескались и кровоточили. Они сделали еще одно-два движения и замерли, затем начали выгребать в земле ямки, чтобы схоронить там собранную дрянь. Вдруг между ними снова вспыхнула ненависть и недоверие, они оборотились друг к другу лицом и начали рычать, как динго, готовые броситься в драку и метя вцепиться в глотку друг другу.

Скотовод приподнял голову, но не двинулся, чтобы остановить их, лишь послышался его лающий смех: «Драться из-за денег… Все богатства мира, на них даже здесь не купишь покой…» Он перевернулся на спину, лягнул песок и, продолжая смеяться, дергал ногами.

Теперь они все лежат смирно; тень от дерева переместилась, никто из них этого не заметил. Теперь я могу спокойно уйти. За гребнем холмов есть глубокий родник, надежно запрятанный среди камней. Это священный родник народа Мертвой змеи; когда кто-нибудь из нас умирает, его дух уходит сюда и покоится на дне этого родника в ожидании, когда ему можно будет начать новую жизнь. Все в моем народе возрождаются, но уже не как люди, а как деревья, или птицы, или звезды. Если я смогу родиться динго, то ни один белый никогда меня не поймает.

Малу, должно быть, уже прошел священный родник. Я ему показывал это место, когда рассказывал о всех священных местах нашего племени, и он, когда придет время, будет рассказывать своему сыну, а его сын — своему. Так будет, пока темнокожие живут в этой стране. Но однажды, когда все мы станем животными и птицами, мы встретимся у этого родника, чтобы напиться. Здесь, среди каменной глуши, нас не найдет ни один белый.

Свет луны упал на лысый череп Шрайбера, когда он, резко оттолкнувшись, толчком вырвал свое грузное тело из глубин длинного, грубо сколоченного кресла. Его взгляд, обращенный в сторону черно-голубого пятна ночных джунглей, замер, а уши, казалось, улавливали малейший шум, доносившийся со стороны бунгало. Аллея, в призрачном лунном свете похожая на известковую ленту дороги, тянулась до странно чужой массы деревьев. По всей ее длине, как бы протестуя против бесплодия, созданного человеком, высокомерно поднимались шероховатые стволы рирро. Джунгли не признают выкорчеванных пространств, они готовы в любую минуту вступить в борьбу за обладание ими.

— Что там? — спросил я вполголоса.

— А… ничего, — пробормотал натуралист, но не разжал рук, судорожно вцепившихся в прямоугольник, сделанный из ветвей железного дерева, на который была натянута даякская циновка. Казалось, он стремится проскользнуть сквозь сито ночного шума, чтобы понять и осмыслить то, что говорили ему чувства.

Вобрав голову в плечи, фламандец резко, как боксер от канатов, оттолкнулся от кресла и по-кошачьи мягко скользнул к зарослям. Черная живая змея обозначилась в серебре лунной дорожки, и натуралист, несмотря на всю свою массу, стремительно бросился к ней с проворством пантеры.

— Опять эта чертова змея, — проворчал он, возвращаясь на веранду и держа за хвост отчаянно извивающегося аспида. — Вот уже второй раз тварь пытается удрать в джунгли…

— Вы заметили ее, когда она пересекала тропинку?

— Нет, я почувствовал, что что-то не так. Это совсем просто. Когда она выскользнула, последовала короткая пауза, затем голоса тех, кто по ночам не спит, изменились. Прислушайтесь теперь…

Из глубины бунгало, где сейчас царила темнота, сочилось особое жужжание, больше похожее на шум лесных ос. Оно бесконечно лилось в таинственную ночь, и казалось, что джунгли прислушиваются к нему. Сначала я пытался анализировать его, но уши ничего не улавливали. Затем монотонный шум и шорох, если вслушаться, распадался на отдельные звуки. Это были немые, нечленораздельные крики узников Шрайбера: мягкие жалобные вздохи гиббона, щелканье циветты, скулящий плач черной макаки. Сопенье и фырканье теплокровных созданий в клетках и трение усталых холодных змей, ползающих взаперти. Этот шум создавал невидимый барьер вокруг бунгало, полосу отчуждения, изолируя его от подступающих со всех сторон джунглей.

— Теперь все в порядке, — удовлетворенно проговорил фламандец. — Звери успокоились, хорошо…

— Но как они узнали, что змея выскользнула из клетки?

Натуралист засмеялся смехом довольного человека, чувствующего свое превосходство, которому подобный вопрос лестно щекочет самолюбие.

— Как? — повторил он. — Мой старый приятель гиббон почувствовал это там, внутри, всем своим обезьяньим существом и тихо вскрикнул: «Ох!» Так тихо, что новость сразу же распространилась по всем клеткам… Мрак ничего не меняет для его диких собратьев: каждый волосок прислушивается и что-то сообщает своему хозяину, что-то нашептывает ему. Именно так и должно быть в джунглях, в природе… Я почувствовал, как изменились их голоса, и мне почему-то пригрезился зверинец Жана Вика в Амстердаме. В этот момент я быстро очнулся: черная мартышка вела себя беспокойно, как и другие животные… Змея — это такое создание, которое может заползти куда угодно… Послушайте их сейчас! Я не сказал им, что аспид пойман, но они уже хорошо знают. Каким-то образом всем стало известно, что змея уже в клетке. Природа наградила йх этим чувством и лишила его нас… разумеется, в компенсацию за наш разум…

Чувство, похожее на прозрение, овладело мной. Бунгало представилось мне единым живым организмом в этих джунглях из тапангов, фикусов и сандаловых деревьев, густо переплетенных разросшимися лианами. Голоса животных, их фырканье, сопенье, протестующие жалобы обострили восприятие, и я с удивлением отметил, что начинаю выражать свои мысли вслух.

— Это все же дьявольски жестоко — ловить их, — вдруг произнес я. — Если взглянуть…

Спокойный смех натуралиста оборвал мою мысль, и я замолчал. Он глубоко затянулся из маленькой трубки, подаренной ему вождем даякского племени, на чьей территории мы охотились.

— Это совсем не жестоко, — медленно начал он. — Там, — натуралист кивнул в сторону черно-голубых джунглей, служащих основой перламутровому небу, — там они поедают друг друга. Мои же пленники в укрытии, у них есть все. Разве вы только что не слышали, как забеспокоились они, когда змея выскользнула из клетки? У черной мартышки есть детеныш, и она боялась. Для слабых жизнь в джунглях длится мгновенье… Пять лет назад! Боже мой… Мне кажется, что прошло уже пятьдесят, как я был в Амстердаме у Гагенбека и видел своего орангутанга. У него было одно ухо, когда он попался ко мне в ловушку… Он был с дефектом. А здесь… выжил ли бы он здесь? Не знаю, не знаю…

Нет, мой друг, плен не так уж и плох, если за животными хорошо ухаживают, — продолжал натуралист. — А скажите мне, где с ними плохо обращаются, раз тратят на отлов огромные деньги? По крайней мере это не рационально, если не бессмысленно и жестоко…

Я не ответил. Меня поставило в тупик требование назвать причины, подтверждающие мой наивно выраженный протест. Действительно, где? Пленники Шрайбера не страдали от голода, а маленькая обезьянка чувствовала себя не плохо под его защитой…

Натуралист молча курил в темноте, его глаза, не отрываясь, смотрели на пояс окружающих нас джунглей.

— Зоологи лучше ухаживают за животными, чем наше с вами общество за людьми… Да, натуралисты хорошо обращаются с животными. Я не знаю таких, которые вели бы себя иначе. Впрочем…

Он остановился на мгновенье, затем невнятно выругался. Видимо, в его памяти всплыло нечто такое, чего он не хотел вспоминать.

— Я ошибся, — резко сказал он после минутного молчания. — Я был знаком с одним… Это произошло давно, в те времена, когда я болтался на проклятых берегах Самарахана. Он и я, мы прибыли туда вместе. Имя этого человека — Лезо, Пьер Лезо. Он тоже именовал себя натуралистом, но душа у него не лежала к нашей работе. Нет! Он все время думал о том, как заработать, как разбогатеть. А истинный натуралист этим не озабочен. Это такая работа, которая захватывает тебя целиком: сердце, душу, мозг — все. Вот почему я сказал, что Лезо не был натуралистом. Его терзал демон недовольства, а в нашей профессии нет места для недовольства. Нет, мой друг!

..Однажды я на лодке спустился к дому Лезо, и он сунул мне под нос иллюстрированный журнал из Парижа, не то «Пари-мач», не то еще какую-то подобную гадость… Он смеялся и был очень возбужден. Он почти всегда был такой. Недовольные всегда такие…

— Что вы думаете об этом, фламандец? — спросил он меня.

Я открыл журнал и увидел фотографию ученого орангутанга и несколько строк подписи под ней. Орангутанг сидел за столом, курил сигару и делал вид, что пишет письмо. Это было омерзительное зрелище, гротеск, карикатура на человека… Я вернул журнал Лезо и ничего ему не ответил.

— Ну? — нетерпеливо спросил Лезо. — Я вас спрашиваю, что вы об этом думаете?

— Это меня не интересует.

— Старый дурак! — взбеленился он. — Обезьяна зарабатывает двести фунтов в неделю в Роял Мюзик-холле в Пиккадилли. Она делает состояние тому, кто ее выдрессировал!

— Мне все равно, — упрямо повторил я. — Это меня совершенно не трогает.

— Ах! Ах! — загоготал он. — Вы желаете работать в этих проклятых джунглях до самой смерти, да? Не верю! Но у меня другие планы, Шрайбер.

Я это знал, но слушал, не перебивая.

— Да! — воскликнул он. — Я не хочу быть закопанным здесь, на гнилых берегах Самарахана, чтобы ваввы выли похоронный марш на моей могиле. Я хочу умереть в Париже, в своей постели, а перед тем неплохо провести время, Шрайбер… Существует еще и миленькая крошка, чей отец держит кафе «Примероз» на Монмартре. Боже мой! Зачем я приехал в эту дыру?!

— И чем это вам может помочь? — спросил я, указывая на журнал с изображением орангутанга.

— Как чем? — завопил он. — Хорошенькое дело — чем? Но я, Пьер Лезо, я тоже отловлю и выдрессирую орангутанга!

— Нет ничего более мерзкого и глупого в том, чтобы стремиться сделать из дикого животного человеческое существо. Это до добра не доводит, — сказал я. — На вашем месте я бы не пытался исправить природу… Кесарю — кесарево!

Лезо так рассмеялся, что почти забился в конвульсиях. Он упал на кровать и смеялся в течение добрых десяти минут. Он был проныра, этот Лезо, большая проныра, чтобы покидать Париж… Проныры всегда должны оставаться в городах. Это их стихия. Джунгли не для таких. Джунгли для людей, испытанных в деле… У Лезо никогда не было времени подвергнуться испытанию. Он был слишком занят сооружением своих грандиозных планов обогащения. За этим он сюда и спешил…

Шрайбер замолчал и снова притих в своем большом кресле. В жужжании, которое неслось из бунгало, появилась нестройная нота, и, как опытный дирижер, он пытался определить — откуда появился этот фальшивый звук. Натуралист осторожно поднялся и исчез во внутренних комнатах. Минуты две спустя он вернулся, медленно раскурил трубку — жизнь в джунглях делает движения человека спокойными и неторопливыми — и снова опустился в кресло собственного изготовления.

— Детеныш мартышки болен, — пояснил он. — В джунглях он бы умер. Здесь, я думаю, выживет… Но вернемся к Лезо, проныре французу, который должен был бы остаться в Париже, вместо того чтобы ехать сюда.

…Он приклеил фотографию дрессированной обезьяны над кушеткой и смотрел на нее каждый день. Она мешала ему спать.

— Двести фунтов в неделю! — кричал он. — Подумайте об этих бешеных деньгах, старая фламандская башка! Это ж почти пять тысяч франков! Четыре тысячи марок! А мы разве бы не смогли тоже выдрессировать обезьяну?

— Только не я. Мне нравится орангутанг таким, каков он есть. Так он меня больше устраивает. Если же он станет настолько умен, что начнет курить мои сигареты и читать мои письма, я перестану его любить. Он не будет больше находиться на том месте, которое отведено ему природой…

Я надоедал Лезо, я ему даже мешал.

Тремя днями позже один даяк поймал орангутанга, недавно бегавшего за своей матерью, и француз поторопился его купить.

— Это именно тот возраст, который мне нужен, — говорил он, сияя. — Я хочу выдрессировать его как можно быстрее. Ах, старый идиот, сентиментальный кретин, подожди немного! Ты увидишь то, что произойдет: профессор Пьер Лезо и его замечательный ученый орангутанг! Пять тысяч франков в неделю! Разве это так плохо?!

Я ничего не говорил. Мне было хорошо известно настоящее место обезьяны в животном царстве, и я попросил Лезо оставить орангутанга в покое. Мать-природа умно распределяет ранги, и она знает, что обезьяна не то создание, которое посылает записки своей подруге или прикуривает сигару, сидя в сапогах своего хозяина, настолько узких, что они сжимают ей пальцы, созданные, чтобы прыгать с ветки на ветку. Со времен ящеров, пожирателей муравьев с их роговыми доспехами, до Пьера Лезо собственной персоной она распоряжалась вполне подходящим образом…

Я уже говорил: Лезо не был создан для жизни в джунглях. Нет, мой друг! Он все время находился в страшном волнении, жил на пределе нервов, и ему десять раз в день нужна была пища для этого сверхвозбуждения. В этом нет ничего особенного. Совершенно ничего. Горожане часто думают, что здесь у нас постоянно что-то случается, что-то происходит. Они ошибаются. Это колыбель природы, где вы можете спокойно отдыхать, вы понимаете? А французик не мог держаться спокойно. В своем воображении он уже рисовал себя миллионером.

Да, да! Он мысленно покупал отель в Пасси, машину последней марки, улыбки балерин в Гран-Казино… Есть такие странные люди. Они делают шикарные кареты из своих собственных видений, и те везут их прямехонько в ад. Под его кушеткой была спрятана квадратная бутылка, и он поднимал тосты за обезьяну, за то время, которое он будет проводить в Париже. Слишком частые тосты, на мой взгляд…

Обезьяна очень быстро научилась всяким проделкам. Она оказалась отличной подражательницей. Каждый раз, когда я приплывал на веслах к бунгало Лезо, француз приводил это животное, целиком покрытое шерстью, чтобы я по достоинству оценил его проделки. Это не нравилось мне. Нет! Аплодисментов не было за все их выступления… Я сказал об этом Лезо, но он начал издеваться надо мной.

— Ах, бедный старый идиот! — кричал он. — Ах, старый ловец обезьян! Подожди немного! Профессор Лезо и его ученый орангутанг с пятью тысячами франков в неделю! В Париже, в кафе «Примероз», я буду иногда думать о вас, старый дурак, на пакостных берегах Самарахана…

Он становился сумасшедшим в буквальном смысле слова, этот Лезо, когда начинал бредить тем прекрасным временем, которое будет проводить на парижских бульварах. Он пил — как он пил, черт подери! Он уже видел себя важно прогуливающимся по всей Европе со своей ученой обезьяной, приносящей ему бешеные деньги. Он был сумасшедшим, этот Лезо! И я думаю, что орангутанг тоже начинал находить его таковым. Он сидел рядом с Лезо и шевелил своими бедными мозгами, чтобы понять, почему его хозяин так возбужден. Животное не знало о мечте месье Пьера Лезо. Нет, мой друг! Оно не знало, что француз собирается построить пьедестал на его мудрости, чтобы, взобравшись на него, посылать поцелуи Млечному Пути… Это был простой провинциальный орангутанг из джунглей Калимантана, и он не знал, что существуют пресыщенные бездельники, готовые платить тысячи марок в неделю, дабы видеть, как он погружает свою сизую морду в кружку с пивом или прикуривает сигару. Черт побери, это делает меня больным!

Но вот однажды обезьяна стала дуться, капризничать и отказываться делать что-либо из того, чему учил ее француз. Я думаю, в этот день Лезо был особенно навеселе. Животное сердилось, а француз поднимал тосты за свои видения. Обезьяна перевернула ящики с образцами, ворчала и капризничала. Лезо пришел в бешенство. Он видел, как бульвары, отель в Пасси, улыбки балерин, кафе «Примероз» исчезают в призрачной дымке, — и все из-за капризов какой-то ничтожной обезьяны. И хотя он и так был почти сумасшедшим, он сделал еще кое-что…

Голубые глубины джунглей, казалось, затрепетали, когда Шрайбер перестал рассказывать и задумался, прислушиваясь к звукам, льющимся из бунгало. Было что-то магическое в вязкой теплоте ночи. Она едва касалась нас своими таинственными, как дыхание зачарованной женщины, крыльями. Она подстерегала снаружи, одинокая, удивленная, любопытная, с широко раскрытыми глазами…

— На него, должно быть, нашел очередной приступ безумия, — продолжал Шрайбер. — Самарахан протекал совсем рядом с бунгало Лезо, а в том месте, надо заметить, река полна жизни. Крокодилы, грязные, отвратительные, с корявыми чешуйчатыми спинами, спали там целыми днями. Уф! Меня приводят в ужас эти ископаемые рептилии, эти выходцы из мезозоя, как пришельцы из глубин космоса, с которыми у нас нет ничего общего и никогда не будет…

— И тогда? — спросил я. — Что же произошло тогда?

Ночь прислушивалась к рассказу. Даже воркотня узников Шрайбера стихла и стала едва слышным шепотом.

— Тогда, — повторил натуралист, — Пьер Лезо дал орангутангу урок послушания: он привязал несчастное животное к стволу дерева около илистого берега… Да, около тех самых вонючих и вязких берегов, пахнущих болотом… А сам растянулся на веранде бунгало с винчестером на коленях…

Орангутанг плакал, а Лезо смеялся. Орангутанг рыдал, как человек, не переставая. Затем закричал от ужаса. Кусок грязи пришел в движение, и большая обезьяна испугалась, очень испугалась… Вам знаком холодный взгляд крокодила? Это — лед. Это — взгляд акулы-людоеда. Ни у какого другого животного нет такого холодного взгляда… Акула? Нет! У акулы воинственный взгляд. Крокодил не воюет. Он ждет, когда к нему придут все козыри. Это — демон!

Обезьяна, которую привязал Лезо, привлекла внимание одного из них, самого большого. Своим хныканьем орангутанг имел несчастье дать понять ему, что он целиком в его власти. Вы понимаете?

Крокодил ждал добычу в течение часа, двух, трех часов. Он опасался ловушки. Лезо со своей стороны был тоже терпелив. Он показывал обезьяне, какие они злые, эти типы, что приезжают из Европы за деньгами. Наконец крокодил сбросил с себя ил, чтобы лучше видеть, и орангутанг отчаянно завизжал, умоляя на своем обезьяньем языке простить его. Он орал изо всех сил, он плакал, говоря, что научится чему угодно, если Лезо придет ему на помощь. Но Лезо лишь улыбался и не двигался с места… Дурак был этот Лезо!

Крокодил вылез из тины и посмотрел на обезьяну как на добычу, и орангутанг затрясся всем своим телом. Мне так потом рассказывал, бравируя, Лезо. Он смеялся, говоря, что обезьяна с ног до головы покрыла его ругательствами, когда крокодил резким движением смахнул с глаз воду и вылез на берег. Его холодный взгляд гипнотизировал обезьяну. Она визжала и умоляла Лезо, и это придало крокодилу смелости. Он устремился к дереву. Но Пьер был тоже начеку и давно ждал этого момента. И когда крокодил раскрыл пасть, Пьер Лезо быстро вскинул ружье: он не хотел лишаться своего будущего. Пуля попала крокодилу в глаз, и бронированное чудовище с тяжелым плеском рухнуло в тину и забилось в предсмертных судорогах, обдав обезьяну грязью и илом…

Теперь вы видите, что за человек был этот Лезо?

На другой день, когда я приплыл навестить его, он мне все это с подробностями изложил и потом долго смеялся. Я едва не набил морду этому самоуверенному сопляку! А бедная обезьяна так боялась, так боялась, что Лезо снова подвергнет ее этой пытке, что услужливо суетилась вокруг меня и, как заводной манекен, показывала все, чему ее обучил Лезо. Это омерзительно! Готов держать пари, не одну ночь ей снился леденящий взгляд крокодила, и каждый раз, когда хозяин смотрел на нее, по шкуре животного пробегала нервная дрожь. Она дрожала так, будто у нее после долгой болезни наступил кризис… Крокодил подстерегал ее три часа. Вы понимаете?!

— Посмотрите на него! — кричал француз. — Он больше не капризничает! Я его обуздал. Сюда! — тявкнул Лезо, обращаясь к орангутангу. — Принеси мне бутылку!

И надо было видеть, как обезьяна бросилась ее искать! Она побежала так, словно для нее это был вопрос жизни и смерти, и мне кажется, что именно так она и думала. А Лезо корчился от смеха, паясничал и клялся, что взгляд крокодила — лучшая в мире плеть…

— На следующей неделе я повезу ее в Сингапур, — орал Лезо, — там сяду на пароход до Коломбо, затем морским почтово-пассажирским до Парижа… Пять тысяч франков в неделю! Вы еще прочтете обо мне! Да! Вы узнаете много интересного о Пьере Лезо, пардон, профессоре Пьере Лезо и его ученой обезьяне…

Шрайбер сделал паузу в своем рассказе. Ветер, прилетевший с Целебесского моря, заполнил собой джунгли, качнул вершины пальм, с громовым шумом, как будто впереди продирался сквозь лес полк кирасир, ринулся сквозь заросли на поляну фикусов, проскочил поляну и умер на аллее, оставив место той особенной тишине, которая царапает нервы. Казалось, ночь напрягает слух, чтобы подстеречь нечто, и знает, что оно не замедлит явиться.

— Продолжайте же, — с нетерпением попросил я. — Рассказывайте, что было дальше?

— Дальше?.. Четыре дня спустя, — вновь начал Шрайбер, — я спустился на лодке по Самарахану к Лезо. Как обычно, позвал хозяина, но не получил ответа. «Наверное, он в лесу, — подумал я, — пойду-ка в дом и дождусь его там»… Было чертовски жарко — Самарахан не дачное место. Нет! Совсем не дачное…

Знакомо ли вам такое чувство, что тишина может быть слишком тихой? Так вот, иногда я в джунглях чувствую покой, который наводит на размышления, более того — вызывает подозрение… Именно такое ощущение было у меня сегодня вечером, когда из клетки выскользнула змея. В лесу это спокойствие часто душит треск цикад и, кажется, мешает шевельнуться травинке. Да! Каждый раз, когда я чувствую эту тишину, я настораживаюсь. Я не боюсь, но знаю, что другие создания чувствуют такие вещи несоизмеримо тоньше, нежели мы с вами. Для меня это сигнал! Вторичный сигнал… Именно тишину такого рода я встретил, когда шел по аллее, ведущей к бунгало Лезо. Она касалась меня тысячью холодных липких рук.

У меня небогатое воображение, но в джунглях даже тупицы кончают тем, что кожа начинает чувствовать, видеть и слышать. А в тот момент моя кожа работала сверхнапряженно. Она что-то говорила моему сознанию, но мозг не в силах был это понять… Буквально на кончиках пальцев я пересек заросли манговых деревьев в конце аллеи. Почему? Я не знаю, но тем не менее шел на цыпочках.

Я был накануне какого-то открытия. Я это знал. Я остановился, скользнул взглядом сквозь ветви и что-то увидел. Да, я увидел нечто такое, что заставило меня попытаться осмыслить новость, которую кожа силилась мне сообщить. Я знал и не знал. Вы понимаете?

Я подумал о том, что сделал Лезо с орангутангом, которого он привязал к дереву и заставил пережить минуты дикого ужаса. Насторожившись, я посмотрел на веранду бунгало. Мне показалось, что я вижу обезьяну, привязанную к дереву, и крокодила, гипнотизирующего ее, а затем… Мысль озарила меня, как молния. Мне показалось, что на голову мне свалился мешок с песком…

В течение трех минут я не мог сдвинуться с места. Затем нетвердой походкой направился к веранде. Знаете ли вы, что там было? Большой красивый орангутанг, беспомощно теребивший ружье француза, и он плакал, как человек.

— Лезо! Где Лезо?! — закричал я. — Где он?

Орангутанг одним махом вскочил на ноги и посмотрел на меня, как будто понимает мои слова. Ноги у меня сразу же стали ватными. Я думал, что вижу страшный сон, затем понял, что это правда. Эта тишина, плачущая обезьяна и какое-то чувство, говорившее мне, что не следует учить животное многому.

— Лезо, где ты? — все еще не веря, закричал я. — Покажись, где ты? Слышишь?

Орангутанг вытер слезы с сизой заплаканной физиономии, прикоснулся к моему плечу толстой волосатой лапой и проковылял вперед. Он направился, еле волоча ноги, к тому топкому илистому берегу, где привязывал его Лезо, чтобы дать урок послушания.

У меня закружилась голова. Эта атмосфера выворачивала все мои чувства наизнанку. Я уже понял, что произошло. Да, я знал! Мое сознание собрало все детали воедино, как кусочки детской головоломки. Я помнил, что сделал Лезо с этим животным. И мне была хорошо знакома способность орангутанга к имитации, которой обладают многие обезьяны. И еще я знал, что Лезо часто бывал пьян, очень часто, идиот…

Крепко сжимая ружье в руках и обливаясь холодным потом, я следовал за ним. Приблизившись к знакомому месту, я стал искать глазами что-нибудь такое, что подтвердило бы мою догадку. Да, доказательства были на месте!.. Рукав куртки, привязанный к дереву, где француз пытал свою обезьяну, и этот рукав… не был пустым. Нет! Веревки были затянуты вокруг кисти Лезо, и они были очень прочными…

Все встало на свои места. Должно быть, Лезо был мертвецки пьян. Вы понимаете?! И в то время, когда он находился в подобном состоянии, мысль о мщении пришла в голову этому несчастному животному: заставить своего мучителя почувствовать дрожь, которую вызывает взгляд чешуйчатого демона. Очевидно, копируя хозяина, орангутанг притащил Лезо на берег, привязал, к дереву, взял ружье и, подражая французу, уселся на веранде, чтобы «подстеречь» первое же из этих созданий, которое обнаружит, что Лезо находится в его распоряжении.

Для меня это было так ясно, так ясно! Бедное животное, бедный глупый Лезо… Он всему научил обезьяну, даже стрелять, но — увы! — забыл научить ее заряжать оружие… пренебрег одной маленькой деталькой. Досадно, не правда ли? Ружье было пустым, и, когда крокодилы вышли из тины на берег, обезьяна ничего не могла поделать. Она беспомощно нажимала на курок, теребила затвор и плакала, плакала, как человек, до самого моего прихода…

— Что вы сделали потом? — воскликнул я, пораженный.

— Я?.. Ничего не сделал, — спокойно сказал Шрайбер. — Лезо поведал мне, как он пытал это бедное животное… Судьба — Немезида — дайте ей имя, какое вам нравится, — идет странной дорогой… Я печально смотрел на орангутанга, а он отступал под моим взглядом, плакал и уходил все дальше и дальше в джунгли. Он оборачивался несколько раз, пока его совсем не поглотили заросли. Где-то там, — натуралист махнул рукой в сторону черно-голубого леса, — до сих пор бродит орангутанг, весь во власти трагедии, навязанной ему человеком…

Ночь безмолвствовала.

— …Он-то уже не способный на дело. Маленько щенят учил, да, видно, конец теперь. Дохаживает!.. Доплелся бы хоть в деревню.

Иван снял с деревянного крюка котел, который висел над костром у самой двери, вылил болтушку в корыто, вырубленное кое-как из ствола осины, нагреб туда снега, таким нехитрым способом остужая корм, оперся на посох. Лайки, конечно, сидели полукругом, облизывались, но приступить не смели; тайком от хозяина кое-кто поднимал губу и показывал клыки. Из тьмы, в круг пляски теней и света, медленно вошел старый пес, одетый в косматую «глухую» шубу, лапы у него были очень широкие, как у росомахи, он начал лакать нехотя и съел очень мало. Мы вошли в избушку.

— …Каков, а? Князь, старый князь! Куда твое дело — король! А видишь — уже и ест еле-еле… Этот лохматый, — продолжал Иван, — был самый что ни на есть добрый пес. Во-первых, нарту таскал: одного запряжешь — тянет сзади по лыжне потихоньку, в метровый снег ползет за мной, а отстал — не сдаст и не взвоет. Ну, второе дело — соболей гонял. Даром что снег за шерсть цепляется и льдом обмерзает: пес пыхтит, да бегает; я-то его смолоду убить хотел, как увидел, что ость длинная отросла и мохнатый он стал.

«А куда уж ему, — так себе думаю, — за соболями убиваться, давай-ка его нарту таскать определю». Сделал алык маленький, вместо бечевы — цепочка, чтоб не перегрыз, к цепочке старый валенок привязал — вот щенок с четырех месяцев валенок и таскал, ел и спал с ним. Бывало, на улице в заборе застрянет — посидит, тявкнет раз-другой, помолчит, потом еще тявкнет, пока прохожий мужик или баба не отцепят. Ругают его: «Что, парень, попался, говоришь, впредь не застревай, не освободим!» — И он опять побежал со своей обузой и со щенятами играет.

Вот так пес и определился к делу: на промысле я по тропе иду, а он сзади груз от избушки к избушке тащит, а другие, добрые мои лайки, вольно бегают, белкуют. Надо — я его на лыжне привязал к лесине и на лай пошел или по соболиному следу, а уж и ночь застает — несколько раз так было, что сутки-двое Лохматый ждет меня там, где его оставил, потом прихожу. «Привет, — говорю. — Что-то ты застрял, дорогой, это тебе не валенок со щенятами таскать, торопиться надо; айда, — говорю, — есть в избушку, ну-ка отцепляй!» Парень-то он не гордый, хвостом повиливает, не сердится, что одного среди тайги бросаю, тянет бремя свое, только охот-ничья-то кровь сказывается. Один раз, помню, мял я лыжню — слышу: «Бав!.. Бав!» — поворачиваюсь, бат-тюшки! Лохматый с лыжни съехал — и по тайге, по тайге нарту прет, под лесиной остановился, подхожу — белка!

Ну дальше — дела больше. Как-то мы с ним бредем (а добрые мои собаки за сохатым подались — уже сутки в бегах), вдруг вижу поперек лыжни след соболиный, нестарый. Я перешел его нарочно: «Дай, — думаю, — узнаю, что Лохматый делать будет». Оглядываюсь, а пес уже с нартой поворачивает и по следу ползет, раз за разом в ямки следов нос окунает. Догнал я его, выпряг из нарты. «Ну-ка, парень, — говорю, — покажи, на что способен!» Он и порысил по следочку.

Кружили, кружили за зверьком по тайге, и вот смотрю: впереди зад мохнатый из земли торчит. Зарылся пес мой в землю, гребет, вылез задом, башку кверху поднял. «Бав!» — гавкнул в белый свет и опять в землю ушел, потом опять вылазит: «Бав!» — ну и снова рыть. Я подошел. «Врешь ты небось!» — говорю и круг дал — посмотреть, здесь ли соболь; только вижу: есть (следов натоптано много, снег долго не падал, а потом немного мяконько выпало пухлячка) — тропочки и выход из жилища, но другой вроде зверек выходил. Показывают следы, что вроде два соболя в одном жилище: один вышел, а другой пришел. Добывать зверька — место тяжелое, пень старый с корнягами, там пустоты под землей да камни — очень большая площадь. Ну, обметал я место сетью, лесники лишние срубил, как положено колокольцы на обмет повесил, лыжами стоптал все, чтоб Лохматому (когда соболек из земли выскочит) бежать легче было, давай копать и сам.

Щупом щупал, корни топором рубил, запарился; копаем: Лохматый с одной стороны пустоты проверяет, я — с другой, время идет, а не видно соболька, и не урчит, не выскакивает — не звенят колокольцы. Смотрю — темнеть стало, мы-то все добываем. Я остановился, а он пуще роет, не сдает.

«Врешь ты, — говорю, — наверно!» — И пнул его ногой. Еще копаем. Посмотрел погодя — уже темень, полвторого ночи, луна в поле наше светит. «Экая досада, — думаю, — день пропал, отдохнуть надо». Вышел я из обмета помаленьку и за собой ход закрыл, давай снова круг давать — следы рассматриваю, все дальше от обмета потихоньку ухожу (чтоб Лохматый не услыхал) и в палатку поплелся.

Андрей, мой напарник, уже в спальном мешке лежал, рассказывает, что его собаки ввечеру в гиблое место соболя загнали: кедр стоит здоровый и на него еще два дерева навалилось. Андрей стрелял-стрелял и дым в вершину пускал, а как стемнело, фонариком светил — не видно зверька.

«Бросил?» — спрашиваю. «Бросил, — отвечает Андрей. — Собаки остались».

Попили мы чай, поели, я портянки и носки посушил над печкой, принялись собираться: Андреева соболя надо проверять. Пришли на лыжах — собаки караулят. Фонариком стали вершину освещать — не видно, не блестят соболиные глаза. Смотрел и я следы вокруг: вот бежал зверек по снегу, вон кора под деревом, а вона-ка снег-пух-лячок с ветвей осыпался — вроде здесь, не ушел соболь, и давай с Андреем обмет ставить. С трех сторон Андреева обмета хватило, а с одной стороны гущак и корежник, так мы одну собаку там привязали для острастки.

Подсадил меня Андрей на кедру, ухватился я за нижние сучки, лезу со всем снаряжением; топор при мне и малопулька: рубить надо будет, а то и стрелять придется. Мороз, руки коченеют — лезу; выше сучки гуще растут, легче стало. Вот уже до вершины немного, метра четыре, а соболя нет и нет. Я в ноги, на сучья смотрел, так и не видел его, только слышу, вверху: «шу-р-р-р!» Сиганул он мимо. Мне-то что, я свое дело сделал, теперь как там внизу они управятся? Сижу на кедре, торопиться некуда; руки задубели, колочу их об лесину да слушаю, что внизу там делается, видеть-то ничего не видно. Собаки визжат, и голос Андрея: «А-ай-ай!» — и ругается он. Понятно мне стало, что не взяли, исчез зверек. Слезаю я, Андрей и показывает. Соболек точно, как рассчитали, в обмет попал, ударился, а в том месте Андрей, когда обмет ставил, тетиву за сучок еле зацепил — тоненький, вот зверек как раз под то место угадал — сучок и обломился; зверьку воля, дальше чаща, снег глубокий, собака-то в погоню метнулась и забуксовала, когда еще снова нагонит! Делать нечего, сняли мы обмет, вернулись в палатку, бросили в печку пару чурбаков, одежду развесили; светает уже, завалились спать. Проспали до одиннадцати часов, поели, попили, Андрей подался след зверька искать, а я — к Лохматому: как бы домой не пошел, как бы в обмете не запутался, тогда замерзнет — выручать надо. Прихожу — нет, вижу: все по-прежнему. Обмет нерушно высится, а Лохматый посредине лежит, свернувшись, ушки навострил.

Нет соболя. Обмишурились мы. Поковырял я еще землю для очистки совести. Лохматый тоже гребет: пашет лапами и мордой и чихает, когда земля в нос набьется. Пнул я его со злости в бок:

«Ду-у-у-рак! Ясно? Ну и дре-емучий пес. Зря ты лямку бросил: не твое дело соболей добывать!»

Мороз берет, ноги в броднях прихватывает. Развел я костер, тут же стал снег кипятить для чая. Попиваю чаек, а пес канаву к костру прокопал, уже под костер лезет.

«…Дре-е-емучий ты, — говорю, — па-арень, как темная ночка!»

Снял я и смотал обмет, раскидал костер, чтоб пожаром по торфу да по кедрачу не пошел, а Лохматый все в этом месте копает, думает, видно, что я снова зверька топчу.

Да смотрю, он гребет сильнее, визжит и хвостом виляет. Пнул я его в зад лохматый, а он выползает — в зубах соболь: видно, в отнорке под костром затаился, — здоровый кот. Я отобрал его и вижу: подпорчен уже, задохся в дыму зверек, а на спине мех опален.

«Досада. Экая досада, да делать нечего, — так думаю, — сезон впереди. Может, еще добудем. Когда собаки добрые — маленько добыть можно, а если нет — капканами удачу ловить».

Место для засады было выбрано как нельзя лучше. Из укрытия великолепно просматривалась полого спускающаяся к воде полянка, окруженная плотной стеной корнуэлльских джунглей. Чук поудобнее расположил свой охотничий лучемет — так, чтобы обеспечить максимальный сектор обстрела, и повернулся к Мэрфи.

— Сейчас вы увидите этих красавцев…

— Надеюсь, наше знакомство не будет слишком близким?

— Разумеется…

Полянка, у которой устроили засаду Чук и Мэрфи, была излюбленным местом водопоя корнуэлльских тигров. Близился час, когда эти огромные прекрасные звери, оглашая окрестности победоносным ревом, от которого все живое обращалось в бегство, потянутся один за другим к озеру.

Мэрфи чувствовал себя препаршиво. Он все время ворочался, то и дело меняя положение рук и ног, но никак не мог найти позу, в которой было бы удобно остаться неподвижным. Высшего качества скафандр, изготовленный по индивидуальному заказу, все равно казался чересчур жестким и сковывающим тело. Дернул же его черт на эту охоту! Сидел бы сейчас на базе, тянул в баре коктейли или плескался в свое удовольствие в бассейне…

Лично Джеймс Мэрфи, вице-председатель совета директоров компании «Спейс сафари» (бюро и филиалы на шестнадцати планетах), не видел в охоте ровно ничего увлекательного. Азарт выжидания и преследования даже самого экзотического зверя был для него глубоко чуждой стихией. Гораздо более интересным и, кстати, несравнимо более полезным занятием он находил захватывающую дух биржевую игру, в которой был и риск, и точнейший расчет, и мгновенный непредвиденный маневр, и неизвестность конечного результата… Вот что было истинным сафари, достойным делового человека!

Продолжая беспрестанно ворочаться, он уже сто раз успел проклясть все на свете за то, что поддался на уговоры служащих корнуэлльского бюро компании и отправился на эту дурацкую охоту. Разумеется, вконец одичавшие вдали от центров цивилизации идиоты сделали все возможное, чтобы досыта ублажить прилетевшее начальство црелесгями местной экзотики и вымотать из него таким образом последние силы…

Самобичевание Мэрфи длилось бы, наверно, очень долге, если бы его не прервал вдруг резкий возглас Чука:

— Идут!

Черт бы побрал все эти экзотические создания, а заодно с ними и проводника-инструктора корнуэлльского бюро Тэдди Чука! Мэрфи неуклюже замер и воззрился на полянку, куда стремительно выскочили два тигра.

Сильные огромные звери, внушающие страх всей живности планеты, сейчас являли собой зрелище почти идиллическое. Это были самец и самка, охваченные брачной игрой во всем ее буйном неистовстве и великолепии. Их гибкие и грациозные, несмотря на внушительные размеры, тела то высоко взвивались, пересекая в гигантском прыжке чуть не всю поляну, то трепетно замирали, приникнув к самой земле. И даже громоподобное рычание звучало сейчас как нежная серенада.

Это было настолько впечатляющее зрелище, что раздражение, владевшее Мэрфи, мгновенно ушло куда-то, уступив место искреннему восхищению. Вице-председателю доводилось видеть чучела корнуэлльских тигров. Великолепная шкура одного из них уже несколько лет украшала стену его гостиной в ряду прочих диковинных трофеев, добытых на разных планетах инструкторами компании. Но что такое шкура или чучело в сравнении с живым зверем! Мэрфи от души залюбовался мягкими и одновременно величественными движениями прекрасных животных: такие звери невольно заставляли уважать себя!

— Послушайте, Тэдди, — дотронулся он до Чука, — неужели мы станем бить их в этот… гм… священный момент?

— Это самый подходящий момент, шеф! — отозвался проводник-инструктор. Он сейчас почему-то говорил еле слышным хриплым шепотом, хотя связь осуществлялась по радио, и за пределами шлемов ничего не было бы слышно, даже закричи он в полный голос. — Это самый подходящий момент. Нам здорово повезло: они заняты только друг другом и утратили всякую осторожность! Берите на себя самца, смотрите, какой изумительный экземпляр! А я вас подстрахую, а потом достану самочку…

— Знаете, Чук, я все же не буду… Если хотите, считайте этих красавцев вашим личным трофеем…

— Дело хозяйское, шеф! — Чук затаил дыхание и тщательно прицелился. Лучемет был «гуманным» оружием: он убивал мгновенно и практически безболезненно. Поэтому, как только полумрак густых джунглей разорвали две яркие короткие вспышки, Мэрфи и Чук вышли из засады и направились к полдне.

…Вице-председатель медленно обошел неподвижно лежащих гигантов. Да, Чук меткий стрелок, надо отдать ему должное. Шкуры ничуть не испорчены. Чувства, ненадолго проснувшиеся в душе Мэрфи, вновь уступили место трезвому реализму делового человека. Сейчас он уже не любовался тиграми, а лишь оценивал их — так же как любой товар, поставляемый фирмой. Дело было сделано — величественные звери лежали у его ног, и он теперь думал, насколько смогут возрасти прибыли «Спейс сафари», когда людям ничто не будет мешать воспользоваться корнуэлльским гостеприимством в полную меру.

Примерно в миле отсюда Чук и Мэрфи оставили свой гравиплан. Чук отстегнул крышку устройства дистанционного управления, дал аппарату команду на взлет и включил радиомаяк, ориентируясь на который машина должна была отыскать их.

Мэрфи с нетерпением ожидал появления гравиплана. Он был чрезвычайно доволен, что это ни к черту не нужное сафари наконец-то осталось позади и теперь предстояло возвращение на базу с ее баром, бассейном и почти домашним комфортом.

Но не успела еще плоская платформа аппарата показаться из-за окружавших поляну деревьев, как Чук резко толкнул Мэрфи на землю и тут же сам упал рядом с ним.

— Что ты делаешь?! — сердито закричал Мэрфи.

Вместо ответа проводник-инструктор показал рукой в сторону озера. Мэрфи приподнял голову, и глаза его вмиг округлились и остекленели: ничего подобного ему видеть не приходилось. Но комментариев не потребовалось — Джеймс сразу понял, что это такое. Застилая горизонт, на них надвигалась огромная туча корнуэлльской саранчи.

* * *

Корнуэлла — это имя дала планете экспедиция, первой совершившая на нее посадку. Такова была традиция: как когда-то в давно минувшие века испанские конкистадоры, проникая в Новый Свет, заполняли географические карты завезенными с родины названиями, так и сейчас люди Земли, достигнув новой планеты, именем для нее обычно избирали название земной местности — в память о далеких родных местах.

Сказать, что Корнуэлла была планетой земного типа, — значило ничего о ней не сказать: из всех известных планет ни одна не была так близка по своим характеристикам к Земле. Прибывая сюда, космонавты не чувствовали никакой разницы — ее могли отметить только приборы. Лишь год, примерно вчетверо превышающий земной, да еще отсутствие на ночном небе лунного диска напоминали колонистам, что они находятся в чужом мире.

Казалось, Корнуэлла только и ждала появления землян. Девственные леса, чистейший, настоянный сказочными ароматами воздух, реки и озера, манящие прохладной прозрачной водой, — такого не было больше нигде. Все на планете располагало к тому, чтобы немедленно начать ее массовую колонизацию, которую можно было вести без всякой предварительной подготовки.

Все — кроме корнуэлльской саранчи.

Не много водилось на осваиваемых планетах существ, в адрес которых постоянно сыпалось бы столько экспрессивно окрашенных выражений. Казалось, эти твари были специально созданы для того, чтобы причинять колонистам как можно больше неудобств.

От них было чрезвычайно трудно защититься — насекомые умудрялись проникать даже в, казалось бы, надежно изолированные помещения и сооружения. И каждая проникшая особь становилась буквально стихийным бедствием: не удовлетворяясь богатейшим ассортиментом местной флоры и обилием всяческой падали, эти на редкость прожорливые существа в качестве экзотических деликатесов с восторгом приняли совершенно несъедобные земные материалы. Безостановочно работающим жвалам корнуэлльской саранчи могли противостоять лишь металл, космобетон и стекло. Все остальное пожиралось с превеликим аппетитом и без всякого разбора. И поэтому то и дело допускали фантастические ошибки ЭВМ, падали гравипланы, выходили из строя исследовательские и промышленные роботы. Два раза из-за саранчи произошли серьезные аварии даже на космических транспортах!

Колонисты сбивались с ног, стремясь защитить от зловредных созданий жилье и технику. Были испробованы все мыслимые способы. Но репелленты оказывались неэффективными, а инсектициды, прежде чем уничтожить саранчу, губили других животных и растения. В конце концов пришлось уйти в глухую защиту, строить жилища с двойными-тройными стенами и несколькими герметическими тамбурами. А вне помещений и шагу нельзя было ступить, не закупорившись наглухо в скафандр, — иначе встреча с саранчой могла закончиться весьма печально.

Нет, насекомые не были хищниками и ни разу на человека не напали. Они вообще сами ни на кого не нападали. Но корнуэлльская саранча была надежно защищена и от всякого вмешательства в свою жизнь. Любое проявление интереса к себе насекомые всегда были готовы погасить маленькой капелькой едкой ядовитой жидкости, выстреливаемой особыми железами. Это действенное средство заставляло зверье относиться к саранче с должным почтением и позволяло ей обитать на планете повсеместно и в несметных количествах.

На землян ее оружие действовало еще сильнее, чем на местных животных.

Конечно, косморазведчики, монтажники, геологи, представители других пионерных профессий, привыкшие относиться к ежедневно подстерегающим их опасностям как к вещам совершенно естественным, успешно трудились на Корнуэлле: на многих других планетах им приходилось жить и работать в куда более тяжелых условиях.

Но о массовой колонизации тех планет и речи быть не могло. А здесь, наполняя бассейны голубой водой идеальной чистоты и свежести и закачивая в помещения ароматный, ласкающий легкие воздух Корнуэллы, многие задумывались о том, какие блага ожидали бы колонистов, не будь на планете этих отвратительных насекомых.

* * *

Живая туча, плотная и тяжелая, как будто она состояла не из миллиардов и миллиардов почти невесомых существ, а являла собой единый чудовищно гигантский организм, надвигалась все ближе. Мэрфи привстал и застыл, словно в столбняке, не в силах ни отвести от нее взгляд, ни пошевелиться.

— Падайте же, черт возьми, падайте, вжимайтесь в землю! — орал срывающимся голосом Чук.

Конечно, против шлема и скафандра саранча бессильна. Но стоять так, подставив себя скопищу этих тварей, — тоже удовольствие небольшое. А Мэрфи все стоял, как загипнотизированный, и Чук даже не мог понять, слышит он его или не слышит. Наконец вице-председатель все же справился с охватившим его оцепенением и рухнул ничком, инстинктивно обхватив руками голову.

Ну, слава богу, с облегчением перевел дух инструктор. Только зачем он обхватил голову — лучше бы отвел руки подальше от туловища, а то еще раздавит, неровен час, эту мразь! Да что взять с человека, который-то и охотится, по всему видать, первый раз в жизни! Ладно, хоть упасть успел вовремя…

Стая накрыла их — стало почти совсем темно. Тысячи насекомых садились на охотников, ползали по ним, покрывая скафандры сплошным слоем тел, взлетали, уступая место следующим тысячам. Казалось, нашествию не будет конца. Прямо перед прозрачной лицевой частью шлема Мэрфи копошились десятки этих отвратительных тварей. Словно через увеличительное стекло видел он их мельтешащие мохнатые лапки, подрагивающие блестящие крылья, членистые, чуть пульсирующие тела и вызывающие почему-то особенное отвращение большие, в полголовы, жвала, беспрестанно движущиеся в поисках чего бы еще сожрать.

Через плотный скафандр было невозможно ощутить присутствие саранчи — Мэрфи это понимал. Но ему казалось, что каждой своей клеточкой, каждым волоском на коже он чувствует быстрые прикосновения цепких холодных лапок. Все тело вице-председателя покрылось пупырышками, как от озноба, и Мэрфи почувствовал, что его вот-вот стошнит.

Чук, очевидно, почуял что-то неладное.

— Ради всего святого, не двигайтесь! — заорал он. — Упаси вас бог раздавить хоть одну тварь!

И, словно оправдываясь за то, что не сумел уберечь начальство от такого неприятного происшествия, добавил:

— Утром я запрашивал управление спутникового слежения, но там дали хороший прогноз: никакой стаи в этих местах они не засекли.

— Расскажите об этом прогнозе саранче — она о нем не знала и потому прилетела, — резко ответил Мэрфи. Как ни странно, окрик Чука вернул ему самообладание. Он постарался сосредоточиться на мысли об абсолютной неподвижности. Предупреждение инструктора было нелишним — Мэрфи знал, что если ядовитая пакость раздавленных насекомых попадет на скафандр, то по прибытии на базу и ему, и Чуку, и гравиплану предстоит пройти очень серьезную и длительную обеззараживающую процедуру, а скафандры в специальных герметических мешках придется зарыть глубоко в землю.

И Мэрфи снова подумал о том, как хорошо станет на Корнуэлле и какие грандиозные перспективы откроются для «Спейс сафари», когда здесь удастся избавиться от саранчи.

Думать об этом он имел достаточные основания: цель визита вице-председателя как раз и состояла в руководстве операцией по окончательному решению саранчовой проблемы.

Это было дело, достойное организаторских талантов Мэрфи!

«Спейс сафари», слава богу, компания не из последних. И все же ей одной операция таких масштабов оказалась бы не под силу. Но разве не в тысячи раз больше были заинтересованы в истреблении саранчи гиганты делового мира — те, кому она стояла поперек горла особенно сильно? Мэрфи рассчитал точно: стоило ему сделать лишь первый шаг, как от могущественных помощников буквально отбою не стало.

Конечно, они видят в «Спейс сафари» лишь серенькую лошадку-ширму. Ну и на здоровье! Мэрфи окажется хитрее их — именно его компания станет, да и сейчас уже является мозгом и знаменем предстоящей операции. И пусть они потом берут свое — кесарю кесарево. Корнуэлла, очищенная от саранчи, принесет им огромные прибыли. Но и «Спейс сафари» от своего уж тоже не отступится!

К тому же за инициативу положено платить сразу, не дожидаясь конечного результата. И поэтому после недолгих переговоров компаньонов на одной малопосещаемой планете ассоциация межзвездных сообщений любезно предоставила клиентам «Спейс сафари» значительную скидку на всех своих линиях, а на ряд фирм, координируемых «Старс инжиниринг», была возложена задача оказать инициативе Мэрфи всестороннюю поддержку.

Для начала — чтобы обосновать необходимость ликвидации насекомых — требовались самые подробные и полные данные о них. Думаете, легко было заполучить крупнейших светил космобиологии и заставить их дружно взяться за скрупулезнейшее изучение корнуэлльской саранчи? Да только на осуществлении этой части программы компания бы прогорела дотла! Но необходимая сумма оказалась сущим пустяком для Межпланетной горнодобывающей корпорации: чтобы защитить от саранчи корнуэлльский персонал и оборудование, она даже при нынешнем объеме работ ежегодно тратила вдвое больше. И корпорация охотно взяла на себя финансирование исследовательской программы;.

Жалеть о затраченных средствах не пришлось — результаты исследований превзошли все ожидания. Мнение ученых, сформулированное после многих месяцев работы, гласило: корнуэлльская саранча не обеспечивает ни одной функции, связанной с поддержанием существующего биоценоза Корнуэлла. Скорее всего, пришли к заключению исследователи, данное семейство является реликтом прежних геологических эпох, полностью утратившим значение в условиях нынешней экологической системы.

Такое успешное начало Мэрфи даже не снилось: представить в Верховную комиссию по освоению космоса столь безукоризненно авторитетную документацию — это кое-что значило!

…По ушам вице-председателя внезапно ударила замысловатая комбинация отборнейших ругательств, возвратившая его в мир реальности. Он осторожно приподнял голову. Стая уже пролетела — вокруг снова было тихо и спокойно. Однако земля выглядела странно, хотя, в чем именно выражалась эта странность, он пока не мог сообразить. Мэрфи повернул голову туда, где должен был лежать Чук, и увидел на черной земле странной конфигурации зеленое пятно. Он испуганно вскочил на ноги и тут же истерически расхохотался, давая выход нервному напряжению: там, где он только что лежал, открылось такое же зеленое пятно примятой травы. И тут до вице-председателя дошло, почему такой странной кажется земля — вокруг, насколько видел глаз, не было ни единой травинки, ни единого листика — лишь черная, словно мгновенно обуглившаяся, плодороднейшая почва. Трава сохранилась только на тех местах, которые прикрыли, упав на землю, их тела. Мэрфи повернулся к лесу, и ужас опять охватил его: плотной зеленой стены джунглей не было и в помине. Словно скелеты каких-то фантасмагорических существ с неведомых планет, из земли торчали неподвижные стволы с мертвыми ветвями, лишенными не только листьев, но и почти всей коры.

…С неба опускался их гравиплан. Значит, с удовлетворением подумал Мэрфи, Чук все это время не забывал фиксировать его высоко над пролетающей стаей, чтобы саранча не проникла в машину. Молодец! Сам Мэрфи и думать о гравиплане забыл.

Проследив взглядом направление, по которому машина шла на посадку, Мэрфи наконец разглядел на фоне голых стволов осатанело извергавшего чудовищные проклятия Чука.

— Что случилось, Тэдди? — крикнул вице-председатель.

Чук недоуменно уставился на Мэрфи, и только тут до проводника дошло, что его упражнения в изящной словесности транслируются для всех желающих послушать в радиусе без малого в тысячу миль. Все так же бешено кроя все и вся, он наконец вырубил передатчик.

Отыскать причину, пробудившую в молчаливом проводнике столь яркое красноречие, особых трудов не составляло: она лежала у его ног и являла собой обглоданные саранчой кости двух тигров — все, что осталось от великолепных зверей.

Шкура корнуэлльского тигра! На Земле она стоила примерно столько же, сколько он зарабатывал за год, прозябая на забытой богом и дьяволом Корнуэлле. Конечно, тигров здесь хватало, и бить их он мог хоть каждый день — кто бы это стал считать? Но как отправить шкуры с этой паршивой планеты? Если бы тут был хоть самый завалящий космопорт… Тогда он бы попробовал найти общий язык с кем-нибудь из космолетчиков — дело знакомое и в сущности почти без риска. Но орбитального космопорта Корнуэлла еще не имела. Контейнеры с грузом просто выводились небольшими катерами-челноками в космос — навстречу приближающимся транспортным кораблям. Связаться с их экипажами в таких условиях было невозможно. Да и организовать встречу груза в пунктах назначения ему сейчас было не по зубам. Для этого требовалось бы слетать чуть не к самой Земле, и, может, даже не один раз. А показываться в тех краях Чуку пока что сильно мешали воспоминания кое о каких фактах его биографии, про которые он предпочитал не слишком распространяться.

И тут этот слюнтяй вице-председатель царственным жестом дарит ему первоклассные шкуры! Подарочек в два годовых оклада — такое случается не каждый день! Можно сказать, кредитки межпланетной валютной системы уже оттягивали Чуку карман — должна была получиться приличная пачка… И надо же было, чтобы это саранчовое отродье появилось здесь именно сейчас — ни раньше ни позже!

Чук яростно пнул до блеска обглоданный скелет тигра и тяжело взгромоздился на сиденье опустившегося гравиплана. Связь он так и не включил, но Мэрфи видел, как до самой базы беспрестанно шевелились губы проводника, выплевывая слова, о смысле которых догадаться было совсем нетрудно.

* * *

Опустившись у комплекса приземистых сооружений — корнуэлльской базы «Спейс сафари», Чук сразу же заметил стоявший на открытой площадке чужой гравиплан с опознавательной раскраской биокосмической инспекции.

— Опять этот чокнутый саранчовый адвокат явился… Дать бы ему сейчас такого пинка, чтоб без всякого гравиплана улетел к своей биостанции! — Проводник-инструктор все еще не мог примириться с потерей двух великолепных шкур.

— Каждый делает свое дело, Чук. Мы иногда портим аппетит ему, он иногда нам. Такова Жизнь… — философски заметил Мэрфи.

Они с утроенными предосторожностями прошли систему защитных тамбуров, сняли скафандры.

— Мистер Мэрфи, вас ожидает зональный комиссар биокосми-ческой инспекции Корнуэллы Джошуа Митт, — бесстрастно провещал в динамиках внутренней связи синтезированный голос электронного секретаря.

Услышав это, проводник-инструктор демонстративно зашагал к своей комнате, всем видом как бы говоря: конечно, начальству виднее, что делать, но раз оно не желает немедленно выставить незваного гостя так, чтобы он даже дорогу сюда забыл, пусть само с ним нянчится, а у него, Чука, и более важные дела найдутся…

Мэрфи подумал, что, если бы не служебный долг, он сейчас именно так бы и поступил, и с чувством официального лица, выполняющего не слишком приятную обязанность, направился в холл к ожидавшему его посетителю.

Утонув в мягком кресле, Митт что-то сосредоточенно писал. Он провел здесь уже довольно много времени: на столике рядом с креслом лежало несколько убористо исписанных листов. «С задвигом — он и есть с задвигом, — подумал Мэрфи. — Ну кто же в наше время фиксирует информацию таким прадедовским способом?»

— Я смотрю, вы не любите терять времени, — изобразив любезную улыбку, Мэрфи преувеличенно радушным тоном приветствовал гостя. — Для делового человека это весьма ценное качество.

— Вы хотите сказать, что мой приезд сюда — заведомо напрасная потеря времени? — комиссар не пожелал принять полушутливый тон, предложенный Мэрфи.

— Ну что вы! Поговорить с умными людьми всегда приятно. Они не так уж…

— Знаете, я неважный дипломат, — не дал закончить вице-председателю Митт. — И вам прекрасно известно, что приехал я сюда отнюдь не для обмена комплиментами. Через несколько дней вы начнете вашу операцию — первые стаи саранчи уже тронулись в путь…

— С одной из них мы только что имели очень милое, я бы сказал, незабываемое свидание…

— Извините за резкость, но не стройте из себя клоуна — вам это не идет. Я прекрасно вижу все неудобства, создаваемые для колонистов саранчой…

— Рад обнаружить в вашем лице еще одного своего единомышленника…

— Но поймите же вы — как бы она нам ни досаждала, мы не имеем права так радикально вмешиваться в жизнь чужой планеты! Да и чисто по моральным меркам то, что вы намерены предпринять, — бесчеловечно! Иного слова я просто не нахожу…

— Ах какие нехорошие дяди служат в «Спейс сафари»! Прилетели на чужую планету, не угодили им местные таракашечки, и они взяли и тут же — трах-бабах! — всех их укокошили! — Мэрфи почувствовал, что, кажется, уже начинает терять терпение. — Извините, я отвечу любезностью на любезность: это вы не стройте из себя… ну, скажем, ребенка. Вы же отлично знаете: операция санкционирована Верховной комиссией, а решение об этом было принято только после тщательного исследования, проведенного авторитетнейшими учеными. Сколько раз мы будем говорить об одном и том же…

— Никакой авторитет не может гарантировать правильности сделанных учеными выводов…

Опять двадцать пять! Честное слово, легче убедить в чем-то робота с поврежденными логическими цепями, чем заставить согласиться с очевидными вещами этого упершегося упрямца!

— Вы ведь знакомы с их отчетом, — начал терпеливо пережевывать набившие оскомину аргументы Мэрфи. — Они проследили все этапы жизни насекомых в самом прямом смысле слова от яйца. И не нашли ничего, ну абсолютно ничего, что бы указывало хоть на вот такусенькую роль саранчи в биологическом круговороте планеты. Ни сами насекомые, ни их яйца или личинки не являются ни для кого пищей — это раз. Опыление растений они не производят — два. Не участвуют ни в каких симбиозах — три. Не выполняют санитарных функций: жрут прежде всего самую лучшую, самую здоровую траву и листья — это четыре. Могу назвать пункты пять, шесть, семь…

— Я и сам могу их назвать не хуже вашего. Дело-то не в этом…

— А в чем? Какие еще нужны доказательства, что саранча — это всего лишь чудом сохранившийся осколок былых геологических эпох, избыточное звено, аппендикс корнуэлльской эволюции, атавизм, никому и ничему на планете не нужный!

Нет, все же безграничности терпения Мэрфи можно позавидовать! Кстати, те, из Верховной комиссии, тоже вначале сильно упирались. Как же, мол, так — принцип невмешательства в эволюционные процессы, строжайшая ответственность даже за косвенные последствия действий землян, то да се, пятое-десятое…

Ах, как красиво говорил тогда он, Джеймс Мэрфи, рисуя перспективы избавленной от саранчи прекрасной Корнуэллы — далекой сестры Земли! Какие дифирамбы пел в адрес высокой миссии человечества, несущего свет земной цивилизации в бескрайние просторы Вселенной! Он даже сам слегка поверил, что думает сейчас в первую очередь не о выгоде своей компании, а о будущем Корнуэллы. А почему бы и нет? Конечно, он не настолько наивен, чтобы представлять его в безмятежно-розовом цвете. Уроки истории учат только тому, что они еще никого никогда ничему не научили — спорить с этой истиной он не собирался. А все же вдруг и в самом деле ликвидация саранчи позволит открыть новую страницу истории Корнуэллы, даже, может быть, новую эру в развитии человечества? И чужая планета впервые станет не перевалочной базой, не промышленной зоной или сырьевым придатком с вахтовым населением, а родным домом будущих поколений землян! И это будет благодаря ему, Джеймсу Мэрфи! Да он же тогда возьмет самые крупные дивиденды, какие только можно урвать в беспощадной биржевой игре под названием «жизнь»! Эта мысль утроила красноречие вице-председателя. И поддержанное невидной внешне, но от этого не становящейся менее целеустремленной деятельностью тех, кто все еще оставался в тени «Спейс сафари», оно принесло желаемые результаты.

Принимая во внимание насущную необходимость для человечества массовой колонизации Корнуэллы, Верховная комиссия по освоению космоса большинством в два голоса санкционировала ликвидацию корнуэлльской саранчи!..

…Джошуа Митт тоже давно ужо устал спорить с Мэрфи. Но он упорно продолжал стоять на своем.

— А дело в том, что для ничему и никому не нужного, как вы выражаетесь, атавизма корнуэлльской эволюции саранча слишком надежно приспособлена к любым внешним условиям. Вдумайтесь: совершенная система защиты, невероятная жизнеспособность, универсальность питания, великолепнейшие адаптивные способности… Неужели все это просто так, ни для чего? Природе подобная расточительность нехарактерна…

— Дорогой комиссар! Вы путаете причину со следствием. Саранча так прекрасно защищена вовсе не потому, что выполняет какую-то очень важную не понятую нами функцию. Наоборот, она выжила и не подверглась дальнейшей эволюции именно потому, что выработала в свое время эту самую приспособляемость!

— Однако вас не проймешь!

— Так же, как и вас!

— И все-таки, неужели вам никогда не приходило в голову, что роль саранчи в биоценозе Корнуэллы могла остаться не раскрытой из-за однобокого подхода ваших экспертов?

— Думайте, что говорите — однобокий подход! Да во всем жизненном цикле насекомых не осталось ни единой секундочки, которая не была бы изучена ими вдоль и поперек!

— Вот именно — в жизненном цикле! Ваших консультантов интересовало только то, что связано с жизнью саранчи. Корифеев давил груз привычных представлений, инерция мышления: упаси бог, помыслить нечто такое, что не укладывается в рамки стандартных теорий! А ведь все так просто: раз изучение жизни насекомых не дало результатов, может быть, разгадка кроется…

Мэрфи встрепенулся. Слова Митта насторожили его — это было нечто новое, какой-то припасенный под занавес важный козырь. Неужели комиссар все еще надеется, что сумеет переубедить его? Не выйдет! И Мэрфи решительно прервал Митта:

— Ну, знаете, это уж слишком! До такого действительно надо додуматься: искать какую-то мифическую роль, которую якобы играет саранча после собственной смерти! И это говорит биолог! Что за мистика и некрофилия! Какая чушь! А может, вы сейчас заявите, например, что корнуэлльская саранча — это форма разумной жизни? Так говорите прямо, не стесняйтесь — по сравнению с другими вашими заявлениями это будет звучать не так уж нелепо!

— Досужие фантазии — не моя специальность! — вспыхнул в ответ Митт. — Я хочу, чтобы выводы основывались на всех известных фактах и не противоречили ни одному из них. А этого у вас не получается…

— Саранча в сообществе форм корнуэлльской жизни никакой роли не играет — это доказано!

— Живая саранча — верно. Следовательно, напрашивается единственный вывод: какую-то очень важную функцию экологического равновесия Корнуэллы обеспечивает сам процесс ее отмирания! Необходимо разгадать эту загадку. И ни в коем случае ничего против насекомых не предпринимать — вот мое глубочайшее убеждение. Готовящийся удар может вызвать последствия, которые сейчас и представить невозможно!

Мэрфи иронически хмыкнул.

— Мне кажется, — не позволяя больше себя прерывать, с жаром продолжал комиссар, — я нащупал путь к разгадке тайны корнуэлльской саранчи. Поверьте, это важно, необыкновенно важно… Еще немного времени — и я смогу представить твердо установленные факты…

— «Немного» — это сколько?

— Послушайте! Вы же не меньше моего должны быть заинтересованы в установлении истины. Пока не поздно, распорядитесь отменить операцию… Хотя бы отложите ее до следующего цикла размножения саранчи… Разве это изменит хоть что-нибудь в масштабах общечеловеческого прогресса?

Вице-председатель еле сдержал улыбку. До следующего цикла — это почти четыре земных года. Человечество, конечно, такой срок переживет. А сколько миллиардов и триллионов будет стоить эта отсрочка и Межпланетной горнодобывающей, и «Старс инжиниринг», и всем другим, чьими средствами и усилиями должно осуществиться задуманное! Они-то ждать не станут — просто-напросто сожрут «Спейс сафари» почище всякой саранчи — даже косточек не оставят! И вообще, черт его знает, этого фанатика, вдруг он и в самом деле отыскал какую-то ерунду, на основании которой Верховная комиссия пересмотрит с таким трудом добытое решение! Нет, отступать уже никак нельзя — надо бить его, и бить наверняка!

— А где гарантия, что ко времени следующего цикла я опять не услышу тех же самых слов? И вы снова будете утверждать, что вот-вот подойдете к разгадке тайны. А тайны-то никакой не существует! За ликвидацию саранчи высказались крупнейшие ученые. Я понимаю — для вас их авторитет, конечно, не аргумент. Но должны же что-то значить для вас такие категории, как прогресс, достижение человечеством новых высот, неуклонное стремление вперед… Ведь это же просто смешно: какие-то букашки, о которых, кроме плохого, и сказать-то нечего, для вас важнее, чем судьба человечества! У меня создается впечатление, что именно вы проявляете непростительную однобокость взглядов и полное непонимание наших главных принципов и ценностей. Все ваши попытки сорвать операцию еще получат принципиальную оценку: не забывайте — я облечен полномочиями Верховной комиссии. Их выполнение — мой священный долг и обязанность!..

Митт молча собрал записи, медленно встал и тяжело двинулся к выходу. Мэрфи с облегчением вздохнул: пусть комиссар, если хочет, сам обращается в Верховную комиссию. Даже при самых благоприятных для Митта обстоятельствах указание об отмене операции дойдет до Корнуэллы намного позже, чем все будет закончено.

* * *

На посадочной площадке катеров-челноков кипела напряженная работа. От пакгаузов сплошным потоком тянулись на взлетное поле доверху наполненные контейнерами грузовые гравипланы.

Прочный прозрачный фонарь герметически закрывал кабину их гравиплана, и поэтому Мэрфи и Чук могли позволить себе наблюдать за царившей вокруг суетой, сняв тяжелые шлемы. У Мэрфи совершенно не было желания попадаться лишний раз кому-нибудь на глаза, и он распорядился поставить машину как можно дальше от пассажирского павильона, укрывшись в тени какого-то пакгауза, едва ли не единственного, из ворот которого к катерам ничего не везли.

Совсем недавно, печально констатировал про себя вице-председатель, Корнуэлла была охвачена оживлением другого рода. Не отсюда старались лихорадочно отправить все, что только можно, а, наоборот, сюда тек возраставший с каждым днем поток грузов.

Мэрфи саркастически улыбнулся. Уроки истории учат только тому, что они еще никого никогда ничему не научили, — вот, пожалуй, самый универсальный закон из всех, открытых до сих пор человечеством. Ему вспомнились дни проведения операции — его звездные дни. Никогда в жизни не чувствовал себя Мэрфи таким всемогущим и счастливым. К нему сходились все нити гигантского мероприятия, в его распоряжение были предоставлены все имеющиеся на планете ресурсы, весь персонал Межпланетной горнодобывающей корпорации, «Старс инжиниринг», «Спейс нюклеар траст», десятков других могущественных компаньонов.

На Корнуэлле тогда бушевала весна — единое для всей обитаемой Вселенной время пробуждения и расцвета жизни. Могучие инстинкты властно будили во всем живом яростную страсть продолжения рода. Корнуэлльскую саранчу эти инстинкты окрыляли — в самом прямом смысле слова — и собирали в тучеподобные миллиардокрылые стаи, хотя все остальное время года отвратительные насекомые жили порознь и способностью летать не обладали.

С приходом весны саранча спешила отправиться в зоны размножения. Таких зон на Корнуэлле было около тридцати — территорией от полутора до двух тысяч квадратных миль каждая. Насекомые со всей планеты устремлялись сюда, чтобы только здесь и нигде больше отложить яйца и как можно быстрее снова разлететься, возвращаясь в места, откуда начинался перелет и где им предстояло лишь одно — отмереть.

Что толкало их, свершивших свое биологическое предназначение, на это лишенное всякого смысла возвращение? Зов предков? Голос крови? Ностальгия? В то время этого никто еще не знал…

Именно в зонах размножения, по плану Мэрфи, насекомые должны были быть уничтожены. Это был самый подходящий момент: локализованные одновременно в сравнительно небольших районах, они становились удобной мишенью. Лучшими вирусологами (программу финансировал «Спейс нюклеар траст») был выделен биопрепарат, смертельный для саранчи, но абсолютно безвредный для всех остальных форм корнуэлльской жизни.

И как только стаи этих тварей начали концентрироваться в своих зонах, войско Мэрфи вступило с ними в решающее сражение.

Дело было сделано быстро и эффектно. Еще заканчивали оставшуюся черную работу автоматы-бульдозеры, сгребая дохлую саранчу в огромные холмы, еще полыхали эти холмы, озаряя на десятки миль корнуэлльские ночи (расчеты показали, что такой способ избавиться от тысячетонных разлагающихся органических масс является оптимальным), а люди уже спешили насладиться всем, что отныне дарила им прекрасная Корнуэлла.

Впервые земляне бродили вне Земли, сбросив скафандры и ничего не опасаясь, по лесам и горам, загорали на янтарных пляжах, погружались в прохладные ласкающие объятия водоемов — таких прозрачных, что самые маленькие камешки были отчетливо видны на пятидесятифутовой глубине!

Это было поразительно — сотни максимально сходных с земными факторов, вероятность каждого из которых выражалась числом со многими нулями после запятой, совпали в счастливом сочетании на Корнуэлле, достигнутой землянами в числе первых десятков небесных тел. Другой такой планеты могло не оказаться во всей Галактике!

И уже мчались на прекрасную Корнуэллу стартовавшие с околоземных космопортов эскадры транспортов со специалистами, оборудованием, различной техникой. Каждое предприятие спешило как можно скорее максимально расширить сферу деятельности в новых, крайне выгодных условиях.

И вдруг в самый разгар всеобщего энтузиазма и ликования в жизнь колонистов решительно вторглось непредвиденное обстоятельство: в атмосфере Корнуэллы внезапно обнаружилось медленное, но неуклонное снижение содержания кислорода!

Сначала оно было незаметно и фиксировалось только приборами. Но с каждой неделей недостаток кислорода ощущался все сильнее, особенно в поселках, которые были расположены повыше, в горах. Вдруг среди лета стали терять листву деревья. Осторожные корнуэлльские хищники, забыв свои охотничьи повадки, лежали теперь целыми днями где-нибудь в тени, не обращая ни малейшего внимания на людей, и бока их тяжело вздымались и опускались.

Все радужные надежды, все грандиозные планы оказались мгновенно перечеркнутыми. Маятник фортуны резко качнулся в другую сторону. После немногих недель упоительного безмятежного счастья жизнь стала невыносимо мучительной. Пришлось снова замкнуться в металлических домах-крепостях и облачаться, выходя наружу, в скафандры. Началась срочная эвакуация поселений. А главное, изо дня в день колонисты наблюдали, как гибнет цветущая планета, — и были бессильны хоть что-нибудь сделать для ее спасения.

Да, этот фанатик-комиссар все же оказался прав — саранча, как выяснилось, вовсе не была избыточным звеном корнуэлльской эволюции. Только выяснилось это слишком поздно…

О, убийственная вера во всемогущество затверженных аксиом! Митт называл это инерцией мышления. Но действительно, кто же мог думать, что Корнуэлла, такая земная буквально во всем, до последних мелочей, возьмет, черт ее побери, и не захочет соответствовать вернейшим земным аксиомам!

Растения на свету выделяют кислород — какая простая и привычная мысль, не подлежащая сомнению! На Земле так было всюду и всегда. И поэтому зачем было тратить время на очевидные вещи, вникая во все тонкости корнуэлльского фотосинтеза? Ведь на Земле этот процесс был досконально изучен многими поколениями исследователей! И лишь когда встревоженные исчезновением кислорода колонисты бросились искать причины этого явления, оказалось, что на Корнуэлле для реакции фотосинтеза необходим еще один фактор.

Таким фактором как раз и являлась повсеместно обитающая корнуэлльская саранча, точнее, ее органические остатки. Роль, которую играли насекомые, чрезвычайно важная для всех обитателей Корнуэллы роль, как и предполагал комиссар, действительно начиналась только после их отмирания.

Подвергаясь химическим изменениям, остатки саранчи образовывали в почве сложные соединения. Попадая с питательными веществами в растительные организмы, эти соединения — и только они — «включали» механизм фотосинтеза и регулировали его интенсивность. Без них выделение кислорода на Корнуэлле прекращалось! Вот в чем состоял биологический смысл существования корнуэлльской саранчи! И заменить ее в этом никто не мог…

…Невеселые мысли одолевали вице-председателя: как только до Земли дошли данные о масштабах корнуэлльской катастрофы, Мэрфи был срочно затребован с отчетом о своей деятельности. Правда, особых поводов для паники не было — то, что он сделал, санкционировала Верховная комиссия. Но хвалить, конечно, тоже не станут. Из совета директоров выведут, это уж точно. Как бы не пришлось отправиться какой-нибудь пешкой и вовсе к черту на кулички…

Совсем рядом, у ворот пакгауза, неожиданно опустился еще один гравиплан. Его пилот сдвинул фонарь кабины и выбрался наружу. Мэрфи чуть не вскрикнул от удивления: Митт! Вот кто сейчас неожиданно оказался рядом с ним! Ясно: тоже избегает встреч с людьми — иначе не стал бы прятаться, как Мэрфи, у пустого пакгауза. И понятно почему — смалодушничал, бросил свое дело и удирает на Землю, хотя обязан, как врач у постели безнадежного больного, до последнего бороться за спасение корнуэлльской жизни. А следовательно, заставил себя подумать Мэрфи, они оба теперь одинаково виноваты перед планетой. От этой мысли на душе сразу стало как-то легче. И он, Мэрфи, даже имеет сейчас возможность немножко подсыпать соль на душевную рану комиссара!

— Надень-ка шлем, — бросил он Чуку. — Я выйду наружу.

Вслед за вице-председателем на всякий случай выпрыгнул из машины и Чук: неровен час, еще подерется начальство!

Мэрфи приблизился к Митту. Воспаленные бессонницей глаза космобиолога, казалось, не выражали ничего, кроме смертельной усталости. На щеках и подбородке проступила щетина чуть не недельной давности.

— Здравствуйте! — крайне вежливо приветствовал Мэрфи комиссара.

— Убирайтесь к дьяволу! — тихо отозвался Митт.

— Я смотрю, на Землю собрались? — делая вид, что не расслышал ответа, с максимальной любезностью спросил Мэрфи.

Чук успокоился: то, что он видел, никак не походило на прелюдию к драке. Присев неподалеку на плиту ограждения, проводник-инструктор равнодушно уставился на суету посадочной площадки.

Митт некоторое время молчал, словно решая, стоит ли вообще вступать в разговор с Мэрфи.

— Наоборот! — наконец коротко выдохнул он.

— То есть как это наоборот? — опешил вице-председатель.

— Жду коллег с Земли…

И словно в подтверждение его слов на площадку опустился небольшой корабль. Но это не был один из катеров-челноков, приписанных к Корнуэлле, — он заметно отличался от них формой и величиной. Значит, десантный или грузовой бот с какого-то появившегося вблизи планеты звездолета…

Нижний люк корабля открылся, по трапу начали спускаться люди, потом медленно выдвинулся транспортер. По нему поплыли какие-то ящики. Прибывшие грузили их на подошедший гравиплан.

Кровь бросилась в голову Мэрфи. Выходит, не собирается комиссар складывать оружие, не бежит с Корнуэллы, выходит, наоборот, получает подкрепление. И значит, опять нет такого человека, на которого можно было бы взвалить хоть маленькую долю своей вины…

— Но ведь это же бессмысленно! — теряя контроль над собой, закричал вице-председатель. — Вы же только притворяетесь, что спасаете планету! Играете в благородство! А на самом деле прекрасно понимаете, что Корнуэлла обречена! У вас же ничего не выйдет!..

Ему показалось, что Митт сейчас кинется на него и растерзает в клочья. Но космобиолог быстро подавил вспышку ярости и вдруг почти спокойно заговорил:

— Я знаю, что у меня выйдет и чего не выйдет. И хочу, чтобы ты, мразь, тоже знал. Кислород был на Корнуэлле задолго до появления саранчи. И флора была — что-то другое регулировало фотосинтез. И сейчас мы ищем это другое. Это во-первых…

Гравиплан с грузом и людьми, прибывшими на боте, медленно плыл над посадочной площадкой, лавируя в потоке тяжелогруженых машин, которые шли навстречу, едва не царапая днищами космобетон покрытия.

— Во-вторых, — продолжал комиссар совсем спокойно, — осталось еще немного живой саранчи — к счастью, тебе не удалось полностью уничтожить ее. Отыскав ключ к регуляции численности потомства насекомых, можно будет быстро восстановить прежнее их количество…

Проводник-инструктор вдруг повернулся к Митту и тупо уставился на него — последние слова комиссара вновь разбередили в душе Чука тяжелые воспоминания по поводу потери двух тигровых шкур.

— А еще мы сможем, выделив соединение, регулирующее ход фотосинтеза, производить его искусственно, — речь Митта звучала теперь твердо и совершенно уверенно. — Только не вздумай вообразить, что я говорю все это, чтобы ты мог спокойно спать и не дрожать за свою шкуру. Да, мы не уйдем с Корнуэллы, пока не воскресим ее. Но ты, сколько жить будешь, останешься в глазах всех ее убийцей!..

— Требую прекратить наглые оскорбления и угрозы в мой адрес! Я буду жаловаться! Степень моей вины может определить только Верховная комиссия! — Мэрфи понимал и чувствовал, что он сейчас смешон, что изо рта вырываются совсем не те слова, которые надо бы сейчас сказать, но ничего другого почему-то не получалось…

А Митт уже не слушал его. Комиссара обступили со всех сторон прибывшие коллеги. Они что-то торопливо рассказывали, дружески хлопали по плечам, нетерпеливо расспрашивали… На несколько секунд Митт снова повернулся в сторону Мэрфи, и вице-председатель не поверил своим глазам — усталое небритое лицо космобиолога светилось радостной улыбкой!

В динамике шлема раздался голос диспетчера, объявлявшего о прибытии пассажирского челнока. Вице-председатель опустил на лицевую часть шлема самый плотный, почти непрозрачный светофильтр и зашагал по полю.

— Мистер Мэрфи! — голос Чука заставил его обернуться. — Мистер Мэрфи! Я хочу сказать… Пусть этот тип не надеется… Не бывать на Корнуэлле саранче! Силенок у него на такое не хватит…

«Господи! — подумал Мэрфи. — С какими идиотами приходится иметь дело!»

Начальница археологического отряда с нечеловеческим именем Стихия и с нормальной фамилией Вяткина извлекла из полупорожнего мешка консерву «Завтрак туриста», и ее перекосило.

— Сдохнуть можно, — пробормотала она с содроганием.

Консерва полетела обратно в мешок, а начальница воззвала не по-женски зычным голосом:

— Тимофеев!

Практикант-археолог Тимофеев с неудовольствием оторвался от процесса разгребания культурного слоя и приподнял голову.

— Витюля, — перешла на более нежные интонации Стихия. — Сходил бы за рыбкой на Шиш-озеро… А не то снова придется концентраты жрать.

— Хотелось бы еще разок пройтись по срезу, — рассудительно сказал Тимофеев.

— А, фигня все это, — отмахнулась начальница. — Ни черта здесь нет.

— Как нет?! — взвились откуда-то из-за кустарника. — А план поисков, утвержденный на ученом совете?.. А документальные свидетельства?.. Гляденовская культура… харинские могильники?

— Подите вы… — вяло отругнулась Стихия. — Витя, вперед!

Тимофеев со вздохом вылез из раскопа. В своей палатке он взял самодельное удилище, не опробованное еще в деле, а также ведро и четвертушку окаменевшего от времени хлеба для наживки. Он слабо представлял, на что могло бы польститься водное население Шиш-озера и существует ли таковое вообще. Настроение у Тимофеева было скверное: с непривычки болела спина, хотелось домой и до смерти надоели ненормальные взаимоотношения с руководством в лице мужеподобной Стихии, предпочитавшей использовать несчастного практиканта в качестве мальчика на побегушках. И разумеется, — что самое главное — Тимофеев жестоко тосковал по девушке Свете, волею судьбы и деканата заброшенной в вековые архивы Дядьевского монастыря, памятника древней культуры.

Тимофеев проломился сквозь кусты на обрывистый берег Шиш-озера, с трудом отколупал кусочек хлеба, насадил его на крючок и метнул в свинцовые воды. Конечно же незамедлительно рядом объявился местный дед Мамонт со своим удилишком, и его присутствие оптимизма горе-практиканту не прибавило. Вот уже несколько дней упомянутый дед терроризировал Тимофеева своими рассуждениями на самые разнообразные темы, перемежая их народной мудростью и зловредными пассажами по поводу научно-технического прогресса.

Некоторое время дед Мамонт, кряхтя и сморкаясь, торчал над душой у Тимофеева. Затем он размотал снасти и встал метрах в трех, неподвижно вперившись в мутное зеркало озера. Не прошло и минуты, как на его наживку польстился упитанный щуренок. Тимофеев мысленно взвыл: он знал, что теперь-то ему не избежать очередного прилива дедова красноречия.

— Учись, студент, пока я жив, — не запозднился дед Мамонт и вытащил на бережок еще одну щуку, зеленую и толстую, как полено.

Деду было крепко за восемьдесят, но он вполне соответствовал своему имени, полученному при дореволюционном религиозном обряде, как габаритами, так и мастью. Судя по всему, он мог прожить еще долго и многому научить Тимофеева.

— Это тебе не алгебра, — изрек дед, наживляя на кованый якорек сомлевшую лягушку.

— Мы алгебру не проходим, — неубедительно огрызнулся Тимофеев, которому больше крыть было нечем.

— Не проходят оне, — добродушно ворчал дед. — А как такую стервозу поймать, оне проходят?

Ничего похожего Тимофеев, разумеется, и подавно не проходил. Все его рыбацкие навыки сводились к промыслу гольянов в далеком детстве. Поэтому в его ведерке плавала зеленая ряска, а щучья компания у деда неуклонно возрастала.

— Что проку, что ты науке обучаешься? — провоцировал Тимофеева ехидный старец. — Нужен ты современной науке этакий… Пусти тебя на бережок без всяких средств, ты с голоду учахнешь! Что проку в тебе, коли ты рыбу добывать неспособен? Зев-то притвори — поддувает…

— Дед! — затосковав, сказал Тимофеев. — Не доводи меня!

— А то?

— Прибегну к услугам научно-технического прогресса, — витиевато пригрозил практикант.

— Это что за хреновина? — прикинулся дед.

— А то, что я тебя переловлю! — неожиданно для себя выпалил Тимофеев.

— Но? — удивился реликт. — Меня?

— Тебя!

— Оно и видать… Есть у нас такие прибегальщики. Сетями шарашат, а то и динамитом!

— Еще чего! — возмутился Тимофеев. — Я не браконьер. Я тебя удочкой переловлю.

— Болтай боле, — хмыкнул Мамонт. — Меня никто еще не перелавливал.

И он поволок из воды очередного щуренка.

— Дьявольщина, — пробормотал Тимофеев. — Откуда здесь щуки? Да еще столько?..

— А тут их логовище, — охотно отозвался дед. — Оне тут стоймя стоят, голоднющие! Чихать им на твой мякиш со свистом, когда им руку сунь — оне и руку отъедят. А в том рукаве сома стоят, но их на лесу не возьмешь, туда тягач со стальным тросом потребен…

— А в заводи под ракитами кто стоит?

Дед лукаво усмехнулся.

— Туда не суйся, — сказал он. — Там водяной стоит. Рыбы вокруг него — тьмина, а только никто там не ловит. Страшно…

— Предрассудок, — протянул Тимофеев.

— Сам ты впередрассудок! — напыжился Мамонт. — Тебя, умника, хоть где постанови, ты ни роясна не изловишь!

Тимофеев пристыженно смотал удочку, подобрал ведро и побрел восвояси.

— Эй, студент! — рявкнул ему вдогонку Мамонт.

— Что еще?

Дед нагнал его косолапой трусцой и сунул в ведро охапку страдальчески щерившихся рыбин.

— Спасибо, дедуля, — растроганно произнес Тимофеев, мигом проникшись к нему симпатией.

— Ничего, — миролюбиво ответил тот. — Я себе еще натаскаю. А вам рыбка надобнее, околеете там… с этаким добытчиком.

— Ох, дед, — ухмыльнулся Тимофеев. — Все же я тебя переловлю!

В лагере его встретили на ура и даже хотели качнуть пару раз, но Тимофеев отказался от незаслуженных почестей. Стихия немедленно распорядилась прекратить раскопки.

— Теперь я знаю, что мне с тобой делать, — умиленно сообщила она Тимофееву. — Будешь у нас промысловиком. Будешь рыбу ловить, грибы собирать… Я лицензию достану, лосятинки принесешь. Талант у тебя!

— Не надо лицензии! — взмолился Тимофеев. — Я хочу исследовать культурный слой.

— Какой тут, к свиньям, слой, — пожала плечами Стихия: — Обманство сплошное… Просто кому-то надо выгнать в поле этих дармоедов, чтобы место не занимали, — она кивнула в сторону своих подчиненных, всей толпой пытавшихся подступиться к огрызавшимся щукам на предмет их чистки и потрошения. — Нет здесь никаких городищ и могильников. Нет и не было. Вот южнее километров на сто… — Она мечтательно зажмурилась. — Ты вот металлоискатель нам давеча собрал, а что он показывает? Одни ржавые консервные банки образца второй половины двадцатого века…

Ошеломленный подобным откровением, Тимофеев укрылся в палатке, чтобы собраться с мыслями, обдумать перспективы и заодно решить, чем же утереть сизый пористый нос деда Мамонта. Ему было до такой степени обидно за поруганный прогресс, что он даже ненадолго позабыл о своей тоске по девушке Свете, затерянной среди сырых и заплесневелых инкунабул Дядьевского монастыря.

Ближе к закату, когда запах щучьей ухи заполонил собой всю округу, умытые и благостные археологи собрались у костра.

Выполз на огонек и Тимофеев, хотя он и с трудом ориентировался в окружающей действительности: его посетили кое-какие соображения насчет рыбной ловли.

Из сумеречных зарослей на костер с разных сторон одновременно вышли двое. Они чем-то походили друг на друга — крупные, кряжистые, краснолицые, в непромокаемых и непродуваемых куртках, в болотных сапогах с отворотами.

— Здорово, орлы! — провозгласил один. — Привет передовой землеройной науке от тружеников лесов, полей и вод!

После чего он безошибочно угадал в Стихии Вяткиной руководство и церемонно приложился к ее загрубевшей, истрескавшейся руке. Стихия немедленно пошла красными и белыми пятнами.

— Прошу к ухе, — застенчиво пригласила она.

— Пеньков, — назвался пришлый ухажер. — Праздношатающийся.

— Дубняк, — коротко представился второй, и его рука непроизвольно дернулась под козырек пятнистой кепки. — Инспектор рыбнадзора.

— А мы ничего такого не нарушаем… — заголосили археологи.

— Знаю, — сказал Дубняк. — Щука — хищник, бич молодняка. Лов ее на Шиш-озере разрешен круглогодично.

Ему тоже поднесли ухи.

— Хороши щурята, — похвалил Пеньков, наворачивая свою порцию. — Кто ловил?

— Это наш Витя, — не без кокетства пояснила Стихия.

— Молоток, — еще раз одобрил гость. — Видел я твою снасть. На нее и ерша не подцепишь. А ты, гляди-ка, щук таскаешь!

— Это не я, — в порыве откровенности объявил Тимофеев. — Это местный житель дед Мастодонт… то есть нет…

— Мамонт, — подсказал неприметный Дубняк.

— Как же, знаю! — воскликнул Пеньков жизнерадостно. — Большой спец… Но щука — это не рыба. Так, баловство… Наше Щиш-озеро богато истинно ценными породами, которые в значительной мере скрасили бы ваши грядущие трапезы.

— Правда? — обрадовалась Стихия. — Завтра же пошлю Витю!

— Не советую, — вставил Дубняк и многозначительно покашлял.

— Да шут с ними, — сказал Пеньков. — Пусть он у вас попробует сома взять. Как, инспектор, на сомов охота разрешена?

— Не возбраняется, — ответил тот.

— Каждому свое, — продолжал резвиться Пеньков. — Кому сомы да щуки, а кому что… Так ведь, рыбнадзор?

— Не так, — промолвил инспектор. — Ия тебя, Пеньков, все одно поймаю. Как ту щуку.

— Сердитый же ты, — удивился Пеньков, а Стихия с неодобрением посмотрела на Дубняка. — Ну, лови, лови…

— А правда, что в заводи под ракитами водяной живет? — вмешался Тимофеев.

— Это кто сказал? — осведомился Дубняк.

— Дед Динозавр… то есть как его?..

— Вряд ли, — уклончиво произнес инспектор. — Но ловить не советую.

— А рыба там, доложу я вам… — мечтательно закатил глаза Пеньков.

— Ловил? — с подозрением спросил его Дубняк.

— Что ты, как можно! — замахал руками тот.

Они покончили с ухой одновременно, поблагодарили хозяев за угощение и степенно разошлись — каждый в свою сторону.

— Странные они, — сказал кто-то.

— Да уж, — согласилась Стихия, с сожалением глядя вслед видному и веселому Пенькову.

Тимофеев уснул прямо у костра. Он спал и видел разлюбезную его сердцу девушку Свету, блуждающую при тусклом лунном свете среди темных от времени дубовых полок Дядьевского монастырского архива, густо заваленных усатыми осклизлыми сомами инфолио. Высоко над ним витали стаи жадных до интеллигентской кровушки комаров, опасавшихся подступиться из-за едкого хвойного дыма, что стлался понизу — к непогоде.

Далеко за полночь Тимофеев внезапно проснулся и сел. Его слегка покачивало на месте, однако мозг уже работал в привычном режиме — четко, ясно, без сбоев. На неверных со сна ногах Тимофеев добрался до своей палатки и выволок оттуда вещмешок, набитый преимущественно предметами, не имеющими ни малейшего отношения к археологии. В первую очередь его внимание привлек паяльник. Тимофеев немедля вздул костер и сунул жало инструмента в красно-белые уголья. Затем ему под руку подвернулся пустой корпус миниатюрного репродуктора, который также пошел в дело. Обратив одухотворенное лицо к черным небесам, Тимофеев на ощупь вытаскивал из мешка то старый конденсатор, то щетку от электробритвы и ничего не возвращал обратно. Он снова чувствовал себя умным, изобретательным, настоящим народным умельцем, потому что теперь хорошо представлял, как подкузьмить зловредного деда Мамонта.

Самое трудное заключалось в наладке свежеиспеченного прибора. Тимофеев осторожно покрутил бывший регулятор громкости и прислушался. Окружающий лес мирно спал, гудя на высоком ветру тяжелыми кронами. В следующее мгновение в этот вековечный шум вплелась басовая нота утысячеренного комариного зудения. Плотный рой собравшихся, очевидно, со всего леса остервенелых кровопийц тараном атаковал народного умельца.

— Мама! — завопил тот, отмахиваясь от крылатых агрессоров и одновременно пытаясь выключить прибор.

Ему это удалось, и ошарашенные собственным поведением комары рассредоточились по лесному массиву.

— Не та частота… — бормотал Тимофеев. Он копался в конструкции, отвлекаясь лишь на то, чтобы почесать искусанные участки тела. — Так, еще разик!

Он зажмурился на тот случай, если комарье вздумает повторить нападение, а когда приоткрыл глаза, то увидел в каком-то метре от себя изумленную медвежью морду размером приблизительно с цветной телевизор последней модели — сонную, со свесившимся набок из клыкастой пасти розовым влажным языком. Похолодев, Тимофеев быстро огляделся в поисках чего-нибудь более пригодного для обороны, нежели паяльник. Ему стало совсем нехорошо.

Он был окружен. Вокруг полянки, вокруг палаточного городка со спящими археологами тесным обществом сидели бурые медведи самых разнообразных габаритов. Они пялились на растревожившего их несчастного изобретателя, словно решая, как с ним поступить по справедливости, и меланхолично чесались, а из-за деревьев к ним вперевалку торопились присоединиться новые и новые топтыгины.

Тимофеев резко вывернул регулятор прибора, и произошло очередное чудо. Цедоумевающее зверье чинно оторвало мощные зады от насиженных мест и со всевозможной поспешностью удалилось в лес. Земля под ногами Тимофеева от медвежьей поступи чуть слышно подрагивала.

— Завал по частоте, — сказал Тимофеев, придя в себя. — Итак, последний штрих…

При слабом свете костра ему почудилось, будто рыбий остов, лежавший в горке мусора, шевельнул объеденным хвостом.

— Достаточно, — поспешно заверил себя Тимофеев. — Пора баиньки. А то и не такое привидится.

Нежно прижимая к груди пластмассовую коробку прибора, он проник в палатку и упал на свободное место, полагая, что хотя бы на этот раз ничего не перепутал. Но эту ночь Тимофееву предстояло провести в предельно тесном соседстве со Стихией Вяткиной.

Стихия имела обыкновение просыпаться раньше всех в лагере, и это спасло репутацию обоих. Обнаружив рядом с собой безмятежно посапывающего практиканта, она пробудила его суровым толчком под ребра.

— Ты что здесь делаешь? — спросила она гневным шепотом, хотя было достаточно ясно, что ничего такого он не делал, а всего лишь спал.

Тимофеев продрал глаза и, оценив ситуацию, ударился в панику.

— Я… мне…. — лепетал он, краснея, словно маков цвет. — Ошибка… Промахнулся…

Увидев, что Стихия из последних сил пытается приглушить одеялом смех, он обреченно замолк.

— Промахнулся! — всхлипнула начальница. — Ошибочка вышла!..

— Я не хотел, — буркнул Тимофеев. — Темно было…

— Знаю, — неожиданно успокоившись, с непонятной печалью в голосе произнесла Стихия. — Знаю, что не хотел, — никто не хочет… Сохнешь, наверное, по какой-нибудь дурочке… А теперь по-пластунски, чтобы никто не видел, — дуй отсюда!

Тимофеев полез к выходу. Откинув полог, он внезапно обернулся и с досадой сказал:

— А она не дурочка, а самая лучшая девушка в мире!

Ошеломив руководство подобным заявлением, он выбрался из чужой палатки и на свежем утреннем воздухе постарался вспомнить события прошедшей ночи. В этот момент обнаружилось, что его пальцы сжимают некий прибор портативных размеров и малопонятного назначения.

— Так, — проговорил Тимофеев удовлетворенно. — Наш ответ Чемберлену! Испытать, и немедленно…

Мигом позабыв о пережитых страхах и смятениях, он устремился на поиски своих жалких рыболовных снастей. Попутно он подобрал валявшийся у костра вещмешок и на всякий случай прихватил его на испытание. После этого ноги сами понесли его на Шиш-озеро.

Трясущимися от нетерпения руками он размотал леску и закинул ее в воду. «Ловись, рыбка, большая и маленькая, — подумал он. — Лучше бы, конечно, большая…»

— Ну, профессор, едрена-зелена, — возникло у него за спиной в дивном сочетании с кряхтеньем и сморканьем. — Наживу-то не нацепил…

— Мне это ни к чему, — ответил Тимофеев, подкручивая регулятор своего прибора.

— Тебе, ясно дело, ни к чему. А рыба, она пожрать любит!

— Дед, — сказал Тимофеев благодушно. — Сколько щук вчера добыл?

— С десяток, — отозвался Мамонт, присаживаясь неподалеку и с недоверием поглядывая на студента. — Мне боле не надо…

— Помяни мое слово, — продолжал Тимофеев. — За час полтора десятка выволоку!

— Но? — усмехнулся дед. — А не надорвешься?

Он наладился было вставить в щербатый рот вонючую самокрутку, но не попал, потому что в этот момент у Тимофеева клюнуло на голый крючок с такой силой, что удилище едва не вылетело из его рук.

— Мать моя пресвятая богородица! — гукнул дед. — Да как же… Тащи ее, холеру, да не резко, не резко!..

Он сорвался с места и забегал вокруг напрягшегося Тимофеева, хлопая себя по заплатанным коленкам и бестолково суетясь. Тимофеев же, закусив губу, побелел и оцепенел — он впервые в жизни вываживал такую крупную рыбу. Отсутствие опыта подвело его: от неудачного движения тонкая заграничная леска обиженно запела и лопнула над самой водой.

— О, дьявол! — забормотал дед, утирая обильный пот с кирпично-красного лица. — Убрела… Здоровущая! Как ты ее заегорил?

— Научно-технический прогресс, — туманно произнес Тимофеев, копаясь в своем мешке. — Леска не пойдет — не выдержит. А вот это в самый раз!

Дед присмотрелся, в сердцах сорвал с себя линялый картуз и шмякнул оземь, а потом витиевато выругался. Вопреки всем канонам рыболовного искусства и словно бы в насмешку над ними Тимофеев прилаживал к удилищу многожильный стальной тросик…

— Чучело! — загомонил дед. — Нетто рыба слепая? Нетто она твою канатину не узрит?!

— Сам же говорил, что на сома трос нужен…

— Так сомы-то эвон где стоят!

— Ничего, сейчас мигом здесь будут…

Тимофеев примотал к тросику самый большой крючок, какой только нашел, и, лихо размахнувшись, послал свою еретическую снасть в Шиш-озеро. Немедленно последовала такая остервенелая поклевка, что народный умелец от рывка сел и лишь поэтому избежал купания в мертвенно-серых водах.

— Теперь не уйдешь, — пообещал он, подтягивая поближе лютого щуренка в локоть толщиной.

— Гляди-ко, что творится! — ткнул узловатым пальцем дед.

В озере творилось неладное. Здоровенная пожилая щука степенно подплыла к бултыхающемуся на мелководье щуренку и неторопливо забрала его в крокодилью пасть. Незамедлительно позади нее возникла совершенно уже невообразимая замшелая морда, которая принялась жевать ее хвост. Когда Тимофеев, пыхтя от усердия, вытащил всю троицу на травку, чудище заглотало свою жертву по грудные плавники.

— Метра полтора, — прикинул Тимофеев. — А то и больше. Похоже на гравюру Брейгеля, правда, дед?

Уязвленный Мамонт помалкивал. Ему нечем было крыть. За всю его долгую и разнообразную жизнь ему не доводилось поймать щуку такой солидности на обыкновенную удочку.

— Что за шум? — раздался негромкий, но значительный голос, и на берег выступил инспектор рыбнадзора Дубняк.

— Да вон… — раздраженно съябедничал дед. — Рыбу ловит… Браконьер!

— Почему? — Дубняк пожал плечами. — Удочкой же…

— Кака удочка? — забухтел дед. — Нешто положено рыбу имать на стальной трос и голый крюк?!

Инспектор подошел к сомлевшему Тимофееву и внимательно осмотрел его орудие.

— Так… — промолвил он непроницаемо. — А это что? — Носок его сапога коснулся мирно прикорнувшего на травке прибора.

— Угадали, товарищ инспектор, — понурился Тимофеев. — Только очень уж хотелось деда Мамонта переловить. Что он все на науку и технику ругается?

— Не понял, — спокойно сказал Дубняк.

— Что тут не понять?.. Этот прибор я сделал сегодня ночью. По сути это небольшой, но достаточно мощный генератор биологического излучения положительного заряда. Он способен испускать волны, которые очень сильно привлекают к себе тот или иной вид животных. Сейчас он настроен на крупную рыбу.

— Рыбий манок, — произнес Дубняк.

Тимофеев печально кивнул. Ему не хотелось расставаться со своим изобретением до того, как дед признает свое поражение.

— Агрессор, — ворчал старец, воспрянув духом. — Охмурил всю рыбу окрест, террорист…

— Дед, — обратился к нему инспектор. — Веди себя прилично, не то оштрафую за сквернословие. Никакого браконьерства не происходит. Охотники давно уже используют всякие манки на дичь. А сам ты, небось, постоянно за собой мешок прикорма носишь, рыбку приваживаешь.

— А как же! — вскинулся дед. — Рыба, она пожрать любит…

— А у товарища изобретателя то же самое, но на более высоком уровне технической мысли. Ловит же он фактически на обычную уду. Так что продолжайте, товарищ археолог, я здесь посижу, полюбуюсь, как вы деду спесь сбиваете, такое не часто увидишь…

Мамонт в расстройстве плюнул.

Между тем в прибрежных водах вершились невиданные дела. Бороздя поверхность озера акульими плавниками, ворочались громадные щуки, отпихивали белыми от времени мордами шустрых щурят и карасиную мелочь. Чуть поодаль всплескивали тяжелыми хвостами и вскидывали тупые усатые хари цвета лежалого чугуна пришлые сомы. А затем из-за ракит донесся стук мотора, и показалась лодка, умело выкрашенная в защитный болотистый цвет.

— Гляди-ко! — оживился дед. — Пеньков пожаловал! Вот где браконьерище-то…

Вопреки всем законам механики лодка Пенькова при старающемся на полные обороты моторе двигалась кормой вперед. Ее хозяин беспомощно возился на сиденье, в беспамятстве пытаясь выгребать руками, но, завидев инспектора Дубняка, сник окончательно и даже как-то успокоился.

— Глуши мотор, Пеньков, — сказал Дубняк. — Не помощник он тебе.

— Это почему? — насторожился тот.

— Тебя к берегу сеть твоя браконьерская, полная рыбы ценных пород, притягивает. Нынче рыба со всего озера к этому берегу собралась, вот и твой хищнический улов сюда спешит…

Расталкивая неохотно сторонящихся сомов и суперщук, лодка с расхитителем народного добра двигалась к поджидавшему ее Дубняку.

— Нынче я тебя поймал, — промолвил инспектор, — спасибо, товарищи помогли.

— Студент, небось? — нехорошо оскалился Пеньков. — Земснаряд недоношенный… Ну, потолкую я с тобой как-нибудь!

— И вы мне сразу не понравились, — покачал головой Тимофеев. — Ну что ж, заходите, потолкуем, всегда рады…

Дед Мамонт с уважением поглядел на практиканта.

— Давай на берег, Пеньков, — пригласил Дубняк.

Браконьер усмехнулся.

— Нашел дурака, — сказал он. — Сейчас вот сеть отстригу, только ты меня и видел.

— Посмотрите! — вдруг закричал Тимофеев. — Вон там!

За самой лодкой Пенькова с утробным звуком вздулся гигантский водяной пузырь. Бесшумно, словно перископ подводной лодки, в пятне взбаламученного черного ила над озером вознеслась на морщинистой жирафьей шее лоснящаяся морда допотопного ящера. С хрустом раскрылась огромная, никак не меньше самой лодки, пасть, густо утыканная кинжальными клыками цвета слоновой кости.

— Спасите! — дурным голосом заорал Пеньков, мигом утратив прежнюю свою вальяжность, так затронувшую одинокое сердце Стихии Вяткиной, и выпал из лодки.

Бултыхая сапожищами, он вылетел на берег и проворно спрятался за Тимофеевым.

— Кто это? — восторженно спросил Тимофеев.

— Водяной наш озерный, — шепотом пояснил дед. — Давно не просыпался, — да, видно, ты его раздразнил…

— Несси, — как всегда коротко заметил Дубняк, на всякий случай отодвигая всех широкими ладонями подальше от воды. — За рыбой пришел.

— А на людей не перекинется? — опасливо осведомился Пеньков, которого при одной мысли о том, что еще недавно он бороздил озерную гладь на своей утлой лодчонке, прошиб холодный пот.

— Не должен бы, — произнес Дубняк, с сомнением покосился на лязгающего зубами браконьера и прибавил: — Так то ж на людей… Впрочем, кто его породу знает! Может, у него с голодухи нрав испортился.

— Да еще спросонья, — сочувственно заметил Тимофеев.

По возможности неторопливо, стараясь не уронить собственного достоинства, все двинулись прочь от страшного места. Не пройдя и десятка шагов, Тимофеев вдруг вспомнил, что на берегу остался его прибор вместе с бесценным вещмешком. Поколебавшись, он вернулся.

Ящер тупо мотал тяжелой башкой и плескал многометровым хвостом, с которого свисала темно-зеленая тина. Завидев Тимофеева, он замер и уставился на него тусклыми голодными глазами размером с суповую тарелку каждый.

— Но-но, — сказал ему Тимофеев. — Не вздумай!

— Ффф, — грустно сказал ящер и попятился.

— То-то же, — промолвил Тимофеев. — Ну, будь здоров.

Он подобрал мешок, сунул туда прибор и быстро зашагал к лагерю археологов, половина которых еще и не думала подниматься, а другая половина маялась бездельем, курила и травила анекдоты времен упадка Римской империи. Начальник отряда Стихия Вяткина сидела у себя в палатке, вспоминала утренний инцидент с практикантом Тимофеевым и сама себе улыбалась — чуть печально, чуть иронично и ничуть не весело.

Чемоданы оттягивали руки, будто были набиты свинцом. А тут еще и внук мотался под ногами, усугубляя хаос этого с самого утра сумасшедшего денечка. До чего же душно и шумно! Когда голос из громкоговорителя уже второй раз выкликнул его имя, профессор Марсель Вил ар убедился окончательно, что никогда не любил вокзалы и аэродромы. Но наконец-то блеснула надежда, что он выберется из чертова ультрасовременного лабиринта, вернее, не блеснула, а замигала розовым светом над одним из входов. Номер 6, разумеется, именно шестерку искал он последние двадцать минут. Внук опять начал выкаблучивать, когда они оказались в каком-то пустом рукаве, нацеленном в утробу самолета. Дать бы сорванцу сейчас подзатыльник, но позади шествовала американская семья, и профессор решил, что рукоприкладствовать и непедагогично и, главное, непатриотично.

Лишь когда самолет набрал высоту и все начали успокаиваться в своих креслах, Марсель Вилар ощутил прилив спокойствия.

Вся эта чехарда завертелась вчера вечером, едва почтальон принес телеграмму. Она была короткой, но, пожалуй, никакой другой текст в жизни профессор не перечитывал с таким интересом, хотя уже и не надеялся когда-либо его прочесть:

— Вылетай незамедлительно. Подходит срок камню заговорить. Баму.

Баму. Это имя, ничего не говорящее огромной части человечества, носил один из его представителей, и был он погружен в такие тайны, что раскрыть их не удалось бы никому. Баму… Он как будто вечен, как будто появился на Земле еще в эпоху динозавров, дабы терпеливо дожидаться эры покорения звезд. Марсель сызмальства помнил его — низенький седоволосый морщинистый негр, вечно задумчивый, время от времени что-то бормочущий себе под нос, но стоило перехватить его взгляд — и возникала мысль, что такой взгляд укротит даже хищного зверя. Марсель вырос в Африке. Мать свою он не помнил: она умерла, когда мальчику было всего три года. Отец Вилара, один из самых известных миссионеров в Западной Африке, взял его к себе. Плато Бандиагара, соломенные хижины догонов, где копошились крохотные негритята с большими животами, — вот первые жизненные впечатления будущего профессора. И глаза Баму. Старый жрец стал его учителем и покровителем; он по существу заменил отца, поскольку земная миссия пастора Вилара предполагала долгие отлучки. Баму посвятил сына миссионера в тайну языка сиги со, раскрыл сказочные глубины верований своего племени, странные обычаи и обряды догонов, научил понимать и ценить их самобытное искусство.

В двадцать один год Марсель впервые увидел Париж, город его очаровал. Он закончил Сорбонну и через три дня после получения диплома этнографа уже ступил на палубу парохода «Леонардо да Винчи». Он не мог представить себе дальнейшую жизнь без Африки. Было лето 1931 года.

По приезде на родное плато Бандиагара оказалось, что отец Вилара уже умер. Баму рассказал довольно смутную историю, как-то непривычно отводя взгляд. Сводил он Марселя и к могиле на краю селения, где холмик земли был увенчан неумело сработанным бамбуковым крестом. После этого Марсель переменился: стал немногословен, ушел в себя и спасение от отчаяния пытался найти только в работе. То были годы, когда он все ближе сходился с Баму, пока наконец совет старейшин не допустил Вилара в святая святых — к Тайному Знанию. Религия догонов, давно уже ставшая целью и смыслом его жизни, была многозначной и многозвучной. Легенды о Начале могли знать только члены Ава, общности сокрытых под масками — олубару, которые прошли специальную подготовку и владели языком сиги со.

Марсель еще в детстве знал кое-что от отца. Баму тоже вспоминал довольно-таки странные истории, однако воспринимались они как сказки, не более. Но, слушая монотонные, идущие из глубины веков слова старейшины в полуразрушенном святилище, Марсель не мог остаться равнодушным: эти языческие воззрения, жрецами современной науки именуемые суевериями, подозрительно точно совпадали с новейшими теориями о происхождении Вселенной, с постулатами мироздания.

Сколько уже лет минуло, но помнилось, как будто еще вчера Дядя Темнеющее Око сидел против него и рассказывал легенду о Бледной лисице Йугуру, пришельце с тройной звезды. Ту, что в центре, догоны именовали Сиги толо, а ее спутниц — По толо и Эме па толо. Тройная звезда играла главную роль в рассказах посвященных, будучи символом всего Сотворения. Отец говорил, что речь шла о самой яркой звезде нашего небосклона — о Сириусе.

Бледная лисица приплыла на Землю в подобии Ноева ковчега, покинув По толо. Бесконечно долго длилось ее путешествие среди звезд, покуда она не достигла Земли и не основала род Владетелей.

В святилище и сейчас еще сохранились, должно быть, рисунки, которые Марсель когда-то старательно копировал один за другим. В центре этой картинной галереи, в большой нише, была изображена Бледная лисица, плывущая к Земле от звезды По толо. Профессор вспомнил, как его поразила одна наивная, расцвеченная яркими красками фреска, где были показаны Солнце и Сириус. Соединяющая их кривая завивалась на концах в спирали, так что нельзя было отделаться от ощущения, что это безукоризненная траектория межпланетного перелета.

Сейчас, когда ровное гудение двигателей «боинга» погрузило в дрему большинство пассажиров, а тени от ночного освещения затаились по углам и при желании в них можно было вообразить все что угодно, память воскресила во всех подробностях великий для Марселя Вилара день — День посвящения.

Святилище догонов находилось в обширной пещере возле вершины Холма гиены. Ни одно живое существо не смогло бы проникнуть в пещеру, посвященные должны были одолеть длинный подземный ход вроде тоннеля, вход в который знал лишь Баму. Гладкие стены тоннеля, покрытые загадочным матово-голубым материалом, вряд ли были сооружены самими догонами — они затруднялись возвести даже соломенную хижину.

В центре пещеры возвышался алтарь. Возле этого алтаря и был посвящен в тайны жизни и смерти Марсель Вил ар, единственный белый человек, удостоенный этой чести в двадцатом столетии.

Под конец церемонии Баму указал на невзрачный и запыленный кусок материи, что закрывал небольшое углубление в скале, и в первый и последний раз вспомнил о Камне. «Настанет время — и тебя призовут, где бы ты ни находился, призовут, дабы ты услышал голос Камня», — сказал жрец…

С той поры минуло полвека. В конце войны Марсель вернулся во Францию, опустошенную, настрадавшуюся. Тогда-то он и познакомился с Натали. То были самые счастливые его годы. И самые плодотворные. Он получил кафедру, стал профессором, написал книгу «Загадка догонов».

Сознание возвращалось медленно. Первое, что он ощутил, — боль от множества ушибов по всему телу и противный ком в желудке.

Он попробовал вытянуть ноги.

Ноги ни во что не уперлись, и он понял: у тела нет опоры.

Значит, я умер? Свободно плаваю в пространстве?

Он открыл глаза и убедился, что и вправду плавает.

Прямо перед глазами какой-то потолок — или это пол?

Он поморгал, и окружающие предметы, задрожав, обрели четкие очертания.

Через некоторое время стало ясно, что это — космический корабль. В каюте разгром. Кругом плавают какие-то ящики и самые разнообразные предметы, видно сорванные с креплений перегрузкой. По полу носит обрывки пережженных проводов. Шкафы у стены оплавлены.

Что все это значит?

Он поднял руку, оттолкнулся от потолка, поплыл вниз и, изловчившись, ухватился за поручни у стены. Вцепившись в них, он попытался подумать.

— Все это имеет простое и логичное объяснение, — произнес он вслух, чтобы услышать собственный голос. — Сейчас я вспомню.

Как его зовут? Он не знает.

— Эй! — крикнул он. — Есть здесь кто-нибудь?

Эхо прокатилось в тесном корабле. Ответа не было.

Тогда он поплыл по каюте, увертываясь от летающих вокруг ящиков. Через полчаса стало ясно, что на корабле больше никого нет.

Он вернулся в рубку. Там было мягкое кресло, а перед ним длинная панель управления. Пристегнувшись к креслу, он занялся изучением панели.

Она состояла из двух пустых экранов, одного большого и другого поменьше. Под большим экраном две кнопки с надписями: «Носовой обзор» и «Кормовой обзор». Под кнопками шкала настройки. Под маленьким экраном надписей нет.

Других приборов он не нашел и нажал кнопку носового обзора. Туман на экране рассеялся и открыл черное полотно космоса в блестках звезд. Он долго смотрел на экран в полном недоумении, потом отвернулся.

Прежде всего надо не паниковать и собраться с мыслями. Он не помнит, как оказался здесь, не знает зачем. Но хоть что-то он знает?

— Я человек, — громко сказал он. — Я нахожусь в космическом корабле, в пространстве. Я знаю, что такое звезды и что такое планеты.

Что еще?

Кое-что из астрономии, еще кое-что — из физики и химии. Вроде бы ему знакома английская литература, хотя в голову лезут только бестселлеры какого-то Тродзела. Еще он помнит авторов нескольких книг по истории, но вот что написано в этих книгах?

Зато он знает, как называется то, что с ним стряслось: амнезия.

Вдруг страшно захотелось взглянуть на свое лицо. Ну конечно! Раньше надо было догадаться! В самом деле, нельзя же не узнать самого себя. А увидев свое лицо, он все вспомнит.

Он перебрался к другой стене каюты и начал искать зеркало.

Там было множество встроенных шкафов, и он торопливо открывал их один за другим, вытряхивая содержимое прямо в невесомость. В третьем по счету нашелся бритвенный прибор и стальное зеркальце. Он жадно вгляделся в свое отражение.

Длинное, совершенно белое лицо с неправильными чертами. На подбородке пробивается черная щетина. Бескровные губы.

Лицо незнакомца.

Этого он не ожидал, но все же взял себя в руки и начал планомерный осмотр каюты. Ну хоть что-нибудь здесь подскажет ему, кто он такой?

Он один за другим вскрыл все ящики, каждый раз убеждаясь, что в них только вода и пища. Отпихнув ящики подальше, он продолжал поиски.

В углу плавал обгоревший по краям листок бумаги. Он схватил его и прочел:

«Дорогой Рэн! Ребята из Биохимии неожиданно выяснили, что пенто может вызвать потерю памяти. Они говорят, что препарат очень сильный, а тебя здорово встряхнет, поэтому возможна травма. Вот уж вовремя предупредили! Ну да ничего не поделаешь, поэтому я пишу тебе эту записку за четырнадцать минут до нуля. Хочу подбодрить тебя на тот случай, если они оказались правы.

Прежде всего не ищи никаких приборов. Все автоматическое или во всяком случае должно быть автоматическое, если эта картонка не расклеилась. (Техники не виноваты, у них практически не оставалось времени до вспышки.)

Курс установлен на автоматический отбор планет, так что твое дело сидеть смирно. Не думаю, что ты забыл теорему Марселли, но на всякий случай напомню. Не бойся, что сядешь к каким-нибудь разумным стоножкам о восемнадцати головах. Ты встретишь гуманоидную жизнь, потому что так должно быть.

Наверно, при старте тебя потреплет, но пенто вытянет. Если увидишь в каюте разгром — это потому, что мы не успели толком проверить крепления.

Теперь о задании. Немедленно иди к Проектору № 1 в шкафу № 15. Проектор настроен на самоуничтожение после одного просмотра, поэтому сразу уясни себе все как следует. У тебя задание чрезвычайной важности, док, и все мужчины и женщины Земли с тобой. Не подведи нас».

Записку подписал какой-то Фред Андерсон.

Рэн — ну вот, теперь у него есть имя — начал искать шкаф № 15 и без труда обнаружил, где именно он был. Шкафы с № 11 по № 25 сплавились намертво. Их содержимое погибло.

Вот так. Теперь только обгоревшая бумажка связывает его с прошлым, с друзьями, со всей Землей. Хотя память и не вернулась, все же стало легче оттого, что у амнезии есть объяснение.

Но что все это значит? Почему корабль сляпали в такой спешке? Зачем его, Рэна, поместили сюда и выслали? И что у него за задание? Если оно такое важное, то почему его не подготовили лучше?

Записка больше поставила вопросов, чем дала ответов. Напряженно хмурясь, Рэн приплыл обратно к панели. Он долго глядел на экран, на роскошные звезды, пытаясь придумать хоть какое-нибудь разумное объяснение случившемуся с ним.

Может быть, на Земле разразилась эпидемия. Не заболел только он. Люди построили корабль и запустили его в космос. А задание? Установить связь с другой планетой, найти противоядие, привезти его…

Чушь какая.

Он снова оглядел панель и нажал кнопку кормового обзора.

И едва не лишился чувств.

Резкий, слепящий свет залил весь экран, обжигая глаза. Рэн торопливо завертел ручку настройки, пока наконец не разобрал, что это.

Сверхновая. А в письме говорилось о вспышке.

Рэн теперь знал, что сверхновая — это Солнце. И что оно поглотило Землю.

На корабле не было часов, так что Рэн понятия не имел, сколько он уже летит. Долгое время он передвигался по кораблю как во сне, постоянно возвращаясь к экрану.

Корабль мчался вперед, сверхновая уменьшалась.

Рэн ел и спал. Он плавал по кораблю, осматривался, искал. Летающие вокруг ящики мешали ему, и он начал стаскивать их вниз и закреплять.

Прошли дни, а может быть, недели.

Через некоторое время Рэн попытался выстроить известные ему факты в систему. Пусть в ней были пробелы и темные места, пусть были ложные заключения — это лучше, чем ничего.

Итак, его выбрали для полета в космическом корабле. Не в качестве пилота, поскольку корабль автоматический, а по другой причине. В письме назвали его «док». Возможно, он врач.

Какой врач? Неизвестно.

Создатели корабля знали, что Солнце взорвется. Очевидно, они не могли спасти сколько-нибудь значительную часть населения Земли. Вместо этого они принесли в жертву и себя, и всех остальных, чтобы спасти его.

Почему только его?

От него ждут выполнения очень важного задания. Такого важного, что все силы были брошены на его подготовку. Такого важного, что гибель самой Земли казалась второстепенной по сравнению с успехом этого задания.

В чем же могло состоять это задание?

Сколько доктор Рэн ни ломал голову, он не мог вообразить ничего столь уж важного. Но и никакой другой теории он тоже был не в силах придумать.

Он попробовал приступить к проблеме с другой стороны. Что бы делал лично он, спросил Рэн себя, если бы знал, что Солнце вот-вот превратится в сверхновую, а он может спасти лишь ограниченное число людей?

Он бы послал в космос пары, хотя бы одну пару, чтобы продолжить человеческий род.

Но совершенно ясно, что руководители Земли смотрели на проблему иначе.

Через какое-то время маленький экран ожил. На нем появилась надпись: «Планета. Контакт 100 часов».

Рэн сел к панели и стал смотреть. Еще через долгое время надпись сменилась: «Контакт 99 часов».

Времени полно. Рэн поел и снова занялся уборкой.

Закладывая ящики в уцелевшие шкафы, он наткнулся на какой-то аппарат и сразу понял, что это проектор. Сбоку была нарисована цифра 2.

Запасной, сообразил он. Сердце бешено заколотилось. И как он об этом не подумал? Рэн приник к окуляру и нажал кнопку.

Фильм шел больше часа. Он начинался поэтичным описанием Земли: города, поля, леса, реки, океаны. Виньетки, представляющие земных людей и животных. Звуковой дорожки не было.

Камера перенеслась в обсерваторию, образно поясняя ее назначение. Последовал рассказ о том, как была обнаружена нестабильность Солнца. Камера показала лица астрофизиков, авторов открытия.

А потом — бег наперегонки со временем. Стремительный рост корабля. Он увидел себя: вот он бежит к кораблю, улыбается в камеру, жмет кому-то руку и исчезает внутри. Здесь фильм кончался. Должно быть, они погрузили проектор, сделали ему инъекцию и запустили.

Началась следующая лента.

— Здравствуйте, Рэн, — произнес незнакомый голос.

На экране появился крупный, спокойный мужчина в строгом костюме. Он смотрел прямо на Рэна.

— Я не мог упустить возможность еще раз поговорить с вами, доктор Эллис. Вы уже в глубоком космосе и, конечно, уже видели сверхновую, которая поглотила Землю. Думаю, вам сейчас одиноко.

Не поддавайтесь этому чувству, Рэн. Как представитель народов Земли, я желаю вам еще раз удачи в вашей великой миссии. Излишне напоминать, что мы все с вами. Не чувствуйте себя одиноким.

Вы, разумеется, уже посмотрели фильм в Проекторе № 1 и хорошо понимаете вашу задачу. Эта часть пленки — с моим лицом и голосом — тоже будет автоматически уничтожена. Само собой, пока нельзя посвящать внеземлян в нашу маленькую тайну.

Они и так скоро догадаются. Ну, а все остальное можете им объяснять. Думаю, это обеспечит вам их сочувствие. Не упоминайте, конечно, о великом открытии и о соответствующих методах. А если они захотят иметь сверхсветовой двигатель, то скажите им правду: что вы не знаете, как он устроен, потому что его создали всего за год до взрыва Солнца. И скажите им, что, если начать разбирать двигатели вашего корабля, они немедленно самоуничтожатся.

Желаю удачи, доктор. И доброй охоты!

Лицо пропало, а аппарат загудел громче, уничтожая последнюю ленту.

Рэн аккуратно убрал Проектор в ящик, закрепил его в шкафу и вернулся к панели.

На экране горела надпись: «Контакт 97 часов».

Он сел и попытался включить новые факты в изобретенную им теорию. Смутно вспоминалась великая, мирная цивилизация Земли. Земляне уже почти готовы были стартовать к звездам, когда обнаружилась нестабильность Солнца. Сверхсветовой двигатель разработали слишком поздно.

На фоне этих событий его, Рэна Эллиса, выбрали для пилотирования космического корабля. Выбрали его одного, по какой-то совершенно невообразимой причине. Ясно, что порученное ему дело считалось более важным, чем любые попытки спасти человечество.

Он должен установить контакт с разумной жизнью и рассказать ее представителям о Земле. Но при этом следует воздержаться от всяких упоминаний о величайшем открытии и соответствующих научных методах.

Знать бы еще, что это за открытие…

А потом он должен исполнить свою великую миссию…

Рэн готов был лопнуть от злости. Ни черта он не помнит! Неужели эти болваны не могли увековечить свои инструкции на бронзе!

Что бы это могло быть?

На экране появилась надпись: «Контакт 96 часов».

Доктор Рэн Эллис пристегнулся к креслу и заплакал от полного бессилия.

Огромный корабль взял пробы и провел нужные исследования. Маленький экран загорелся: «Атмосфера — хлор. Жизнь — отсутствует». Данные пошли в корабельные селекторы. Одни цепи разомкнулись, другие замкнулись. Был проложен новый курс, и корабль отправился дальше.

Доктор Эллис ел, спал и думал.

Встретилась еще одна планета, и тоже была обследована и отвергнута.

Доктор Эллис продолжал думать, а заодно сделал незначительное открытие.

У него фотографическая память. Он обнаружил это, размышляя о фильме. Оказывается, он помнит часовую ленту до мельчайших подробностей, помнит каждое лицо и каждое движение.

Он начал проверять себя и выяснил, что это постоянная способность. Сначала он чувствовал себя чуть ли не уродом, пока не сообразил, что из-за такой памяти его и выбрали — это ведь ценное качество для изучения нового языка.

Какая ирония, подумал он, — абсолютное запоминание плюс полное отсутствие памяти как таковой!

Была отвергнута третья планета.

Эллис рисовал самые разные возможности в попытках угадать сущность своего задания.

Воздвигнуть памятник Земле? Может быть. Но тогда зачем подчеркивать жизненную важность его задания для людей?

А может быть, его послали как учителя? Может быть, он должен принести инопланетянам последний дар Земли: научить их жизни в мире и согласии?

Но зачем посылать с таким заданием врача? Кроме того, это лишено логики. Люди учатся тысячелетия. Как научить их за несколько лет? Да и тону обоих посланий это совсем не соответствует. И человек из фильма, и автор записки что-то не очень похожи на мечтателей и альтруистов.

Между тем в поле зрения корабля попала четвертая планета, была проверена и оставлена позади.

А в чем состоит «великое открытие»? Если не сверхсветовой двигатель, то что же? Более чем вероятно, что это какая-то философская истина. Например, как сделать так, чтобы на планете воцарилась всеобщая гармония и взаимопонимание.

Тогда почему нельзя об этом говорить?

На экране зажглись цифры содержания кислорода в атмосфере пятой планеты. Эллис не обратил было на них внимания, но поднял глаза, услышав гудение проснувшихся генераторов.

«Приготовиться к посадке», — велел экран.

Сердце подскочило, на секунду остановилось дыхание.

Вот оно! Притяжение планеты ухватило корабль.

Эллиса обуял ужас. Рэн боролся с ним, но ужас все рос. Он закричал и начал рвать пристяжные ремни, чувствуя, что корабль падает.

На экране голубым и зеленым сияла кислородная планета.

Потом Эллис вспомнил. «Выход из глубокого космоса, в планетную систему аналогичен первоначальной травме при рождении».

Обычная реакция, сказал он себе, но психиатру не составит труда справиться с ней…

Психиатр! Так вот оно что!

Доктор Рэндолф Эллис, психиатр. Теперь-то он знает, какой он врач. Рэн попытался припомнить еще что-нибудь, но безрезультатно. Больше ничего.

Зачем Земля отправила в космос психиатра?

Корабль с воем врезался в атмосферу, и Рэн потерял сознание.

Эллис пришел в себя почти сразу после посадки. Отстегнувшись, он включил обзорные экраны. К кораблю приближались какие-то аппараты, а в них были… люди?

Да, люди, похожие на землян.

Теперь надо принять решение, от которого будет зависеть все его дальнейшее пребывание на планете.

Что ему делать?

Эллис подумал с минуту, потом решил: придется, что называется, играть по слуху. Он будет импровизировать. Ведь общение невозможно, пока он не выучит язык. Ну, а потом он скажет, что послан с Земли, чтобы…

Чтобы что?

Он поймет, когда придет время.

Взглянув на экраны, Эллис увидел, что воздух снаружи пригоден для дыхания.

Люк корабля раскрылся, и Эллис вышел.

Он приземлился на субконтиненте Крельд, жители которого звались крельдянами. На планете уже было всемирное правительство, но объединение произошло совсем недавно, и население еще пользовалось старыми названиями стран и народов.

Со своей фотографической памятью Эллис без труда выучил крельдский язык, тем более что обнаружились общие корни с языками Земли. Жители, принадлежащие к тому же виду «homo sapiens», казались ему ничуть не более странными, чем некоторые представители его собственной планеты. Эллис уже знал, что так и должно было произойти. И чем больше он думал об этом, тем больше укреплялся в мысли, что именно это сходство является необходимым для выполнения задания. Но каково само задание?

Эллис учился, наблюдал и думал. Под предлогом недостаточного знания языка он, насколько можно, оттягивал встречу с правящим Советом, со страхом ожидая вопросов.

Все же час настал.

Его провели по зданию Совета, к дверям Главного Зала. Эллис вошел с проектором под мышкой.

Старый глава Совета сердечно приветствовал его, а Эллис в ответ показал свой фильм. Затем началась беседа.

— Значит, вы последний представитель своей расы? — спросил председатель Совета.

Эллис молча кивнул, глядя в доброе морщинистое лицо.

— Почему же ваш народ послал только вас? — спросил один из членов Совета. — Почему не послали мужчину и женщину?

Мне и самому это хотелось бы знать, подумал Эллис, но вслух заявил:

— В нескольких словах я не могу объяснить вам психологию моей расы. Наше решение проистекает из самой нашей сущности.

Бессмысленная ложь. Но что еще скажешь?

— Когда-нибудь вы объясните нам психологию вашего народа, — сказал член Совета.

Эллис кивнул, обводя присутствующих взглядом. Фильм произвел ожидаемый эффект. Они готовы хорошо относиться к этому последнему представителю великой цивилизации.

— Нас очень интересует ваш сверхсветовой двигатель, — начал другой член Совета. — Вы можете нам помочь?

— К сожалению, нет, — ответил Эллис.

Он уже понял, что техника у них доатомной эры, на несколько веков позади земной.

— Я не ученый. Я не разбираюсь в двигателях. Это одно из последних достижений.

— Мы могли бы сами разобраться, — предложил кто-то.

— По-моему, не следует этого делать, — сообщил ему Эллис. — Насколько я знаю, двигатели выйдут из строя, если кто-либо вздумает их разбирать.

— Вы сказали, что вы не ученый, — мягко произнес старый председатель, меняя тему. — А кто же вы?

— Психиатр, — ответил Эллис.

Они разговаривали еще несколько часов. Эллис изворачивался, как мог, врал и изобретал, пытаясь скрыть свою неосведомленность. А Совет хотел узнать обо всех этапах жизни на Земле, обо всех подробностях технического и социального прогресса. Они интересовались методами определения предстоящего взрыва сверхновой. Они спрашивали, почему он решил приземлиться именно здесь. И наконец — имея в виду, что прилетел только он, — не было ли у его расы склонности к самоубийству?

— В будущем мы хотели бы задать вам еще вопросы, — сказал в заключение беседы старый глава Совета.

— Я буду счастлив рассказать все, что знаю, — ответил Эллис.

— Это «все» больше похоже на «ничего», — заметил все тот же въедливый член Совета.

— Как вы можете, Эллис! Вспомните о том, что пережил этот человек! — упрекнул его председатель. — Ведь погиб весь его народ. Надо быть гостеприимнее.

Он повернулся к Эллису.

— Вы и так безмерно помогли нам. Например, теперь, когда мы знаем о возможности управляемых ядерных реакций, мы можем направить усилия на достижение этой цели. Конечно, государство желает возместить понесенный вами ущерб и оказать вам всяческое содействие. Скажите, чем бы вы хотели заняться?

Эллис молчал, не зная, что сказать.

— Может быть, вы хотели бы возглавить создание музея Земли? Воздвигнуть памятник вашему великому народу?

Не в этом ли состоит мое задание, подумал Эллис? И отрицательно покачал головой.

— Я врач. Психиатр. Возможно, я могу быть полезен в этом отношении.

— Но вы совсем не знаете наш народ, — озабоченно сказал старый руководитель. — Вам понадобится вся жизнь, чтобы изучить природу наших проблем — изучить так, чтобы вы смогли лечить.

— Верно, — согласился Эллис. — Но ведь наши народы весьма похожи. Наши цивилизации шли сходными путями. Поскольку я представляю более развитую традицию психологии, мои методы могли бы помочь вашим врачам…

— Конечно, доктор Эллис, — смущенно улыбнулся старый председатель. — Нельзя недооценивать народ, пересекший звезды. Я сам познакомлю вас с главой одной из наших клиник. Прошу со мной.

Эллис пошел за ним с бьющимся сердцем. Его задание должно быть как-то связано с психиатрией. Иначе зачем посылать психиатра?

Но он все равно не знал, что должен делать.

И что еще хуже, он ничего не помнил из своей медицинской подготовки.

— Вот, пожалуй, и все о диагностической аппаратуре, — сказал врач, глядя на Эллиса из-за очков в стальной оправе.

Он был молод, с круглым, как луна, лицом и жаждал поучиться у старшей цивилизации.

— Можете ли вы предложить какие-либо усовершенствования? — спросил он.

— Надо бы посмотреть установку поближе, — уклончиво ответил Эллис.

Диагностический аппарат не вызвал у него абсолютно никаких ассоциаций.

— Думаю, мне не нужно лишний раз повторять вам, как я рад такой возможности, — разливался между тем врач. — У меня нет сомнения в том, что вы, земляне, смогли раскрыть многие тайны разума!

— О да, — сказал на это Эллис.

— А вот здесь у нас палаты, — продолжал врач. — Хотите посмотреть?

— С удовольствием, — отозвался Эллис, кусая губы.

Память так и не вернулась. Он знал не больше, чем малообразованный обыватель. Если что-нибудь не произойдет в самое ближайшее время, он вынужден будет признаться в своей амнезии.

— В этой палате, — сообщил врач, — у нас несколько тихих больных.

Эллис вошел вслед за ним и взглянул на тусклые, безжизненные лица троих пациентов.

— Кататония, — указал врач на первого мужчину. — Вряд ли даже у вас есть от нее лекарство! — Он добродушно улыбнулся.

Эллис не отвечал. В его мозгу вдруг всплыло воспоминание. Это был всего лишь обрывок разговора.

— А это этично? — спрашивал он.

В такой же точно палате, на Земле.

— Конечно, — отвечал кто-то. — Мы же не будем трогать нормальных. Но когда речь идет о психически больных, неизлечимых, то ведь их мы ничего не лишаем. Они же все равно не могут пользоваться своим мозгом. Например, идиоты, буйные сумасшедшие… По отношению к ним это милосердие.

И все. Он не знает, с кем тогда говорил. Вероятно, с другим врачом. Они обсуждали какой-то метод лечения умственно неполноценных. Новый метод? Похоже. И судя по разговору, радикальный.

— Так что, у вас есть метод излечения кататоников? — вывел его из задумчивости лунолицый врач.

— Да, да, есть, — ответил Эллис, собрав нервы в комок.

Врач в изумлении отступил.

— Но как же это возможно? Нельзя ведь излечить мозг, имеющий органические поражения, такие, как вырождение или недоразвитие…

Он тут же одернул себя.

— Но что же это я взялся вас учить! Скорее приступайте, доктор!

Эллис наклонился над первым кататоником и посмотрел ему в лицо. Он не очень понимал, что делает, но протянул руку и коснулся пальцем лба человека.

В мозгу у Эллиса как будто что-то щелкнуло.

Кататоник потерял сознание.

Эллис подождал, но больше ничего не случилось. Он подошел ко второму пациенту и повторил процедуру.

Этот тоже потерял сознание, а потом и третий.

— Что происходит? — спросил круглолицый врач. — Что вы сделали?

— Не знаю, подействуют ли мои методы на ваших людей, — наудачу сказал Эллис. — Пожалуйста, оставьте меня одного, совершенно одного на некоторое время. Мне нужно сосредоточиться…

Он повернулся к пациентам.

Врач хотел было что-то сказать, передумал и тихо вышел.

Обливаясь потом, Эллис пощупал пульс у первого больного. Пульс был. Эллис выпрямился и начал мерить шагами комнату.

В нем есть какая-то сила. Он может вызвать у психопата обморок. Отлично. Нервы — связи. Вспомнить бы, сколько нервных связей в человеческом мозге. Какое-то фантастическое число: десять в двадцать пятой? Нет, не так. Но фантастически много.

А какое это имеет значение? Он был уверен, что имеет.

Первый мужчина застонал и сел. Эллис подошел к нему. Тот пощупал голову и опять застонал.

Моя собственная шоковая терапия, подумал Эллис. Может быть, Земля нашла способ лечения сумасшедших? Она дала Вселенной этот прощальный дар, послала целителя…

— Как вы себя чувствуете? — спросил он пациента.

— Ничего, — ответил тот… по-английски!

— Что вы сказали? — ахнул Эллис.

Может быть, произошла передача мыслей, и он дал этому человеку свое знание английского языка? Что ж, если перенести нагрузку с поврежденных нервов на здоровые…

— Я чувствую себя прекрасно, док. Отличная работа! У нас не было никакой уверенности, что это сооружение из картона и проволоки выдержит, но, как я уже говорил вам, это лучшее, что мы могли…

— Кто вы такой?

Мужчина вылез из постели и огляделся.

— А аборигены ушли?

— Да.

— Я Хэйнс, представитель Земли. Что с вами, Эллис?

— А они…

— Доктор Клайтелл.

— Фред Андерсон.

Тот, кто назвался Хэйнсом, внимательно оглядел свое тело.

— Могли бы, Эллис, подыскать мне носителя и получше — по старой-то памяти… Но это неважно. С вами-то что?

Эллис рассказал про свою амнезию.

— А разве вы не нашли письмо?

Эллис все объяснил.

— Память мы вам вернем, не переживайте, — сказал Хэйнс. — Приятно снова иметь тело. А ну-ка тихо.

Дверь приоткрылась, и в палату заглянул молодой врач. Он увидел пациентов и испустил вопль.

— Все-таки удалось! Значит, вы действительно умеете…

— Прошу вас, доктор, — прервал его Эллис. — Никаких внезапных шумов. Я должен попросить, чтобы меня не беспокоили еще ио меньшей мере час.

— Разумеется, — почтительно произнес врач, убрал голову и закрыл дверь.

— Что происходит? — спросил Эллис, глядя на троих мужчин. — Я так ничего и не понимаю.

— Великое открытие, — напомнил Хэйнс. — Вы же над ним работали. Это-то вы помните? Нет? Андерсон, объясните.

Третий мужчина медленно подошел. Эллис заметил, что бессмысленные лица уже начинают обретать выражение.

— Ты не помнишь об исследованиях факторов, определяющих человеческую личность?

Эллис покачал головой.

— Вы искали наименьший общий знаменатель человеческой жизни-личности. Источник, так сказать. Исследования начались в общем-то около сотни лет назад, после открытия Орджелла. Орджелл открыл, что личность независима от тела, хотя подвержена его влиянию. Теперь вспоминаешь?

— Нет. Продолжайте.

— Короче, ты — и еще около тридцати человек — выяснил, что наименьшая неделимая частица личности — это независимая субстанция. Вы ее называли молекулой М. Это сложная психическая структура.

— Психическая?

— Ну вроде того, — сказал Андерсон. — Ее можно передавать от одного носителя к другому.

— Похоже на одержимость, — заметил Эллис.

Андерсон, увидев в углу зеркало, подошел посмотреть на свое новое лицо. Взглянув, он содрогнулся и вытер с подбородка слюну.

— Старые легенды об одержимых духами не так уж далеки от этого, — вступил в разговор доктор Клайтелл.

Он один носил свое тело более или менее свободно.

— Всегда были люди, которые умели отделять свой разум от тела. Астральная проекция и все такое прочее. Но только недавно личность как таковая была выделена, и разработана стандартная процедура выделения-ресинтеза.

— Это означает, что вы бессмертны? — спросил Эллис.

— Да нет, — ответил подошедший Андерсон. — У личности определенная продолжительность жизни. Она несколько больше, чем у тела, но тем не менее у нее есть предел. Однако в состоянии спячки ее можно хранить чуть ли не вечно.

— А можно ли найти лучшее место для молекулы М, — продолжал Хэйнс, — чем собственный мозг? Все это время мы были в ваших нервных связях, Эллис. Там полно места. Считается, что количество нервных связей в мозге человека равняется десяти в…

— Эту часть я помню, — перебил Эллис. — Я начинаю понимать.

Теперь ясно, почему выбрали его. Для такой работы нужен именно психиатр, чтобы получить доступ к носителям. Он прошел специальное обучение. Конечно же крельдянам еще нельзя говорить о задании или о молекуле М. Едва ли им понравится, что их люди, пусть даже умственно неполноценные, «одержимы» землянами.

— Вы только посмотрите, — позвал Хэйнс.

Он в восхищении выгибал пальцы назад, обнаружив, что у его носителя суставы гнутся в обе стороны. Двое других тоже испытывали свои тела точно так, как проверяют лошадей. Они сгибали руки, напрягали мускулы, практиковались в ходьбе.

— Ну, а… — начал Эллис, — а как же нам… Я хочу сказать, а как же с женщинами?

— Ищите еще носителей, — отозвался Хэйнс, продолжая исследовать свои пальцы. — Мужчин и женщин. Вы же будете величайшим врачом на этой планете. К вам будут тащить на излечение всех слабоумных. Само собой, все посвящены в тайну. Раньше времени никто не проболтается.

Он помолчал и неожиданно улыбнулся.

— Эллис, вы понимаете, что это значит? Земля не умерла! Она снова будет жить!

Эллис только кивнул. Он все еще пытался отождествить большого, мягкого Хэйнса из фильма с этим писклявым чучелом. Да, всем потребуется время, чтобы перестроиться.

— Пора за работу, — прервал его размышления Андерсон. — После того как ты обработаешь психов на этой планете, мы заправим корабль и пошлем тебя дальше.

— Куда? — спросил Эллис. — На другую планету?

— Разумеется. Здесь вряд ли будет больше нескольких миллионов, мы ведь не трогаем нормальных.

— Несколько миллионов! А у меня тогда сколько?

В коридоре послышались голоса.

— Вы действительно тяжелый случай, — засмеялся Хэйнс. — Быстро по кроватям — мне кажется, я слышу нашего доктора. Сколько у вас? На Земле было около четырех миллиардов.

30 июня 1908 г. в тайге Восточной Сибири, в бассейне реки Подкаменная Тунгуска, упал гигантский метеорит. Взрыв чудовищной силы, сопровождавший падение, повалил лес на площади свыше двух тысяч квадратных километров; ослепительный свет на небе наблюдался в сотнях километров от места взрыва; гул и раскаты взрыва были слышны на расстоянии свыше тысячи километров. По имеющимся сейчас оценкам, энергия взрыва Тунгусского метеорита (ТМ) была сравнима с энергией взрыва водородной бомбы в несколько десятков мегатонн. Но не только масштабы явления отличали падение ТМ от падений других метеоритов…

Можно утверждать с полной уверенностью: Тунгусский метеорит не был обычным крупным болидом. Об этом свидетельствуют данные, полученные из сообщений очевидцев, и исследования научных экспедиций, изучавших район падения ТМ. Какие же особенности отличали падение Тунгусского метеорита? Назовем наиболее существенные из них.

Если бы ТМ был обычным метеоритом, то на месте его падения должен был образоваться огромный кратер, глубиной свыше четверти километра. Однако кратера нет. Не обнаружено на месте падения также и каких-либо осколков метеорита, несмотря на тщательные поиски. Предположение, что метеоритное тело испарилось при взрыве, вызванном торможением в атмосфере, противоречит расчетным данным, согласно которым при поперечнике в несколько сот метров плотность Тунгусского тела должна быть по крайней мере на три порядка меньше плотности обычного метеоритного вещества, иначе его взрыв без осколков невозможен. Высказывались гипотезы, что ТМ при падении мог рикошетировать. Однако, устраняя одни неясности, гипотезы о рикошете ТМ приводят к еще большему числу других, не менее серьезных. Таким образом, отсутствие кратера и метеоритных осколков на месте падения ТМ свидетельствует, что ТМ не мог быть метеоритом.

В 1960 г. вместо метеоритной была выдвинута другая гипотеза, согласно которой ТМ был очень рыхлым ядром ледяной кометы. Предположение, что Тунгусское тело могло быть небольшой кометой, высказывалось и ранее (Ф. Уиппл, И. С. Астапович), однако детально, с учетом результатов исследований экспедиций, работавших в районе падения ТМ, эта гипотеза быта разработана В. Г. Фесенковым. При взрыве ядра кометы в воздухе вследствие его торможения на скорости в несколько десятков километров э секунду не будет кратера и сохранившихся осколков от ядра, а останутся следы космической пыли. Поэтому кометная гипотеза объясняла факт отсутствия кратера и осколков, а также возможную причину взрыва Тунгусского тела (дальнейшее развитие идея кинетического взрыва получила в гипотезе Г. И. Петрова (1975), предполагавшего, что ТМ был глыбой из снега и пыли массой порядка 10⁵ т. Были, однако, другие загадочные особенности падения ТМ, которые кометная гипотеза объяснить не могла.

Очевидцы утверждают, что падение Тунгусского тела закончилось целой серией взрывов («ударов»). При этом интервалы между первыми тремя, самыми сильными взрывами были длительными. В июле 1908 г. местные газеты Сибири писали:

«В Канске Енисейской губ. 17 июня в 9 часу утра было землетрясение. Последовал подземный удар. Двери, окна, лампадки — все закачалось. Был слышен гул, как от отдаленного пушечного выстрела. Минут через 5–7 последовал второй удар, сильнее первого, сопровождавшийся таким же гулом. Через минуту еще удар, но слабее двух первых. По городу некоторое время распространялись слухи, что упал аэролит…» (Голос Томска. 1908. 15 июля).

«С. Кежемское. 17-го в здешнем районе замечено было необычное атмосферическое явление. В 7 ч. 43 м. утра пронесся шум, как бы от сильного ветра. Непосредственно за этим раздался страшный удар, сопровождаемый подземным толчком, от которого буквально сотряслись здания, причем получилось впечатление, как будто бы по зданию был сделан сильный удар каким-нибудь огромным бревном или тяжелым камнем. За первым ударом последовал второй, такой же силы, и третий. Затем — промежуток времени между первым и третьим ударами сопровождался необыкновенным подземным гулом, похожим на звук от рельс, по которым будто бы проходил одновременно десяток поездов. А потом в течение 5–6 минут происходила точь-в-точь артиллерийская стрельба: последовало 50–60 ударов через короткие и почти одинаковые промежутки времени…» (Красноярец. 1908. 13 июля)[5].

В приведенных отрывках из газетных сообщений обращает на себя внимание длительность явления. Между первым и вторым взрывом по утверждению корреспондента томской газеты прошло не менее 5–7 минут, а после трех сильных взрывов, как сообщал корреспондент красноярской газеты, началась канонада более слабых взрывов, длившаяся еще 5–6 минут. Речь идет, таким образом, не о секундах, а о минутах. Очевидно, что тепловой взрыв ядра кометы не мог длиться (да еще и с перерывами) столь длительное время, поскольку все падение кометы в атмосфере Земли могло продолжаться не более 20 секунд, даже в том случае, если бы она распалась еще до взрыва на отдельные фрагменты. Факт существования многократных взрывов при падении ТМ таким образом явно противоречит основному положению комет-ной гипотезы о кинетической энергии взрыва.

Предположение, что взрыв ТМ был вызван переходом кинетической энергии тела в тепло и энергию ударной волны, не может считаться достоверным, так как оно не согласуется с рядом других явлений, наблюдавшихся при падении ТМ. Если же взрыв не был вызван торможением в атмосфере, то энергия взрыва должна была заключаться в веществе ТМ.

В научно-популярных журналах опубликовано множество гипотез о вероятной природе энергии взрыва. В этих гипотезах Тунгусское тело представляет собой некий объект из космоса, реальное существование которого не доказано, но допускается авторами гипотез. Предполагается, например, что ТМ может быть: миниатюрной «черной дырой», метеоритом из антивещества; плазмоидом из солнечной водородно-гелиевой плазмы с тороидальным магнитным полем; плазменным шаром, образованным сверхмощным лазерным лучом, направленным из созвездия Лебедя; информационной «бомбой» инопланетян; глыбой натрия или замерзшего водорода; облаком космической пыли; НЛО и т. д. К сожалению, ни одна из этих в буквальном смысле научно-фантастических гипотез не выдерживает даже поверхностного критического анализа.

Исключением в этом отношении является известная гипотеза писателя-фантаста А. П. Казанцева, согласно которой взрыв ТМ был ядерным взрывом потерпевшего катастрофу инопланетного космического корабля (Вокруг света. 1946. № 1). Как ни удивительно, но такое предположение объясняло очень многие особенности падения ТМ, включая и те, которые не могли быть интерпретированы на основе кометной гипотезы (огромная энергия взрыва и отсутствие следов вещества метеорита, сильнейшее световое и тепловое излучение и ударная волна, лучевой ожог деревьев, раздельные взрывы, расхождения в свидетельствах очевидцев относительно направления движения тела, биологические Последствия взрыва и др.). Что же касается реальности предположения о появлении инопланетного корабля в атмосфере Земли, то оно, вероятно, не более фантастично, чем, например, появление метеорита из антивещества.

Гипотеза А. П. Казанцева вызвала живейший интерес широкой общественности к проблеме ТМ и стала одной из главных побудительных причин появления КСЭ — комплексных самодеятельных экспедиций по исследованию проблемы ТМ, организуемых учеными, студентами и просто энтузиастами начиная с 1958 г. Несмотря на скептическое и порой даже враждебное отношение специалистов, придерживающихся кометной гипотезы, к идее Казанцева, вопрос О возможной ядерной природе взрыва был Включен в программы исследований КСЭ. Исследования почвы в районе взрыва не установили, однако, каких-либо следов искусственной радиоактивности, в том числе и следов аргона-39 — радиоактивного изотопа, наличие которого свидетельствовало бы о существовании аннигиляционного или термоядерного взрыва. От предположений о ядерной природе взрыва ТМ пришлось, таким образом, отказаться.

Если взрыв не был вызван кинетической или ядерной энергией, то, может быть, это была химическая энергия? К группе гипотез, предполагающих химическое происхождение энергии взрыва, относятся гипотезы о метеорите из натрия (Поляков В. // Техника — молодежи. 1984. № 2) и о метеорите из водорода Цынбал М. (Химия и жизнь. 1985. № 6). Не останавливаясь на том, насколько точно эти гипотезы описывают свойства ТМ, отметим только, что предполагаемые в них реакции окисления натрия и водорода в требуемых масштабах неосуществимы. Для того чтобы натриевая или водородная глыба массой в миллионы тонн, согласно предположениям, взорвалась, т. е. сгорела в доли секунды, необходимо, чтобы ее вещество соединилось с миллионами тонн кислорода, извлеченного каким-то образом из атмосферы во время падения метеорита. Это невероятный процесс. Так как для образования 1 м³ облачной среды нужно менее Гг воды, то падающий водородный метеорит должен был оставить за собой огромных размеров белый облачный след, а на месте взрыва должно было возникнуть облако объемом в тысячи кубических километров. Может быть, проще было предположить в качестве гипотетического вещества метеорита тол или иную подходящую взрывчатку? Ведь основания для реального существования такого метеорита в сущности те же самые, что и для метеоритов из натрия или водорода.

И еще один возможный вид энергии взрыва ТМ — энергия электромагнитного поля. В отличие от химической энергии плотность энергии электромагнитного поля теоретически не имеет предельных ограничений. Уже по одной этой причине гипотезы о электромагнитной природе энергии ТМ заслуживают пристального внимания. К сожалению, известные гипотезы этого вида тоже малообоснованны. В гипотезе, предложенной В. Журавлевым и Л. Дмитриевым (Техника — молодежи. 1984. № 1), предполагается, что ТМ является космическим плазменным образованием — «плазмоидом с замкнутым и скрученным магнитным полем, вмороженным в водородно-гелиевую плазму, выброшенную из недр Солнца». При входе в плотные слои атмосферы Земли вследствие деформации силовых линий магнитного поля должна произойти, как считают авторы гипотезы, «взрывоподобная рекомбинация плазмы», т. е. взрыв плазмоида за счет его внутренней электромагнитной энергии. Возможность реального существования илазмоида смело постулируется авторами гипотезы, хотя они сами отмечают, что «современная физика все еще не может указать способа создания устойчивой конфигурации из плазмы и магнитного поля». Между тем исследованиями по теории устойчивости магнитных плазмоидов давно установлено, что плазменные образования, удерживаемые собственным магнитным полем (в отличие от систем с наведенным полем типа токамака) могут быть устойчивы только, при наличии избыточного давления со стороны внешней среды, т. е. такой гипотетический плазмоид в принципе не может существовать в космосе. Но даже если бы такой плазмоид и существовал, то для того, чтобы он обладал достаточным временем жизни и успел без рекомбинации плазмы долететь от Солнца до Земли, его сверхплотная плазма должна была иметь огромную температуру порядка сотен миллионов градусов, при которой невозможен рекомбинационный взрыв при распаде плазмой да в атмосфере.

Е. Л. Кринов, многие годы занимавшийся проблемой ТМ, утверждал, что из имеющихся материалов наблюдений «нельзя получить сколько-нибудь надежные или даже грубо приближенные данные о продолжительности явления» и что в них «совершенно недостаточно данных для получения надежной траектории метеоритного тела, вычисления элементов его орбиты, а также — для детального изучения условий движения метеоритного тела в земной атмосфере» (Кринов Е. Тунгусский метеорит. М., 1949).

Падение ТМ наблюдалось жителями таежной Сибири, по природе своей уравновешенными, наблюдательными людьми. Само это событие, безусловно, относится к разряду необычайных, запоминающихся явлений. Тем более удивительно, что в зависимости от места наблюдения очевидцы указывали разные направления полета ТМ. Вероятные направления (азимуты) траектории ТМ, определенные различными исследователями (трактории Суслова, Астаповича, Кринова, траектория по контуру вывала леса), разместились в секторах углов трех стран света! В настоящее время считается, что наиболее вероятное направление полета ТМ соответствует азимуту 115° (направлению оси симметрии контура вывала леса). Однако свыше 80 % очевидцев указывали совершенно другое направление полета. Фактически это означает, что на основе только свидетельств очевидцев невозможно даже приближенно определить направление полета ТМ. Существует парадоксальная, но вполне логичная трактовка этой неразберихи с азимутами. Астроном Ф. И. Зигель на основе анализа материалов наблюдений очевидцев пришел к заключению, что ТМ при падении… делал развороты по азимуту.

Многие наблюдатели утверждали, что полет длился не секунды (как это положено для метеорита), а минуты. В качестве примера такой информации приведем отрывок из сообщения о падении ТМ, опубликованного в иркутской газете «Сибирь» 15 июля 1908 г.: «…в селении Н.-Карелинском (верст 20 от Киренска к северу) крестьяне увидали на северо-западе, довольно высоко над горизонтом, какое-то чрезвычайно сильно (нельзя было смотреть) светящее белым голубоватым светом тело, двигавшееся в течение 10 минут сверху вниз. Тело представлялось в виде «трубы», т. е. цилиндрическим…»

Конечно, метеорит или комета не могли падать в атмосфере Земли в течение 10 минут. Но как же в таком случае относиться к данному описанию падения ТМ, а также к другим свидетельствам очевидцев с «неправильной» информацией о полете ТМ? Нам кажется, что наиболее логичным будет такой ответ: очевидцы видели не метеорит или комету, а какое-то другое светящееся тело, летевшее длительное время (более десяти минут) высоко в небе над енисейской тайгой, меняя при этом направление полета. Иная точка зрения на существование такой «ненаучной» информации кратко выражается известным афоризмом «Лгут, как очевидцы». Только чересчур уж увлекаются эти очевидцы…

Тунгусское тело снижалось по очень пологой траектории (с наклоном менее 10° к горизонту) — таково единое заключение специалистов, анализировавших данные опросов. Однако при такой пологой траектории и скорости в несколько десятков километров в секунду головная баллистическая волна от движущегося тела с поперечником в сотни метров неизбежно должна была вызвать длинный полосовой вывал леса в районе падения. Этого не произошло. Отсутствие сильной баллистической волны могло быть обусловлено малой скоростью тела на заключительной стадии его падения (по-видимому, меньшей, чем скорость звука). Но такое предположение полностью противоречит физической картине падения больших болидов и, естественно, кометной гипотезе ТМ. Что же было в действительности?

«Цвет болида изменялся при полете замечательным образом, — пишет в своем обзоре И. С. Астапович (Природа. 1951. № 3). — Сначала он был «с синеватым оттенком», что свидетельствовало о наивысшей температуре, затем он стал «белый, светло-серебряный», далее «огненный» и, наконец, «огненно-красный» и «красный»». И. С. Астапович предполагает, что изменение цвета свечения ТМ было обусловлено изменением его скорости с 60 до 20 км/с вследствие торможения в атмосфере. Однако предположение, что скорость болида или кометы на видимом наблюдателями участке траектории полета могла уменьшиться втрое, означает, что еще до взрыва ТМ должен был потерять % своей кинетической энергии в атмосфере, т. е. в течение нескольких секунд выделить в атмосферу энергию, в восемь раз превышающую энергию Тунгусского взрыва (да еще остыть при этом до красного свечения). Очевидно, что это нереально. Но если изменение цвета свечения не было связано с изменением скорости ТМ, то неясно, какие физические причины могли вызвать это явление.

Вернемся к обзору И. С. Астаповича: «Форма болида вначале была продолговатая, возможно даже цилиндрическая; такую форму действительно имеют быстрые болиды. На середине траектории болид уже имел хвост, сужающийся к концу, и более округлую голову, а в конце перешел в «красный шар», «огненный шар»… «Добавим, что метаморфозы Тунгусского тела продолжались и после того, как оно превратилось в «огненный шар». М. Ф. Романов (с. Нижне-Илимское) рассказывал: «В начале 9-го часа утра по местному времени появился огненный шар, который летел по направлению с юго-востока на северо-запад; шар этот, приближаясь к земле, принял форму сверху и снизу сплюснутого шара (как это было видно глазом); приближаясь еще больше к земле, шар этот имел вид двух огненных столбов. При падении на землю этой огненной массы произошло два сильных, похожих на гром удара… продолжительность этого явления около 15 минут».

При падении небесного тела в атмосфере происходит интенсивный нагрев и унос (абляция) вещества с поверхности тела. Толщина слоя, унесенного набегающим потоком воздуха, может достигать при этом десятков миллиметров. Ясно, однако, что при размерах Тунгусского тела, составлявших сотни метров, абляция не могла заметно изменить форму и размеры тела из обычного метеорного вещества. Почему же тогда Тунгусское тело изменяло свою форму? Было ли это обусловлено аномально большим уносом вещества ТМ вследствие его очень малой плотности, или, может быть, вещество ТМ находилось в жидкой или газообразной фазе и тело изменяло форму под действием аэродинамических сил, либо это было обусловлено химическими реакциями вещества ТМ с атмосферой и т. д.? Так или иначе, этот феномен, так же как и изменение цвета свечения, не согласуется с представлением о ТМ как о метеорите или комете и остается одной из загадок Тунгусской катастрофы.

Этот факт установлен достоверно. Породы как бы подверглись во время взрыва воздействию импульса сверхмощного магнитного поля. Ни одна из существующих гипотез о ТМ не может объяснить причину такого явления.

Падение крупных болидов всегда сопровождалось густым клубящимся дымным следом, сохранявшимся в небе длительное время (до нескольких часов). Что же касается Тунгусского тела, то оно, по свидетельствам очевидцев, почти не оставляло дымного следа — только туманную (белесую или голубоватую, иногда радужную) светящуюся полосу, исчезавшую вслед за пролетом тела. Объяснения этого эффекта пока не существует. Поскольку дымный след образуется частицами сгоревшего в набегающем потоке вещества болида, то в данном случае обычного процесса горения, по-видимому, вообще не происходило. Кстати говоря, существование этого феномена прямо противоречит гипотезам о химической энергии взрыва, согласно которым вещество ТМ интенсивно сгорает (взрывается), попадая в атмосферу Земли. Болиды из такого вещества должны были оставлять за собой огромный шлейф дыма или тумана, сохранявшийся в небе десятки часов.

Это только предположение, но существует группа фактов, косвенно его подтверждающих. Факт первый — необычайно сильный электрофонный эффект. Полет болидов иногда сопровождается так называемым электрофонным эффектом — шипящими или шелестящими звуками, появляющимися при пролете болида. Считается, что электрофонный эффект обусловлен возмущением электрического состояния атмосферы пролетом болида. При пролете ТМ электрофонный эффект был настолько сильным, что отмечался даже в помещениях. В Кежме (210 км от места падения ТМ) электрофонный эффект напоминал звуки пушечных выстрелов, которые «были слышны во время пролета шара и сразу же прекратились, когда шар скрылся за лесом». Такой сильный эффект мог быть связан, по-видимому, лишь с собственным электрическим полем Тунгусского тела. Факт второй — ТМ создавал рядом с собой свечение: «красный шар, а по бокам и позади его были видны радужные полосы» (К. А. Кокорин, с. Кежма); «…синие, зеленые, красные, жаркие (оранжевые) полосы по небу идут, и шириной они с улицу» (А. В. Брюханов, с. Кежма). Вероятным природным аналогом этого феномена является, по-видимому, полярное сияние. Но для того чтобы создать такое явление, рядом с ТМ должно существовать электрическое поле очень высокой напряженности. Факт третий — по данным Гринвичской обсерватории, яркость свечения неба в ночь на 29 июня 1908 г. была обычной. В ночь на 30 июня, т. е. сразу же после падения ТМ, наблюдалась аномально большая яркость свечения неба, а через сутки она снова почти вошла в норму. Если бы аномальное свечение было вызвано пылевыми облаками, то оно существовало бы недели и месяцы. Поэтому такое кратковременное возрастание свечения неба могло быть только следствием каких-то очень сильных электрических процессов в атмосфере, происходивших одновременно с появлением ТМ. Если оба этих явления были взаимосвязаны, то Тунгусское тело не могло быть электрически нейтральным образованием. Факт четвертый — наличие перемагниченных пород в эпицентре взрыва указывает на то, что вещество ТМ каким-то образом могло создавать при своем распаде импульсы магнитного или электромагнитного поля, т. е. должно было обладать особыми электрическими свойствами (вероятно, внутренней электромагнитной энергией, освобождающейся в виде электромагнитного импульса).

На этом мы закончим перечисление аномальных явлений, наблюдавшихся при падении ТМ, хотя перечень неясностей и необычных фактов, связанных (или, вероятно, связанных) с ТМ, может быть продолжен. Гипотеза, правильно описывающая действительную картину Тунгусской катастрофы, должна дать объяснение всем описанным выше особенностям падения ТМ. Именно всем, а не одной или двум. Как отдельные детали в головоломке, при правильном решении этой задачи все перечисленные выше парадоксальные особенности должны сойтись воедино, в ясную физическую картину этого загадочного феномена.

Разгадка парадоксов ТМ, вероятнее всего, должна находиться где-то в области уже исследованных физических явлений. Попробуем рассмотреть отмеченные особенности Тунгусского феномена, предполагая, что это была… огромная шаровая молния, возникшая в верхних слоях атмосферы Земли.

Природа шаровой молнии до настоящего времени не разгадана. По-видимому, она является особой формой длительно существующего атмосферного электрического разряда. Вскоре после возникновения шаровая молния бесследно исчезает — чаще всего со взрывом. При этом выделяется очень большая энергия, образуется ударная воздушная волна и световая вспышка, иногда сопровождаемая загоранием окружающих предметов. Имеются сообщения, что взрыв шаровой молнии при ее столкновении с самолетом создавал остаточное магнитное поле и выводил из строя навигационное оборудование (радиокомпас и магнитный компас) в кабине пилота. Значит, при взрыве возникает также сильный импульс магнитного поля. Энергосодержание светящегося вещества шаровой молнии может быть необычайно велико. По оценкам, полученным из наблюдений, плотность энергии шаровой молнии может достигать 10⁴— 10⁵ Дж/см³, т. е. свыше 10⁷ Дж/г, поскольку плотность вещества шара должна быть близка к плотности воздуха. Энергия взрыва ТМ составляла около 4*10¹⁶ Дж. Таким образом, энергию взрыва ТМ в принципе могла бы иметь шаровая молния диаметром не более 200 м. Плотность энергии шаровых молний может, однако, изменяться в очень широких пределах. Известно много случаев, когда шаровая молния исчезала без взрыва, что свидетельствовало об очень малой энергии, содержавшейся в этот момент в распадающемся веществе шара. По-видимому, плотность энергии шаровых молний определяется начальными условиями ее образования, так сказать, энергетической «накачкой» вещества в момент возникновения светящегося шара. Имеются сообщения о шаровых молниях очень больших размеров — диаметром до 260 м (Сингер С. Природа шаровой молнии. М., 1973. С. 97). Конечно, энергия этих молний не была сравнима с энергией Тунгусского тела, однако здесь важен сам факт возможности образования светящегося шара с поперечником свыше 200 м. Это означает, что предположение об образовании в атмосфере большой шаровой молнии с энергией, равной энергии взрыва ТМ, не противоречит имеющимся данным о реально достижимых размерах и плотности энергии шаровых молний, причем поперечник такого светящегося шара порядка 200–300 м хорошо согласуется с имеющимися оценками размеров Тунгусского тела.

Итак, предположим, что образовавшаяся в атмосфере шаровая молния огромных размеров была принята за ТМ, а энергия ее взрыва оказалась сравнимой с энергией взрыва водородной бомбы. Тогда становится понятным, почему после взрыва ТМ не было обнаружено его осколков, почему перемагнитились породы в эпицентре взрыва, отчего при движении ТМ не было сильной ударной волны, способной вызвать полосовой вывал леса. Становится понятным и то, почему Тунгусское тело взорвалось прямо в воздухе.

А теперь о необычных особенностях движения ТМ. Предположение, что ТМ был не метеоритом, а шаровой молнией, позволяет объяснить и одну из упоминавшихся выше загадок падения ТМ — отсутствие «надежных» данных о времени падения и траектории полета Тунгусского тела. Шаровые молнии могут возникать высоко в небе (падают «с ясного неба», «из туч»). При ясной погоде спускающийся с высоты 20–25 км ярко светящийся объект мог наблюдаться на расстоянии свыше 500 км и вполне имитировал падение метеорита. А пылевой и светящийся след — также и атрибуты движущихся шаровых молний. При спуске шаровая молния могла перемещаться по извилистой, не имеющей определенного направления траектории, действительно совершая при этом «маневры» по азимуту.

Скорость перемещения шаровой молнии обычно не превышает 10 м/с. Однако шаровая молния, спускающаяся из облаков вниз, может иметь значительно более высокую скорость, порядка нескольких сот метров в секунду. Описаны случаи, когда на высоте 5–7 км шаровые молнии в течение продолжительного времени (до 8 мин) «сопровождали» самолеты… Спуск шаровой молнии над енисейской тайгой, если исходить из оценок возможного времени жизни шаровых молний и свидетельств очевидцев падения ТМ, длился, по-видимому, свыше десяти минут. Поэтому принятая за метеорит огромная шаровая молния могла пролететь очень большое расстояние, прежде чем взорваться у Подкаменной Тунгуски.

Свечение шаровой молнии наблюдатели сравнивают со свечением электрической лампочки в 25—100 Вт. При огромной площади поперечного сечения сила света Тунгусской шаровой молнии могла, следовательно, достигать десятков и даже сотен миллионов свечей! Цвет свечения такого шара мог изменяться во время полета так, как это описывали очевидцы: изменение цвета свечения от ослепительного голубовато-белого до огненно-красного (т. е. именно так, как это происходило при полете Тунгусского тела).

Где возникла, как летела и взорвалась Тунгусская шаровая молния? Можно предполагать, что шаровая молния, имитировавшая Тунгусский метеорит, возникла на высоте около 20 км неподалеку от г. Усть-Илимска (в 70 км к ССЗ). Граница видимости светящегося тела должна при этом проходить за Канском, Тулу-ном, Знаменкой, а также (с учетом высоты Северо-Байкальского нагорья) Бодайбо и Витимом, что полностью согласуется с данными наблюдений. Вначале шаровая молния летела на СЗ, затем над Ангарой она изменила направление полета на ССВ и, постепенно снижаясь, взорвалась над енисейской тайгой на высоте 5–6 км в районе 60°55′ с. ш. и 101° в. д. Всего шар пролетел около 290 км по очень пологой траектории (угол наклона траектории к горизонту составлял около 3°). По свидетельству М. Романова (с. Н. — Илимское), полет «огненного шара» с момента его появления до момента вспышки взрыва продолжался около 15 минут. При таком времени полета скорость движения шара должна была составлять в среднем около 320 м/с. При спуске сопротивление воздуха движению шара возрастало, что привело к изменению формы шара во время полета.

Падение Тунгусского тела завершилось не одним, а серией взрывов. Попытаемся дать объяснение этого явления с точки зрения нашей гипотезы. Перед взрывом шаровые молнии могут распадаться на несколько отдельных светящихся шаров или же фрагментов различной формы. Поэтому можно предположить, что в завершающей стадии падения Тунгусская шаровая молния, изменив свою форму, разделилась, по-видимому, на два или три фрагмента («огненные столбы»), которые затем начали взрываться над землей. Возможно, что фрагментов было значительно больше или процесс деления из-за воздействия ударных волн от первых взрывов повторялся, поскольку очевидцы отмечали большое число более слабых взрывов…

Могло ли возникновение Тунгусского тела быть связанным с электрическими процессами, происходившими в верхних слоях атмосферы 30 июня 1908 г.? Могло ли Тунгусское тело вызывать около себя радужное свечение, подобное полярному сиянию? Могло ли Тунгусское тело обладать собственным электрическим полем? На эти вопросы наша гипотеза отвечает утвердительно. Известно, что шаровые молнии обычно возникают во время грозы, т. е. в результате повышенной электрической активности атмосферы. Возможно, поэтому, что именно в результате необычной электрической активности в верхних слоях атмосферы, вызвавшей аномально яркое свечение неба над Европой в ночь на 30 июня 1908 г., возникла огромная шаровая молния над енисейской тайгой. Известно, что мощные шаровые молнии могут быть окружены радужным сиянием (ореолом). Многие свидетели рассказывали, что при появлении шаровой молнии начинали непрерывно звонить электрические звонки, гасли или, наоборот, загорались электрические лампочки, звонили телефонные аппараты, срабатывали электромагнитные реле. Это может объяснить наличие необычайно сильного электрофонного эффекта, вызванного пролетом огромной шаровой молнии.

Какова природа энергии шаровой молнии? Точный ответ на этот вопрос пока неизвестен. Существует много гипотез, ни одну из которых нельзя считать достаточно обоснованной, не обсуждая данную проблему, поскольку она выходит за рамки нашей статьи; примем за рабочую гипотезу предположение об электромагнитной природе энергии взрыва шаровой молнии. В пользу такого предположения косвенно свидетельствует электрическая природа самой шаровой молнии и то обстоятельство, что единственным из известных нам видов внутренней энергии вещества (исключая атомную энергию), для которого может быть достигнута плотность, превышающая 10⁷ Дж/г, является энергия электромагнитного поля (в частности, электрического или магнитного поля). Для концентрации этой энергии в веществе предельных ограничений не установлено.

Если взрыв Тунгусской шаровой молнии имел электромагнитную природу, то запасенная в шаре энергия поля должна была при взрыве перейти в электромагнитный импульс (и частично — в джоулево тепло, выделяющееся в веществе шара). Электромагнитный импульс, сконцентрировавший в себе колоссальную энергию поля шара, должен был наблюдаться в виде сильнейшей вспышки светового, теплового, а также радиовол-нового и рентгеновского излучений и импульса магнитного поля на месте взрыва. По закону сохранения импульса в изолированной системе шара одновременно с возникновением электромагнитного импульса должен появиться равный ему по величине и обратный по знаку механический импульс в веществе шара, создающий ударную воздушную волну огромной разрушительной силы. По скорости высвобождения энергии и ее распределению (около 50 % на излучение и примерно столько же на образование ударной волны) взрыв Тунгусской шаровой молнии был очень похож на воздушный взрыв атомного устройства (но без радиоактивных выбросов вещества в атмосферу).

Падение ТМ совпало по времени с оптическими аномалиями, свидетельствовавшими о появлении значительного количества пыли в атмосфере Земли (светящиеся серебристые облака, необычно яркие восходы и закаты и т. п.). Запыленность атмосферы была вызвана, по мнению наблюдавших эти явления астрономов, встречей Земли с хвостом небольшой кометы. Высказанная позже кометная гипотеза о происхождении ТМ хорошо согласовывалась с двумя фактами, установленными при исследованиях Тунгусской катастрофы: аномальной запыленностью верхних слоев атмосферы, наблюдавшейся в момент падения ТМ, и существованием в районе падения микроскопических магнетитовых и стекловидных шариков, которые могли быть частицами ядра или хвоста кометы. Однако кометная гипотеза также не смогла объяснить большинство парадоксов ТМ. Но если ТМ не был кометой, откуда могла появиться в районе взрыва кометная пыль? После взрыва шаровой молнии на месте светящегося шара обычно остается облачко пылинок, по-видимому захваченных шаром в атмосфере в момент его образования. Поэтому если Тунгусская шаровая молния возникла в атмосфере, содержавшей частицы пыли от хвоста кометы, то они могли быть захвачены шаром и перенесены им в зону взрыва. Таким образом, если наша гипотеза о природе ТМ верна, то частицы космической пыли — единственные следы вещества Тунгусского тела, оставшиеся после его взрыва.

Двухнедельный младенец плавает, ест и даже спит под водой, двухмесячный — стоит без посторонней поддержки, трехмесячный — делает сальто и другие акробатические упражнения, плавает и ныряет, оставаясь под водой до десяти минут, в два раза перекрывая мировой рекорд по задержке дыхания знаменитого человека-дельфина Жака Майоля.

Это дети, рожденные в воде по специальной методике советского исследователя И. Б. Марковского. В Париже, на Международном конгрессе «Вода и сознание человека», ученые сделали заключение: «Появившиеся на свет таким образом младенцы обладают инстинктами водных жителей. Их естественной средой обитания становится Мировой океан — колыбель человечества. Работа Марковского представляет собой одно из самых интересных исследований века».

Среда обитания человека — океан. Невероятно, фантастично! И прежде чем поверить в человека-амфибию, попробуем разобраться во всем сами: известно, что верить всему — такое же суеверие, как и не верить ничему.

Игорь Борисович Марковский — наш современник, живет и работает рядом с нами, среди нас, но окружающие, может быть, даже не знают, что о нем, о его деле написано много статей в нашей и зарубежной периодике, что книга о его «детях воды» переведена на несколько европейских языков, что результаты его работы не раз демонстрировались по нашему телевидению и благодаря телевизионному мосту «Спутник» для телезрителей нескольких стран, что сюда, в квартиру на одной из московских улиц, приезжают специалисты из разных стран (Жак Майоль первым во Франции рассказал о советском «гении воды» и с радостью приветствовал своих соперников грудного возраста), что почетный доктор Калифорнийского университета Марковский был заочным участником совещаний и международных конгрессов в Париже и Новой Зеландии на темы родовспоможения в воде и плавания грудных детей, воспитания детей с помощью дельфинов.

…Игорь Борисович разговаривал со мной, стоя у телефона, часто отрываясь от разговора, потому что телефон звонил почти непрерывно. Этот старенький аппарат стоял на кушетке среди бумаг и журналов; длинный шнур от него тянулся в дверную щель. Рядом с телефоном лежали две толстые тетради в потрепанных коленкоровых переплетах. В них оставили свои адреса и телефоны сотни желающих встречи с автором «одного из самых интересных исследований века».

На стене, там, где многие вешают ковер, висела карта мира. На синем фоне океана цепочкой в определенном направлении двигались нарисованные дельфины. У противоположной стены — стеллажи с книгами. Но центральное место в комнате занимали спортивные снаряды для детей, подвешенные к потолку на тросах.

Впервые увидев Игоря Борисовича, можно поразиться контрасту между громкой его славой и тихой, тишайшей манерой его существования. Он будто неслышно плавал в воздухе, когда ходил по комнате, возвращался, отвечал на звонки и очень тихо разговаривал по телефону, будто боялся разбудить спящего. Больше говорили мы, пришедшие, а он молчал, много, очень много молчал и только слушал.

Однажды удалось подкараулить секундное выражение его глаз — выражение той одержимости, мужества и благородства, той внутренней силы и убежденности, которые и сделали его тем, кем он стал.

В связи с темой разговора он сказал:

— Был такой случай: у женщины за зри месяца до родов в пуповине образовался тромб. Но ребенок жил и развивался! Он жил за счет заглатывания околоплодных вод. Родился нормально, но… умер.

В глазах у Игоря Борисовича появилась боль.

— Ребенок мог остаться жить! Если бы родился не на воздухе, а в молочнокислой среде. Он бы остался жить…

Еще мальчиком Игорь однажды нашел в мусорном ящике брошенного новорожденного котенка. Дрожащий мохнатый скелетик — жалость переполнила сердце мальчика. Игорь выкармливал его молоком из пипетки, но прежде всего отмыл, выкупал. Чтобы избавиться от липкой помоечной грязи, от запаха, он купал его много раз. И заметил: котенок легко привык к воде, он доволен купанием, и даже погружение в воду не вызывает у него страха. Игорь купал найденыша много дней подряд и радовался тому, что котенок мурлычет от удовольствия. Это была первая спасенная им жизнь. А наблюдательный мальчик решил зафиксировать свое открытие и удивился, что взрослые кошки отчаянно сопротивлялись купанию и даже — был и такой случай в его жизни — от пережитого стресса, от страха воды умерла одна из его подопытных. Почему? Этот вопрос и эпизод с котенком стали исходной точкой открытия, об этом вспоминает Игорь Борисович, когда его спрашивают: «С чего началось?»

И еще одну веху следует упомянуть. Среди прочитанных книг по биологии, психологии, анатомии и по другим естественным наукам встретился ему трактат по акушерству, и он узнал, во что обходится резкий переход из невесомости внутриутробного обитания на открытый воздух под гравитационный удар. Специалисты сравнивают перегрузки при рождении человека с перегрузками космонавта, стремительно вернувшегося из космической невесомости.

Прочитав об этом, Игорь, подчиняясь внутреннему порыву, тут же, на полях, неожиданно для себя написал: «Так рожайте под водой!»

Так вспыхнула еще одна отправная точка будущей теории, имеющей теперь наименование «Из невесомости в невесомость».

Студент Института физкультуры, хороший пловец, тренирующийся под руководством высококвалифицированных мастеров, делает вдруг, казалось бы, крен в сторону: в проблему биомеханики родового процесса. И в том же 1962 году судьбе было угодно, чтобы Игорю Борисовичу снова пришлось спасать жизнь, но на этот раз это была жизнь человека — своего собственного ребенка. Девочка родилась недоношенной, ее вес чуть превышал полтора килограмма. Приговор врачей был единодушным: шансов выжить нет. Родители со страхом следили за ее судорожным дыханием; каждый вдох мог оказаться последним.

В таком состоянии Марковский решился провести первый эксперимент над человеком. Он опустил ребенка в ванночку, на три четверти наполненную водой. Ребенок ожил, будто сбросил тяжесть земного притяжения. Первые дни новорожденную держали в воде почти все время, по очереди поддерживая головку. Когда головка уходила под воду, она не пугалась, оставляла глаза открытыми, воду не глотала — сохранился внутриутробный инстинкт — не дышать. Семидневную дочку папа запустил в специально сделанный для нее аквариум, где ребенок проводил почти половину дня.

Через семь месяцев девочка спускалась по лесенке на дно бассейна за бутылочкой с молоком и могла оставаться под водой несколько минут. Она плавала своим собственным стилем, напоминающим брасс, но более целесообразным, замечали специалисты. А врачи поражались теперь уже не только тому, что она выжила, но и другому: по развитию девочка опережала своих сверстников. Марковский объяснил это просто: ребенок больше двигался, много плавал, а повышенная моторика способствует ускорению психических реакций. Посмотрим на две фотографии. На одной — упитанный полугодовалый ребенок с довольным видом сидит в углу на дне наполненного аквариума, с другой — двадцать лет спустя — на нас смотрит спортивного вида молодая девушка с веселым, уверенным лицом.

А тогда, в шестьдесят втором году, Игорь Борисович уверился в целебном и даже спасительном действии воды, купания и плавания грудных детей. И главное, в необходимости перехода плода из околоплодных вод опять же в воду. Игорь Борисович зарылся в книги, пытаясь в старых, забытых истинах найти что-нибудь подобное. И обнаружил все то же: новое — это хорошо забытое старое. Египтяне тысячи лет назад в случаях трудных родов опускали женщину в воду. А подметив, что дети, рожденные таким образом, способней остальных, нашли способ взращивать будущих жрецов.

Он был убежден в своей правоте, но убедить других, убедить людей официальных оказалось почти невозможным. Единицы прислушивались к его доводам, большинство же ученых смотрели на него как на безумного. Профессор И. П. Ратов объяснял это глобальностью идеи Марковского, сложностью ее восприятия. Для практической реализации идей Марковского, по его словам, необходима подготовка общественного мнения. На эту подготовку ушло много лет, но тем сильнее должна быть гордость за таких людей, как Марковский. Сотни и сотни обреченных на смерть или на дебильность детей обязаны ему жизнью и здоровьем. Поименно сейчас перечисляют тех, кто рискнул помогать ему в его первых опытах.

Одержимый идеей родов в воде, он берется за дело даже в безнадежной ситуации. У первой его пациентки был рак. Его залечили, но в результате облучения двое детей родились мертвыми. Женщина надеялась на чудо, обратившись к Игорю Борисовичу, но чуда не произошло: третий ребенок также родился мертвым. Вмешалось правосудие, Игорю Борисовичу пришлось доказывать свою невиновность. Состава преступления не нашли. Вероятно, многие отказались бы от дальнейшей борьбы, но Марковский не отказался.

Он принял уже. сотни родов в воде; к нему приезжают даже из других стран, зная, что его «дети воды» развиваются очень быстро, плавают с первых дней рождения, ныряют, как дельфины, начинают ходить в три месяца, а в два года выглядят на четыре. Подвижные, гибкие, акробатичные, общительные и жизнерадостные — они не способны переносить слишком много ограничений. У них более тонкая психологическая структура, и это оборотная сторона медали. Повышенная восприимчивость, необычность среди массы обычных людей — хорошо это или плохо?

Хорошо это или плохо, говорят авторы статей в разных странах, но тенденцию рождения человека в атмосфере невесомости и раннее плавание остановить уже нельзя; все больше и больше людей увлечены возможностью повлиять на человеческую эволюцию.

А сам Игорь Борисович с группой добровольцев и в контакте с учеными — специалистами в области психологии, психиатрии и кибернетики вот уже несколько лет занимается опытами на Черном море в дельфинарии. По особой методике с применением гипноза и аутогенной тренировки ведет дородовые занятия, принимает роды в воде и проводит плавание младенцев в присутствии дельфиньей стаи. И если приобщить к водному образу жизни человеческого детеныша еще до родов, пишут в нашей периодике, то можно полностью реализовать инстинкты водного жителя. Ученым удалось определить, что маленький ребенок умеет ориентироваться в воде по вкусу. И с помощью этого самого древнего анализатора — вкусового — отличать своих родителей от чужих людей. И это не случайно, что у новорожденного есть способности, которые полностью отсутствуют у взрослых. Возродив их начиная с внутриутробного периода, утверждает Игорь Борисович, можно приучить человека жить в океане…

Словом, эксперименты, разведка. А в разведку, как известно, отправляются особые люди, потому что там нужны особое мужество, смелость и гибкость ума. Там необходим риск. И он тем более оправдан, что практикующие врачи уже взяли из работ Марковского много полезного. Сконструирован аппарат, создающий зону пониженного давления, помогающий процессу рождения. Разработана методика спасения недоношенных. Внедрено в практику раннее плавание детей — именно в нашей стране организована первая в мире государственная школа детского плавания. Однако главное в работах Марковского, о чем говорят и наши и зарубежные ученые, — это возможность влияния на эволюцию человека.

Но каким образом сухопутное млекопитающее может долго, до десяти минут, не дышать воздухом? И что кроется под понятием «влиять на эволюцию человека»?

Феномен бездыханности

После волны недоумения, заинтересованности, подражания и, наконец, довольно широкого распространения родовспоможения под водой начались исследования этого феномена. Ученые как в нашей стране, так и за рубежом заявили: с момента рождения у человека начинает атрофироваться врожденная способность несколько минут безопасно плавать под водой без выплывания для вдоха воздуха. Человеческий организм приспособлен к подводному дыханию. У человека, так же как и дельфинов, утверждают ученые, в кровеносной системе происходит реакция расщепления углеводов с выделением кислорода. Вспомним: теория дыхательной гимнастики по методу йогов учит постепенно прибавлять секунды к длительности задержки дыхания; каждая лишняя секунда заставляет, утверждает это учение, активизировать способность организма самому вырабатывать кислород. Йоги начинали с секунды, а кончали демонстрацией «чудесных» погребений на определенное количество дней.

Способность накапливать в своем организме кислород, утверждают ученые, теряется или очень ослабляется, в сущности атрофируется, потому что мы не используем ее, как только начинаем дышать воздухом. Но эта способность существует. Однако из-за страха погружения в воду, как считает Марковский и другие исследователи, мы панически заглатываем воду, которая и душит нас, прежде чем эта способность начнет активизироваться. Вспомним сообщение, облетевшее весь мир, о четырехлетием Джимми, упавшем под лед озера Мичиган. Двадцать минут он находился под водой, следовательно, не дышал и все-таки остался жив. Это произошло, по мнению специалистов, благодаря заложенной у млекопитающих способности рефлекторно задерживать дыхание под водой, как это делают киты, дельфины, тюлени и, оказывается, в особых случаях человек. Так комментировал этот особый случай Игорь Борисович: мальчик потерял в воде сознание и не успел испугаться. Вместо сознания заработало подсознание, инстинкт предков: задержать дыхание. Его водоплавающие младенцы, устав, засыпают, лежа на воде, лицом вниз. Но время от времени рефлекторно поворачивают голову для вдоха, совсем так, как это делает лежащий на волнах дельфин. Так сухопутное млекопитающее, такое, как человек, может долго не дышать воздухом.

Резервы мозга

Одна из возможностей влиять на эволюцию человека, пишут авторы статей о работах Марковского, заложена в том, что «дети воды» имеют сильные паранормальные свойства, повышенную физическую подвижность, психическое совершенство. Игорь Борисович объясняет это отсутствием травм при рождении в воде, что, полагает он, позволяет разрабатываться и совершенствоваться более тонким функциям мозга.

Сейчас хорошо известно: мозг человека активно использует всего лишь 3–4 % своих возможностей. Нейроны мозга, работающие в зоне максимально ясного сознания и в зоне бессознательной психической деятельности, резко отличаются по скорости действия. На бессознательном уровне перерабатывается в секунду 10⁹ единиц информации, а на сознательном — всего 10². Бессознательное, как известно, с большой скоростью проделывает очень важную работу по руководству различными функциями организма, но у него есть и другие нагрузки: решать задачи со многими неизвестными. Бессознательное вступает в виде озарения, наития, предчувствия и пр. В экстремальных условиях, и это замечено не раз, человек способен на то, на что совершенно не способен в обычном состоянии. В ходе эволюции, за ненадобностью, перестали работать некоторые зоны мозга, ослабилась или вовсе атрофировалась их деятельность. Психологи утверждают, что проникновение к этим ослабленным функциям мозга благодатно для здоровья человека. Благополучное рождение, без родовых травм и стрессов в результате перепада давления сохраняет тонкие функции мозга. Так, очевидно, следует понимать выводы ученых о возможности влиять на эволюцию человека.

— Дин-дон, дин-дон, дин-дон! — разносится над ширью Северной Двины. Что это? Откуда столь непривычные теперь звуки? Колокольный звон! Ведь о нем еще более ста лет назад наш известный языковед и этнограф Владимир Даль писал уже как о заброшенном искусстве. Ну, а в наши дни совсем немного осталось знатоков-звонарей, да и те давно не звонят.

Так кто же устроил веселый перезвон здесь, на берегу далекой северной реки? Если пойти на зов колокольный, окажешься у ворот музея-заповедника деревянного зодчества «Малые Корелы», что под Архангельском.

Трудно не поддаться очарованию русского Севера. Не он ли вдохновлял художника И. Я. Билибина, создавшего зримый мир русских народных сказок?

Дивные города с суровыми сторожевыми башнями, островерхие храмы, причудливые терема с крыльцами и переходами.

По синю морю, словно птицы, летят ладьи, в темных лесах рыщут серые волки, а в тени деревьев притаилась избушка на курьих ножках. Верится, что она может, повинуясь волшебному слову, повернуться на них.

И вот мне посчастливилось убедиться в том, что все это не сказка, не вымысел, а реальная действительность музея-заповедника. Здесь, в Малых Корелах, едва ступив на территорию заповедника, попадаешь в далекое прошлое, в мир отважных поморов, охотников, лесорубов, землепашцев, в мир, открытый когда-то «волшебником» Билибиным.

Музей-заповедник занимает два лесистых холма. В нем собраны все типы деревянных построек, присущие Северу. Так и хочется назвать его энциклопедией русского народного зодчества. Все экспонаты — избы, амбары, бани, мельницы, часовни, колокольни, утварь, орудия труда, одежда и многое другое — собирали по Архангельской области в самых глухих и труднодоступных местах. Конечно, многое из разысканного и привезенного находилось в довольно плачевном состоянии и вот теперь, отреставрированное, помолодевшее, снова дарит радость людям своими формами и красками.

Идея спасения памятников народной архитектуры — перенесение их в специально созданные музеи под открытым небом — не нова. Впервые ее высказал швейцарский ученый Чарльз де Бонстеттен почти двести лет назад. Мысль очень понравилась, но дальше разговоров тогда не пошло. Понадобилось сто лет, чтобы она стала претворяться в жизнь. В 1872 году в Стокгольме был основан первый в Европе этнографический музей под открытым небом, в 1901 году появился музей под Копенгагеном, в 1902 году — в окрестностях Осло. Так в Скандинавских странах возник новый тип музеев.

Мировую известность приобрел парк-музей «Скансен» в Швеции. Его организаторы преследовали две цели: сохранить лучшие образцы народной архитектуры и возможно полнее показывать и популяризировать богатства народного зодчества. В «Скансене» посетители знакомятся с историей и культурой своей страны и в то же время могут отдохнуть и развлечься. Название этого музея стало нарицательным.

В Советском Союзе старейшим «скан-сеном» является Рижский этнографический музей, основанный в 1924 году; спустя три года начали создавать музей народной архитектуры в Коломенском под Москвой.

Музей «Малые Корелы» сравнительно молод: первый экспонат — мельница из деревни Бор — появился в 1968 году, а уже в 1973-м музей был открыт для посещений. Формирование его не закончено, все еще стучат топоры и многие памятники одеты в строительные леса. В музее установлено более семи десятков различных строений, а предполагается собрать до двухсот. Это один из крупнейших музеев деревянного зодчества.

Восемьдесят гектаров музейной территории делятся на шесть секторов — по числу культурно-этнографических зон Архангельской области: Каргопольско-Онежский, Северодвинский, Пинежский, Мезенский, Поморский и Важский. В каждой зоне населенные пункты имеют свои характерные особенности. Это отражено в экспозиции музея. Вот, скажем, Мезенскому сектору отведен участок возле крутого обрыва к реке Корелке. Дома стоят вдоль берега, как их ставили на Мезени, где было мало пригодных для обработки угодий. Потому и прижимались строения к берегу, чтобы не занимать хорошую землю под жилье.

В каждом секторе-деревеньке умело, с любовью воссоздан архитектурный облик северных российских сел, но этого мало. Посетитель видит картину жизненного уклада прошлого. Каждая деталь тщательно продумана. Избы повсеместно на Севере ставили высоко над землей, на высоком хозяйственном подклете — так теплее, зимой снегом не занесет, да и припасы удобно под полом хранить. Хозяйственный двор объединен с жильем общей крышей, поэтому в суровую северную зиму можно и на улицу не выходить, разве что по воду.

При этих общих чертах в каждом районе области жилище устраивали по-своему, привнося какую-то свою деталь в конструкцию, что-то свое в декоративное оформление избы.

В Каргопольско-Онежском секторе интересен дом из деревни Гарь. Это образец древнейшей простой четырехстенной избы, самый распространенный в Древней Руси тип жилища. В такой избе все помещения — жилые и хозяйственные — выстраиваются друг за другом по продольной оси, поэтому такой тип называют «изба-брус». Она предельно проста и цельна. Жилой этаж в три окна высоко поднят над землей на глухом подклете. С внутренней стороны бревна гладко затесаны на высоту человеческого роста. Потолок и пол сделаны из колотых пластин. Бревна раскалывали с помощью клиньев, а затем поверхность доски или плахи протесывали топором. Поперек избы под потолком проходит балка-матица, на которую опираются потолочины. Вся обстановка, кроме стола, традиционно врублена в стены.

На доме минимум украшений: резные причелины и водометы, конек да дым-ник. Дощатые трубы с задвижкой, или дымники, через которые выпускался дым в курных избах, характерны для Севера. В центральной части России дым выпускали через дверь или окно, что менее удобно. Чтобы усилить тягу, в дымнике прорезали сквозные отверстия самых различных форм, таким образом дымник становился одной из самых декоративных деталей кровли.

В Северодвинском секторе можно увидеть избы более совершенные и более приспособленные для жизни. Здесь есть уже избы, разделенные рубленой стеной на две комнаты, одна из которых — холодная горница. Это избы-пятистенки. Дом-шестистенка также имеет две жилые комнаты, а между ними заулок, помещение между двумя срубами, которое использовалось как чулан или сени.

В избе Щеголева из вычегодского села Ирта к сеням ведет большое и нарядное крыльцо. Оно стало главным элементом художественной композиции уличного фасада. Крыльцо как бы приглашает войти в избу.

Такие крыльца не только отмечали вход, связывая наружное пространство с внутренним, но и были местом, где происходили церемонии встреч и проводов гостей. Именно на крыльце гостю вручали хлеб-соль. Учитывая это назначение, крыльцо украшалось особенно тщательно и искусно.

Есть в Малых Корелах очень большие двухэтажные избы. Во втором этаже было столько же жилых помещений, сколько и внизу, но горницы были неотапливаемыми. Изба с большой русской печью располагалась в первом этаже. Такие двухэтажные дома возводили в расчете на большие семьи, где жили вместе деды, отцы, сыновья и внуки.

Особую прелесть и живописность музейным деревням придают овеянные студеными ветрами мельницы. Они свезены из различных уголков области и отличаются большим разнообразием. Здесь и мельницы-столбовки, в которых амбар с крыльями поворачивается вокруг осевого столба. Здесь и более позднего происхождения мельницы-шатровки. В этих мельницах амбар остается неподвижным, а вращается лишь завершение.

_{Взвоз хозяйственного двора северной избы Двухэтажный амбар с резными причелинами Крыльцо «об одном столбе» Фрагмент церкви Георгия (ХVII в.) из села Вершина}

Привлекают внимание высотные сооружения музейного комплекса — церкви и колокольни. В центре Карго-польско-Онежского сектора над лесом возвышается двухэтажный храм Вознесения из села Кушерека. Этот храм, построенный в XVII веке, завершается сложным пятиглавым кубом. Кубоватое покрытие, кокошники, шеи глав и сами главы одеты в чешуйчатые одежды из осинового лемеха. Рядом шатровая колокольня. Резные свесы кровель дают красивую игру света и тени на монументальных стенах.

В Северодвинском секторе установлена сорокаметровая церковь Георгия, также XVII столетия. От этого здания веет торжественной и богатырской силой.

В зелени деревьев прячутся небольшие часовни простых и непритязательных форм. Одни из них отличаются от обычного амбара лишь главкой над кровлей да небольшой галереей, над другими поднимаются очаровательные, в виде восьмигранной башенки, звоннички.

Ходишь по заповеднику и дивишься таланту народных мастеров, могуществу творческих сил народа. Здесь чувствуешь себя не сторонним зрителем, а скорее человеком, вернувшимся в отчий дом после долгой разлуки. Так естественна и непринужденна воссозданная в нем атмосфера крестьянского быта. В музее можно зайти в любой дом — двери гостеприимно распахнуты. В избах чисто прибрано, отскобленные песком и мочалкой сосновые стены сияют медовой желтизной, на полу лоскутные половики, возле печи ухват с помелом, на полке посуда, на столе пузатый самовар. Так и кажется, что хозяева отлучились на минутку и вот-вот войдут в горницу.

Все бытовые предметы в избе сработаны с большим художественным вкусом, Потребность в красоте всегда жила в северянах. Они заботились о внешнем виде вещей не меньше, чем о хлебе насущном. Что ни возьми — прялки, ковши, вальки для стирки белья — Все эти вещи с успехом выполняли бы свое назначение и без яркой, веселящей глаз росписи или узорчатой резьбы, но ведь известно, когда красота предивная радует душу, работа лучше спорится..

В некоторых избах сотрудники музея устраивают выставки, такие, как «Лен на Севере», «Современное народное искусство Севера» или «Традиционные сухопутные средства передвижения». Эта выставка экспонируется на гумне с овинами в Каргопольско-Онежском секторе.

Здесь можно увидеть охотничьи лыжи, крестьянские сани-розвальни с расходящимися врозь от передка боками, широкие сани-пошевни с сиденьем, одноконные легкие телеги, одноколки с волочагами (это такие двухколесные телеги, к которым сзади прикреплены два бревна. Они волочились по земле за телегой, а при подъеме в гору, при остановке упирались в почву, и одноколка не скатывалась вниз). В каждом экспонате народная смекалка, выдумка и художественный вкус, особенно ярко проявившийся в украшении самой приметной части упряжи — дуги. Они такие разные: расписные и резные, с медными бляхами, с колокольчиками.

Знакомство с народным зодчеством и декоративно-прикладным искусством помогает понять, в какой органической связи пребывали с ними искусство слова и народная музыкальная культура. Фольклорные праздники, языком которых заговорил музей в Малых Корелах, яркое подтверждение этой связи.

Исстари повелось, что на Севере народные празднества и гулянья были многолюдными и красочными. Все праздничные действа разыгрывались на широкой сельской улице, на лугу, на берегу реки. В них участвовало все население, не было равнодушных наблюдателей, потому и слышались отовсюду смех и оживленный говор. Ну, а уж веселиться в праздники на Руси всегда умели: с колокольным звоном, песнями, плясками, хороводами, катанием с ледяных гор и на тройках. В Малых Корелах ожили давние традиции, музей стал пропагандистом фольклорных произведений. Здесь отчетливо проявляется характерное для старинных праздников единство места и действия.

Колокольный перезвон — составная часть праздника. Мерным басовитым ударам колокола откликаются малые, вступая в перекличку на трех колокольнях музея. Искрометные, озорные «Северные звоны» открывают фольклорный праздник. И это не случайно. С незапамятных времен звон колоколов сопутствовал людям на жизненном пути. Он созывал на вече, предупреждал о появлении врага или иной беде. К колоколам всегда проявляли очень серьезное отношение, почти как к предметам одушевленным. История помнит, как отправили в ссылку колокол, тревожный звон которого поднял народ на бунт в Угличе после загадочного убийства царевича Дмитрия. А императрица Екатерина II повелела вырвать язык у набатного колокола Московского Кремля — его голос звал к восстанию 1771 года, известному как «чумной бунт».

О колоколах складывали легенды. Рассказывают, что после покорения Новгорода великий князь Московский приказал снять и перевезти в Москву вечевой колокол, который три с половиной столетия звучал над вольным городом. Когда его, привязанного к саням, везли через горушки Валдайской возвышенности, колокол не захотел покидать родной земли. Он высоко подпрыгнул, упал и разбился на множество валдайских колокольчиков. Тысячами отголосков донесся до нас их звон.

Отливали колокола с большим искусством, вкладывая в это дело всю душу. Украшали их затейливым орнаментом, клеймами и надписями. Определенным жизненным ситуациям соответствовал свой звон: будничный, торжественный, красный, плясовой, с малиновым перезвоном. Тут важен был и подбор колоколов, и выучка звонаря. А вот на пасхальной неделе разрешалось звонить каждому, кто пожелает. И тогда нередко с колоколен на всю округу раздавались «Камаринская», «Во саду ли в огороде», плясовые наигрыши и другие веселые праздничные мелодии.

Сотрудники Архангельского музея-заповедника во главе с этнографом Александром Давыдовым и профессионалы-музыканты под руководством преподавателя Архангельского музыкального училища Валерия Лоханского не дали погибнуть этой ветви старинной музыкальной культуры и возродили северные колокольные звоны. Молодые музыканты-звонари после упорных трудов в совершенстве овладели старинным искусством, и теперь по воскресным и праздничным дням плывут над Северной Двиной мелодичные колокольные звоны.

Двадцать три колокола московского, петербургского, ярославского, харьковского и местного литья, а также голландской работы подвесили на трех колокольнях музея. На вершине холма стоит могучая шатровая колокольня XVI века из северодвинской деревни Кулига-Дракованово. Это древнейшее сооружение музея-заповедника представляет собой стройную башню с открытым ярусом звона, завершенную шатром. Каркас колокольни состоит из семнадцати вертикально стоящих толстых столбов: шестнадцать стоит по периметру и один — в центре. Эти столбы с внешней стороны до яруса звона защищены восьмигранным срубом. Восьмерик начинается не от земли, а поставлен на своеобразное основание — четверик, который придает колокольне большую устойчивость и зрительно связывает ее с землей.

Шатровое покрытие стропильной конструкции опирается на обвязочную балку столбов каркаса и на центральный столб. Открытые части столбов украшены резьбой в виде овальных дынек и жгутов.

Колокольня своим видом напоминает сторожевые башни древнерусских деревянных крепостей. Это и понятно, ведь в давние времена колокольни помимо своего основного назначения служили еще и наблюдательными вышками. Поднявшись на колокольню из деревни Кулига-Дракованово, убеждаешься, как далеко просматривается вся округа. Широко разлилась Северная Двина и щедро несет свои воды в Белое море. Протянулась она на семьсот с лишним километров, и здесь, вблизи устья, мы видим ее во всей красе и мощи. С давних пор, еще со времен Ивана Грозного и Петра I, по этой реке в Архангельск, главный порт государства, сплавляли лес, шли суда со смолой, солью, рудой и другими богатствами Севера. В порту все это перегружалось в трюмы английских, голландских и иных заморских кораблей. Вдоль реки селились люди, они жили рекой и лесом. Здесь, среди леса, — одна, вторая, третья… деревеньки заповедника. Чтобы увидеть их, стоит приехать в Архангельск.

В нашей стране уже несколько десятков музеев под открытым небом. Они не похожи друг на друга. В каждом есть что-то неповторимое, свое. Музеи вызывают интерес у всех, даже у тех, кого само слово «музей» повергает в уныние, вызывая в памяти музейную тишину, застекленные витрины и скучные таблички. Здесь ничего подобного нет. Обстановка максимально приближена к реальной жизни. И все-таки это музей, потому что большинство экспонатов — уже прошлое, которое нельзя предать забвению, которое надо сохранить для потомков.

Музеи под открытым небом носят различные названия. Одни именуются музеями быта, другие — этнографическими, третьи — музеями-заповедниками народного зодчества. Но объединяет их то, что все они собирают, хранят, изучают и показывают, пропагандируют памятники архитектуры, раскрывают архитектурно-строительные традиции народа, воссоздают достоверную картину его жизни и быта, помогают не утерять связь времен, живое ощущение своих истоков. Дело это только начало по-настоящему развиваться, но, несомненно, у него богатое будущее.

Передо мной Красная книга СССР. Книга тревоги нашей за судьбу родной природы. Новое, второе ее издание, переработанное и дополненное. Теперь Красная книга страны состоит из двух томов, каждый из которых равен по объему предыдущему однотомному изданию, вышедшему в 1978 году. Первый том посвящен редким и исчезающим видам животных, второй — находящимся под угрозой исчезновения растениям.

Листаю второй том. Среди многообразия представленных в нем почти семисот видов, от высших растений до мхов, лишайников и грибов, взгляд останавливается на изображениях прекрасных цветов, хорошо знакомых по многим встречам.

Рододендроны… Что-то изысканное и чуть чопорное звучит в их названии. А происходит оно от двух греческих слов: «родон» — роза и «дендрон» — дерево. В названии маленькая неточность: «розовое дерево» чаще всего не дерево, а кустарники разной высоты — от карликовых и стелющихся до огромных, стоящих вровень с деревьями. Встречаются среди них и настоящие деревья, достигающие 15-метровой высоты. И долговечностью рододендроны могут равняться с лесными ветеранами — живут до двухсот лет.

По красоте и обилию цветения трудно найти «розовому дереву» соперников в местах его обитания. Вероятно, поэтому существует еще одно давнее название рододендронов — «альпийская роза». Нежные, у большинства видов крупные, иногда махровые цветки «альпийской розы» содержат целую гамму тонов. Во время цветения куст рододендрона представляет собой как бы огромный, сияющий великолепием букет. Причем разные виды в цветении можно увидеть от ранней, только пробуждающейся весны и до осени. Густо-зеленые овальные листья у многих видов не опадают на зиму, и растения сохраняют декоративность круглый год.

Еще одна ценная особенность рододендронов — пластичность, способность приспосабливаться к самым разным, в том числе к крайне суровым, условиям. Они живут на теплом юге под пологом субтропического леса и на холодных, продуваемых ветрами высокогорных лугах. Встречаются на болотах или лепятся по сухим обнаженным скалам и горным осыпям.

Велико многообразие рододендронов в природе… Многие сотни (по некоторым сведениям — тысяча!) видов расселились по всему северному полушарию, за исключением засушливых зон. Встречаются в Азии, Европе, Америке, главным образом в горах. Наши отечественные рододендроны — их около двадцати видов — живут на Дальнем Востоке, включая Камчатку и Сахалин, в Восточной и Западной Сибири, на Кавказе, в Карпатах.

В горах они несут важную природоохранную службу, укрепляя своими корнями каменистую почву. Многие виды славятся и широко используются как лекарственные и эфиромасличные растения. Словом, трудно переоценить это великолепное растение, реликт древней природы, сохранившийся в бесчисленной смене поколений до нашего времени.

И вот передо мной перечень рододендронов, попавших на страницы Красной книги СССР. Восемь видов, которым грозит опасность навсегда исчезнуть с лица Земли. Почти половина всего разнообразия этих растений, которым еще располагает наша страна!

Среди дальневосточных видов в Красной книге представлен, например, рододендрон сихотинский. Само название указывает «адрес прописки». В Приморье, на склонах Сихотэ-Алиня, его родина. Здесь он живет с доледниковых времен и больше нигде на земном шаре в естественных условиях не встречается. Как же велика должна быть наша общая ответственность за сохранность этой подлинной жемчужины родной природы!

Сихотинский рододендрон — испытанный землепроходец и альпинист. Он уверенно чувствует себя на крутых каменистых склонах, где образует куртины и заросли, лепится по скалам и гребням, но может поселиться и в горной тундре или на торфяном болоте, под сенью горного леса или в прибрежных песках. Он не боится крепких морозов и засухи, не поддается болезням и вредителям.

В майские дни его кусты сплошь одеваются крупными, до шести сантиметров в поперечнике, цветками, похожими на широко раскрытую лилию и окрашенными в нежно-розовые, темно-пурпуровые или фиолетовые тона. На среднерослом кусте можно насчитать до тысячи цветков!

Остроумно защищаются от морозов красивые, приятно пахнущие мягкие листья сихотинского рододендрона, не опадающие на зиму. Окрасившись ранней осенью в яркие желто-красные тона, перед наступлением прочных холодов они буреют и свертываются в трубку. Но не погибают, а весной раскрываются снова и продолжают жить.

Не правда ли, удивительно приятное растение сихотинский рододендрон? И как видим, прекрасно приспособленное к особым условиям своей родины. Что же случилось? Почему он оказался в Красной книге среди растений, которым грозит опасность полностью исчезнуть с лица Земли? Почему рядом с ним в Книге другие интереснейшие рододендроны Дальнего Востока, такие, как рододендрон Шлиппенбаха, Кочи, Редовского (названы по именам их первооткрывателей, ученых)? Из шести видов рододендронов Приморья четыре уже значатся как редкие, исчезающие, нуждающиеся в неотложной защите.

О причинах, которые привели к столь угрожающему положению, в Красной книге говорится скупо: обламывание на букеты, выпас скота, распашка земель, пожары. В общем в основном «хозяйственная деятельность человека».

Теперь дальневосточные рододендроны требуют серьезных мер по спасению. О них тоже убедительно и конкретно говорится в Красной книге СССР: запретить сбор и продажу, создать заказники, организовать строгую охрану.

Так обстоят дела с «альпийской розой» на Дальнем Востоке. А как в других зонах, в частности, с теми видами, которые еще не попали на страницы Книги наших потерь?

Большую радость в сумрачные зимние и предвесенние дни приносит нам каждый цветок. Но когда я вижу в цветочном магазине или киоске выставленную на продажу груду букетов, составленных из серых голых веточек, становится больно.

Веточки так называемого «багульника» идут нарасхват. Еще бы! Стоит принести такой букет в теплую комнату и поставить в воду, как через некоторое время веточки оживут. Сначала на них раскроются сиренево-розовые цветки, потом, после отцветания, будут готовы развернуться и листья. Но обычно до распускания листьев дело не доходит. Полюбовавшись мимолетной красотой цветения, хозяйка выбрасывает ставший ненужным букет в помойное ведро.

Читаю в январском номере газеты бодрую заметку: «Необычный подарок из забайкальской тайги получат жители Москвы, Ленинграда, Харькова. Им отправлено два миллиона веточек багульника…»

Два миллиона только из Забайкалья! И вряд ли те, кто гонит вагонами из разных зон Сибири эти голые веточки, как и те, кто ради мимолетного удовольствия ставит их в вазу, подозревают, что они — соучастники скоростного истребления еще одной драгоценности древней природы.

Багульником ошибочно называют один из видов рододендрона — даурский. Этот рододендрон, который носит еще одно название — маральник, — реликтовое растение Восточной и Западной Сибири. Встречается и на Дальнем Востоке. Он сохранился в холодных таежных краях с тех далеких времен, когда там было теплее, чем теперь на Черноморском побережье Кавказа. Мне довелось видеть его в цвету на склонах Алтайских гор. Незабываемая картина! Казалось, легли у подножия деревьев на не одетые еще листвой кусты легкие сиреневато-розовые облака, озарившие лес тихим немеркнущим светом.

Это было давно. В последние годы заметно поредели «рододендроновые облака». Судя по тому как активно «прореживают» заросли в других зонах Сибири, не миновать таять им до роковой черты и в Алтайских горах. Если общие благоразумие и воздержанность не возьмут верх.

Иван Владимирович Мичурин в одном из своих обращений к молодежи призывал шире использовать для украшения городов ценные дикорастущие породы, которыми богаты лесные и степные пространства нашей страны. Среди них он называл «красивейшее и выносливейшее растение Алтая — красноцветный маральник, цветущий еще на снегу…» Жаль, что этот призыв, прозвучавший больше полувека назад, не нашел пока нужного отклика. В городских парках и садах маральник почти не увидишь. Между тем опыт цветоводов-любителей Ленинграда, Москвы и Подмосковья показывает, насколько богаче и ярче может стать любой клочок городской или пригородной земли, поселись там нарядный и неприхотливый житель сибирской тайги.

Снова листаю страницы Красной книги. Вот «альпийские розы» Кавказских гор — рододендрон Смирнова и рододендрон Унгерна. Представители древнеколхидской флоры живут в горах юго-западной Аджарии. На территории нашей страны не встречаются больше нигде, за ее пределами — в Турции.

Между двумя видами много общего. Общие места обитания. Предпочитают влажные, покрытые лесом ущелья на высоте около тысячи метров над уровнем моря. Рододендрон Унгерна взбирается и до двухтысячной высоты. Оба — вечнозеленые кустарники, только рододендрон Смирнова не достигает и человеческого роста, а Унгерна — поднимается до шестиметровой высоты и может жить до 150 лет. Оба славятся красотой (один цветет крупными и яркими пурпурно-розовыми, другой — белыми), широко используются и как лекарственные растения. Это и привело оба вида к грани исчезновения.

Есть на Кавказе другие рододендроны, пока еще не попавшие в Красную книгу. Расскажу о встрече с одним из них. Она произошла летом в горах, подступающих к Черноморскому побережью.

Мы поднимались на холодную и вечно сырую Ачишхо, которая отличается исключительным обилием дождей. Говорят, что само название этой горы в переводе означает «мокрый мешок». Вот здесь, на высокогорных лугах, и увидели заросли «альпийской розы». Невысокие кустарники были усеяны крупными палево-белыми и кремовыми цветками. Собранные по нескольку на верхушках побегов и окруженные плотными густозелеными листьями, они выглядели как готовые изящные букетики, способные украсить любой интерьер. Среди хмурых и холодных гор, рядом с пятнами снежников, их хрупкая красота казалась почти нереальной.

Но кавказский рододендрон (таково ботаническое название этого вида), как и дальневосточные виды, — закаленный альпинист. Он не только мирится с коротким холодным летом высокогорья, с ветрами и морозами, с бедной почвой. Скрепляя корнями каменистые осыпи, он оберегает сами горы от разрушения дождями и ветрами, опекает другие, более слабые ростки жизни.

Однако встреча с этим жизнелюбивым и стойким обитателем гор была омрачена. Чем дальше шли мы туристской тропой, тем чаще встречались возле нее оборванные и помятые кустики рододендрона, брошенные, затоптанные цветы. Подумалось: если пойдет так и дальше, если не научимся бережному отношению к живой красоте, вероятно, уже ближайшие наши потомки увидят здесь лишь голые камни и осыпи. А жалкие остатки кавказского рододендрона, сохранившиеся где-нибудь в потайных местах, будут через Красную книгу взывать к человеческому милосердию.

Так ли уж все безнадежно с рододендронами? Вот другие встречи.

В мае улицы, парки и скверы Риги, Юрмалы, других городов Латвии заполнены цветами. И рядом с густыми купами цветущей сирени, наполняющей воздух ароматом, с ландышами повсюду в тенистых уголках розовеют, алеют кусты рододендронов. Переселенцы с гор не только прижились здесь, у берегов Балтики, они заметно похорошели и даже преобразились.

Рододендроны давно поселены рядом с человеком. В Англии их начали выращивать еще в XVIII веке, затем «альпийские розы» стали излюбленным цветком аристократии в других странах Запада. За первые сто лет интродукции, переселения из природы в искусственные условия, почти все дикие виды, в том числе многие из наших дальневосточных и кавказских, были испытаны в культуре. Одновременно с их помощью стали создаваться садовые сорта.

У нас рододендроны в культуре появились в середине XIX века, в том числе их новые сорта, выведенные в Петербургском ботаническом саду известным ученым-садоводом Э. Регелем. Позднее над расширением посадок «альпийской розы» работали другие селекционеры города на Неве. Примерно сто лет назад рододендронами стали заниматься в любительских садах Латвии.

Весенним днем довелось нам побывать у одного из латышских кудесников, в наши дни открывающего людям многоликую красоту «розового дерева».

Адрес Екаба Андерсона в Дубултах спрашивать почти не пришлось. Пройдя по зеленым улочкам этого района Юрмалы, вскоре мы увидели за легкой оградой заполнившее сад чудо цветения, от которого захватывало дух.

Садик Андерсонов, о котором были наслышаны, — это целая коллекция «розовых деревьев», покрытых густыми шапками всевозможных цветов — от снежно-белых до густо-малиновых, от чуть кремовых до апельсинно-желтых и фиолетовых, от простых до густо-махровых, похожих на пышную пачку балерины. Самое примечательное, что большинство из них — творения самого хозяина, талантливого селекционера-любителя, создавшего не один десяток новых сортов.

Этот приветливый, скромный человек был готов без конца ходить с посетителями по садику, рассказывать о своих питомцах, которым отдано несколько десятилетий жизни. Уже тяжела его походка, прожита большая жизнь, но совсем по-молодому блестят улыбчивые глаза, когда вспоминает он свою «рододендроновую эпопею».

Начал сразу после войны. По старым заброшенным дачам собирал с сохранившихся кое-где кустов семена. Приносил в здешнее садоводство, где работал садовником, сеял. Это был кропотливый труд, который заранее надо было рассчитывать на многие годы. Чтобы вырастить каждый кустик рододендрона от семени до первого цветения, требуется примерно пять лет. Но он был тоща полон сил и энергии. В садоводстве с годами развернулись обширные плантации, на которых выращивалось и продавалось ежегодно по три-четыре тысячи кустов рододендронов.

Екаб Екубович повел нас на опушку сосновой рощи, которая подступает к садоводству. Вся она, насколько видно, тоже была заполнена цветущими рододендронами. Величественные сосны, стоящие на сплошном цветочном ковре, создавали феерическую картину. Садовник рассказал, что сюда, под деревья, они когда-то высадили наихудшие саженцы, для которых не нашлось места в садоводстве. И что же? Слабенькие кустики быстро обжились под соснами и стали обгонять в росте самые сильные из живущих на открытых участках. С годами бросовые саженцы превратились в мощные кусты и даже обзавелись множеством потомков из семян, которые рассеивали вокруг себя.

Заметный след на земле оставил старый садовник. Добрый след. Его трудами многим в Латвии, да и в других местах страны, куда он вместе с женой Антониной Язеповной в ответ на сотни писем-запросов без конца посылал и семена, и саженцы, и советы по выращиванию рододендронов, — многим открылась и красота «розового дерева».

В Латвии занимаются рододендронами и большие научные коллективы. Возглавляют эти работы Ботанический сад Латвийского государственного университета им. Петра Стучки в Риге и Ботанический сад Академии наук Латвийской ССР в Саласпилсе, где собрана обширная коллекция дикорастущих видов, создаются новые сорта. На промышленных плантациях выращивают «альпийские розы» цветоводческие хозяйства.

Опыт Латвии, других Прибалтийских республик, научных учреждений Ленинграда и Москвы, Сибири и Дальнего Востока, где тоже ведется работа с рододендронами, говорит о полной доступности их культуры почти на всей территории СССР. В этом видится один из путей сохранения золотого фонда отечественных рододендронов, обогащения ими культурных насаждений.

И конечно, наш общий долг — не допускать дальнейших потерь в природе, для чего следует воспитывать в себе чувство ответственности за все живое, что окружает нас. «Граждане СССР обязаны беречь природу, охранять ее богатства», — говорится в Конституции СССР. К этому призывает и Красная книга СССР, созданная многолетним трудом целой армии ученых, подлинных хранителей природы. Книга — счет, предъявленный природой людям, книга надежды на сбережение всего многоцветья наших лесов и степей, гор и лугов, без которого оскудеет и человеческая жизнь.

Нет, я не собираюсь раскрывать тайну этих кораблей, единственных в своем роде. Ведь если рассказать «как это делается», тайна перестанет быть тайной, а с ней исчезнет и очарование волшебных корабликов, заключенных в старинные пузатые бутылки, словно ставших на якорь в хрустальной гавани.

Ах, вы очень хотите узнать, как заходят туда миниатюрные суденышки? Тогда вам придется удовольствоваться тем, что я написал в одной из своих од о труде таинственных корабелов. Только учтите, что я профессиональный обманщик и люблю мистификации:

О конечно, вам этого мало. Ладно, так уж и быть, я приоткрою вам часть тайны, но только часть, потому что раскрыть ее целиком мне просто не под силу.

Так вот, великий строитель волшебных корабликов — мой давний друг дон Карлос Голландер. Его биография скромна. Родился он в 1905 году в Баварии, трехлетним малышом попал в Чили, а позднее сорок пять лет бороздил моря и океаны, исходив не одну сотню километров по палубам парусников и пароходов. Первый свой рейс он совершил из Тал-тала в Мозамбик, а затем в Австралию. Не забыть ему финскую барку, на которой он шел из Плимута в Икике через мыс Горн, где океан обрушил на них всю свою ярость. Мой друг Голландер тогда не сходил на сушу ровно сто тридцать семь дней — сто тридцать семь дней жары, бурь и нелегкой работы матроса. Помнит он и то, как во время другого рейса, между Кардифом и Мехильонесом, на пятьдесят восьмые сутки на борту вспыхнул пожар и взорвались трюмы. Тогда Голландера подобрал аргентинский крейсер «Сакраменто».

Да, много пережил мой друг Карлос Голландер. Поэтому-то и хранит он свои воспоминания не в семейном альбоме, а в прозрачных стеклянных бутылках, которым испокон веков моряки вверяли свои последние послания, вручая их испытанным почтальонам — течениям и ветрам. Его воспоминания — это прежде всего суда, на которых он плавал: «Антофагаста», «Чоальин», «Бока Мауле», «Пучоко», «Киньенко», «Ранкагуа», «Федерико Вьехо», барк «Клаус», фрегат «Лаура», пятимачтовик «Флора», четырехма-чтовик «Мария».

Когда, оставив позади немало километров по длинным дорогам Чили, я приезжаю в Коронель, город, пропитанный запахом угля и дождя, и вхожу в дом старого морского волка, то оказываюсь на самой маленькой в мире верфи. В гостиной, столовой, на кухне, во дворе — повсюду шпангоуты, мачты, надстройки маленьких корабликов, которым предстоит встать на прикол в своих стеклянных гаванях. Дон Карлос прикасается своей волшебной палочкой к бушпритам и парусам, фокмачтам и марселям, и кажется, что даже легкий дым, стелющийся в порту, проходя сквозь его пальцы, превращается в шедевр искусства — в новенький, сверкающий отделкой кораблик, готовый отправиться в плавание по бурным волнам морей фантазии.

В моей коллекции моделей судов на почетном месте стоят те, что сработаны скромным мастером из Коронеля. Ведь он не только дал им жизнь, но и придал индивидуальность: дон Карлос обязательно расскажет, как получило судно свое название, в каких морях и океанах побывало, какие товары развозило под диковинными парусами, каких теперь уже более не встретишь.

В пузатых бутылках-гаванях у меня есть многие знаменитые суда, такие, как могучий «Потоси» и величественная «Пруссия» из Гамбурга, потерпевшая крушение в Ла-Манше в 1910 году. А мастер Голландер сделал специально для меня модель парусника «Мария Целеста», чья судьба с 1872 года стала одной из величайших тайн океана.

Дон Карлос Голландер — человек, смотревший в лицо бесчисленным опасностям за время скитаний по морям и океанам, человек, владеющий тайной удивительного мастерства, — величественно прост. Это та простота моряков и железнодорожников, вообще людей-скитальцев, которую можно только пожелать поэтам и художникам. В его руках чудесным образом соединились дар умельца и опыт человека, прошедшего через многие невзгоды жизни. В своем скромном занятии он постоянно открывает для людей огромный мир. Его кораблики в бутылках словно бы продолжают скользить по волнам, меняя курс, борясь со штормами, заходя в шумные порты. Стоит закрыть глаза, и вы воочию видите все это.

Увы, жаль только, недолго осталось жить этому волшебному искусству, к которому приобщился и дон Карлос Голландер. Не много осталось людей, творящих эти удивительные миниатюрные чудеса. Так пусть все знают, что на юге Чили благодаря натруженным рукам этого старого моряка любой сможет увидеть, как таинственные суденышки входят в свои хрустальные гавани. Но даже если вы увидите и узнаете «как это делается», тайна все равно останется тайной, ибо сказочные кораблики, как и многие прекрасные творения рук человеческих, умеют хранить секрет своего необъяснимого очарования.

Днем он бегал с репортерским блокнотом по лондонским докам, суетился среди брокеров в залах страховых судоходных компаний, а вечерами в своей убогой мансарде при свете свечи писал фантастические романы. Но Моргану Робертсону не везло: издатели отказывались печатать его сочинения о битвах обитателей диковинных планет с чудовищными ящерами и динозаврами. «Пожалуй, нужно максимально приблизиться к реальной действительности», — решил молодой репортер и избрал местом действия нового романа Атлантику.

Робертсона давно уже привлекал ажиотаж пароходных компаний Англии и Америки вокруг «Голубой ленты Атлантики». Этот символический приз скорости присуждался судам за самый быстрый переход через океан. По мере того как развивалась техника мирового судостроения, скорости на море стремительно росли.

В 1838 году колесный пароход «Грейт Вестерн» пересек океан за 15 суток, полвека спустя винтовое судно «Сити оф Парис» пришло из Ливерпула в Нью-Йорк уже за 6 суток, со средней скоростью более 20 узлов. Именно Северная Атлантика была тем гигантским полигоном, где проверялись лучшие конструктивные решения в области судостроения, испытывались судовые котлы, паровые машины, турбины, гребные винты.

Новый роман Робертсона вышел в свет в 1898 году под странным названием «Тщетность».

О чем же писал этот способный, но неудачливый литератор? Фабула книги вкратце сводилась к следующему.

В Англии построили небывалой величины трансатлантический лайнер, которому дали название «Титан». Он считался непотопляемым, самым комфортабельным, роскошным и самым быстроходным в мире. Право совершить на нем первое плавание через океан выпало на долю «сильных мира сего» — миллионеров Старого и Нового Света. Холодной апрельской ночью «Титан» со всего хода врезался в айсберг и затонул. Спасательных шлюпок на борту гигантского корабля не хватило, и большая часть пассажиров (а всего их было около двух тысяч!) погибла… Северная Атлантика оказалась немым свидетелем страстей человеческих — героизма, подлости, великодушия и трусости…

Столь мрачная фабула романа пришлась не по вкусу англичанам — представителям сугубо морской нации, и о «Тщетности» вскоре забыли.

Прошло 14 лет… Неожиданно имя мало кому известного писателя Моргана Робертсона появилось на первой полосе лондонской «Таймс». Официальное правительственное сообщение гласило:

«Небывалое в морских летописях несчастье произошло в Атлантическом океане. Пароход «Титаник» компании «Уайт Стар», выйдя 11 апреля 1912 года в свое первое плавание, столкнулся с айсбергом и затонул. По последним сообщениям есть основания полагать, что из 2800 человек спаслось менее 700».

Англичане были потрясены. Все, что придумал когда-то Робертсон, предстало горькой правдой, — все, вплоть до подробностей. Название пароходов: вымышленный «Титан» и реальный «Титаник». Размеры и устройство почти схожи, у обоих лайнеров по четыре трубы и по три винта. Длина «Титана» — 260 м, «Титаника» — 268 м. Почти совпадают соответственно и другие данные: водоизмещение — 70 000 т — 66 000 т; мощность машин — 50 000 л. с. — 55 000 л. с.; максимальная скорость — 25 узлов — 25 узлов. И что удивительно — причина, место и время года катастрофы одни и те же! Как на «Титанике», так и на «Титане» находились миллионеры и представители высшего общества; на обоих судах не хватило шлюпок и спасательных жилетов.

Перечень совпадений настолько велик и достоверен, что заставляет задуматься: как вообще могло осуществиться такое пророчество? Газеты называли Моргана Робертсона мрачным гением, оракулом, ясновидцем. В его адрес шли сотни горьких писем от вдов и сирот тех, кто погиб на лайнере. «Тщетность» была предана проклятью, роман никогда больше не издавался, а само слово «Титаник» стало символом величайшей катастрофы, небывалого бедствия на море. Этим именем не было названо ни одно из построенных с тех пор в мире судов, да и вряд ли будет названо.

За рубежом о «Титанике» написаны сотни книг и официальных отчетов, тысячи статей, поставлены пьеса и два кинофильма, созданы многочисленные радио- и телепередачи.

Эта катастрофа невероятна не только своими масштабами, но и целым рядом удивительнейших совпадений и случайностей, каких не придумать даже самому изощренному фантасту.

За 76 лет описание гибели «Титаника» обросло всякого рода домыслами и измышлениями.

В мировой прессе появилось немало «сенсационных» подробностей, оказавшихся плодом воображения многочисленных (их почему-то оказалось намного больше, чем спасшихся) очевидцев катастрофы и досужих репортеров.

Человечество, особенно в наш космический век, питает определенную слабость ко всякого-рода сенсациям. Вспомним, насколько популярны за последние годы оказались темы Тунгусского метеорита, снежного человека, летающих тарелок и Бермудского треугольника. Однако, когда речь идет о сенсациях, всегда следует помнить, что там, где недостает фактов, всегда есть широкий простор для всяческих умозрительных спекуляций. Так и с «Титаником». Чего только не услышишь об этой катастрофе!

Вот некоторые утверждения (все они ошибочны), которые иногда можно услышать.

«Титаник» был самым большим и самым быстроходным судном, когда-либо построенным людьми. Его капитану владельцы парохода приказали развить максимальный ход и установить рекорд скорости плавания. Во время тумана пароход на полном ходу врезался в айсберг, отчего произошел взрыв котлов и корабль мгновенно затонул. Перед столкновением пассажиры танцевали под оркестр на палубе. Поскольку «Титаник» считался непотопляемым, спасательных шлюпок на нем не было, из-за чего почти все погибли. Корабль затонул, унося с собой несметные сокровища в виде золотых слитков и драгоценных камней…

Фактически же гибель «Титаника» — трагедия, выросшая из цепи случайностей, — стала проявлением закономерности. Эта цепь случайностей с некоторыми до сих пор неясными моментами катастрофы широко обсуждается специалистами на страницах отечественной и зарубежной печати. И особый интерес к «Титанику» человечество проявило в 1986 году, когда после долгих поисков с помощью современной электронно-акустической аппаратуры на дне океана был обнаружен его корпус.

В конце прошлого века на морских путях Северной Атлантики конкуренция между судоходными монополиями капиталистических стран резко обострилась. Армия безземельных крестьян и безработных из европейских городов, эмигранты, стремившиеся за океан в поисках лучшей доли, многочисленные представители деловых кругов обоих континентов, тысячи туристов составляли в те годы огромный пассажирский поток. Достаточно сказать, что только за первое десятилетие XX века через Атлантический океан в западном направлении было перевезено более 20 миллионов человек. Для такой массы людей нужен был специальный флот регулярно отходящих пассажирских судов. Это вызвало быстрое развитие судостроения не только в такой морской стране, как Англия, но и в Германии, которая в результате бурного промышленного подъема начала выходить на второе место в мире после Великобритании по тоннажу торгового флота. В 1888 году в Германии организуется крупный судоходный концерн «Гамбург-Америка линие» и быстро развивается старая компания «Норддейчер Ллойд». По темпам роста своего торгового флота и по степени концентрации капитала они значительно опережают самые крупные английские компании «Кунард» и «Уайт Стар».

В эти годы на трассах Северной Атлантики идет ожесточенная борьба между пассажирскими лайнерами за символический приз скорости «Голубая лента Атлантики».

В 1909 году английский лайнер «Мавритания» водоизмещением 38 тыс. т, длиной 240 м, принадлежавший фирме «Кунард», показал среднюю скорость 25,7 узла. Конкурирующая фирма «Уайт Стар», уже потерявшая свою былую славу, отлично понимала, что «Голубая лента» — это магнит, притягивающий на пароход основную массу пассажиров и дающий право на контракт по перевозке правительственной почты. И вот в конце 1909 года эта фирма заказывает в Белфасте на верфи «Харланд энд Волф» два однотипных лайнера — «Олимпик» и «Титаник» — небывалого для того времени водоизмещения. При этом ставится условие, чтобы оба парохода были лучше всех существовавших тогда у других компаний и удовлетворяли всем прихотям высшего общества. Фирма хорошо изучила вкусы богатых пассажиров, приносивших ей основной доход. Последние требовали роскоши и удобств, при которых времяпрепровождение на океанском лайнере мало чем отличалось от времяпрепровождения в большом европейском городе.

Фирма «Уайт Стар» решила перещеголять конкурентов не скоростью, а роскошью и удобством пассажирских помещений двух своих новых лайнеров. Поэтому девиз фирмы «Уайт Стар» стал: «Умеренная скорость, но повышенный комфорт».

Вот почему на обоих лайнерах помимо кают и помещений третьего класса имелись каюты-люкс, обеденные салоны, фойе, холлы, вестибюли, театр, бальные залы, плавательные бассейны, бары, читальные залы и т. п.

Спущенный на воду «Титаник» считался самым большим судном в мире. Он имел одиннадцать палуб, соединенных между собой 9 электрическими лифтами. Высота от воды до шлюпочной палубы равнялась 18,5 м. От киля до верха дымовой трубы расстояние составляло 54 м. Диаметр дымовой трубы был равен 7,3 м. (Если положить эту трубу на землю, то в ней можно было бы разместить две железнодорожные колеи.) Вес каждого станового якоря парохода составлял 14 т, а вес каждого звена якорной цепи — 80 кг. Руль лайнера весил 100 т.

«Титаник» был не только самым большим судном в мире, но и самым богатым по устройству и отделке внутренних помещений. В бортах лайнера имелось более 2000 иллюминаторов.

Огромный обеденный салон для пассажиров первого класса по высоте охватывал три палубы. На пароходе были сделаны зимние сады, огромные вестибюли дворцового стиля, вычурные, как в замках королей, камины, широкие лестничные проходы, отделанные дубом и орехом, великолепные балюстрады с причудливыми завитками чугунных узоров. Все общественные помещения лайнера были отделаны в различных архитектурных стилях: ампир, барокко, эмпайер, людовики, тюдоры и модерн. Особой гордостью фирмы «Уайт Стар» считались огромные часы «Титаника», украшенные двумя бронзовыми нимфами, которые олицетворяли Честь и Славу, венчающие Время.

Небезынтересным будет здесь привести высказывание о роскоши «Титаника» одного из членов его экипажа — бывшего судового пекаря Чарлза Бэрджесса, который спасся и позже долго плавал на других лайнерах.

«Да, конечно, он похож на «Олимпик», но «Титаник» будет позамысловатее. Взять хотя бы обеденный салон. На «Олимпике» там даже и ковров не было, а на «Титанике» — эх, там ноги утопали в ковер по самое колено. Ну, а мебель на «Титанике» была такая тяжеленная, что отдельные предметы можно было поднять лишь с большим трудом. Я уже не говорю о стенных панелях… Пароходы теперь могут делать более крупными и быстроходными, но уже не будет той любви и того старания, которые были вложены в постройку «Титаника». Это был красивый, удивительный корабль».

Помимо кают класса «люкс» на «Титанике» имелись два суперлюкса, отделанные с изумительной по степени затрат роскошью. Помещения каждого из этих суперлюксов включали гостиную, гардеробную, спальню, ванную комнату и отдельную прогулочную палубу с садом. Стоимость проезда в такой «каюте» в один конец составляла 4350 долл, (примерно 50 тыс. долл. — по современному курсу).

В отличие от «трансатлантиков» других судоходных фирм-конкурентов «Уайт Стар» оборудовала на своем чудо-детище поле для игры в гольф, теннисный корт, скейтинг-ринг, турецкие бани и т. д.

Экипаж «Титаника» насчитывал почти 800 человек, из которых 500 — стюарды, повара, горничные и пр. Лайнер мог принять 3500 пассажиров, размещенных в трех классах.

Как только «Титаник» закончил ходовые испытания, его владельцы, обеспечив судну самую широкую рекламу, назвали его «непотопляемым и самым безопасным лайнером в мире». Эта характеристика была принята общественностью, что называется, на слово и очень быстро укоренилась в сознании тех, кто купил билет на первый рейс в Америку. Из дальнейшего описания событий читатель поймет, что убедительная реклама, созданная «Титанику», сыграла немаловажную (и печальную) роль.

Ни при каких условиях построенный пароход не мог быть таковым назван. Это противоречит законам физики и здравого смысла. Непотопляемых судов не существует, хотя и возможно изготовить определенную емкость, которую при определенных условиях можно будет назвать «непотопляемой».

Капитаном нового лайнера был назначен один из ветеранов британского торгового флота — Эдвард Джон Смит. Ему было уже шестьдесят с небольшим лет, из которых он верой и правдой 38 прослужил компании «Уайт Стар». С 1887 года Смит был капитаном таких известных лайнеров фирмы, как «Рипаб-лик», «Британик», «Маджестик», «Балтик», «Адриатик» и «Олимпик». За долгую службу капитан Смит потерпел лишь одну серьезную аварию. 20 сентября 1911 года он выводил в первый рейс из Саутгемптона новый лайнер «Олимпик». При расхождении с британским крейсером «Хаук» возникло взаимное присасывание масс обоих судов. Корабли столкнулись, повредив друг другу борта. После тщательного разбирательства капитан Смит был признан невиновным в этой аварии. Должность капитана «Титаника» он получил в качестве бенефиса перед уходом на почетную пенсию. Смит имел диплом капитана «экстра-мастер», государственные награды и являлся членом исполнительного совета Ассоциации торгового мореплавания Великобритании.

Англичанин Уолтер Лорд в своей книге «Последняя ночь «Титаника»», изданной в Лондоне в 1956 году, писал:

«Смит являлся не просто старейшим капитаном. Это был бородатый патриарх, которого одинаково почитали как члены экипажа, так и пассажиры. Им нравилось в нем абсолютно все — в особенности поразительное сочетание твердости характера и светскости манер».

Отправлявшийся из Англии в свой первый рейс «Титаник» не только представлял собой фешенебельный плавучий «паллас-отель», но и оказался местом встречи представителей высшего общества Старого и Нового Света. Только что построенное судно было для них не столько средством переправы через океан, сколько местом для деловых контактов. На борту «Титаника» оказалось полтора десятка миллионеров и различного рода нефтяных, угольных, стальных и железнодорожных «королей». Самым богатым из них считался американец Джон Джекоб Астор — обладатель 150 млн долл. Он год назад женился на 19-летней Мадлен Форс («красавице с глазами сфинкса») и после поездки по Египту с молодой женой и любимым эрдельтерьером по кличке Китти возвращался в Нью-Йорк.

Здесь был и компаньон небезызвестного миру Джона Моргана — владелец 100 млн долл. Бенджамин Гуггенгейм, и английский миллионер Космо Дафф Гордон, и основатель сети крупнейших в мире универсальных магазинов «Мейси», член конгресса США Исидор Штраус, и энергетический «король» Филадельфии Джордж Уайденер, подаривший своей жене на рождество нить жемчуга стоимостью 750 тыс. долл., в которой семь жемчужин были величиной с голубиное яйцо.

К «второстепенным» миллионерам «Титаника» следует отнести Реблинга, Хейса, Даллеса, Тоссинга, Хойта, Мура и шотландскую виконтессу Роте. В первом классе лайнера готовились к путешествию через океан такие знаменитости, как сенатор Картер, сенатор Эллисон, член британского парламента Норман Грейч, железнодорожный магнат Джон Тэйер, адъютант президента США майор Арчибальд Батт, английский публицист Вильям Стэд, театральный режиссер Генри Харрис и др.

Одним словом, не зря еще до выхода в море газеты назвали «Титаник» «экспрессом миллионеров». Более скромная, но принадлежавшая к высшему обществу публика ехала на «Титанике» во втором классе. Это были ученые, артисты, писатели, художники, поэты, архитекторы и пр.

Пассажиры третьего класса занимали каюты и кубрики на самых нижних палубах лайнера, причем пс традиции того времени холостые мужчины находились в носовых кубриках парохода, а незамужние женщины — в кормовых.

3 апреля 1912 года «Титаник» прибыл в Саутгемптон, где принял на борт часть пассажиров, уголь и запас продовольствия на рейс в Америку и обратно. Вот перечень продуктов, которые были погружены в его трюмы: 40 т свежего мяса, 12 т дичи, 450 кг чая, 35 тыс. куриных яиц, 250 баррелей муки, 7 т молока, 1,5 т сливок, 5 т сахара, 40 т картофеля, 15 тыс. бутылок эля и портера, 12 тыс. бутылок минеральной воды и 1000 бутылок вина.

Утром 10 апреля три мощных буксира начали выводить «Титаник» из порта Саутгемптон в открытое море. На набережной толпы народа с восхищением смотрели на исполинское судно, поблескивающее свежей краской на весеннем солнце.

«Титаник» в «упряжке» буксиров медленно двигался вдоль причала, где стояли английский лайнер «Оушеник» и американский лайнер «Нью-Йорк».

Говорят, что самые горькие фразы, когда-либо придуманные людьми, — это «если бы» и «могло бы быть». В злополучной цепи удивительнейших случайностей и совпадений, решивших судьбу «Титаника», таких «если бы» пять. И первое из них произошло именно в этот момент. В результате возникшего явления присасывания масс «Нью-Йорк» начало притягивать к двигавшемуся рядом «Титанику». Словно нитки, оборвались семь швартовых (толщиной с руку) концов, удерживавших американский пароход с кормы. Толпа пассажиров, стоявших на палубе у леерного ограждения, мгновенно отхлынула от борта. Капитан Смит, поняв опасность, бросил ручки машинного телеграфа на положение «стоп». Расстояние между левым бортом «Титаника» и кормой «Нью-Йорка» не превышало трех метров. Столкновения удалось избежать. Если бы лайнеры столкнулись, то наверняка роковой рейс «Титаника» был бы отложен. Но буксиры «Нептун» и «Вулкан» благополучно вывели исполина в открытое море. После этого он пересек Ла-Манш, зашел в Шербур, принял на борт еще часть пассажиров и почту и снова вернулся к берегам «Туманного Альбиона», на этот раз — в Куинстаун. Здесь также погрузили почту и приняли на борт последних пассажиров. Среди них был Томас Эндрюс — директор-распорядитель фирмы «Харланд энд Волф», построившей «Титаник». Он принимал участие в проектировании лайнера и наблюдал за его строительством. «Титаник» был для этого человека родным детищем, которым он очень гордился. С группой инженеров-инспекторов верфи Эндрюс во время первого рейса должен был выявить и потом устранить все недоделки и недостатки.

В Саутгемптоне на борт «Титаника» поднялся и занял каюту-люкс № 51 на палубе «Б» Брюс Исмей, миллионер. Фактически новый лайнер принадлежал ему. Он являлся президентом американской «Международной компании торгового флота», председателем и директором-распорядителем «Океанской пароходной компании Ливерпуля», куда входила фирма «Уайт Стар», и директором-распорядителем последней. Кроме того, Исмей был директором железнодорожной компании «Лондон Мидленд энд Скоттиш рэйлроад» и директором компании «Бирмингемского судоходного канала».

На борту «Титаника» находилось 1316 пассажиров и 891 член экипажа (один кочегар дезертировал с судна за пять минут до отхода) — всего 2207 человек. 11 апреля 1912 года, в 14 часов 00 минут он начал свое роковое плавание…

Светящийся циферблат часов на ходовом мостике «Титаника» показывал судовое время 23 часа 40 минут. Заканчивалось воскресенье 14 апреля — четвертый день плавания. Винты лайнера вращались со скоростью 75 оборотов в минуту, лаг показывал скорость 22,5 узла. Над Северной Атлантикой стояла ясная безлунная ночь, воздух был чист и прозрачен, на небе ярко мерцали звезды. Океан напоминал необъятное зеркало, затянутое черным шелком. На передней мачте лайнера, на высоте 30 м над палубой, в специальном наблюдательном пункте, который моряки называют «вороньим гнездом», два матроса напряженно вглядывались в темень ночи. Океан и небо слились в один непроглядный черный фон. Ввиду исключительно спокойного состояния моря горизонт был неразличим.

Внезапно один из впередсмотрящих, Фредерик Флит, увидел прямо по курсу корабля нечто более темное, чем ночная тьма. Ударив трижды в сигнальный колокол, он снял телефонную трубку и сообщил на мостик: «Прямо по носу айсберг, сэр!» В ответ послышался спокойный голос первого помощника капитана Уильяма Мэрдока: «Благодарю». Тут же последовала его команда стоявшему у штурвала рулевому: «Лево на борт!»

Через пару секунд после этой команды ручки машинного телеграфа были переведены в положение «стоп» и тут же — на отметку «полный задний ход». Сквозь передние стекла ходового мостика Мэрдок уже видел приближавшуюся громаду айсберга, она надвигалась со стороны носа «Титаника» и казалась выше уровня бака лайнера. Судно продолжало с той же скоростью мчаться вперед, хотя все три его гребных винта вращались теперь на задний ход. Прошло ровно 38 мучительных ожиданием секунд, как нос парохода начал медленно уваливаться влево. Курс изменился на два румба. Первому помощнику показалось, что еще две-три секунды, еще каких-нибудь пять метров отойти влево — и айсберг, не коснувшись борта, пройдет справа. Но, увы!

Здесь опять необходимо сказать несколько слов об очередном «если бы». Несмотря на безлунную ночь, впередсмотрящий заметил бы айсберг не за полмили (926 м), а за две или за три, если бы на море было хоть небольшое волнение или зыбь. В этом случае он увидел бы белые барашки у краев айсберга. Как позже стало известно, «Титаник» столкнулся с «черным айсбергом», т. е. с таким, который недавно перевернулся в воде. Обращенная к «Титанику» сторона этого айсберга имела темно-синий цвет, из-за этого не было фосфоресцирующего явления. Белый айсберг при подобном условии мог быть замечен за милю.

Итак, прошло ровно 38 секунд. Судно слегка дрогнуло, и стоявшие на мостике почувствовали какую-то странную вибрацию огромного корпуса корабля. «Титаник» буквально прогладил айсберг своим правым бортом, при этом на носовую палубу парохода, справа от фок-мачты, упало несколько тонн льда. Его обнаружили и в отдельных каютах правого борта, иллюминаторы которых были открыты для проветривания на ночь. Получилось так, что форштевень «Титаника» за несколько метров от ледяной горы прошел свободно, а подводная часть правой скулы судна в районе форпика столкнулась с острым подводным выступом айсберга, так называемым «шипом». Причем «Титаник» не просто чиркнул скулой об этот выступ, а именно прогладил подводной частью на полном ходу треть длины правого борта. При этом обшивка парохода была разрезана льдом на протяжении почти 100 м, словно консервная банка открывалкой.

По-разному ощутили и поняли этот удар люди, находившиеся в разных местах судна. В момент удара пассажиры, сидевшие в верхних салонах лайнера, услышали из глубины судна негромкий скрежет, на столах задребезжали и зазвенели серебряные приборы и посуда. Некоторым показалось, что толчок вызван ударившей в борт судна большой волной. Другим скрежет напоминал звук чего-то рвущегося, как если бы кто-то отрывал длинный лоскут ситца.

Большая часть обитателей верхних палуб явно ощутила какой-то гремящий, скрежещущий звук. Некоторые пассажиры, находившиеся в это время на палубе, видели, как айсберг, немного возвышавшийся над шлюпочной палубой, «прошелся» вдоль правого борта, как падали в воду глыбы льда, отколовшиеся от этой плавно проскользнувшей мимо горы. Тут же айсберг исчез в темноте.

По-другому ощутили удар об айсберг люди, находившиеся в нижних помещениях парохода. Например, в котельном отделении № 6, когда зазвенел сигнальный колокол и над водонепроницаемой дверью замигал красный свет, раздался оглушительный грохот. Вода каскадом ворвалась в котельное отделение, забурлила водоворотами вокруг трубопроводов и клапанов.

Для пассажиров, каюты которых размещались глубоко внизу по правому борту, «неясный скрежещущий звук» оказался невероятным грохотом, который заставил их выскочить из постелей. Не прошло и десяти минут, как стали появляться первые тревожные признаки того, что на «Титанике» не все гак благополучно, как должно было быть.

Как только прекратился скрежет льда о подводную обшивку борта парохода, на ходовом мостике «Титаника» появился капитан Смит. Как явствует из показаний на суде четвертого помощника капитана лайнера Боксхолла, последний шел по коридору на ходовой мостик, когда услышал три удара колокола и команду: «Лево на борт!» Поднявшись на мостик, он увидел, что ручки машинного телеграфа стояли в положении «полный задний ход». Он также видел, как Мэрдок повернул рычаг автоматического закрытия дверей водонепроницаемых переборок. По его словам, часы на мостике показывали 23 часа 40 минут. По свидетельству Боксхолла, между капитаном Смитом и Мэрдоком состоялся такой разговор:

— Что случилось, господин Мэр док?

— Мы ударились о лед. Я намеревался обойти его слева, но судно было уже слишком близко, я среверсировал машины и ничего больше не смог сделать.

— Закройте аварийные двери!

— Они уже закрыты, сэр.

Казалось бы, что несший вахту первый помощник капитана Мэрдок поступил вполне правильно, положив руль на борт и среверсировав машины парохода. Во всяком случае во время разбирательства обстоятельств катастрофы как в Нью-Йорке, так и в Лондоне этот вопрос не обсуждался. Однако это очень важный вопрос и еще одно «если бы» в цепи злополучных случайностей, преследовавших «Титаник». Позже выяснилось, что если бы Мэрдок не среверсировал машины сразу же после команды «лево на борт», то «Титаник» наверняка избежал бы столкновения с айсбергом. Вот что об этом пишет один из известнейших в Англии кораблестроителей, почетный вице-президент Королевского общества кораблестроителей, профессор К. Барнаби, в своей книге «Некоторые морские катастрофы и их причины» (Лондон, 1968):

«Единственной надеждой Мэрдока было как можно быстрее повернуть судно влево, а потом вправо, огибая айсберг. Команда «лево на борт» является правильной, и маневр почти удался. Однако команда среверсировать машины уменьшала активность руля и тем самым задерживала необходимый поворот. Действие руля зависит от квадрата скорости потока воды, обтекающего перо руля, и эта скорость сразу же была уменьшена реверсированием центрального винта, расположенного впереди пера руля».

Можно предполагать, что если бы Мэрдок знал, что «Титаник» так поздно изменит курс и пробоина из-за его команды составит по длине почти 100 м, он наверняка принял бы удар айсберга на форштевень, т. е. не пытаясь отвернуть влево и среверсировав машины. Вот что по этому поводу сообщает нам тот же профессор К. Барнаби:

«Что было бы, если бы «Титаник» врезался в айсберг носом? Вайлдинг, кораблестроитель из Белфаста, вычислил, что нос судна при этом вмялся бы на 25–30 м, но судно бы не погибло. Это была бы мгновенная смерть тех, кто в это время находился в носовой части судна, но погашение инерции хода было бы довольно медленным в сравнении с едущим на такой скорости автомобилем, у которого мгновенно выжали до конца тормоза».

Хроники столкновений судов с айсбергами содержат один интересный случай. В конце 1914 года английский грузовой пароход «Флористон» вместимостью 3430 per. т направлялся с грузом зерна из Квебека в Англию. Недалеко от Ньюфаундленда судно попало в туман. Внезапно перед пароходом открылся огромный айсберг. Расстояние до него составляло 150–200 м. Вахтенный штурман, видимо помня горький опыт «Титаника», решил не рисковать. Он дал машине полный задний ход и принял удар на форштевень. Судно не успело погасить инерцию и с 10-узлового хода ударилось носом о ледяную гору. Семь матросов в носовом кубрике были убиты. Носовая часть парохода оказалась вмятой по первый трюм. Однако судно осталось на плаву. Капитан посадил его на ближайшую мель. Позже «Флористон» был отбуксирован в порт.

Вернемся к событиям, происходившим после удара об айсберг на «Титанике». Не прошло и пяти минут, как на мостик прибежал судовой плотник Хатчисон и доложил капитану, что в нижних помещениях корабля сильная течь. В это же время появившиеся на мостике почтовые чиновники сообщили, что почтовая кладовая заполняется водой.

Как уже говорилось, среди пассажиров «Титаника» находился Томас Эндрюс — директор-распорядитель верфи «Харланд энд Волф». Капитан Смит вместе с ним спустился в нижние помещения лайнера и осмотрел поврежденный правый борт. Оказалось, что прорезанная льдом щель шириной от 20 до 80 см шла ниже ватерлинии — от форпика до котельного отделения № 6, ее длина достигала почти 100 м.

Эндрюс на листах своего блокнота быстро произвел расчет. Он знал, что за первые 10 минут после удара об айсберг вода поднялась на 4 метра в форпике, в трюме № 1, в трюме № 2, в почтовой кладовой, в котельном отделении № 6. Она поступала и в котельное отделение № 5, но пущенные на полную мощность насосы успевали ее откачивать.

«Титаник» был построен так, что мог оставаться на плаву при затоплении любых двух из его 16 водонепроницаемых отсеков. Он мог сохранять плавучесть в случае затопления любых трех из первых пяти отсеков. Непотопляемость лайнера была обеспечена даже при затоплении всех первых четырех отсеков. Но судно не было рассчитано на затопление всех пяти первых отсеков. Водонепроницаемая переборка между пятым и шестым отсеками на «Титанике» доходила лишь до палубы «Е». Если вода затопит первые пять отсеков, то нос лайнера погрузится в море настолько, что палуба «Е» над шестым отсеком войдет в воду и через ее люки, не имеющие закрытий, отсек будет затоплен. После этого таким же образом будут последовательно затоплены остальные отсеки. Эндрюс назвал капитану Смиту время, когда «Титаник» пойдет ко дну. Получилось так, что он ошибся фактически на 10 минут…

Неужели капитан Смит, этот матерый «морской волк», не одну сотню раз пересекший Атлантику, не знал о возможной встрече в это время года у берегов Ньюфаундленда с айсбергами? Конечно, знал.

Предупреждение о появившихся на траСсе «Титаника» ледяных полях и айсбергах Смит получил от капитанов порта еще до выхода в рейс в Саутгемптоне и Куинстауне. На второй день плавания радиостанция «Титаника» приняла сообщение с французского парохода «Ла Турень» о встреченных им ледяных полях в районе 45° с. ш. и 50°40′ з. д. Лайнер «Париж» радировал «Титанику» о другом ледяном поле — на 45°09′ с. ш. и 49°20′ з. д.

Около девяти часов утра рокового дня, в воскресенье 14 апреля, старший радист «Титаника» Филиппс принял следующее сообщение от лайнера «Каро-ниа»:

«Идущие на запад пароходы сообщают об айсбергах, гроулерах и ледяных полях от 42° с. ш., между 49 и 51° з. д.». В 9 часов 44 минуты капитан «Титаника» ответил: «Спасибо за сообщение. Погоду мы встретили разную. Смит».

Чуть позже поступило предупреждение об айсбергах от английского лайнера «Балтик»:

«Несколько пароходов на выходе в Океан встретили лед и айсберги от 49°09′ до 50°20′ з. д.».

В это время «Титаник» находился на 50°14′ з. д. Капитан Смит перед ленчем показал эту радиограмму Исмею. Тот положил ее в карман жилета и позже показал ее двум знакомым дамам. Смит попросил вернуть ему это радиосообщение в 19 часов и передал его в штурманскую.

В 13 часов 45 минут «Титаник» принял радиограмму германского парохода «Америка»:

«Прошли два больших айсберга в районе 41°27′ с. ш. и 50°08′ з. д.».

Потом снова в эфир вышел «Балтик»:

«Греческий пароход «Афенаи» сообщает, что сегодня утром встретил айсберги и большие ледяные поля на широте 41°51′ северной и долготе 49°52′ западной».

Ни капитан, ни вахтенный штурман об этих сообщениях не знали: радисты их просто не передали на мостик, который находился от них в 20 метрах. Вот здесь необходимо сказать еще об одном «если бы». Конкретно: если бы радисты «Титаника» передали это и другие сообщения на мостик, то вахтенный помощник, конечно, обратил бы внимание на столь точное предупреждение об айсбергах… Но деньги есть деньги. В этот день с раннего утра радист «Титаника» Джон Филиппс и его помощник Гаральд Брайд занимались передачей частных радиограмм на мыс Расс, оттуда их телеграфировали в разные города США и Канады. Радисты были заинтересованы в этой работе, так как богатые пассажиры за быструю посылку частных депеш давали чаевые. Наступил вечер, а ворох неслужебных радиограмм на столе радистов не уменьшался. Многим пассажирам первого и второго классов «Титаника» хотелось использовать радио, «эту удивительную новинку века», и известить своих близких и родных с просторов Атлантики о скором и благополучном прибытии. Радистам некогда было относить на мостик получаемые служебные сообщения об айсбергах и ледяных полях. Ведь чаевые им за это не платили…

В 18 часов 40 минут Филиппс принял депешу парохода «Калифорниан», адресованную пароходу «Антилиан»:

«Капитану «Антилиана». В 18 часов 30 минут по судовому времени, широта 42°03′ северная, долгота 49°09′ западная, три большие ледяные горы пять миль южнее нас».

И это предостережение осталось лежать в радиорубке «Титаника», который со скоростью 22,5 узла продолжал мчаться навстречу опасности.

В 21 час 40 минут Филиппс принял еще одно сообщение об айсбергах от другого парохода:

«От «Месаба» — «Титанику» и беем идущим на запад судам. Сообщаю о льде от 42° до 41°25′ с. ш. и от 49° до 50°30′ з. д.; видел массу тяжелого набивного льда и большое количество айсбергов, также ледяные поля. Погода хорошая, ясная».

Наконец, в 22 часа 40 минут, т. е. за час до столкновения, когда Филиппсу наконец удалось наладить хорошую связь с мысом Расс, в эфир на его волне ворвался Эвене — радист «Калифорниана». Его станция, заглушавшая морзянку станции мыса Расс, отчетливо передавала: «Мы остановились, окружены льдами…» Раздраженный тем, что его перебивают, Филиппс отстукал: «Заткнись! Я занят, работаю с мысом Расс». Он даже не удосужился дослушать сообщение до конца и записать координаты, где «Калифорниан» встретил лед.

«Титаник» продолжал мчаться навстречу своей гибели. В эфир с его антенны летели в Америку частные радиограммы о скором прибытии в Нью-Йорк… Ровно через час на мостике «Титаника» первый помощник капитана Мэрдок услышал по телефону голос впередсмотрящего Флита: «Айсберг прямо по носу, сэр!»

Стрелки часов на ходовом мостике «Титаника» показывали 00 часов 5 минут. С момента удара об айсберг прошло ровно 25 минут. Капитан Смит начал отдавать приказания. Своему старшему помощнику Уайлду он приказал расчехлить все спасательные шлюпки, первому помощнику Мэрдоку — созвать пассажиров к местам аварийного сбора, шестому помощнику Мади — вывесить на шлюпочной палубе аварийные шлюпочные расписания, четвертому помощнику Боксхоллу — разбудить спавших после вахты второго помощника Лайтоллера и третьего помощника Питмана. После этого капитан направился в радиорубку, расположенную позади штурманской рубки. Он вошел туда в тот момент, когда второй радист, Гаральд Брайд, сел за ключ, чтобы помочь Филиппсу с отправкой частных радиограмм на мыс Расс.

— Мы столкнулись с айсбергом, и сейчас я выясняю, не причинил ли он нам повреждений. Так что будьте готовы послать просьбу о помощи, но не передавайте ее до тех пор, пока я вам об этом не сообщу.

Сказав это, капитан Смит покинул радиорубку, но через несколько минут вернулся снова. Он положил на стол перед Филиппсом листок бумаги, на котором были написаны координаты «Титаника»: 41°46′ с. ш. и 50°14′ з. д.

— Сейчас вам бы следовало вызвать помощь, — сказал капитан.

— Как? Передать сигнал бедствия? — спросил Филиппс.

— Да, и немедля, — ответил Смит.

Филиппс положил руку на ключ и передал сигнал общего вызова всех станций (CQ) и позывные «Титаника» (MGY) несколько раз подряд.

В 00 часов 10 минут с антенны лайнера в ночной эфир полетел сигнал CQD — действовавший в те годы международный радиотелеграфный сигнал бедствия — и координаты «Титаника». Первым его принял Даррент — радист английского парохода «Маунт Темпл»: ««Титаник» шлет CQD, идите немедля, ударились об айсберг». В 00 часов 15 минут^на сигнал бедствия ответил германский пароход «Франкфурт», находившийся от места катастрофы в 150 милях. Однако его радист почему-то не понял всей серьезности ситуации и стал запрашивать Филиппса о подробностях столкновения. Через полчаса, когда последний наладил четкую связь с английским лайнером «Карпатия», немецкий радист вклинился в их разговор, опять спрашивая «что там с вами случилось?».

— Идете ли вы к нам на помощь? — поинтересовался Филиппс. — Скажите своему капитану, чтобы шел к нам на помощь. Мы налетели на айсберг.

Через несколько минут «Франкфурт» снова запрашивал «Титаника»: «Находятся ли уже поблизости от вас другие суда?» Филиппс промолчал. Но когда немец еще раз попросил сообщить подробности, радист «Титаника» отстучал: «Ты дурак. Отключись и не прерывай нашу связь».

Тишина в радиорубке «Титаника» нарушалась лишь треском искр в работающем передатчике, который посылал в эфир координаты и сигнал бедствия.

В 58 милях от «Титаника», в южном направлении, шел британский лайнер «Карпатия», принадлежащий конкурирующей фирме «Кунард лайн». Ее радист Томас Коттэм, еще ничего не зная о случившемся, передал на «Титаник», что на мысе Расс для него получены частные сообщения.

В 00 часов 25 минут Филиппс ответил «Карпатии»: «Немедленно идите на помощь. Мы столкнулись с айсбергом. Старик, это сигнал бедствия. 41°46′ нордовой, 50°14′ вестовой».

Вскоре Филиппс получил ответ, что «Карпатия» изменила курс и на всех парах идет на помощь.

В 00 часов 40 минут «Титанику» ответили американский «Вирджиния», однотипный с «Титаником» «Олимпик» и русский грузовой пароход «Бирма». Казалось, эфир был переполнен треском искровых разрядов радиотелеграфа. Пароходы, находившиеся за пределами дальности прямого радиообмена с «Титаником», узнавали о катастрофе от других судов, получивших его сигнал бедствия.

V. Когда играли регтайм

«Титаник» стоял неподвижно в ночи на зеркальной глади океана. Из первых трех его огромных труб с неистовым ревом, сотрясавшим тихое звездное небо, извергался пар. Выработанный 29 котлами пар был уже не нужен, теперь он требовался лишь для вращения динамо-машины и отливных насосов. В котельных отделениях, заливаемых забортной водой, чтобы предотвратить взрыв котлов, механики и кочегары тушили топки. Услышав страшный рев, пассажиры первого и второго классов высыпали на верхнюю прогулочную палубу. Было холодно, и люди оделись кто во что смог: меховые пальто, свитера, купальные халаты, пижамы. Когда прекратили стравливать пар и шум стих, над застывшей гладью океана раздался странный, непривычный звук. Он исходил из четвертой дымовой трубы «Титаника». Это был вой трех десятков собак самых разных пород и мастей. Четвертая труба лайнера была фальшивой. Она не имела внутри дымоходов и была сделана для того, чтобы подчеркнуть мощь гигантского судна. В ней имелись различные вспомогательные помещения для хранения спортивного инвентаря и клетки для пассажирских собак. Лишь избранным пассажирам люксов разрешалось держать своих питомцев в каютах. Остальные псы содержались в этой своего рода трубе-зверинце. И вот сейчас, почуяв недоброе, испуганные ревом вырывавшегося из труб пара, животные завыли…

Общей тревоги с сиренами и ударами в судовой колокол на «Титанике» не было. Смит опасался паники. Стюарды спокойно и вежливо разбудили спавших пассажиров, оповестили о «небольшом повреждении» лайнера и предложили всем надеть спасательные жилеты и выйти на шлюпочную палубу. Но выйти на шлюпочную палубу было предложено только обитателям люксов и первых двух классов. В третьем же классе парохода такого объявления сделано не было, и фактически там никто не знал, почему трубы ревут, а судно стоит на месте. Сотни сонных, испуганных людей, толкая друг друга, устремились из кают и кубриков в проходы и коридоры лайнера. Согласно шлюпочному расписанию, пассажиры люксов и первого класса должны были собраться в носовой и средней части шлюпочной палубы, пассажиры второго класса — в кормовой части этой палубы. Место же для обитателей третьего класса, а он составлял две трети всех пассажиров «Титаника», предусматривалось на нижней кормовой палубе позади полубака и надстройки. Но все выходы на эти две нижние палубы были закрыты… В течение двух часов живые цепочки людей, которые ехали в третьем классе, блуждали в поисках выхода по многочисленным коридорам и проходам в чреве огромного парохода. Большая часть из них так и не выбралась на верхние палубы из-за давки, которая там царила. Получилось так, что из нижних помещений третьего класса люди практически не имели возможности попасть на шлюпочную палубу. Толпы женщин и мужчин стояли у начала главной лестницы третьего класса, на кормовой части палубы «Е». Их наверх не пускали стюарды. Распоряжение отправить женщин и детей к шлюпкам последовало лишь в 00 часов 30 минут. Множество народу попало на палубе «Е» в тупики, откуда с трудом находили выход, и опять возвращались туда, откуда начали поиск выхода наверх. А в это время представители высшего общества занимали места в шлюпках.

«Титаник» был снабжен спасательными средствами согласно действовавшим в те годы нормам обеспечения безопасности. Согласно британским правилам, каждое судно валовой регистровой вместимостью свыше 10. тыс. т должно было иметь на борту 16 шлюпок общим объемом 156 м³ и такое количество плотов и плавучих приборов, которое соответствует 75 % объема спасательных шлюпок. Для «Титаника» объем спасательных средств должен был составлять таким образом, 274 м³, что было достаточно для размещения 962 человек. На самом деле общая вместимость шлюпок «Титаника» была достаточной для размещения в них 1178 человек. Фактически шлюпки могли вместить лишь половину людей, находившихся на борту «Титаника», и всего 30 % их общего количества, на которое был рассчитан лайнер. О таком страшном несоответствии не знал никто из пассажиров, и лишь немногие члены экипажа понимали трагизм сложившейся ситуации. Для большинства пассажиров «Титаник» был непотопляем. Они не хотели садиться в шлюпки, полагая, что в большей безопасности будут, если останутся на борту лайнера. Офицерам, матросам и стюардам «Титаника» пришлось буквально уговаривать пассажиров покинуть судно. Капитан Смит отдал приказ: «В первую очередь в шлюпки садятся женщины и дети!» Однако в первых спущенных на воду шлюпках «Титаника» оказалось и немало мужчин. Вежливые стюарды особую заботу проявили к своим подопечным пассажирам из класса «люкс». Вот пример.

Шлюпка под № 1, спущенная с правого борта, позже получила название «специальная миллионерская». Первыми в нее сели уже упомянутые нами сэр Космо Дафф Гордон и его супруга со своей секретаршей мисс Франкателли. Они спросили первого помощника У. Мэрдока, могут ли они войти в шлюпку.

— О конечно, сделайте милость! Я буду рад, — ответил первый помощник. В эту шлюпку разрешили сесть американцам А. Соломону и К. Стенгелю. После этого Мэрдок усадил туда еще шестерых кочегаров, а старшим назначил матроса Саймонса. Когда шлюпку спустили на воду, в ней вместо положенных 40 человек было всего 12. Получилось так, что власть над шлюпкой взял Гордон со своей женой. Она отошла от тонущего «Титаника» и больше к нему не возвращалась. Но об этом позже…

Капитан Смит, видимо, прекрасно понимал драматизм сложившейся ситуации: половина находившихся на борту лайнера людей, за жизнь которых он нес ответственность, должна была погибнуть, потому что спасательные шлюпки не могли принять всех. Он знал, что даже в пробковом спасательном жилете сильный человек, оказавшийся в воде, проживет не более часа. Если в 19 часов термометр показывал 6 °C, то к 20 часам температура воздуха упала до 0 °C, а температура воды в 23 часа равнялась минус 2 °C. Смит чувствовал, что число погибших окажется еще больше, если на тонущем пароходе начнется паника. Поэтому он приказал закрыть все двери проходов, ведущих из помещений третьего класса, где находилось более 700 человек, наверх, к шлюпкам. Чтобы хоть как-то отвлечь внимание пассажиров от мысли о неизбежности гибели корабля, Смит попросил руководителя оркестра судового ресторана Уолласа Хартли собрать своих музыкантов и начать играть. Сперва музыканты собрались в салоне отдыха первого класса, потом вышли на открытую шлюпочную палубу и перед входом на парадную лестницу первого класса начали играть. И вот в ночном холодном воздухе под яркими звездами раздались звуки джаза. Четкие ритмичные и быстрые колена модного тогда регтайма сменяли друг друга. Видимо, они понимали, что играют в последний раз в своей жизни… Звуки оркестра, хотя и заглушали гул толпы, доносившийся с нижних палуб третьего класса, не смогли заглушить револьверные выстрелы. Позже на следствии выяснилось, что во время спуска на воду последних шлюпок из-за начавшейся паники и хаоса офицеры «Титаника» применили огнестрельное оружие. На суде пассажирка Карнелия Эндрюс заявила, что видела, как застрелили нескольких мужчин, пытавшихся захватить приготовленную к спуску на воду шлюпку.

С момента удара об айсберг прошел час…

Гигантское судно тонуло. Вот как это описывает Уолтер Лорд в своей книге «Последняя ночь «Титаника»:

«Его высокие мачты и четыре большие трубы четким черным силуэтом вырисовывались на фоне ночного безоблачного неба. От его прогулочных палуб, от длинных верениц иллюминаторов исходил яркий, слепящий свет. Из шлюпок можно было видеть людей, облепивших поручни леерного ограждения; в тихом ночном воздухе, слышалась мелодия регтайма. Ярко освещенное, оно было похоже на оседающий под бременем собственной тяжести праздничный пирог».

В 00 часов 45 минут с ходового мостика «Титаника» ввысь полетела первая сигнальная ракета. Больше часа помощники капитана пускали в небо эти призывы о помощи. А тем временем слева по носу лайнера, примерно в 10 милях, маячили огни какого-то парохода. Он не оказал помощи и через полтора часа исчез из виду. Позже выяснили, что этим неизвестным пароходом был «Калифорниан», радиста которого так резко оборвал Филиппс.

На «Титанике» спускали на воду последние шлюпки. Второй помощник капитана Чарльз Лайтоллер во время разбирательства катастрофы свидетельствовал, что видел директора-распорядителя фирмы «Уайт Стар» Брюса Исмея. В накинутом поверх пижамы пальто и в ковровых ночных туфлях он стоял у шлюпки, с которой матросы снимали брезентовый чехол, он ни с кем не разговаривал, ни к кому не обращался, а потом, словно загипнотизированный, направился в сторону кормы, где смотрел, как в шлюпку сажали детей и женщин. У шлюпки № 5 он начал торопить матросов: «Спускай! Спускай! Быстрее! Еще быстрее!» Пятый помощник капитана Гарольд Лоу, который в это время работал с талями под шлюпбалками, понимая, что указания и команды Исмея создают путаницу в его работе и подвергают опасности жизнь сидевших в шлюпке людей, крикнул: «Эй, ты! Убирайся отсюда к чертовой матери!» Исмей остолбенел и отошел прочь. Потом он подошел к шлюпке «С», которая уже висела на талях за бортом. Нос лайнера уходил под воду, вода начинала заливать палубу. Брюс Исмей оказался в этой шлюпке… Нет, его туда не столкнула стоявшая рядом толпа. Он прыгнул в нее сам. Во время разбирательства катастрофы он объяснял суду:

— После того как в шлюпку сели все дети и женщины и никого не осталось на палубе с этого борта, я прыгнул в эту шлюпку, когда она уже спускалась на воду.

— Кто-нибудь еще сел в нее? — спросил судья.

— Да, господин Картер и два китайца, которых потом обнаружили, когда шлюпка была спущена.

— Прежде чем вы сели в шлюпку, были попытки созвать кого-либо из пассажиров на шлюпочную палубу?

— Я не знаю. Я все время находился на палубе.

— Вы поинтересовались, что это было именно так?

— Нет.

Уж кому, как не Исмею, было ясно, что, когда он покинул «Титаник», на его борту оставалось еще 1600 человек, среди которых более сотни женщин и десятки детей… Более того, он видел перед своим позорным бегством с тонущего корабля, как многие его друзья из числа «сильных мира сего» отказались занять место в шлюпке раньше женщин и детей. Взять хотя бы обладателя 150 млн долл. Джона Джекоба Астора, который предпочел смерть позору. О его поведении показания на следствии давала американка мисс Маргарита Хейс из Нью-Йорка: «Полковник Астор обнял за талию свою жену и помог ей сесть в шлюпку. Других женщин, которые должны были сесть в эту шлюпку, не было, и офицер корабля предложил Астору сесть в шлюпку вместе с женой. Полковник беспокоился за жену, которая была на восьмом месяце беременности. Он посмотрел на палубу, нет ли там желающих сесть в шлюпку женщин, и занял место. Шлюпку вот-вот должны были спустить на воду, когда из прохода показалась бежавшая женщина. Подняв руку, полковник остановил спуск шлюпки, вышел из нее, помог женщине сесть на его место. Жена Астора вскрикнула и хотела выйти из шлюпки с мужем, но он обнял ее и, нежно похлопав по спине, что-то тихо сказал ей. Когда спускали шлюпку, я слышала, как он произнес: «Дамы всегда должны быть первыми». Многие видели, как Астор улыбался и махал рукой своей жене, когда шлюпка была уже на воде».

Последнюю шлюпку с «Титаника» спускали в 2 часа 05 минут. К этому времени ходовой мостик лайнера уже ушел под воду и носовая часть шлюпочной палубы стала погружаться в море. Лайтоллер, второй помощник капитана, соблюдал крайнюю осторожность. Толпа в несколько сот человек окружила шлюпку, в которой было всего 47 мест… Он приказал матросам и стюардам крепко взяться за руки, окружить шлюпку и пропустить в нее только женщин с детьми. В это время капитан Смит кричал в медный рупор толпе: «Сначала женщины и дети! Мужчины, будьте британцами!»

Теперь с каждой секундой «Титаник» все глубже и глубже уходил под воду. Его корма медленно поднималась над поверхностью океана. Изнутри парохода стали слышны звуки падающей мебели, звон бьющейся посуды, хлопанье дверей кают, которые начали сами открываться и закрываться.

Вода наступала. Наклон палубы стал таким крутым, что люди уже не могли устоять на ногах. Они падали и соскальзывали в воду… Когда шлюпка, которой командовал Лайтоллер, была спущена на воду и ее тали отданы, Смит последний раз зашел радиорубку, где Филиппс и Брайд все еще вели переговоры с судами, спешившими к месту катастрофы. Он сказал им: «Вы выполнили ваш долг до конца. Я разрешаю вам покинуть рубку. Спасайтесь, если сможете. Теперь каждый сам за себя…»

Опустели каюты и салоны лайнера. Во внутренних помещениях «Титаника» стояла тишина, свисавшие под углом хрустальные люстры освещали пустые рестораны и бары призрачным красноватым светом.

Оркестр «Титаника» в полном составе стоял теперь на верхней палубе, между первой и второй дымовыми трубами. Музыканты поверх пальто надели спасательные жилеты. Они продолжали играть… В 2 часа 10 минут руководитель оркестра Хартли постучал смычком по своей скрипке. Звуки регтайма стихли, и в холодном ночном воздухе зазвучала мелодия епископального гимна «Ближе к тебе, о Господи!». С трудом удерживаясь на ногах, музыканты закончили гимн и начали другой. Назывался он «Осень». Но им не удалось сыграть его до конца: «Титаник», вдруг сильно дрогнув корпусом, стал еще быстрее погружаться носом в воду, задирая вверх корму. Находившиеся в шлюпках наблюдали, как люди кучками лепились к стенкам палубных надстроек и рубок, к лебедкам и раструбам вентиляторов.

Вот как описывает последние минуты «Титаника» 25-летний преподаватель Дулвичесского колледжа Кэмбриджа Лоренс Бисли в своем письме, помещенном в газете «Таймс» от 20 апреля 1912 года. Рассказав, где он был в момент столкновения с айсбергом и как попал в одну из шлюпок, Бисли пишет: «Было около 1 часа утра. Ночь была звездная, совершенно ясная, луны не было, и было темно. Море было спокойное, как пруд, и шлюпку лишь слегка покачивало на зыби. Ночь была прекрасная, но холодная. Издали «Титаник», выделяясь на ясном звездном небе, казался громадным, все иллюминаторы и окна в салонах блестели ярким светом, нельзя было и думать, что было что-то неладное с таким левиафаном, если бы не было заметного наклона на нос, где вода доходила до нижнего ряда иллюминаторов. Около 2 часов мы заметили, что наклон на нос быстро увеличивался и мостик целиком погрузился под воду. Пароход медленно поднимался кормой вертикально вверх, причем внезапно свет в салонах исчез, затем на несколько мгновений опять блеснул, после этого исчез совсем. В то же самое время послышался грохот, который можно было бы слышать за мили, — это котлы и механизмы сорвались со своих мест; это был самый роковой звук, когда-либо слышимый среди океана. Но это был еще не конец. К нашему удивлению, корабль остался стоять вертикально в течение продолжительного времени, которое я оцениваю в пять минут; во всяком случае, наверное, в течение нескольких минут «Титаник», подобно башне высотой около 150 футов, стоял вертикально над уровнем моря, выделяясь черным на ясном небе. Тогда мы услышали самый страшный вопль, который когда-либо достигал уха человека, — это были крики сотен наших сотоварищей, боровшихся со смертью в ледяной воде и призывавших на помощь, которую мы не могли им оказать, ибо наша шлюпка была уже загружена полностью».

VI. Утро понедельника 15 апреля

«Титаник» скрылся под водой в 2 часа 20 минут. Водоворота при его погружении, как ожидали многие, не было. Все еще гладкая как зеркало поверхность океана была усеяна спасательными кругами, ящиками, деревянными скамейками, досками, бочками и многочисленными другими предметами, которые продолжали то и дело всплывать откуда-то из глубины Атлантики. В ледяной воде барахтались сотни людей. Температура морской воды была ниже точки замерзания пресной воды — минус 2 °C…

На месте, где под воду ушел «Титаник», оказались еще две шлюпки конструкции Энгельхарта, всплывшие, когда верхняя палуба скрылась под водой. Одна из них была наполовину затоплена, другая плавала вверх днищем. Только самые сильные и выносливые люди сумели найти на этих плавучих островках свое спасение.

Второй помощник капитана Лайтоллер прыгнул за борт с верхней палубы, с крыши помещения командного состава. Вода, вливавшаяся внутрь «Титаника» через вентиляторы у первой дымовой трубы, засосала его и прижала к решетке вентиляционной шахты. Позже он писал: «Когда судно стало резко уходить носом в воду, меня прижало спиной к решетке вентилятора. Я считаю, что в этот момент взорвались котлы судна. Был потрясающий выхлоп воздуха и воды. Меня буквально выстрелило наверх».

Последние минуты лайнера наиболее подробно и достоверно описаны английским историком полковником Грейси в его книге «Гибель «Титаника»». Он оставался на шлюпочной палубе до погружения судна под воду. По мере того как тонущий пароход принимал вертикальное положение, он стал передвигаться с другими пассажирами по правому борту в сторону кормы. Грейс пишет: «Перед нами вставала живая стена людей. Они поднимались с нижних палуб, стояли они лицом к нам в несколько рядов, заняв всю шлюпочную палубу. Проход к корме был наглухо закрыт ими. В толпе были и Женщины и мужчины. Это были пассажиры третьего класса, которые только что прорвались наверх с нижних палуб. Они смотрели на нас, видели, как нас настигала вода. Потом они повернулись в другую сторону, лицом к корме. Не было паники, и не раздавались истерические крики. Это была молчаливая агония толпы…»

О судьбе капитана Смита показания очевидцев весьма противоречивы. Одни якобы видели, что он, не пытаясь прыгнуть в воду, застрелился из браунинга, другие утверждали, что он плавал среди обломков кораблекрушения, держа в одной руке маленькую девочку, третьи свидетельствовали, что спустя час после гибели «Титаника» капитана увидели из шлюпки, куда он отказался влезть. Но что бы там ни утверждали очевидцы, Смит погиб со своим кораблем. Из семи помощников капитана погибло трое. Из 25 механиков «Титаника» не спасся ни один. Из двух радистов лайнера погиб один — Филиппс. Он оставался на своем посту до 2 часов 10 минут, пока работала его радиостанция. Его подобрала одна из шлюпок, но на рассвете он умер.

Большая часть спущенных на воду шлюпок «Титаника» не была укомплектована даже минимальным числом гребцов. В протоколе следственной комиссии сената США, объем которого превышает тысячу страниц, есть одно любопытное показание свидетеля. Англичанка мисс Уайт, которая спаслась на шлюпке № 8, на вопрос сенатора Смита о поведении команды шлюпки ответила:

«Прежде чем мы отошли от тонущего судна, двое мужчин (я подчеркиваю: мужчин и, не называя их моряками, думаю, что это были стюарды) достали сигареты и закурили, закурили в такую минуту! Все эти мужчины покинули судно под предлогом, что они гребцы. Сидевший рядом со мной такой «моряк» взял весло и стал протаскивать его по воде вдоль борта шлюпки. Я спросила его, почему он не вставит весло в уключину. Он спросил: «А что, нужно вставлять весло в эту дырку?» Я ответила, что конечно. Он сказал, что никогда не держал весла в руках». Из разговора с другим «моряком» мисс Уайт узнала, что он тоже никогда не держал весла.

Далее она продолжала: «Женщины в нашей шлюпке гребли, гребла каждая из нас. Госпожа Янг гребла все время. Гребла мисс Свифт из Бруклина. Виконтесса Роте стояла на руле. Мужчины, оказавшиеся в нашей шлюпке, грести не могли. Они и понятия не имели, как это делается. Где бы мы оказались, если бы не наши женщины, с такими мужчинами, которые были назначены командовать нашей шлюпкой? Наш старший по шлюпке время от времени отдавал приказания, а те мужчины, которые не могли грести, грозили ему: «Если ты не прекратишь выпускать слова через дырку в твоем лице, в шлюпке станет на одного человека меньше». Я сама усмирила две-три драки, возникшие между ними, и утихомирила их. Представьте себе этих «моряков» набивающими табаком свои трубки и спокойно закуривающими в то время, когда женщины гребли».

В то же время некий Томас Джонс, матрос «Титаника», которому было приказано командовать этой шлюпкой, заявил при разбирательстве катастрофы следующее: «Повсюду раздавались крики и призывы о помощи. Те, кто видел, что наша шлюпка недогружена, кричали нам, чтобы мы вернулись. Один голос я узнал. Это был мой приятель Пэдди Лайонс из Корка, который спускал шлюпку. Когда мы чуть отошли, он кричал: «Эй, на шлюпке!» Я хотел повернуть обратно, но все женщины закричали и начали меня уговаривать отгребать подальше. В нашей шлюпке было 35 человек. Она свободно могла принять еще 30».

В шлюпке № 6 обстановка сложилась по-иному. Ею командовал матрос первого класса Роберт Хитченс. В ней находились 24 женщины, мальчик со сломанной рукой и два стюарда. Женщины, слыша вопли и крики тонущих в ледяной воде людей, не могли этого вынести и сказали Хитченсу, что следует вернуться туда, где затонуло судно. Но последний заявил: «Нет, мы не пойдем назад, мы спасаем наши жизни, а не их». Никакие уговоры и угрозы пассажирок шлюпки не помогли. Позже одна из них, по фамилии Кэнди, писала: «Командир шлюпки был полон страха, он помешался на этом страхе. Он стоял на корме за рулевым веслом и говорил нам об ужасах, которые нас ожидают в случае, если мы вернемся к «Титанику». Он пытался внушить нам ужас, говоря об огромной воронке, о взрыве котлов, о том, насколько крепка хватка утопающих, которые потопят нашу шлюпку…» Из-за этого шлюпка № 6, где находились 28 человек вместо 65, никого не спасла.

В шлюпке № 4 помимо других 40 женщин находились жены миллионеров Астора, Уайденера, Тэйнера и Райерсо-на. Гребцов не хватало. Никто не знал, как нужно пользоваться веслами, и не понимал команд рулевого. Шлюпка беспомощно кружилась на месте. Жена Райерсона в своих воспоминаниях писала: «Повсюду вокруг нас слышались крики о помощи тонущих людей. Кто-то говорил в шлюпке: «Гребите ради жизни прочь, нас затянет». Мы пытались грести, как могли. Нас вроде никуда не засасывало. Потом мы повернули, чтобы подобрать несколько человек с воды. Некоторые из женщин протестовали, но другие настояли на своем, и мы втащили в шлюпку семерых мужчин. В основном это были кочегары, матросы или стюарды, они так закоченели, что едва могли двигаться. Двое из них вскоре умерли, остальные метались в бреду и стонали».

Третий помощник капитана Питман, командовавший шлюпкой № 5, пошел было на помощь замерзающим в воде людям. Но пассажиры, из которых большинство были женщины, запротестовали. «С какой стати нам расставаться со своей жизнью ради безнадежной попытки спасти других?» — говорили они. В течение часа эта шлюпка, имея 25 свободных мест, стояла на месте, все, кто в ней находился, слышали, как в 300 м от них кричали гибнувшие в ледяной воде люди…

Когда в шлюпке № 1, которой командовал матрос первого класса Саймонс, стали раздаваться голоса о том, чтобы вернуться и подобрать оставшихся в живых людей, сэр Космо Дафф Гордон заявил, что не считает нужным предпринимать такую попытку, поскольку она чревата опасностью: утопающие, мол, «хватаются за соломинку» и могут потопить шлюпку. «Миллионерская шлюпка» бесцельно гребла, двигаясь туда-сюда, но к месту, где погиб «Титаник», не подошла. В течение часа люди, сидевшие в ней, слышали жуткие крики тонущих.

Фактически, как показало следствие, только одна из спущенных с «Титаника» шлюпок вернулась к месту, где он затонул. Это была шлюпка № 14, которой командовал штурман Лоу.

Находясь всего в 150 м от тонущего «Титаника», Лоу, думая, что его шлюпка может быть опрокинута и затоплена тонущими, ждал почти час, прежде чем вернуться и спасти людей. «Это было бы неразумно и небезопасно идти туда раньше, потому что все бы мы погибли и никто из нас не спасся вообще», — объяснял потом на суде пятый помощник капитана «Титаника». Но когда он вернулся, все уже было кончено. Его шлюпка подобрала с воды всего четырех живых человек. Один из них вскоре умер.

Лишь 13 человек из 1600, оставшихся на «Титанике» в момент его гибели, были подобраны с воды 18 шлюпками…

Получив сигнал бедствия «Титаника», капитан «Карпатии» Артур Рострон изменил курс и приказал своему старшему механику поставить двойную вахту кочегаров и идти на предельной скорости. В 24 часа 35 минут капитан рассчитал, что сможет подойти к месту катастрофы через четыре часа. В 1 час 50 минут радист «Карпатии» Гарольд Кот-там получил последнее сообщение с тонущего лайнера: «Идите как можно быстрее. Машинное отделение затапливается по котлы». «Карпатия» мчалась по тихому безмятежному океану. Ее впередсмотрящие следили за плавающим льдом. Потом в одном румбе слева заметили плавающий айсберг. Вскоре они стали попадаться с каждого борта. «Карпатия» несколько раз меняла курс. Ни «Титаника», ни его шлюпок Рострон не замечал. Он приказал пускать ракеты каждые 15 минут. Эти ракеты отчетливо видели со шлюпок в 3 часа 30 минут. Наконец раздался крик впередсмотрящего: он увидел шлюпку. Это была шлюпка № 2, которой командовал четвертый штурман Боксхолл. В 4.10 пассажиры шлюпки были приняты на борт «Карпатии». Когда стало рассветать, увидели флотилию шлюпок, которые были разбросаны на большом расстоянии одна от другой. Последней подгребла к «Карпатии» шлюпка № 12, в которой находились полковник Грейси и радист Горолд Брайд. Так спасено было 703 человека из 2207.

VII. Суд и две исповеди

Когда «Карпатия» прибыла в Нью-Йорк и обстоятельства гибели «Титаника» стали достоянием прессы, мир был потрясен грандиозностью катастрофы. В Америке и в Европе наступили дни скорби и траура. На стоявших в портах судах приспустили государственные флаги, не работали театры, были отменены банкеты, юбилеи и военные парады.

Президент США Тафт и король Великобритании Георг V обменялись посланиями соболезнования. Для выяснения обстоятельств и причин гибели лайнера в Нью-Йорке приступила к работе назначенная сенатом США судебная комиссия, а 2 мая в Лондоне был назначен аварийный суд. Он проходил в Скотиш-холле Вестминстера под председательством лорда Мерсея, всемирно известного юриста и специалиста по разбору морских аварий. Ему помогали профессора-кораблестроители, инженеры-механики, адмиралы и капитаны дальнего плавания. Аварийный суд провел 36 заседаний, закончив свою работу 3 июля 1912 года.

Во время разбирательства обстоятельств катастрофы судебной комиссией в США сенатор Исидор Рэйнер от штата Мериленд выступил с серьезными обвинениями в адрес владельца компании «Уайт Стар» Брюса Исмея. Он высказался о нем как «об офицере, в первую очередь отвечающем за гибель «Титаника», который остался невредимым».

«Господин Исмей заявляет, — говорил сенатор, что сел в последнюю шлюпку. Я не верю этому. Сесть в шлюпку директору-распорядителю компании, уголовно ответственному за столь ужасную трагедию, было не чем иным, как проявлением трусости». Кроме того, сенатор заявил: «У меня нет никаких сомнений в том, что северная трасса, которой шел «Титаник», была выбрана по приказу самого господина Исмея. Он рисковал жизнями всех находившихся на судне людей, чтобы сделать быстрый океанский переход». Стремясь оправдать Исмея, газета «Нью-Йорк сан» писала: «Господин Исмей вел себя с исключительным благородством. Никто не знает, как он оказался в спасательной шлюпке, можно предположить, что он сделал это, чтобы лично объяснить своей пароходной компании обстоятельства катастрофы».

Американской общественности было известно, что на «Карпатии» Исмей, напичканный инъекциями наркотиков, нашел убежище от людских глаз в каюте врача. До конца рейса он не покидал этой каюты и находился под действием наркотиков. Когда он в Нью-Йорке сошел с борта «Карпатии» на пирс, его окружила толпа журналистов, и он вынужден был дать им интервью. На вопрос, почему он оказался в шлюпке, Исмей отвечал: «За кого вы меня принимаете? Конечно, перед спуском у шлюпки не было ни женщин, ни детей. Я думал, что они уже все спасены… Я могу только сказать, что офицеры и сотрудники компании «Уайт Стар» сделают все человечески для них посильное, чтобы уменьшить страдания и печаль родственников и друзей тех, кто погиб. Я греб на шлюпке всю ночь, до тех пор пока нас не подняли на «Карпатию»». На суде он неоднократно повторял, что рядом со шлюпкой перед ее спуском на воду не было ни женщин, ни детей, что он греб всю ночь, что его совесть чиста. Однако суду было очевидно, что коэффициент смертности детей из третьего пассажирского класса «Титаника» почему-то оказался более высоким, чем среди мужчин из первого. Из 76 детей третьего класса спасено 23 (30 %), а из 173 мужчин первого класса спасено 58 (33 %).

Более обстоятельно повел следствие аварийный суд в Лондоне. С каждым очередным его заседанием вырисовывалась истинная картина происшедшего с «Титаником». Отмечалось, что встреченный «Титаником» лед не появлялся так далеко к югу в течение многих лет. Суд подтвердил, что оба радиста лайнера, занимаясь передачей и приемом частных сообщений, не передавали полученные ими предостережения об айсбергах на ходовой мостик. Много говорилось и о шлюпках, что большая часть их отошла от борта тонущего корабля полупустыми и лишь одна вернулась к месту гибели судна. При чтении стенографического протокола суда бросается в глаза один факт: текст протокола занимает более тысячи машинописных страниц, а вынесенное судом постановление — всего четыре строки. Оно звучит так: «Суд, тщательно расследовав обстоятельства катастрофы, нашел, как это явствует из приложенных к сему документов, что гибель означенного выше корабля произошла из-за столкновения с айсбергом, вызванного чрезмерной скоростью, с которой вели корабль». Суду было известно, что в списке жертв «Титаника» фигурировали фамилии только четырех пассажирок первого класса из 143. Трое из них отказались сесть в шлюпки и остались с мужьями. Во втором классе из 93 женщин погибли 15, а в третьем — из 179 — 81.

В отчете лорда Мерсея о факте дискриминации пассажиров третьего класса не упоминалось ни слова. Во время расследования ни у одного пассажира третьего класса не были взяты свидетельские показания. Единственный оставшийся в живых стюард, обслуживавший этот класс, заявил, что пассажиров не выпускали на верхние палубы до 01 часа 15 минут. Слова председателя аварийного суда не соответствовали истине: «Я удовлетворен тем, что заявление относительно большого числа погибших в третьем классе по отношению к числу погибших в двух других классах не обосновано тем, что с ними поступили несправедливо. С ними не поступили несправедливо».

В то же время лорд Мерсей не позабыл реабилитировать двух из числа «сильных мира сего». Он заявил:

«В ходе разбирательства дела нападка была сделана на моральное поведение двух пассажиров, а именно сэра Космо Даффа Гордона и господина Брюса Исмея. В задачу суда не входит рассматривание подобных вопросов, и я бы обошел их молчанием, если бы не опасался, что молчание мое может быть неправильно понято. Очень суровое обвинение сэра Космо Даффа Гордона в том, что он, оказавшись в шлюпке № 1, подкупил матросов, управлявших ею, чтобы они гребли прочь от тонущих людей, судом не найдено.

Что касается нападок на господина Брюса Исмея, то они выражаются в предположении, что, занимая положение директора-распорядителя пароходной компании, моральный долг обязывал его остаться на борту до тех пор, пока судно не затонет. Я не согласен с этим. Господин Исмей, оказав помощь многим пассажирам, увидел, что последняя из шлюпок, № «С», фактически уже спущена на воду. В ней было для него место, и он прыгнул в нее. Не прыгни он в нее, он просто бы добавил еще одну жизнь, свою собственную, к числу погибших».

Да уж, действительно — «ворон ворону глаз не выклюет»…

Но ни газеты и ни эта речь Мерсея не смогли смыть пятно позора с директора и владельца фирмы «Уайт Стар». В мире таких же финансовых воротил он уже был мертвецом. Как простой люд, так и аристократия Америки и Англии не могли простить ему, фактическому хозяину «Титаника», одного — он залез в последнюю шлюпку, когда на борту гибнущего судна оставалось больше сотни женщин с детьми и полторы тысячи мужчин, когда капитан Смит кричал в рупор: «Мужчины, будьте британцами!»

Капитан «Титаника» Смит хотя и был признан судом виновным (посмертно) в катастрофе, но его ошибки не обсуждались. К позорному столбу приговорили Стенли Лорда — капитана парохода «Калифорниан». Жрецы Фемиды доказали тогда, что огни судна, которые видели с тонущего «Титаника», принадлежали «Калифорниану», который якобы находился в шести милях к северу от места разыгравшейся драмы.

Капитан Лорд протестовал, оправдывался, клялся, что в ту ночь его пароход находился в 30 милях от места гибели «Титаника» и что никаких сигналов бедствия он не видел. Но все, было напрасно: его отстранили от службы, и долгих пятьдесят лет он, всеми презираемый, жил уединенно, влача жалкое существование.

Прошло полвека… В начале 1962 года англичане были потрясены сенсацией. В январе того года в живописном пригороде Ливерпуля, в городке Уоллоси, умирал 84-летний моряк, бывший капитан. Он попросил родных поставить к своему смертному одру магнитофон. Когда старик скончался, пленка попала в руки журналистов. Прослушав ее, они поняли, что это рассказ о некоторых странных обстоятельствах гибели «Титаника». Автором и диктором записи оказался Стенли Лорд.

Через несколько месяцев Англия поняла, что все обвинения в его адрес были несправедливыми. Кто-то, по странной прихоти судьбы, случайно нашел вахтенный журнал и личный дневник старшего помощника капитана норвежского промыслового судна «Самсон» Хенриха Наэсса. Оказалось, что судно, которое видели с «Титаника», отнюдь не «Калифорниан». Это был «Самсон», возвращавшийся домой после нескольких месяцев браконьерского промысла на чужих тюленьих лежбищах.

Выступая в сентябре 1963 года по Би-би-си, Хенрих Наэсс признался, что замеченные им белые ракеты «Титаника» он принял за сигналы американского патрульного корабля, который, как ему казалось, гнался за «Самсоном». Боясь потерять богатую добычу, Наэсс погасил ходовые огни и взял курс на север, потом пошел к берегам Исландии. В чужом порту из газет он узнал о гибели «Титаника». Позже, сверившись с записями в вахтенном журнале, норвежец пришел к выводу, что он, Хенрих Наэсс, — косвенный виновник гибели полутора тысяч человек.

Наэсс заявил: «Теперь я понимаю, что значили видимые нами в ту ночь огни и ракеты. Мы находились совсем близко, когда «Титаник» пошел ко дну. Да, мы были рядом на большом надежном судне, имеющем восемь шлюпок, и море было тихим и спокойным. Неужели мы ничего не предприняли бы, если бы знали, что творилось! А радио у нас не было…» Теперь всем стало ясно, почему с Таким упорством капитан Лорд и его офицеры в свое время утверждали, что видели уходившее на север неизвестное судно. «Калифорниан» стоял во льдах в 30 милях от «Титаника». Вот как об этом сказано в «Оксфордском справочнике по кораблям к морю» (Лондон, 1976): «Два расследования катастрофы сделали козлом отпущения капитана парохода «Калифорниан», огни которого, как констатировалось, были видимы на горизонте в 1 час ночи. Показания ясно свидетельствовали, что эти огни не могли быть его огнями». Об ошибочных выводах по обвинению капитана Лорда, сделанных сенатором Смитом и лордом Мерсеем, четко сказано в книге английского капитана Тингера Пэдфильда «Титаник» и «Калифорниан», вышедшей в Англии в 1965 году.

Не так давно английские морские историки, занимающиеся обстоятельствами гибели «Титаника», выяснили, что ближе других судов от места драмы находился не «Калифорниан», а пароход «Маунт Темпл». Его капитан Джеймс Мур, получив по радио сигнал бедствия, тут же изменил курс и направил свое судно на помощь. Спустя три часа «Маунт Темпл» попал в окружение плавающего льда и обломков айсбергов. Пароход вынужден был остановиться всего в 14 милях от места катастрофы…

Гибель «Титаника», которая 76 лет назад потрясла мир, не прошла для человечества даром. Она как бы положила конец самоуверенности людей в своих технических возможностях. И именно эта трагедия явилась толчком к разработке, обсуждению и подписанию «Международной конвенции по охране человеческой жизни на море». Катастрофа «Титаника» положила конец практике, в соответствии с которой пассажиры первого класса подлежали эвакуации с тонущего судна в первую очередь. Люди наконец поняли, что число мест в спасательных шлюпках любого судна должно быть достаточным, чтобы в случае его гибели можно было разместить всех..

Человек издавна, может быть с самого начала, интересовался своим происхождением. Об этом говорят археологические находки и мифология народов, до сих пор стоящих на ступени каменного века.

С рождением классового государства появилась необходимость подкрепить власть царей, фараонов и других властителей авторитетом Неба. Не случайно в Месопотамии и Древнем Египте все события на Земле рассматривались как божественное предначертание. Бюрократия, зародившаяся с появлением первых городов-государств еще в 6-м тысячелетии до н. э., навязывала народу выгодную ей идеологию — все зависит от Неба, человек должен подчиняться событиям и бессилен управлять ими. Не случайно ни в Месопотамии, ни в Древнем Египте не было слова «история». Какой смысл выяснять причины земных событий, если они определяются таинственным Небом, можно пытаться лишь предсказывать волю богов… Конечно, каждый царь объявлял, что именно ему поручило Небо управлять всеми людьми. Но уже тогда, тысячелетия назад, появились люди, которые пытались выяснить настоящую Правду о том, кто же был первым человеком на Земле? Как рассказывал 2500 лет назад древнегреческий историк Геродот, «древние египтяне до царствования Псамметиха считали себя древнейшим народом на свете. Когда Псамметих вступил на престол, он начал собирать сведения о том, какие люди самые древние… однако не нашел способа разрешить вопрос… Поэтому он придумал вот что. Царь велел… вырезать нескольким женщинам язык и затем отдал им на воспитание младенцев. Через год. придворные донесли фараону, что первое слово, которое произнесли младенцы, было «бекос». Он повелел привести младенцев пред свои царские очи. Когда же сам Псамметих также услышал это слово, то велел расспросить, какой народ и что именно называет словом «бекос», и узнал, что так фригийцы называют хлеб. Отсюда египтяне заключили, что фригийцы еще древнее их самих». После Псамметиха многие пытались решить самую жгучую тайну истории.

Однако до сих пор сохранились люди, которые по-прежнему верят в божественное происхождение человека. (Хотя сейчас собраны столь большие научные данные, что можно уже объективно и материалистически воссоздать процесс выделения человека из мира животных.)

Враги материализма пытаются по-своему истолковать новые научные данные. Они ссылаются обычно на следующее:

1) установлено, что обезьяны пользуются орудиями, т. е. трудятся, но не становятся от этого человеком; 2) генетика доказала, что труд не влияет на гены и хромосомы, и потому он не мог подействовать на изменение анатомии наших предков; 3) никакой постепенной эволюции не было. Новые виды появлялись внезапно и долго сосуществовали со старыми (австралопитеки и «человек умелый», неандертальцы и современный человек и т. п.); 4) раз установлено, что жизнь на Земле определяется космосом, значит, наука тоже пришла к выводам религии.

Ссылки на эти и другие научные открытия последних лет появились и в многочисленных статьях, богословских книгах и проповедях. Дошло до того, что сам папа Пий XII выступил со специальной энцикликой «Происхождение человека».

В книгах «У истоков человечества» (М., 1982) и «3 млн лет до нашей эры» (М., 1986) я попытался проанализировать все новейшие открытия по антропогенезу в разных отраслях науки, в том числе и те, на которые ссылаются церковники, но не нашел ни одного факта, который нельзя было бы истолковать с материалистических позиций. Остановлюсь на некоторых вопросах, и главным образом на тех новых научных данных, которые появились после того, как были написаны мои книги.

«Figura diabolo» — «фигура дьявола» — так названа человекообразная обезьяна в зоологическом своде средних веков — «Физиологусе». «Враги Христа — это обезьяны, подражающие человеку», — писал основатель ордена иезуитов Игнатий Лойола. Церковь не только запрещала изучать обезьян, даже упоминание их было небезопасным. В XVI в. флорентиец Лючио Ванини помянул обезьян, ругая «атеистов», которые-де выводят эфиопов от обезьян и говорят, что первые люди передвигались подобно обезьянам. Ему вырвали язык и сожгли на костре. В 1960 г. по инициативе известного археолога Луиса Лики началось систематическое наблюдение за антропоидами в естественных условиях. Джейн Гудолл отправилась на озеро Танганьика наблюдать шимпанзе. Два года она провела в одиночестве в джунглях, прежде чем они допустили исследовательницу на такое расстояние, с которого она могла видеть, что они делают, и только через четыре года Джейн смогла начать полноценные исследования жизни шимпанзе. Обезьяны оказались очень осторожными и недоверчивыми животными. Более двадцати лет продолжаются наблюдения Джейн Гудолл в Гомбе-Стрим на восточном берегу Танганьики. Началось изучение и других антропоидов. В течение 7 лет наблюдала за гориллами Д. Фосси. Несколько лет прожила среди орангутангов Бируте Галдикас. Накоплены огромные данные, которые заставили по-другому смотреть на наших ближайших родственников. У антропоидов сходны с человеком хромосомы, структура ДНК, протеин крови, имунная реакция, а самое важное — объем и анатомия мозга.

Поведение шимпанзе также оказалось очень не похожим на то, которое мы рисовали в своих книгах и пособиях. Они оказались не постоянно орущими и куда-то мчащимися неорганизованными тварями, а животными, живущими в строго упорядоченных дисциплинированных сообществах. Оказалось, что среди обезьян сильны родственные связи. Они долго «воспитывают» своих детей. Половой зрелости шимпанзе достигают уже к 8–9 годам, а к 11 самки уже рожают первых детенышей, воспитание которых продолжается до 14–15 лет. Только к 15 годам самец шимпанзе занимает свое место среди взрослых. Д. Гудолл наблюдала случай, когда раненный в стычке 20-летний самец стал так жалобно стонать, Что за полкилометра услышала его мать и примчалась к нему. При виде матери он успокоился и покорно пошел за ней. Две недели 20-летнего самца «лечила» мать, и, только окончательно поправившись, он вернулся к взрослым самцам. В воспитании детенышей большую роль играют, как и у человека, игры. Родичи поддерживают друг друга. При гибели матери старшая сестра заботится о младших. Д. Гудолл наблюдала, как один не очень крупный самец, опираясь на помощь брата, стал вожаком в стаде, победив более сильных соперников.

Сложны отношения в сообществе обезьян. Обычно вся пища и самки принадлежат доминирующим обезьянам-вожакам. Стать вожаком не так-то просто. Для того чтобы сделать «карьеру» и пробиться в высшие «эшелоны власти», одна из обезьян воспользовалась канистрами, принесенными ею из лагеря исследователей. Самец, принадлежащий к низшей категории (Майк), запугивал сородичей грохотом канистр до тех пор, пока стадо не признало его вожаком. Шесть лет продолжалось «царствование» Майка в сообществе шимпанзе.

Шимпанзе используют орудия для добычи пищи. Специально обломанной и очищенной палочкой они выуживают термитов из термитника, достают мед из глубокого дупла. Специально прожеванной листвой-губкой они достают влагу из углублений, к которым нельзя дотянуться ртом, или вычищают остатки мозга из черепа убитых ими животных.

Шимпанзе охотятся и едят мясо. Это открытие Гудолл было сенсацией, ибо до сих пор считалось, что только человек стал впервые употреблять мясо, а обезьяны — травоядны. Причем при охоте нарушаются «законы» распределения пищи, теперь все получают уже не доминирующие самцы, а удачливые охотники, и они распределяют мясо по своему усмотрению. Доминирующие вожаки при этом выступают в роли просителя.

В общем создается впечатление, что обезьяны «умеют все делать по-человечески», однако «не хотят» делать это систематически.

Причины, по которым обезьяны не хотят «жить по-человечески» (систематически использовать орудия, охотиться и т. п.) — видимо, отсутствие необходимости в этом. У шимпанзе достаточно сильные руки, чтобы разорвать любое мелкое животное на части, огромные острые клыки, которые им успешно заменяют кинжалы и ножи, четыре «руки», с помощью которых они могут взобраться на любое дерево. У первобытного человека все это отсутствовало, и поэтому он был вынужден искать замену потерянным средствам для добычи пищи орудиями из камня. Когда и почему наши предки «потеряли» острые клыки, большую физическую силу и т. п.? До сих пор ответ на этот вопрос дать было невозможно, сейчас открытия археологов впервые дали такую возможность, и только сейчас уже можно уверенно говорить о месте и времени появления человека.

2. Поиски Сада Эдема

По Библии, человек родился в раю — в Саду Эдема. Вначале поиски Эдема — рая — велись в Европе. Она считалась родиной всего самого передового. Однако самые древние европейцы, хоть и жили почти 300 тыс. лет назад, но уже настолько отошли от обезьян, что никак не могли быть признаны «самыми первыми». В Азии на о. Ява в XIX в. были найдены останки несколько более древнего человека. Однако и его нельзя уже было признать самым первым. Позднее, только в нашем веке, предка стали искать в Африке. И именно здесь нашли то самое «недостающее» звено, которое дало возможность ответить на многие вопросы. Впервые останки предка нашел Р. Дарт в Южной Африке в 1924 г., но ему не поверили, в 1959 г. археолог Луис Лики в Восточной Африке, в ущелье Олдувай, нашел новые останки предка, древностью почти в 2 млн лет.

В 1968 г. на восточном берегу оз. Рудольф (Туркана) сын Луиса Лики, Ричард, нашел стоянку человека Кооби-Фора, возраст которой был определен в 2,6 млн лет. Там же был найден череп (по описи его номер был 1470), который, казалось, опровергал все теории происхождения человека. Он был почти на миллион лет древнее людей из Олдувая, но не отличался от них по своему строению. Разгорелась дискуссия.

Однако вскоре некоторые ученые стали выражать сомнения относительно возраста черепа № 1470 и находок каменных орудий из слоя КБС. Слой с орудиями был назван инициалами геолога, открывшего его (Кей Беренсмеер). По радиоактивным изотопам (калий-аргону) образцы туфа из этого слоя в Лондоне датировали 2,6 млн лет. Однако останки животных, найденных в этом слое по соседству (у реки Омо), датировались на миллион лет позднее, что и вызвало сомнение в дате слоя КБС и черепа № 1470.

У реки Омо, впадающей в оз. Туркана, лучше всех сохранились древние слои до 4 млн лет назад до глубины 600 м. Причем в поисках более древних слоев у Омо не обязательно было углубляться на полкилометра в глубь земли. За прошедшие миллионы лет слои с останками животных и человека наклонились и вышли на поверхность. Теперь по древним слоям можно шагать, как по ребрам огромного скелета, и изучать историю развития жизни за последние 4 млн лет. Судя по наблюдениям в районе Омо, виды животных, найденные в Кооби-Фора* жили не 2,6 млн лет назад, а на миллион лет позднее. Разгоревшиеся споры были очень горячими. Дело доходило до личных оскорблений. Ричард Лики, Глин Айзек и другие стояли твердо на том, что черепу № 1470 почти 3 млн лет. Базил Кук, Джон Харрис, Тим Уайт выступили против. Сомневались в дате Кооби-Фора и советские ученые. Они говорили, что Омо близко (в 50 милях) от Кооби-Фора и не может быть, чтобы одни и те же животные жили по соседству в такое разное время.

1973 г. Ричард Лики проводит специальную конференцию по Кооби-Фора. Глин Айзек, Кей Беренсмеер, Ян Финдлантер и другие доказывали, что дата слоя КБС правильна. Большинство согласилось с Р. Лики. Только двое выступили против — археолог Д. Харрис и антрополог Т. Уайт. Они детально сравнили находки из Омо с находками из Кооби-Фора и пришли к выводу, что дата в 2,6 млн лет ошибочна. Их никто не послушал. Они написали статью в лондонский журнал «Нейчер», где изложили все свои доказательства. Но статью им вернули как «не готовую к печати». Это был явный зажим критики. Харрис и Уайт послали свою статью в американский «Сайенс». Статья вышла в «Сайенс» только в 1977 г. Когда я писал книгу «У истоков человечества», то о статье Харриса и Уайта было еще не известно, и потому Кооби-Фора была мной признана как древняя стоянка человека.

Однако к 1982 г. положение изменилось. Чтобы подтвердить, что череп № 1470 самый древний, Р. Лики послал новые образцы из слоя КБС в Лондон для датировки по изотопам. Дата получилась уже в 2,4 млн лет — немного меньше, но не на миллион лет.

Туре Стерлинг, аспирант Калифорнийского университета, побывав на практике на оз. Туркана в Африке, ухитрился привезти в Америку кусочек туфа КБС из Кооби-Фора. Он сдал его в лабораторию Кертиса — пионера датировок по калий-аргону. Прежде чем помещать кусочек в атомный счетчик, его внимательно изучили под микроскопом и увидели, что в туфе КБС много более древних зерен (видимо, когда шло извержение вулкана, лава и пепел захватили более древние частицы со склонов вулкана). Примесь осторожно удалили, оставили только вулканический пепел. Точная дата показала, что слой КБС имеет возраст не 2,6 млн лет, а 1,3–1,6 млн лет.

На конгрессе ИНКВА в Москве в 1982 г. Харрис и Айзек выступили с совместным докладом, в котором признали, что слой КБС сформировался между 1,3–1,6 млн лет назад. Сенсация не состоялась. Череп № 1470 оказался не древнее черепов из Олдувайского ущелья. Колыбель человечества «переехала» на север… (Известный археолог Ф. Борд шутил, что колыбель человечества была «на колесах», так как она переезжала с места на место.) И действительно, к 1979 г. колыбель «переехала» на север Африки, в Эфиопию. Причиной «переезда» были находки молодого археолога Дональза Джохансона в местности Афар. В недавно вышедшей у нас книге «Люси» (М., 1984) он интересно рассказывает о том, что, осмотрев одно из местонахождений в долине р. Хадор, уже собирался уйти, но вдруг заметил небольшую кость.

«— Гоминид, — сказал он своему спутнику Грею.

— Почему вы так уверены? — спросил Грей.

— Тот кусочек справа от вашей руки. Он тоже от гоминида.

— Боже! — воскликнул Грей.

Это была обратная сторона черепа. Несколькими футами дальше лежала часть бедра…

— Взгляните сюда, — сказал Грей. — Ребро.

Невероятная, невозможная мысль мелькнула в моем мозгу.

— Один индивид?!

— Я просто не могу поверить этому, — сказал я. — Я просто не могу верить этому.

— Боже! Вам лучше поверить! — вскричал Грей. — Смотрите сюда. Правее. — Его голос перешел в стон. Я присоединился к нему. На 45-градусной жаре мы начали прыгать вверх и вниз. Потные, вонючие, мы падали на раскаленную гальку, вскакивали. Маленькие коричневые кусочки казались уже несомненно частями одного скелета, который лежал около нас».

И действительно, впервые был найден почти целый скелет нашего предка. Теперь уже уверенно можно было сказать и о его внешнем виде, и походке, и многом другом. Это была женщина. Жила она более 3,6 млн лет назад.

Находка почти целого скелета ископаемого предка — большая редкость. До сих пор целые скелеты предков древнее 75 тыс. лет не находили. Здесь же предок человека датировался 3,6 млн лет. И самое удивительное, что предок этот (его назвали Люси) был неотличим от первого человека, останки которого нашли и в Кооби-Фора, и в Олдувае, и на юге Африки. Предок ходил так же прямо, как и его потомки, имел довольно большой объем мозга, и его рука не отличалась от той, которая была у человека, оставившего первые свои орудия в Гоне, Кооби-Фора и Олдувае. Однако орудий Люси еще не умела делать. Во всяком случае каменных. Получалось, что ходить прямо предок человека стал задолго до того, как он стал трудиться, по меньшей мере за миллион лет.

Сомнения в прямохождении наших предков окончательно рассеялись, когда в Летолиле, неподалеку от Олдувая, экспедиция Мэри Лики (жены Луиса Лики) нашла отпечатки ног двух прямоходящих предков, или, как их называют антропологи, гоминид. Эти следы были оставлены 3,7 млн лет назад. Раскопки этих следов велись в 1978 и 1979 гг.

Отпечатки ног в Летолиле так походили на отпечатки ног современного человека, что если бы их нашли на черноморском пляже, то могли подумать, что их оставил кто-то из наших современников.

Следовательно, ходить прямо предки стали задолго до того, как они оставили отпечатки своих ног в Летолиле. Значит, человек стал ходить на двух ногах не потому, что он занял две свои руки орудиями, как мы думали еще совсем недавно. К тому времени, как он научился делать каменные орудия, он уже давно (не меньше 1,5 млн лет) ходил на двух ногах, имел большой череп и лицо, не похожее на обезьянье.

Что же привело к прямохождению, изменению строения черепа и другим перестройкам в организме наших предков, которые так сильно стали отличать их от ближайших родственников — шимпанзе и горилл?

3. Поиски причин трансформации обезьяны в предка человека

На протяжении многих веков главной причиной, которая будто бы изменила строение человека, считали перемены климата. По-разному объясняли авторы, что привело к смене климатических условий обитания предков человека. Библия считает, что это произошло из-за того, что бог изгнал первых людей — Адама и Еву — из божественного леса — Сада Эдема. Современные ученые полагают, что это произошло по каким-то природным причинам и предки вдруг вместо леса очутились в саванне. Это будто бы отучило их ходить на четырех ногах и заставило ходить на двух. Такая гипотеза и сейчас еще разделяется большинством ученых. Однако она вызывает серьезные возражения.

Во-первых, таких крупных перемен климата и растительности не прослеживается в эпоху выделения человека из мира животных. Самые крупные похолодания происходили на много тысяч лет позднее, в эпоху плейстоцена. Однако никаких принципиальных изменений в строении человека тогда не произошло. Например, самое крупное похолодание прослеживается всего около 30 тыс. лет назад, в эпоху позднего плейстоцена, но в то время на Земле жил уже человек современного типа и не претерпевший в своем строении серьезных изменений.

Во-вторых, там, где найдены останки самых древних предков человека, вообще не прослеживалось никаких принципиально важных изменений климата за последние десятки миллионов лет. Так, в Летолиле климат и растительность не менялись примерно 10 млн лет. Те условия, которые были в эпоху выделения предков человека из мира животных, существуют там и по сей день. В Южной Африке природные условия вообще мало менялись за последние 70 млн лет. И никакого перехода от леса к саваннам на прародине человека не прослеживается.

И в-третьих, изменения в строении организмов определяются законами наследственности, само по себе изменение климата и растительности не влияет на основы наследственности. Благоприобретенные признаки по наследству не передаются.

Представления о том, что приобретенные признаки наследуются, — теория ученого XVIII в. Жана Батиста Ламарка (1744–1829). Она уже давно опровергнута наукой. Еще в прошлом веке пытались проверить теорию Ламарка и отрезали хвосты у мышей нескольких поколений. Однако вывести бесхвостых мышей таким путем не удалось. Законы генетики, которые определяют изменение наследственных свойств, оказались много сложнее, чем это представлялось ламаркистам.

4. Законы генетики

Все живое состоит из клеток. Жизнь человека начинается с одной клетки. В ее ядре по 23 хромосомы, полученных от каждого из родителей. 46 хромосом в каждой клетке человека и-48 — у человекообразных обезьян. У человека ровно на две хромосомы меньше. Все наследственные признаки человека запрограммированы в хромосомах. По программе, заключенной в них, первая клетка делится на две части и, постоянно делясь, превращается в сложный организм. Нарушить порядок деления могут только мутагенные факторы, т. е. те, которые оказывают влияние на первую клетку, проникают в ее ядро. Только такие факторы воздействуют как-то на наследственные свойства того или иного организма.

Мутагенными факторами являются, как показали эксперименты, всевозможные химические воздействия, и особенно ионизирующая радиация.

Радиация приводит к разрыву хромосом, их перестройке и даже слипанию. Она также вызывает изменение генов. Следовательно, только радиация в древности могла изменить наследственность обитавших в Африке обезьян.

«Обширные опытные данные, — пишет известный генетик академик Н. П. Дубинин, — показали, что радиация в широкой степени изменяет наследственные свойства организма. Под ее влиянием получаются все известные до сих пор типы наследственных изменений». Следовательно, поиск причин изменения наследственных свойств должен сводиться прежде всего к поиску мутагенных источников в Восточной и Южной Африке. И прежде всего — источников повышенной радиации.

В поисках таких источников около 20 лет назад я попытался проанализировать всю территорию прародины человека и пришел к заключению, что такие мутагенные источники в этой части Африки между 20 и 5 млн лет назад были. Причем об этом говорило даже расположение стоянок первых людей.

5. Атомный реактор в Саду Эдема

Слои, в которых найдены, останки предков человека и в Олдувае, и в Хадаре, и в Летолиле, говорили о том, что наш предок жил в условиях повышенной радиации. Прежде всего от активизировавшихся в то время вулканов. Например, в Летолиле отпечатки следов прямоходящего предка сохранились лишь потому, что они отпечатались в свежевыпавшем пепле вулкана.

Вулкан Задиман возле Летолила существует и сейчас. Особенно активно он действовал в эпоху появления прямоходящих предков — около 4 млн лет назад. Тогда он периодически взрывался и выбрасывал облака пепла и извергал лаву. Однажды, 3,7 млн лет назад, он выбросил облако пепла и припудрил окружающий ландшафт сантиметровым слоем вулканической пыли. Потом извержение приостановилось. Пепел, выпавший из вулкана, был, видимо, уже привычен для животных, птиц, ибо, судя по отпечаткам их лап, они продолжали мирно жить и под облаком вулканической пыли. После выброса вулканом пепла пошел дождь. Пепел намок и стал похож на только что положенный на дорогу цемент. На нем особенно четко отпечатались следы животных и прямоходящего предка человека.

Горячее солнце Африки быстро высушило мокрый пепел. Слой затвердел, сохранив отпечатки, испещрившие его поверхность. Потом Задиман «заговорил» снова. Другое облако пыли упало на землю, покрыв первый слой и снова запечатлев следы. Так повторялось много раз в течение месяца. В результате образовался слой вулканического пепла 20-сантиметровой толщины. Слой туфа стал похож на пирожное с 15–20 тонкими прослойками. Эти слои недавно появились на поверхности и были случайно замечены Питером Джонсом в 1977 г. В 1978 и 1979 гг. Тим Уайт и Ронол Кларк среди следов животных наткнулись и на следы прямоходящих предков человека. Было четко видно, как рядом шли два прямоходящих предка.

Но большинство других стоянок и останки человека также были засыпаны вулканическими осадками. Значит, повсюду в Восточной и Северной Африке предки человека и ранний человек жили в условиях активной вулканической деятельности. На их плечи не раз падала пыль из вулканов. А эта пыль, как показали исследования, — радиоактивна.

Оказалось, что в период выделения человека из мира животных происходило активное поднятие Африканского континента. В это время на востоке Африки образовался грандиозный рифтовый пояс.

Рифт — слово английское и буквально обозначает — «расщелина, трещина, разлом». Великий Африканский рифт тянется на тысячи километров от Красного моря до низовьев реки Замбези. Почти все древнейшие стоянки человека и местонахождения предков человека в Африке находятся в зоне рифта. Здесь особенно активно действовали в то время вулканы и землетрясения. Все эго и создавало повышенную радиацию.

В Южной Африке в то время также создалась зона повышенной радиации, ибо здесь — самые крупные в мире залежи урановых руд. Движения земной коры в местах больших залежей этих руд обнажали их, и тогда в этой зоне создавалась повышенная радиация. Кроме того, могли образовываться и естественные реакторы. Следы одного из таких естественных реакторов были обнаружены в 1972 г. французскими учеными. Действовал такой реактор около 600 тыс. лет. Таких реакторов в Южной Африке в то время могло быть много. И все они, безусловно, значительно повышали радиацию в зоне обитанич предков человека. Там, где не было ни урановых месторождений, ни рифта, ни активной вулканической деятельности, никаких изменений в строении обитавших там обезьян не произошло. Они и до сих пор выглядят так же, как и их предки 20 млн лет назад. «Они» — это шимпанзе и гориллы, обитающие в Западной Африке.

В целом, видимо, около 20–10 млн лет назад вся Африка равномерно была заселена обезьянами вида шимпанзе и горилл. Потом в связи с тем, что около 20 млн лет назад начался усиленный рифтогенез, вулканогенез и тектоническая активность возросли, на востоке Африки создалась зона повышенной радиации. У обитавших там обезьян резко увеличилась скорость мутаций. У них стали рождаться дети с большим объемом мозга, с иным строением черепа, с меньшей силой. Эти мутанты — дети обезьян — уже не могли ходить на четвереньках, так как строение скелета у них изменилось. Изменилось и строение руки. В общем появились те самые прямоходящие предки, останки которых найдены в Хадаре, Летолиле, Лотегеме и других местах.

О том, что радиация меняет наследственность человека, особенно ясно ученые поняли после взрывов атомных бомб в Хиросйме и Нагасаки. Любой живой организм начинает свою жизнь с одной клетки. Когда клетка готовится к делению, двойная нить ДНК разделяется, и начинает строиться по своему образу и подобию каждая половина. В результате облучения деление задерживается. Через 15–20 минут под микроскопом видно слипание или разрыв хромосом. Куски хромосом начинают блуждать, выстраиваться не на своих местах. В результате рождаются дети с врожденными уродствами. «Мутации могут возникнуть при любых дозах, причем число поврежденных хромосом пропорционально дозе. Для человека количество мутаций в его зародышевых клетках постепенно «набирается» им от зачатия и до конца способности к деторождению», — пишет академик Н. П. Дубинин.

Ученые сравнивали ДНК человека и шимпанзе, и оказалось, что они сходны на 98,9 %. По белкам шимпанзе и человек сходны, как виды-двойники. (Виды лягушек или белок различаются между собой в пределах одного рода в 20 или 30 раз больше, чем шимпанзе и человек.) Видимо, нарушения в генах и хромосомах у шимпанзе, которые обитали в Восточной и Южной Африке, были небольшими.

6. Какую же роль сыграл труд в происхождении человека?

Итак, совпадение времени образовавания рифтов, усиления вулканизма и землетрясений в Восточной и Южной Африке, выделения предка человека из мира животных, а также наличие там самых крупных в мире месторождений урановых руд позволяют предполагать, что все это взаимосвязано. Подъем Африканского материка вызвал повышение радиации в Восточной и Южной Африке и ускорил мутации у обитавших там обезьян.

В результате мутаций дети антропоидов начали рождаться уродами, у них увеличился объем мозга, изменилось строение черепа, рук, ног, появилось прямохождение и т. п. Хорошо это было или плохо для нового существа — прямо-холящего австралопитека — предка человека? Нам кажется, что это были изменения к лучшему. Однако изменения черепа, прямохождение, грацильность — все это вряд ли благоприятствовало Люси из Хадара или австралопитекам из Летолила. Прямая походка лишила их двух рук из четырех. Им стало труднее забираться на деревья, чтобы укрыться от хищников или догнать добычу. Грацильность, т. е. большее изящество в строении скелета, означало, что мутанты стали менее сильными физически, чем их родители — обезьяны или шимпанзе. Они уже не могли разорвать руками свинью или бабуина, как это делают сейчас шимпанзе. Изменение черепа тоже не давало сразу преимуществ, потому что в результате их предок потерял свои естественные кинжалы — острые клыки. Зубы австралопитека практически не отличаются от наших. Такие зубы и у тех австралопитеков, которых нашел Дарт в Южной Африке, и у Люси, которую обнаружил Джохансон на севере Африки, и у летолильского гоминида, и у «человека умелого» из Олдувая, и у всех остальных гоминид, которые около 4–3 млн лет назад полностью заменили обитавших там до этого времени обезьян типа шимпанзе.

Все эти изменения были, конечно, отрицательными, они лишали возможности мутантов добывать пищу так же, как это делали их родители, и так же, как делают и делали их братья в Западной и Экваториальной Африке. В общем все эти изменения в строении организма обрекали новое существо на гибель: без острых клыков ему нечем было добывать пищу, защищаться от многочисленных врагов, прямохождение мешало им так ловко прятаться на деревьях, как это делают шимпанзе, и т. д.

Новое существо — прямоходящий предок человека — неминуемо погиб бы, если бы не нашел замены всему потерянному в результате мутаций. И эта замена — искусственные каменные орудия. То, что шимпанзе делают эпизодически, предок человека вынужден был делать систематически. Иначе бы он погиб. Изготовление искусственных орудий вначале помогло ему выжить, а потом и стать господином всего живого на Земле.

Конечно, все это произошло не в один день. Как справедливо писал Ф. Энгельс, «прежде чем первый кремень при помощи человеческой руки был превращен в нож, должен был, вероятно, пройти такой длинный период времени, что в сравнении с ним известный нам исторический период является незначительным». Каменный нож — это первое, что требовалось нашему предку для того, чтобы заменить потерянное, чтобы заменить все то, что имеют и сейчас шимпанзе и гориллы, и то, что у него отобрала природа, — острые клыки и большую силу. Все первые каменные орудия — это оббитый человеком камень для того, чтобы получить острый режущий край. Иными словами, первый нож. Именно он помог предку вырезать ту самую палку, с помощью которой он мог убить добычу или разделать ее. То, что шимпанзе делает зубами, ранний человек, потеряв клыки, стал делать искусственно оббитым камнем. Камень оказался лучше клыков. Он заменил человеку и потерянную физическую силу, и ловкость. Вот почему появление каменных орудий всеми учеными мира принято считать как рубеж, отделяющий человека от его предка. На поиски средств для выживания (а ими в то время могли быть только каменные орудия) ушло немало времени. Видимо, от 5,5 (Лотегем) до 2,6 млн лет. Конечно, были попытки обойтись и без каменных орудий, вероятно, с помощью палок или костей, но это не помогло, и та часть прямоходящих предков (австралопитек африканский, робустус, бойсеп и т. п.), которая не стала изготовлять каменные орудия, не сумела отстоять свой вид от гибели, хотя и долго боролась. Они все вымерли около 1 млн лет назад. Только те, кто стал делать каменные орудия, выжили. Их потомки заселили всю Землю и сейчас даже осваивают космос.

«Труд, — писал Ф. Энгельс, — источник всякого богатства… наряду с природой… Но он еще и нечто бесконечно большее… Он — первое основное условие всей человеческой жизни… Труд начинается с изготовления орудий… ни одна обезьянья рука не изготовила когда-либо хотя бы самого грубого каменного ножа».

Определенную роль в изменении строения человека сыграли и космические события — особенно геомагнитные инверсии. Но об этом нужно говорить особо.

Берег постепенно удалялся, голоса купальщиков становились глуше, волны — темнее и ласковее. Можно было спокойно лежать на синей глади моря и смотреть в небо, где складывались в тучу пухлые кучевые облака… Все было прервано внезапным крапивным ударом по ноге. А вот и виновница: большая, с тарелку величиной, медуза, украшенная коротким лиловым крестом.

Этот таинственный комок протоплазмы — свидетель древних эпох эволюции жизни. Но примитивным его не назовешь.

Плавая, медуза использует реактивный принцип движения, выталкивая морскую воду своими студенистыми мышцами. Нападая, она применяет химическое оружие, может весьма привлекательно фосфоресцировать в сумерках и таинственно исчезать в глубинах моря, вслушиваясь в далекий шум приближающегося шторма.

Она давно и прекрасно приспособилась к окружающему миру и не нуждается ни в каком развитии, самоусовершенствовании вот уже сотни миллионов лет.

Размножаются медузы катастрофически быстро. Так, например, морская медуза аурелия очень известна, это широко распространенный обитатель морских глубин. Но до недавних пор жизненная деятельность этого существа была «белым пятном» в науке. Недавно была открыта способность медуз давать потомство в геометрической прогрессии. Удивительны и темпы роста аурелии — всего за три месяца новорожденный «зонтик» весом три миллиграмма превращается во взрослую медузу.

Хотя медузы на 98 процентов состоят из воды, они могут доставить человеку большие неприятности. Соприкосновение с ними зачастую вызывает покраснение кожи, ожог. У наиболее восприимчивых людей отмечается повышение температуры, нарушение кровообращения, а некоторые даже теряют сознание. Но все это покажется безобидным по сравнению с последствиями встреч со студенистой массой в тропических водах. На североавстралийском побережье, например, отдельные особи медуз выделяют яд нервно-паралитического действия, который убивает человека за три минуты. За один год жертвами медуз стали 50 человек. Об этом в октябре 1984 г. сообщил журнал «Штерн».

В водах Австралии обитает целая армия ядовитых существ. На Большом Барьерном рифе встречаются самые знаменитые из них — морские осы, или медузы кубо. Неспешно пошевеливая двенадцатиметровыми щупальцами, они колышутся в воде нередко вблизи пляжей.

Не менее опасна красная медуза — широнекс флекери. Красная медуза обитает в прибрежных водах Австралии, Индии, Бирмы, Индонезии и Филиппин. Эта медуза величиной всего от 10 до 20 см имеет на своем теле множество небольших пузырьков, полных яда. Соприкосновение с ней человека в воде равноценно укусу кобры.

Как и многие другие древние легенды, подтверждается миф о Медузе Горгоне с ядовитыми змеями на голове вместо волос, которая превращала в камень любого, кто на нее посмотрит. Красная медуза, обитающая на границе между пресной и соленой водой в устьях рек по побережью Тихого и Индийского океанов, убивает быстрее кобры. Тело ее в диаметре около 10–12 см, но множество щупальцев длиной по 30–40 см снабжены примерно 750 тысячами клеток, заполненных ядом. По мнению индийских специалистов, это самое ядовитое вещество в животном мире, против которого до сих пор нет противоядия. В зависимости от того, какая часть тела человека поражена ядом, смерть наступает через 30 секунд или несколько минут. Эта смертоносная медуза открыта только десять лет назад у северного побережья Австралии, но сейчас ее уже знают и у берегов Индии, Бирмы, Тайваня, Сингапура, Индонезии и Филиппин.

Обычно опасности, которым подвергается человек в море, связывают с акулами. У австралийского ученого Р. Джорджа иное мнение. Он называет медуз гораздо более опасными, чем акулы. Ученый, например, утверждает, что от укусов медузы кубо погибло значительно больше людей, чем от акул. Одного прикосновения ядовитых щупальцев морской осы достаточно для того, чтобы через три минуты наступила смерть. Противоядие против нее до сих пор не найдено. Животные, которым вводилась инъекция яда этой медузы, ослабленная в десять тысяч раз, умирали мгновенно. Публикация о работах Р. Джорджа в английском еженедельнике «Уикенд» заканчивается «оптимистично»: «Если вам довелось встречаться с акулой, вы можете сказать, что вам повезло, — возможно, вы лишитесь всего лишь руки или ноги…»

Свыше десяти лет затратил на поиски противоядия против медузы кубо доктор Джек Барнс. Он искал средства, ставя опыты на самом себе. Медузы, его пленницы, содержались в старых бочках около дома и даже в ванне. Он потерял счет тому, сколько раз его жалила медуза, и у него выработался относительный иммунитет. «Боль тем не менее ужасная, и лучше всего помогает протирание метиловым спиртом».

Как часто человеку приходится встречаться с опасными медузами? Какие еще районы Мирового океана наиболее подвержены нашествиям медуз? Начнем с информации, опубликованной в мюнхенской газете «Зюддойче цайтунг». Озаглавив свою информацию «Нашествие медуз», газета писала, что это напоминало кадры одного из «фильмов ужасов». Но кошмар был реальной действительностью. У северного побережья Голландии скопилось чудовищное количество гигантских ядовитых медуз. Только в прибрежной полосе Зандворта более двух с половиной тысяч человек получили тяжелые ожоги и вынуждены были обратиться к врачу.

Жгучий ожог возникает от одного прикосновения к студенистой массе даже в том случае, если медуза некоторое время пролежала на берегу. Вдоль всего побережья были расставлены ведра с раствором аммиака для самостоятельной обработки ожогов.

Старые рыбаки утверждают, что не помнят нашествия таких крупных медуз. Зоологи, однако, считают, что речь идет об одном из обычных и самых распространенных видов медуз Северного моря. Правда, до этого нашествия размер самой крупной медузы не достигал более 50 см в диаметре, в то время как гиганты, вторгшиеся в голландские воды, значительно превышали в поперечнике один метр. Подобные экземпляры встречались лишь в арктических морях.

В той или иной мере это повторяется из года в год. Возьмем, например, 1982 г. Под конец лета греческие власти вздохнули с облегчением: опасность нашествия медуз, кажется, миновала. Медузы, правда, не исчезли с побережья совсем, но их стало меньше. А в начале купального сезона они буквально терроризировали отдыхающих на пляжах Эгейского моря.

В те дни можно было наблюдать сцены, достойные фантастических фильмов: пляж, где, как говорится, негде яблоку упасть, удушливая жара — и ни одного купающегося в море. Иной турист из «неверующих» входит в воду и тут же вылетает как ошпаренный, крича от боли.

Цуштра вновь напала на греческие пляжи. Эта медуза при соприкосновении с человеческим телом выделяет сильный токсин, который вызывает острую боль и воспаление кожи. Затем через 15–30 часов наступает нестерпимый зуд. Врачи рекомендуют уксусные примочки, а в особо тяжелых случаях — кортизон.

Массы медуз группируются в зависимости от метеорологических условий и морских течений. Но, как считают греческие экологи, главной причиной концентрации медуз у берегов страны стало загрязнение моря. Оно нарушило экологическое равновесие, убив или вынудив уйти естественных врагов медуз (морская черепаха, дельфины и т. д.). Таким образом, медуза получила возможность для сверхразмножения. Эта проблема коснулась не только Афин, но также и пляжей севера и юга Греции, Лесбоса и Крита, других районов страны.

Что делать, как бороться с медузами? Купальщики — последователи Персея (мифического героя, убившего Медузу Горгону) тратят массу сил, чтобы с помощью черпаков, сачков и других приспособлений попытаться очистить от медуз участок моря. Напрасный труд!.. Медуза коварна. Она курсирует на глубине от 40 см до полутора метров и появляется там, где ее не ждут.

С медузами связано явление, известное специалистам под названием «красный прилив». В ноябре 1984 г. это явление наблюдалось несколько суток в районе Варны: днем Черное море становилось красным, а в ночной темноте оно выделялось сильным люминесцентным свечением.

В городе и на курортах не обошлось без фантазий и слухов, что якобы это явление каким-то образом связано с попытками… инопланетян установить контакт с Землей. Ясность в случившееся внесла окружная газета «Народное дело», опубликовав на первой полосе большой комментарий старшего научного сотрудника Института рыбных ресурсов Веры Караджовой.

Как говорится в комментарии, в последние годы микроскопические водоросли все чаще окрашивают весной и летом черноморскую воду, но подобное тому, что произошло, никогда раньше не отмечалось. Изменение цвета моря у варненского побережья вызвано огромной концентрацией (90—100 млн клеток на литр воды) одноклеточного планктона, имеющего коричневый пигмент. Сюда же нахлынуло неисчислимое множество медуз с прилепившимися к ним водорослями, которые добавляют свои розово-красные оттенки в изменившийся цвет моря.

Это явление нередко бывает в ряде районов Мирового океана, в частности в Мексиканском заливе, у берегов Флориды.

Ряд коротких сообщений под броскими заголовками: «Внимание: медуза!», «Нашествие медуз» и т. п. облетели страницы мировой прессы в июле и августе 1985 г. В одном из них, в частности, говорилось, что курортному бизнесу на Средиземноморье наносят ущерб не только загрязненные пляжи, но и медузы. Встреча с медузами не сулит ничего приятного. Секрет, который они выделяют для отпугивания врагов, вызывает на коже человека сыпь, а иногда и сильный ожог. Если медузы появляются в большом количестве в водах у пляжа, то не многие решаются купаться. Количество медуз у побережий начиная с 1976 г. из года в год возрастает. Сначала они начали скапливаться в Южной Адриатике, затем были замечены в Триестском заливе, Эгейском море, у Балеарских островов.

Как только по-настоящему начнет пригревать весеннее солнце, специальные отряды из сотрудников береговой охраны и рыбаков в средиземноморских странах отправятся в разведывательный рейс. Им предстоит выяснить, грозит ли побережью нашествие ядовитых, так называемых светящихся медуз. Если «разведчики» обнаружат этих существ, нагоняющих страх на купальщиков, то перед туристскими фирмами откроется печальная перспектива безлюдных пляжей, незанятых гостиничных номеров, а значит, и пустых касс.

Наступление ядовитых медуз на Средиземноморское побережье привлекло и внимание ученых. Дело в том, что это относительно новое явление: впервые медузы «посетили» южную часть Адриатического моря в 1976 г., и тогда их было совсем мало. Но с тех пор растущие стаи медуз в непосредственной близости от берега были зарегистрированы и в Триестском заливе, и в Сицилии, и на Мальте. Затем «светящееся бедствие» обрушилось на Лазурный берег и Эгейское море. Почему же ядовитые медузы зачастили в гости к человеку?

Ученые приходят к выводу, что в этом повинен сам человек. Поскольку медузы питаются органическими веществами, они «открыли» для себя прекрасную среду обитания в прибрежных водах, ставших настоящей сточной канавой для различных отходов. Кроме того, люди истребили естественного врага медуз — морскую черепаху.

Ожоги, оставляемые «светящейся» медузой на коже человека, очень болезненны. Естественно, что появление ядовитой стаи у пляжей означает: с купанием покончено.

Однако от нашествия медуз страдают не только купальщики. От рыбаков поступают жалобы на обрывы тралов: тросы, рассчитанные на определенный улов рыбы, не выдерживают тяжести десятков тонн медуз, забивающих сети, и траулеры в этих случаях лишаются возможности продолжать лов.

Как бороться с нашествием этих обитателей морей? Такую проблему решить специалистам оказалось не просто.

Во Франции предложен способ защиты прибрежных участков моря от медуз, заключающийся в использовании для этого завесы из воздушных пузырьков. Воздушные пузырьки, поднимаясь со дна моря из проложенных там перфорированных воздухопроводов на поверхность, вызывают циркуляционное движение воды, что препятствует прохождению медуз через эту воздушную завесу.

Какие последствия для здоровья человека могут вызвать ожоги от прикосновения к их щупальцам? Эти вопросы не так давно находились в центре внимания специалистов из 16 стран Средиземноморья, собравшихся в Афинах.

Участники международной встречи, организованной по инициативе ООН, отметили, что решение проблемы борьбы с медузами требует общих усилий всех заинтересованных стран.

Согласно сообщению агентства Пренса Латина, в 1984 г. на Средиземном море началась война не с саламандрами, как в известном романе К. Чапека, а с медузами, так как нашествие медуз на пляжи отпугивает туристов.

А вот случай из морской практики, свидетельствующий о «возможностях» медуз.

Черноморский танкер «Луцк» направлялся с внешнего рейда японского порта Токуяма к причалу. Вдруг насос, питающий машинную установку забортной водой, начал работать с перебоями. Упало давление, а это грозило полной остановкой машины. Старший механик приказал немедленно перевести работу насоса на донный кингстон. Бортовой кингстон тут же вскрыли и увидели, что он забит какой-то липкой массой. «Масса» оказалась скоплением медуз.

Моряки «Луцка» поняли, почему так красиво было море, которым они любовались с палубы: всю бухту покрывали миллионы переливающихся медуз.

Японский лоцман на борту танкера сказал, что они столкнулись с довольно редким явлением — миграцией медуз.

Укажем еще, что медузы порой опасны и для морских обитателей, и даже для экосистемы целых морей. Балтийскую сельдь опасности подстерегают на каждом шагу. На нее охотятся крупные рыбы, дельфины, рыбаки (по меньшей мере полутора десятка стран). Но больше всего сельди мы недосчитываем из-за медуз.

В Кильской бухте, куда балтийская сельдь приходит на нерест, медузы набрасываются на мальков, едва-едва вылупившихся из икринок. И если год на медуз урожайный, любителям рыбных солений приходится переходить на салаку.

Со всей остротой вопрос о медузах встал перед советскими учеными.

Тот, кто купался в районе Керченского пролива, знает, как много там в последнее время появилось медуз. Неприятно столкнуться в воде «нос к носу» с этим обжигающим куском студня. Но еще хуже другое: медузы нарушают экологическое равновесие в Азовском море. Усиленное их размножение привело к тому, что биомасса медуз в течение трех лет возросла здесь на несколько порядков. Что же вызвало такой «демографический взрыв»? Найти ответ позволил системный подход, примененный учеными НИИ механики и прикладной математики Ростовского университета. Они создали имитационную модель экосистемы Азовского. моря, содержащую параметры регулирования (например, численность сообществ рыб, медуз) и параметры настройки. Ко вторым относятся контролируемые параметры — объем и качество речных стоков, водообмен через Керченский пролив (предполагается, что там будет построен гидроузел), объемы уловов и выпуска молоди рыб, а также неконтролируемые — ветер, температура воздуха, осадки и т. д.

Расчеты показали, что при речном стоке порядка 30 км³ в год и постоянных значениях прочих параметров управления соленость прилегающих к Керченскому проливу участков Азовского моря достигла 13–14°/₀₀. Это и явилось причиной нашествия медуз. Ученые нашли оптимальный диапазон солености (10–11⁰/₀₀), при котором интенсивнее всего идет распад загрязняющих море веществ. И, что очень важно, определили значение критического годового стока — 21 км³, позволяющего менять соленость Азова в диапазоне от 1,5°/₀₀ (минерализация речного стока) до 17°/₀₀ (соленость черноморской воды) путем регулирования водообмена через Керченский пролив. Если речной сток будет ниже критического, то строительство гидроузла в проливе станет бессмысленным — все равно соленость Азовского моря превысит черноморскую, и тогда, наверное, экологические последствия окажутся куда серьезней, чем засилье медуз.

В итоге остановимся на пользе от медуз! Так, они могут служить «предсказателями» штормов.

Установлено, что многие морские медузы воспринимают инфразвуки, возникающие от трения волн о воздух, что соответствует колебаниям примерно в 3—15 герц. На этом основании они задолго предчувствуют приближающийся шторм и отплывают от берегов.

О лекарственных медузах. Интересное открытие сделала в 1985 г. американский биолог Дж. Леш-Лори из Кливлендского университета. Исходя из результатов многочисленных опытов, она утверждает, что жгучие выделения медуз стимулируют работу сердца. По ее мнению, на «медузьей» основе можно получить лекарство для лечения сердечных заболеваний.

Ну и совсем курьезный случай. Во время плавания в Охотском море на судне «Аланд» появилась пробоина, в которую хлынула вода. Откачка не помогла, и судно начало давать крен. Вдруг течь прекратилась. Оказалось, что в пробоине застряла огромная медуза, которая и явилась спасительной «заплатой».

Ученые-этнографы давно уже скрупулезно разделили человечество на расы, народы, народности, племена. И все же они забыли внести в свою подробнейшую классификацию весьма многочисленное племя, к тому же рассеянное по всему свету. Это люди, одержимые «одной, но пламенной страстью» — коллекционированием. К этому племени принадлежал и известный английский писатель Сомерсет Моэм. Причем даже среди собратьев-коллекционеров он слыл чудаком. Еще бы, ведь Моэм собирал не шляпные булавки и даже не паровозные трубы — в конце концов истых коллекционеров этим не удивишь, — а острова. Нет, не вообще острова — их, слава богу, на земном шаре хватает, — но только те, которые в чем-то неповторимы. Самое же интересное, что коллекция практически не занимала места в доме писателя, а новые приобретения не требовали, как можно было бы предположить (все-таки острова стоят недешево!), больших затрат. Моэм придерживался правила: чтобы занести тот или иной уникальный остров в свою коллекцию, ему было достаточно лично посетить его. Правда, у этой системы был и серьезный недостаток: не с кем было меняться редкими экземплярами. Впрочем, если бы даже и нашелся еще один оригинал, собирающий острова, Моэм ни за что не уступил бы ему жемчужину коллекции — остров Мяу-Мяу.

На географических картах он носил другое название — атолл Тетиароа. Но в Папеэте, административном центре Таити, его именовали не иначе как остров Мяу-Мяу. Между прочим, и свой собственный архипелаг его жители тоже называют не Таити и не острова Общества, а Отахейти. В конце концов, кому лучше знать правильное название какого-либо места, как не тем, кто там живет? Но расскажем все по порядку.

В канадской провинции Онтарио, в небольшом городишке Сент-Томас, жил зубной врач Уолтер Джонстоун Уильямс. Год за годом он исправно удалял зубы и ставил пломбы жителям Сент-Томаса и не помышлял ни о чем ином. Но когда ему стукнуло двадцать восемь, Уильямс задумался о своем будущем: неужели так и придется провести всю жизнь у зубоврачебного кресла, не повидав ничего интересною, кроме флюсов да кариесных зубов? И тут на глаза врачу попалась рекламная брошюрка, до небес превозносившая романтику райской жизни в Южных морях. Подсчитав свои сбережения, дантист отправился в далекий путь.

Надо сказать, что он был практичным человеком, а не каким-то мечтателем, витающим бог знает где. Кстати, последнее вообще несовместимо с суровой прозой профессии зубного врача. Доктор Уильямс заранее продумал, чем он займется, когда прибудет на Таити. Его планы были весьма скромными: приобрести небольшой коралловый остров, построить там дом, выращивать кокосовые пальмы и продавать копру. Ну а в свободное от хозяйственных забот время удить рыбу. Дела будет как раз столько, чтобы не заскучать, но и не отупеть от работы. Соответствующее место отводилось и книгам, и будущей жене, и детям. Словом, Уильямс собирался прожить скромную, мирную, а главное, счастливую жизнь, декорациями для которой должны были стать лазурное море и голубое небо, бодрящая свежесть рассветов и неповторимая прелесть закатов.

Увы, действительность оказалась совсем не похожей на мечты. Прежде всего доктора разочаровал сам Папеэте, вовсе не похожий на райское место: душная, липкая жара, как в бане, обильно сдобренная всюду проникающими москитами. Самое же ужасное — с его деньгами нечего было и думать о покупке пусть даже крошечного острова: ко времени его приезда, в 1902 году, цены на атоллы здорово подскочили. Уильямсу не оставалось ничего другого, как опять заняться проклятыми зубами. Разница по сравнению с Сент-Томасом состояла лишь в том, что он был единственным дантистом на Таити, и ему приходилось лечить и живших там французов, и местных туземцев, и даже самого короля Помаре V и его двор. Французы расплачивались Франками, полинезийцы — цыплятами, бананами, манго, рыбой, папайей и даже — к сожалению, слишком редко — жареными поросятами. Помаре V и его принцы и принцессы не платили ничего, считая, видимо, что честь поставить пломбу или коронку в королевском рту сама по себе служит достаточной наградой.

Несмотря на это, доктор Уильямс, или, как его запросто называли в городе, «док Вилли», подружился с «его полинезийским величеством». Помаре V был неистощим на всяческие выдумки и шутки, что было редкостью в сонном, разомлевшем под тропическим солнцем Папеэте. Однажды сей король прибыл к доктору Уильямсу с необычным вопросом:

— Почему ты никогда не присылаешь ни мне, ни моим родственникам счета за лечение? Ведь ты всем им поставил золотые пломбы, — при этом Помаре V чуть улыбнулся, обнажив два ряда сверкающих золотых коронок, которые были исключительной привилегией его величества, вызывавшей жгучую зависть принцев и принцесс, — а это стоит немалых денег, не так ли?

— Ваше величество, — позволил себе улыбнуться в ответ «док Вилли», — во-первых, я считаю большой честью сверлить королевские зубы. Во-вторых, как-то не принято посылать счета монархам. А в-третьих, я тешу себя надеждой, что со временем смогу добавить на своей вывеске слова «Придворный дантист Его величества короля Помаре V».

— Все это так, но я полагаю, что это слишком ничтожное вознаграждение за твои труды. К тому же любой честный король должен честно платить свои долги. Увы, — вздохнул Помаре V, — в казне таитянских королей никогда не водилась звонкая наличность. Насколько мне помнится, ты когда-то собирался приобрести остров. Так вот, я дарю тебе целый архипелаг Тетиароа…

Тетиароа лишь с большой натяжкой можно было назвать архипелагом. Он состоял из кораллового атолла площадью 160 акров да дюжины крохотных островков. Когда-то в лагуне Тетиароа добывали жемчуг, но все раковины на дне давно подобрали, и несколько туземцев, обитавших на нем, кое-как перебивались рыбной ловлей да сбором кокосовых орехов. И все же доктор Уильямс несказанно обрадовался щедрому королевскому подарку. Его мечты наконец-то сбылись!

К сожалению, доктор куда лучше разбирался в зубах, чем в характерах людей. Он упустил из виду маленькую деталь: то, что Помаре V был большой шутник.

…Семидесятитонную шхуну «Флер» никак нельзя было назвать красавицей. В свое время она была окрашена белой краской, которая давно облезла, уступив место грязным пятнам разнообразной формы и размеров. Но Уильямс ни за что бы не променял эту пропахшую керосином посудину даже на шикарную океанскую яхту: ведь «Флер» мчала его со скоростью четырех узлов к собственным владениям! Канадец не отрывал глаз от приближающегося острова. Вон та белая пена прибоя означает риф, окружающий лагуну. Сейчас шхуна войдет в проход, и он наконец-то ступит на свою землю!

Но «Флер» понадобилось целых два часа, чтобы одолеть оставшиеся несколько миль, осторожно проскользнуть по извилистому каналу в рифах и бросить якорь у берега. И тут взору Уильямса открылась та самая идиллическая картина, которую так красочно рисовала рекламная брошюра. В безоблачном небе уже ярко сияло солнце, но в воздухе еще чувствовалась утренняя прохлада. Поверхность лагуны напоминала голубое зеркало, а глубоко внизу между кораллами сновали разноцветные рыбки.

Не дожидаясь, пока матросы-канаки закрепят трап, доктор Уильямс спрыгнул на берег и пошел по едва заметной в густой траве тропинке, петлявшей между спускавшимися к самой воде кокосовыми пальмами. Вскоре тропинка вывела его к круглой туземной хижине с островерхой крышей. Она стояла под раскидистым деревом с большими красными цветами, окруженная, как изгородью, кротоновыми кустами с золотистыми листьями. У входа в хижину его ждал невысокий полный туземец в одной лишь парео — ярко-желтой набедренной повязке. Он уже издали начал приветливо улыбаться доктору, но в последний момент вдруг резко нагнулся, схватил с земли толстый сук и что есть силы запустил его в траву рядом с тропинкой.

От изумления Уильямс застыл на месте.

— Простите, господин, крысы совсем одолели, — радостно сообщил туземец, обнажая в улыбке ослепительно белые зубы. — Эти бестии здесь прямо-таки кишмя кишат. Шагу ступить нельзя. Раньше хоть те орехи, что падают, прогрызали, а теперь по пальмам лазить научились. Чуть запоздаешь, раньше тебя все орехи снимут. Из-за них в этом году копры и на полшхуны не наберется…

Он радушным жестом повел вокруг себя рукой, как бы приглашая нового владельца Тетиароа полюбоваться исцарапанной корой пальм, из крон которых торчали лишь жалкие перегрызенные черенки кокосовых орехов. На следующее утро Уильямс и сам убедился, насколько прожорливы хвостатые твари. Когда он спустился к берегу лагуны, где накануне со шхуны выгрузили кадки с саженцами пальм, то с отчаянием обнаружил, что крысы успели полакомиться ими. Они прогрызли кору на стволах и выели нежную сердцевину. В течение следующих нескольких дней крысы словно бы издевались над хозяином острова. Они сновали чуть ли не под ногами, нагло карабкались на его собственные — подумать только! — пальмы, устраивали на песчаном берегу целые сражения из-за выброшенной волнами дохлой рыбы. Его присутствие крысы, просто игнорировали. Если же он подходил с палкой слишком близко, то они моментально скрывались в ближайшей норе, которыми, словно сыр, был продырявлен весь остров.

— Мне не оставалось ничего другого, как объявить крысам войну не на жизнь, а на смерть… — рассказывал доктор Уильямс Сомерсету Моэму, когда тот в 1917 году приехал на Таити собирать материалы для книги о Гогене и, естественно, в первые же дни познакомился с владельцем необычного острова: дантист к этому времени стал британским консулом в Папеэте. — Я пообещал туземцам прислать яд и к тому же установил премию за каждый десяток уничтоженных мародеров. Расчет мы договорились производить по предъявленным мне хвостам.

— Но откуда крысы вообще взялись на Тетиароа? — удивился Моэм. — Насколько мне известно, на других атоллах их нет.

— Вы задали мне трудный вопрос. Я и сам пытался докопаться до корней этой печальной истории, но окончательного объяснения так и не нашел. Возможно, часть крыс перебралась на остров с заходивших сюда шхун. И еще — крысы на Тетиароа унаследовали худшие черты обоих предков: живучесть коренных полинезийских и дьявольскую хитрость корабельных.

Но дело даже не в этом. Когда через два месяца я вернулся на остров, то сразу понял, что потерпел поражение. Крысы по-прежнему кишели повсюду. Туземцы объяснили мне, что после нескольких смертельных случаев они извлекли урок и обходили стороной аппетитные лепешки со стрихнином, разбросанные по всему острову. От камней, которыми пробовали обстреливать их островитяне, крысы ловко увертывались. Когда же те шли в атаку на хвостатых бестий с палками, то встречали отпор. Крысы вскоре перестали спасаться бегством и вместо этого моментально собирались в ударные отряды и с яростным писком бросались на преследователей. Вот тогда-то я по достоинству оценил чувство юмора его величества Помаре V, сделавшего мне неповторимый подарок. Да, сейчас вы вот смеетесь, а мне тогда было не до смеха. Я часами сидел у себя на веранде, тщетно стараясь найти выход. И знаете, кто мне его подсказал? Мой Ша. Был у меня такой наглый сиамский котище, который имел обыкновение прыгать на колени и демонстрировать остроту своих когтей, если я забывал принести его любимое лакомство — консервы из тунца. Так вот, когда я в очередной раз смазывал йодом оставленные им царапины, меня осенило: ведь кошки — смертельные враги крыс и мышей. Значит, нужно только собрать их в достаточном количестве и отвезти на Тетиароа.

На следующее утро мой бой-китаец повесил в порту объявление, что «док Вилли» скупает котов и кошек по два франка за штуку. Через час ко мне повалили туземцы с мяукающим, царапающимся и шипящим от злости товаром. Во дворе плотник сколачивал большие клетки, в которых к полудню набралось сотни две свирепых мини-тигров. Этого было вполне достаточно. Несколько дней я решил подержать их на голодной диете, чтобы прибавить рвения, когда они прибудут на остров. Мне было любопытно посмотреть, что получится из моей затеи, и я отправился туда вместе с мяукающими ландскнехтами…

Позднее шкипер Эмиль Леви, доставлявший необычный груз на Тетиароа, довольно красочно описал Моэму уникальную десантную операцию. Во время 25-мильного перехода кошки непрерывно выли подобно судовой сирене. Когда же клетки выгрузили на берег, пленники словно обезумели. Видимо, после трехдневного печального опыта они ожидали самого худшего. Два матроса-канака, открывавшие клетки, едва успевали увертываться от рассвирепевших кошек, когда они выскакивали на песок: те сначала не разобрались, кто друг, а кто враг, и стали бросаться на людей. Спасли положение крысы, привлеченные на берег необычным шумом. Выросшие в полной изоляции, они никогда прежде не видели смешных мяукающих зверьков и с любопытством смотрели, как те метались по песчаному пляжу. Зато таитянские коты прекрасно знали своих заклятых врагов. Стоило кому-то из них заметить крыс, как кошачья лавина устремилась на ничего не понявших аборигенов.

— Посмотрели бы на дока Вилли, — рассказывал шкипер. — Он прямо-таки плясал на палубе, размахивал руками и вопил что было мочи: «Ату их! Ату! Боже, как это прекрасно!»

К вечеру командующий десантной операцией зубной врач Уильямс убедился, что сражение выиграно. Обойдя остров, он не заметил ни одной крысы. На поле брани остались лишь тела поверженных врагов, а уцелевшие попрятались кто куда. Канадец не сомневался, что в ближайшие дни будет покончено и с ними. Можно было возвращаться на Таити и закупать новую партию саженцев кокосовых пальм.

— Увы, мое торжество оказалось преждевременным, — вздохнул Уильямс. — Наступил сезон дождей, и прошло три месяца, пока я собрался поехать на Тетиароа. Однако события опередили меня. Как-то раз, когда я вечером пришел домой, у веранды меня встретили мои островитяне в полном составе. Оказывается, я не учел одной вещи: быстроты, с какой размножаются кошки. Их количество по крайней мере утроилось. Расправившись с крысами, они принялись за другую живность, обитавшую на Тетиароа, но и ее хватило ненадолго. Среди кошачьего населения начался голод. Часть погибла, а оставшиеся, очутившись в безвыходном положении, начали форменную осаду островитян. Опасаясь за свою жизнь, те поспешили убраться на Таити с первой же зашедшей на Тетиароа шхуной.

Что мне оставалось делать? Отравить своих недавних союзников? На это у меня не хватило духа. Бог с ними, пусть владеют моим островом, а кокосовые пальмы могут и подождать. В конце концов, лишенные пропитания, кошки так или иначе погибнут естественной смертью. Пока же я предупредил в порту, что заходить на Тетиароа опасно. Весть эта быстро распространилась по всему Папеэте, а остров получил новое название — Мяу-Мяу.

— Но прошло уже почти пятнадцать лет, неужели этот эпизод помнят до сих пор? — удивился Моэм. — Ведь от кошек там, наверное, давно не осталось и следа…

— Вот здесь вы ошибаетесь, дорогой мистер Моэм, — загадочно улыбнулся британский консул. — Когда я через год с лишним посетил из любопытства мои владения, кошек там было предостаточно. Они совершенно одичали, но на людей нападать не пытались. Пробыв на острове несколько дней, я обнаружил удивительные вещи. Мои кошки стали отличными рыболовами, причем рыбный стол они дополняли и вегетарианскими блюдами — различными травами и листьями каких-то кустарников. Стоило утром прийти к лагуне, и вы могли увидеть все взрослое кошачье население расположившимся на рифах и отмелях и терпеливо поджидающим стаи рыб. Молниеносный удар лапой или даже прыжок в воду — и завтрак обеспечен. Самое же главное, как я со временем убедился, численность кошек оставалась на одном и том же уровне, словно они сознательно ввели строгий контроль над рождаемостью. Я не знаю, созывали ли они специальную конференцию по этому вопросу или же сыграли свою роль инстинкт и изменившаяся диета, только перенаселение Тетиароа больше не угрожало. Вскоре туда вернулись туземцы и, не встретив враждебности со стороны кошачьего населения, занялись выращиванием кокосовых пальм.

Чтобы закончить рассказ о судьбе жемчужины коллекции писателя Сомерсета Моэма — кстати, он и сам посетил остров Мяу-Мяу, — остается добавить лишь, что в конце 60-х годов Тетиароа приобрел у наследников доктора Уильямса известный актер Марлон Брандо, задумавший превратить этот райский уголок в приют для философов, писателей, артистов, художников, жаждущих тишины и покоя. Увы, желающих обосноваться там не нашлось. Виноваты оказались кошачьи серенады, без которых на Мяу-Мяу не обходится ни одна ночь.

— Колыбель из самшита сулит долгую и счастливую жизнь младенцу — так испокон веков считают у нас в Азербайджане. Вот эти колыбели можно назвать родственницами, — заметив наш интерес, поясняет Кямал Кахраманович Алиев, директор самого южного в республике Астаринского историко-краеведческого музея. — Та, что побольше, спустилась из высокогорного села Сым. Недавно ее подарил к открытию музея один из старейших людей Азербайджана, — Алиев выдержал паузу. — Современник Толстого… Шири Салаев. Говорят, без дела Шири и сейчас не сидит…

— А кто эту смастерил? — я показал на крохотную колыбельку, приютившуюся возле своей более солидной «родственницы».

— Младший сын дедушки Шири Салаева — Таманулла.

— Едем, — сказал я моему другу Вагифу Рустамову, знатоку народных обычаев и ремесел. — Едем к Салаевым!

Собственно, Вагифа не надо было уговаривать: это он «открыл» династию Салаевых и, желая убедить меня, что мастера они непревзойденные, привел в музей.

…Вокруг, насколько хватало глаз, в сизой дымке тянулись Талышские горы, и облака, казалось, цеплялись за их вершины. Безветренно. Воздух, напоенный ароматом множества душистых растений, проникал в открытое окошко «газика». Дорога неторопливо изгибалась и так же неторопливо ползла вверх. Ее серпантин раскручивался утомительно монотонно — уже несколько часов нас убаюкивал натужный гул мотора. Но вот мы забрали резко вправо, и неожиданно нашему взору открылось село Сым: три-четыре десятка домишек, словно гнезда ласточек, лепились по склону хребта. Еще несколько минут — и мы интересуемся у прохожего, где найти Шири Салаева.

Молодой человек улыбается.

— Я как раз к нему иду…

У ворот дома нас встречает пожилой мужчина в папахе, гостеприимно отвечает на приветствие — это, как выясняется, Таджибек, старший сын Шири — и, завидев нашего попутчика, обращается к нему:

— Хорошо, что ты зашел, Сулейман. Колыбель для твоего первенца готова. — И несколько извиняющимся тоном продолжил: — Отец не успел ее закончить — попросил меня, понимаешь, пришло известие: родилась еще одна правнучка, и он, сделав для нее колыбель, срочно уехал. Ты же знаешь, отец — беспокойная душа, обязательно сам должен поздравить родителей ребенка. Один-единственный раз нарушил отец свою традицию — лично дарить колыбель родителям каждого продолжателя рода Салаевых. Прошло двадцать пять лет, а он все еще не может простить себе, что не поехал в Сочи поздравить молодую семью, которая подарила ему племянника Микаила.

— Сколько же теперь Салаевых? — интересуемся мы уже в доме у Таджибека.

— Больше двухсот человек!

Садимся за стол у раскрытого окна.

Пахнет инжиром, вишней. На столе и на полках рядом с обычной посудой — глиняная и деревянная.

— Это отец сделал, — говорит Таджибек, заметив наше любопытство. — Он на все руки мастер. А как же иначе, — словно возражая себе, воскликнул он. — Село наше далеко в горах… Вот и приходилось отцу за свой долгий век быть и гончаром, и плотником. Проезжая по селу, вы, наверное, обратили внимание на окна: нет ни одного похожего наличника. Это его рук дело. Приходилось ему быть и портным, совсем недавно отнес отец Таманулле швейную машину и пожаловался: «Слаб стал глазами…»

— Таджибек, а вы тоже делаете колыбели?

— У нас в семье все мужчины их делают. Я, правда, этим почти уже не занимаюсь — иногда только помогаю отцу. Мне ведь тоже немало — семьдесят четыре… — Он улыбнулся, видимо вспомнив что-то. — В прошлом году из другого села к отцу пришел аксакал: «Сделай колыбель, Шири». Посмотрел на него отец и сказал: «Бели мне не изменяет память, для тебя, Ахмед, я делал колыбель еще в прошлом веке…» — «Да не для меня, — рассмеялся гость, — сделай для правнука моего, Заура…»

А если серьезно, — говорит Таджибек, — вам к моему младшему брату Таманулле надо. У него есть колыбели, которые мы вместе с отцом делали. Впрочем, не только колыбели, но и посуда. По наказу отца Таманулла хранит все это как семейную реликвию, он ведь самый молодой, ему всего пятьдесят пять…

Замечаю на стене небольшую фотографию. Спрашиваю.

Два сына осталось у Шири — один не вернулся с войны, другой, Таджибек, пришел с орденом, участвовал в боях за Берлин, там и получил ранение, лишился ноги. Две дочери связали свою судьбу с родной отцовской землей, где участвовал Шири в организации первого колхоза.

…Быстро летит время. Нам уже снова пора в дорогу.

Прощались у рощи реликтовых деревьев. Мы не поняли вначале, почему Таджибек привел нас именно сюда, пока он не произнес:

— Эту рощу посадил мой отец. Здесь мы берем самшит, из которого и делаем колыбели…

Гул мотора нарушил привычную тишину поселка Кижаба. Но стоило водителю заглушить мотор, как сразу же тишина накрыла нас словно колпаком.

Прочный, одноэтажный, кирпичной кладки дом, к самому порогу которого подступают деревья. Не успеваем открыть деревянную калитку, как появились ребятишки.

— Который тут за хозяина будет?

Вперед робко выступил мальчик лет десяти — двенадцати, но не успел он произнести и слова, как по ступенькам зашелестели чарыки, и мальчик кивнул:

— Моя мама.

В сравнительно молодой еще, с быстрыми и, как нам показалось, даже чуть по-детски озорными глазами женщине легко угадывался веселый нрав. Узнав, что мы из редакции, она тут же начала говорить:

— Я очень люблю читать. Даже когда сижу за маслобойкой — читаю. А если что-то очень интересное, так просто зачитываюсь и обо всем забываю. Соседи шутят: «Наверное, Тайфаниса, у твоей коровы плохое молоко, что ты так долго взбиваешь масло…»

В плотной тени деревьев незаметно появляется резной стол, окруженный стульями, — здесь мы и располагаемся. Гостеприимная хозяйка и ее сын Ширали угощают нас прохладительным напитком — айраном и изумительным по вкусу терпким чаем, настоянным на горных травах.

— Сама собирала, — не преминула похвастать Тайфаниса.

В ожидании Тамануллы завязалась беседа. Кучка ребятишек, лишь пресытилось их любопытство, разлетелась так же незаметно, как и возникла.

Когда Тайфаниса услышала, что мы побывали в селе Сым, она с гордостью воскликнула:

— Там долгожителей — пальцев на руках не хватит! Недавно еще в селе были люди старше Шири на двадцать лет!..

Говорят, Азербайджан — край, где век за возраст человека не считают. Сегодня в республике более двух с половиной тысяч человек, которые перешагнули вековой рубеж. Стосорокапятилетняя Афруз Гасанова, стодвадцатичетырехлетний Гусейн Кулиев, стошестнадцатилетний Муслим Гасанов, ну и конечно же стодевятнадцатилетний Шири Салаев, сын потомственных животноводов, основатель династии резчиков по дереву…

Вскоре появился Таманулла, а с ним молодой человек. Глаза Тамануллы лучились спокойствием и добротой, от чего лицо казалось подсвеченным изнутри теплым и ровным светом. Таким, как он, легко доверяешься, подумал я и сразу спросил Тамануллу, в чем секрет долголетия его отца? И он легко включился в разговор.

— Сколько помню, — голос мягкий, спокойный, — отец всегда много работал — строил дома, сеял хлеб, шил одежду— и сейчас по мере сил работает. Косит траву, мастерит колыбели. Какой еще секрет? — как бы сам себя спросил Таманулла. — Еще, конечно, горный воздух и пища. Отец любит мед и овечье молоко, которое сам и надаивает. Рассказывал мне, что однажды в молодости решил испытать себя: съел две рамки меда и, чтобы охладить тело — от меда температура тела резко повышается, — нырнул в холодный источник. Но он, я думаю, не только испытывал себя таким образом, но и закалял.

_{Мастер за работой Изделия из самшита}

По рассказам Тамануллы и Тайфанисы я уже легко мог представить себе Шири и, когда Тайфаниса принесла альбом, безошибочно нашел его фотографию. Показали нам и жену Шири Салаева — Амалию, известную в округе ковровщицу, прожившую долгую — сто лет — и интересную жизнь. Увидел я на фотографии и колыбели. Заговорили о них.

— Всех нас когда-то нянчили в колыбелях… Даже Шири, — философски изрекла Тайфаниса, но молодой человек, пришедший с Тамануллой, возразил:

— Кроме меня. Я родился в Сочи и к колыбелям никакого отношения не имею.

— Зато твоя дочь имеет, — заметила Тайфаниса. — Она растет в колыбели, которую сделал Шири-даи для тебя, Микаил, двадцать пять лет назад…

— Когда ты родился, Микаил, отец был болен, и мы не пустили его в Сочи, — с нежностью в голосе произнес Таманулла.

— А вы не боитесь, что ваше ремесло может исчезнуть? — спросил я Тамануллу.

— Нет. Конечно, сейчас в магазине продаются красивые кроватки, но многие все же хотят, чтобы дети их начинали жизнь в таких вот колыбельках. Так что заказов у народных мастеров хоть отбавляй…

Как может не быть заказов, если к одной из своих дочерей Ширидаи четыре раза спускался с гор — столько в семью понадобилось колыбелей… пока, — в тон мужу сказала Тайфаниса и, показав на вошедшего сына, зачастила: — Когда он родился, Ширидаи не только принес для него колыбель, но и помог разрешить наш с Тамануллой спор, как назвать сына. Я хотела, чтобы в честь моего отца — Али, а Таманулла — в честь своего — Шири… Не знаю, чем бы закончился спор, если б не свекор. Он рассудил как мудрый человек: «Назовем мальчика Ширали — тогда мы соединим имена двух старейшин наших родов». Так и сделали.

Заплакала дочь Микаила, и Тайфаниса поспешила к ней. Таманулла предложил посмотреть колыбели и посуду, которые он изготовил вместе с отцом. Мастер распахнул дверь пристройки, примыкающей к дому, и на нас пахнуло запахом старого дерева. Но вот Таманулла вытащил на свет семейную коллекцию, и засветились на солнце решетчатые стенки колыбелей, заиграл яркими красками орнамент. Мы с Вагифом потянулись к фотоаппаратам…

Утомленное за день солнце уже прилегло на вершину горы, и мы невольно залюбовались красотой вечернего пейзажа.

Потом Таманулла повел нас по поселку и предложил взглянуть на центральную усадьбу субтропического совхоза с вершины горы. Когда поднялись, он сказал:

— Если и есть на земле рай, так это здесь. — И показал вниз:.

Слева, почти к самому поселку, сбегали ряды апельсиновых деревьев, а прямо под нами — озеро Ловаын, охваченное со всех сторон горами. Заходящее солнце бросало розоватую полосу на воду. Тихо, лишь изредка набегал легкий трепет листьев. Но вот неожиданно подул ветер — и зеленая волна деревьев потекла прямо в небо, а поверхность озера заволновалась мелкими морщинками. Полоса розового света оказалась разломленной, но ненадолго, чтобы, когда все стихло, снова лечь на застывшую воду.

Мы молча наблюдали эту картину, пока солнце не сползло за горы.

Утром, как только первые петухи тронули тишину, мы вышли из дома. Легкий ветерок донес глухие удары. Сначала мы не поняли, откуда они исходят, но, прислушавшись, уверенно пошли к пристройке.

В мастерской при свете яркой лампы Таманулла с деревянным молотком в руках склонился над почти готовой колыбелью. Он обернулся, приветствуя нас, и сказал, словно продолжая вчерашний разговор:

— Надо вот заканчивать работу — сегодня за ней придут. А вот другая…

В углу мастерской мы заметили большой кусок дерева. Это был самшит, любимое дерево Салаевых. Мы попросили мастера рассказать немного о нем.

Таманулла отложил молоток, достал резной мундштук, не спеша закурил.

— Самшит — вечнозеленое дерево, — неторопливо заговорил он, — до нас дошло из глубины веков. Растет очень медленно, живет около четырехсот лет. Отец говорит, что есть сорок видов этого растения. В наших горах растет гирканский самшит. Древесина самшита тяжелая, попробуйте, — он протянул заготовку, — очень твердая — «железное дерево»! Мастера его любят и ценят. Мы с отцом режем из самшита трубки, ложки, мундштуки, шкатулки и пудреницы, которые в день свадьбы отец дарит невестам нашего села. Ну и колыбели из него делаем — они служат долгие годы.

Таманулла сказал, что работать с самшитом совсем не просто. И дело не в его твердости. Когда обрабатываешь самшит, при переходе от одного годового кольца к другому надо быть предельно внимательным и аккуратным: прикоснешься небрежно — древесина легко отщепляется. Шири придумал инструмент вроде стамески, который позволяет легко преодолевать упрямство материала.

Ровная по окраске матово-желтая самшитовая древесина отличается особой теплотой тона. Этого, конечно, не мог не заметить наблюдательный глаз мастера, и Таманулла вместе с отцом задумал создать галерею портретов народных героев и своих современников.

— Вы спросите, где я беру материал? — предварил наш вопрос Таманулла. — Здесь же, неподалеку, в горах. Но предпочитаю самшит, что растет в роще отца.

Подошел Ширали, вставил робкое словечко. Отец протянул ему напильник. Мальчик принялся обтачивать деталь.

— Что дает мне это ремесло? — продолжал Таманулла. — Отвечу не задумываясь, потому что уже не раз задавал себе этот вопрос. Острее чувствуешь, что ты нужен людям, что приносишь им радость, а потом невольно ощущаешь нескончаемость жизни. Ведь колыбель— это символ продолжения рода человеческого. Не случайно в Гобустане, неподалеку от Баку, нашли древнее поселение людей, где одно из наскальных изображений — детская колыбель…

Покидая дом мастера, я подумал, как важно, чтобы дело, которое принял он когда-то от отца, перешло в надежные руки. И потом, вспоминая слова Тамануллы, сказанные на прощанье, все больше укреплялся в мысли, что так оно и случится: «Сын мой, Ширали, уже помогает мне. Хочу взять его весной с собой в горы. Есть у наших резчиков поверье: кто увидит цветущий самшит, будет счастливым и добрым мастером. Пусть посмотрит, как цветет самшит в роще, которую вырастил его дед…»

Сообщение сотрудников Ленинградского отделения Института археологии Академии наук СССР Г. Зайцева и Ю. Маркова было предельно лаконичным: по данным радиоуглеродного анализа, возраст взятого у острова Хортица «обломка дерева» равен 550 (плюс-минус 40) годам и, следовательно, относится к XV в. Обломок этот — фрагмент лодки, которой пользовались наши далекие предки.

…Старый мастер свалил дуб, как следует обтесал его могучий ствол. Потом со всех сторон осмотрел свою заготовку и решил: пусть будет челн, крепкий и надежный. Не день и не два работал топором и теслом, пока наконец не позвал на днепровский берег соплеменников, чтобы показать им свою работу. Смотрите, люди!

Челн сохранил естественную округлость ствола, нос заострен снизу и с боков, а в верхней части небольшая, вогнутая площадочка, на которую можно было укладывать рыбацкие сети или якорный камень. Все, кажется, предусмотрел славянин. Края бортов несколько свел к середине, чтобы не захлестывали волны, проделал в носовой части отверстие — и челн можно было тащить против течения или через пороги на длинном ремешке. А корму он сделал широкой, чтобы гребец мог удобно на ней устроиться, для ног же оставил упоры — два крутых выступа.

С помощью родственников мастер столкнул свою лодку в реку, вскочил в нее и сильно оттолкнулся длинным шестом. Потом для тех, кто остался на берегу, он продемонстрировал иной способ управления челном: стал делать быстрые-быстрые гребки на манер каноэ. В челне можно было даже стоять.

Наверное, не одно лето ходил мастер на своей лодке, преодолевая просторы Славутича. Места в плоскодонке хватало еще на двоих-троих, и тогда начиналась большая рыбалка. Но однажды «капитан» все-таки не справился с властным течением, и волны бросили судно на скалистые пороги. Крепкое дерево не выдержало: пробоина! За считанные минуты борта сровнялись с водой и исчезли. Лодка осталась на дне на долгие пять столетий.

…Был самый обычный рабочий день экспедиции подводных археологических работ Запорожского краеведческого музея и клуба любителей гидроархеологии. Воды Старого Днепра были немного зеленоватыми и на удивление прозрачными. Юра, Вязовский, кузнец Днепровского алюминиевого завода, а во время отпусков и выходных дней — активнейший аквалангист, уже решил было возвращаться, как натолкнулся на какой-то длиннющий предмет, торчащий из песчаного дна. О находке он тотчас сообщил на борт экспедиционного теплохода «Поиск». И начались бесконечные погружения гидроархеологов. Подводные исследования подтвердили, что на дне находится какая-то лодка, возможно, древняя однодеревка.

Впрочем, допуски, выражения типа «возможно», «вероятно» — не для исторической науки. Решение приняли единогласно: будем поднимать.

Пока шли подготовительные работы, отнявшие немало времени, место затопления судна обозначили буем. Как же были поражены археологи, когда при очередном обследовании дна, там, на девятиметровой глубине, где лежал челн, они ничего не обнаружили. Под буем на дне поднималась песчаная дюна. Она-то и скрывала находку. Дело в том, что в этом месте придонное течение стремительное и порывистое, оно постоянно переносит с места на место массы песка, создавая своеобразные песчаные дюны. Аквалангисты дождались, пока дюна сдвинется с места и обнажит челн…

Рассказывает директор областного краеведческого музея, кандидат исторических наук Георгий Иванович Шаповалов, который и возглавляет экспедицию:

— Прежде чем взяться за подводные «раскопки», на месте уникальной находки установили особый короб, чтобы он во время работы грунтососов защищал лодку от песчаных наносов и обеспечивал чистоту исследований. «Раскопки» под водой старались проводить по всем правилам наземной археологии, тщательно обследуя каждый квадрат после очередной откачки грунта. Но неожиданно обнаружилось, что челн начал углубляться в песок. Что делать? Решили ускорить темпы грунтооткачивающих работ. А для этого потребовались более мощные эжекторы. Я сам несколько раз нырял на дно, проверяя ход работ. Наконец челн был полностью освобожден от песчаного плена. Подводники осторожно, на руках перенесли его в специальный стальной решетчатый контейнер, который вскоре и подняли на борт судна.

Об успехе долгой и ответственной операции оповестил радостный гудок, поданный капитаном «Поиска», кандидатом технических наук О. Быковским.

Исследователи быстро обмерили лодку: длина — 5,2 м, высота бортов с внешней стороны — пол метра. Расстояние между ними больше на десять сантиметров. От борта Шаповалов легко отломил кусок дерева, который и отправился на экспертизу в Ленинград.

На воздухе челн пробыл недолго. Чтобы он не разрушался (а эта проблема не из простых: даже дубовая долбленка может не выдержать «проверку воздухом»), по совету ученых Белорусского технологического института однодеревку сначала поместили в гигантскую ванну с днепровской водой. Затем корпус пропитали специальными консервирующими фенолоспиртами. И только после тщательной сушки и реставрационных работ древний славянский челн стал наконец полноправным музейным экспонатом.

Местные краеведы мечтают о создании тематической экспозиции по истории судостроения. Что ж, ведь именно здесь, вблизи Хортицы, тысячелетия назад пролегал легендарный путь «из варяг в греки». Сколько же судов погибло на грозных днепровских порогах! Потом покрыли себя славой скорые казацкие «чайки».

Много позже, во время русско-турецкой войны 1736–1739 гг., здесь находились стоянки русского флота, а на островке Канцеровском была сооружена Запорожская судоверфь. Уже первые месяцы войны доказали необходимость создания такой верфи. Чтобы успешно атаковать, а затем и блокировать хорошо укрепленные вражеские крепости Очаков и Кинбурн, закрывавшее выходы из Днепровского лимана, был остро необходим флот. В бухтах вблизи Хортицы была сосредоточена Днепровская гребная флотилия. Ну, а на верфи оказывалась помощь пострадавшим судам. Сюда шел корабельный лес с днепровского притока — речки Орель (ныне Днепропетровская область). Суда ремонтировали казаки, которых возглавлял кошевой атаман Иван Малашевич, а также русские команды мастера Алатинцева. Командовал же всей Днепровской экспедицией вице-адмирал Наум Акимович Синявин, который вместе с инженер-майором Ретшем «место для строения судов ниже днепровских порогов… приискали на острове, именуемом Высшие Хортицы».

Многочисленные исторические источники свидетельствуют, что весной 1739 г. у Хортицы находилось 336 судов самых различных типов: галеры, бригантины, дубель-шлюпки, кончебасы и др. 15 судов затонул «за худобою», некоторые с грузом ядер погибли на месте зимовки артиллерии.

Эти сведения имеют не менее интересное продолжение и в случайных находках на месте бывшей верфи. Об этом говорят и данные замечательного собирателя запорожской старины Дмитрия Ивановича Яворницкого. Вот одна из записей воспоминаний 80-летнего немецкого колониста Якуба Гепнера, которую Яворницкий сделал еще в конце минувшего столетия:

«Был я тогда 17-летним парнем, когда как-то отправился купаться на Старый Днепр, на то место, что напротив колонии Канцеровка. Пришел на берег, смотрю, что за диво? Стоят какие-то суда: длинные-длинные и хорошо сколоченные, похожие на нынешние дубы. Считаю, получается — семнадцать. Я одежду с себя, кидаюсь в воду и давай их осматривать. Оказалось, что они более чем наполовину занесены песком и только верхняя часть их выдавалась из воды… За некоторое время до того на Днепре был большой паводок, вода повыносила много песка из русла и сама опала, вот тогда и появились суда, возможно затонувшие очень давно. Осмотрев хорошенько свою находку, я побежал сообщить о ней своему отцу. Да что отец мог сделать с судами? Посмотрел, выдернул несколько бревен из них, на том и закончилось. Скоро вода снова стала прибывать и снова покрыла суда».

Находки аквалангистов часто не просто подтверждают, но и буквально иллюстрируют строки архивных документов. Пушки и ядра, самое различное оружие — шпаги и сабли, ружья со штыками, пистолеты, клейменные российскими оружейниками, клепаные котлы, якоря, корабельная утварь. Скажем, на хортиц-кой карте, составленной инженер-капитан-поручиком Плаутиным в 1738 г., указывается, где для защиты флота от внезапного нападения зимой лед на реке вокруг стоянок «полынился». Именно в таком месте на дне Нового Днепра и были обнаружены четыре старинные пешни. Кованые, с удобными деревянными ручками, они лежали в полусотне метров от берега — там, где устраивалась защитная линия прорубей… Ну и, наконец, первый челн, отобранный у реки.

— Я уверен, — говорит Г. И. Шаповалов, — Славутич, остров Хортица еще порадуют нас многими уникальными корабельными находками. Днепровская вода морит старинные шпангоуты.

Речные глубины таят немало тайн. Один из пионеров подводной археологии, французский ученый Филипп Диоле, в свое время советовал: «Археологи, учитесь нырять — будущее вашей науки лежит под водой!» И впрямь дальновидный совет.

В одном из американских географических журналов мне попались цветные снимки Австралии, сделанные со спутника. Вдоль всего северо-восточного побережья голубое море было густо усыпано множеством желтовато-коричневых точек, словно кто-то основательно поперчил его. Так выглядел из космоса Большой Барьерный риф (ББР), гряда коралловых рифов и островов, которая протянулась от южных берегов Новой Гвинеи до мыса Санди на 2300 км. В северной части ее ширина не превышает двух километров, зато в южной кораллы выстроили на материковой отмели целый архипелаг, местами шагнувший в океан на полторы — сотни километров. Считается, что ББР насчитывает примерно 2500 островов, отмелей и рифов. Но точное число их неизвестно, ибо никто не знает, сколько сотен, а может быть и тысяч, клочков суши появляется из моря во время отлива, чтобы через несколько часов опять скрыться в волнах. Поэтому и площадь ББР, по разным оценкам, составляет от 207 до 210 тыс. км², т. е. он в семь раз больше Бельгии и чуть меньше Великобритании.

Ученые-океанологи единодушны в том, что Большой Барьерный риф — это единственная в своем роде естественная лаборатория и генетический запасник морской фауны, созданный природой 400–500 млн лет назад. Одних только разновидностей кораллов здесь около 400. В мелких теплых водах обитают 1500 видов рыб, самая большая в мире популяция гигантских зеленых черепах и самая значительная на Тихом океане популяция их меньших собратьев, так называемых ложных каретт. На коралловых островах гнездится больше 3 млн морских птиц — чаек, буревестников, крачек, олуш. На многих маленьких островках гнезда расположены так тесно, что пройти, не раздавив их, можно лишь вдоль кромки прибоя.

Наконец, Большой Барьерный риф уникален еще и красотой своего подводного мира. Будучи в Болгарии, я познакомился на знаменитых Золотых песках с австралийцем Роном Эллисом. Такого энтузиаста ныряния с маской встречать мне еще не приходилось: он буквально с утра до вечера не вылезал из воды. И все-таки казался недовольным. Когда я поинтересовался, как ему нравится Черное море, он вежливо ответил, что, «конечно, здесь очень красиво». А потом разразился страстным монологом, который растянулся на добрые две недели, до самого его отъезда:

— Как прекрасно царство Нептуна, можно по-настоящему оценить только у паб, в Австралии, на Большом Барьерном рифе. Представьте себе подводный лес, который освещен ровным, мягким светом, только льющимся не с поверхности, а поднимающимся со дна. В этом лесу нет листьев, одни только ветки самой фантастической формы. Зато они окрашены в десятки разных цветов — от нежно-розового до густо-фиолетового и даже черного. А между ветвями порхает бесчисленное множество рыбок, чьей окраске могли бы позавидовать попугаи и жар-птицы… Нет, передать словами эту красоту невозможно. Знаете, кем я был до того, как познакомился с Джи-Би-Ар? «Констракшн инджинир», инженером-строителем, сухим прагматиком до мозга костей. Так вот, Большой Барьерный риф заставил сменить профессию, сделал из меня «оушн байолоджист» — «морского биолога». Поверьте, отважиться на это отнюдь не в юные годы было не легко. Но я привык строить, создавать и, когда увидел, что нужно спасать этот шедевр, сотворенный природой * понял, что не могу остаться в стороне. Как это ни парадоксально, но именно богатства Большого Барьерного рифа стали его проклятьем…

Разграбление ББР первыми начали компании, занимавшиеся добычей фосфатов. В конце прошлого века они обнаружили, что из него можно извлечь баснословные прибыли, поскольку многие острова были настоящими кладовыми ценнейшего удобрения — гуано, разложившегося птичьего помета. Из Китая была доставлена почти даровая рабочая сила — кули, и от Большого Барьерного рифа потянулись суда, которые везли не просто удобрения, а частицы составлявшей его суши. Позднее китайских кули заменила техника, но это лишь увеличило наносимый ББР ущерб. Безжалостно уничтожались птичьи гнездовья, острова срывались до самого кораллового основания. Залежи гуано в конце концов истощились, фосфатные компании подсчитали прибыли, а обезображенные острова Масгрейв, Фэрфэкс, Эллиот и многие другие до сих пор остаются немым укором тем, кто во имя обогащения жестоко калечил природу.

В начале нашего века началось безжалостное истребление зеленых черепах, которые, на свое несчастье, пришлись по вкусу гурманам. На Северо-Западном острове, а затем и на острове Херон были открыты консервные заводы, которые ежегодно отправляли во все концы света многие миллионы банок знаменитого черепашьего супа. Коммерческий успех предприимчивых дельцов был настолько велик, что в 1932 г. оба завода… пришлось закрыть: Большой Барьерный риф уже не мог обеспечить их сырьем, ибо черепах почти не осталось.

Но вскоре на ББР свалилась новая напасть. Отставной капитан, некий Кристиан Паульсон, приобрел бывший завод на острове Херон и превратил его в туристский кемпинг. Красота Большого Барьерного рифа сделала свое дело: желающих познакомиться с его фантастически прекрасными подводными лесами было хоть отбавляй. Поэтому отели и кемпинги стали строиться по всему северо-восточному побережью Австралии, особенно в послевоенные годы.

Вначале никто не думал, что огромный наплыв туристов — сотни тысяч человек в год! — может отрицательно сказаться на экологической обстановке в районе Большого Барьерного рифа. Однако со временем стало ясно, что он слишком хрупок, чтобы противостоять этому непрерывно растущему людскому потоку. Казалось бы, что особенного, если человек соберет на дне немного раковин, подстрелит несколько рыб или возьмет на память веточки кораллов? Но если умножить это на число посетителей, то результат будет поистине катастрофическим.

Первыми забили тревогу ученые. Постепенно, по мере того как все большее число людей начало осознавать необходимость охраны природы от невосполнимых и чаще всего ненужных потерь, движение под лозунгом «Сберечь Большой Барьерный риф!» стало набирать силу. Под давлением общественного мнения в октябре 1979 г. власти объявили южную часть ББР площадью И 800 км² национальным морским заповедником. Позднее его границы были расширены до 48 тыс. км².

— Значит, пятая часть ББР уже надежно защищена от нежелательного вторжения человека? — помнится, спросил я тогда у Рона Эллиса.

— В какой-то мере да, но не следует обольщаться. Например, после введения строгого запрета на ловлю зеленых черепах их популяция почти восстановилась. Кстати, любопытный пример того, как люди охотно откликаются на призывы охранять природу, если ясно и конкретно объяснить им, что нужно делать. Молодых черепашек как магнитом манят яркие береговые огни, а одним из излюбленных мест обитания зеленых черепах является остров Херон. Поэтому, вылупившись из яиц, черепашки вместо моря ползли в кемпинг и в результате погибали. Сотрудники заповедника установили возле светильников экраны, закрывающие их со стороны моря, у каждого неонового фонаря на побережье повесили плакат с просьбой на ночь гасить свет, а главное, объяснили местным жителям, какую опасность представляют яркие огни для черепах.

Австралийский океанолог тяжело вздохнул, а затем продолжал свой рассказ, в котором проскальзывали нотки откровенной горечи:

— Да, мы ведем широкую пропагандистскую кампанию в защиту Большого Барьерного рифа по всей стране. Поэтому вдвойне обидно, когда те, кто, казалось бы, должен в первую очередь помогать нам, сами ведут себя по-варварски. На Северо-Западном острове я наткнулся на лагерь студентов университета. Их было человек шестьдесят, причем они поставили палатки в месте гнездований буревестников, прямо над норками, в которых самки сидели на яйцах. Когда я стал объяснять будущим людям науки, что они обрекли птиц на смерть от удушья, то просто поразился их безответственности: «Неужели? Бот уж никогда бы не подумали. Вначале птицы действительно подняли гвалт, верещали в своих норках, а потом затихли. Мы решили, что они уснули».

Да и многие посетители заповедника ведут себя не лучше. На том же острове Херон им по приезде объясняют, что здесь запрещено собирать раковины, ломать кораллы, охотиться на рыб. Но некоторые просто не могут устоять перед соблазном прихватить на дне несколько красивых раковин или ветвей кораллов. Они приносят их в кемпинг, а потом, опасаясь штрафа, выбрасывают. После уикэнда их вокруг валяются целые кучи. И это в самом сердце заповедника, о сотнях других островов нечего и говорить…

И все-таки, по словам Рона Эллиса, главную опасность для заповедника в настоящее время представляют не его посетители, а… фермеры в прибрежных районах. На своих полях они широко применяют удобрения и ядохимикаты, которые смываются в реки и затем выносятся в Большую лагуну, отделяющую Большой Барьерный риф от материка. Концентрация ядовитых веществ в ее водах настолько велика, что многие коралловые рифы и их обитатели на материковой стороне ББР уже погибли. Как бороться с этим бедствием — пока не ясно. «Ведь нельзя же запретить фермеру, живущему в десятках миль от побережья, возделывать землю согласно правилам современной агротехники!» — так отвечают местные власти на обращения администрации заповедника.

— Но мы не отчаиваемся, — рассказывал Рон Эллиот. — Тем более что первый, самый важный шаг — создание национального морского заповедника — уже сделан. Если бы Большой Барьерный риф оставался неохраняемым еще лет десять — двадцать, он бы погиб, превратился в гигантский памятник невежественной близорукости человека. Появление заповедника не только привлекло внимание людей к неповторимым красотам ББР, но и заставило осознать его уязвимость…

Эти слова австралийского океанолога вспомнились мне, когда я просматривал последние сообщения печати, касающиеся Большого Барьерного рифа. Увы, когда мы беседовали с Роном Эллиотом о бедах этого уникального творения природы, никто из нас не предполагал, что вместо того, чтобы убывать, они будут множиться. Так, журнал «Острэлиан пост» с тревогой пишет, что дельцы с Тайваня ежегодно вылавливают в неохраняемой северной части ББР более миллиона тонн морских моллюсков, нанося непоправимый ущерб его фауне. Это в расчет не берегся, поскольку моллюски пользуются спросом у богатых гурманов.

В самой Австралии назревает война между защитниками окружающей среды и нефтяными компаниями, от исхода которой зависит будущее Большого Барьерного рифа. Дело в том, что, по заключению специалистов, в этом районе имеются богатые подводные месторождения нефти. Федеральное правительство запретило бурение разведочных скважин, пока не будут проведены детальные исследования последствий для экологии ББР. Однако власти штата Квинсленд уже выдали лицензии на разведку четырем компаниям. При этом они заявили: мы не желаем, чтобы правила, устанавливаемые в Канберре, распространялись на нашу прибрежную зону. Со своей стороны председатель Комитета по спасению рифа А. Кэтфорд утверждает, что в результате бурения морского дна может произойти утечка нефти, последствия которой будут катастрофическими. Поэтому комитет требует объявить весь район Большого Барьерного рифа национальным морским заповедником. «В конце концов нам нужно принять решение, что для нас важнее: добывать нефть или сохранить для человечества уникальный риф?» — заявил А. Кэтфорд.

В наши дни практически невозможно найти человека, не читавшего книг или не видевшего фильмов Джой Адамсон о ее львах. К сожалению, у судьбы есть одна пренеприятная черта: она нередко обрывает события на самом интересном месте, ничуть не заботясь о «счастливом конце». Так произошло и с прославившейся на весь мир Джой Адамсон. После ее трагической гибели в 1980 году Джордж Адамсон несколько лет старался сохранить львиное «содружество» в заказнике Кора на севере Кении, чтобы попытаться выполнить поставленную задачу: вернуть искусственно созданный человеком прайд к жизни на воле. По его мнению, лишенному родителей молодому льву нужно около двух лет, чтобы приспособиться к самостоятельному существованию в диком буше: «За это время он должен научиться охотиться и усвоить необходимость защиты своей территории от чужаков».

Но в конце концов Адамсону пришлось свернуть свои работы. Сторонний человек может подсчитать потери и спросить, что же все-таки достигнуто им. Сам Джордж Адамсон полагает, что сделал немало. А именно доказал возможность выращивать оставшихся сиротами львят и возвращать их к вольной жизни. Во всяком случае он добился того, что еще не удавалось никому. В Кора на свободе живет прайд, образовавшийся не сам собой, а созданный человеком. Правда, за это время один служитель-африканец погиб, а братья Адамсон и Фитцджордж серьезно пострадали от львов.

Впрочем, Марк и Делия Оуенз, выпускники биологического факультета университета штата Джорджия, не задумывались о таких «мелочах». С самонадеянностью новичков они считали, что все «львиные авторитеты» шли неправильным путем — лишь наблюдали за хищниками, да и то преимущественно издалека. А нужно войти в прайд, стать в нем своим, чтобы до конца разгадать повадки зверей. Этим они и решили заняться, а для чистоты опыта выбрали такую точку, где «львы наименее испорчены цивилизацией».

«…От долгого лежания на твердой земле у меня затекла вся левая сторона тела. Пришлось перевернуться. Но сколько я не ерзал среди жестких пучков травы и камней, ложе оставалось ничуть не лучше, чем в захудалом мотеле. Только здесь жаловаться было не на кого. Накануне вечером, еще перед заходом солнца, мы отправились колесить по долине, стараясь держаться в пределах слышимости ворчания вышедшего на охоту прайда. Часов около трех утра раздался громкий рев, затем все стихло. Мы уже не были желторотыми новичками, чтобы сломя голову мчаться туда, где он только что прорезал утреннюю тишину, и подобно незваным гостям нарушить царскую трапезу. Поэтому мы поступили разумно. Не стали искать прайд — все равно он никуда не денется, а вытащили спальные мешки и улеглись перед радиатором нашего «лендровера» (как будто кто-то мог угнать его здесь, посреди пустыни).

Чья-то сытая отрыжка, весьма далекая от правил этикета, нарушила мой легкий предутренний сон. Я приподнял голову и тут же невольно затаил дыхание. Футах в пяти по прямой от моих пяток стояла огромная львица, весом никак не меньше 300 фунтов. Черная кисточка у нее на хвосте беспокойно мела песок, словно ее хозяйка сбивала крем для моего бритья. От растерянности я вцепился в пучок травы и ждал, что будет дальше. Делию раньше времени я решил не волновать. В конце концов, что особенного, если львица нанесла нам утренний визит?

Не знаю, как восприняла мое поведение гостья, но она сделала к нам несколько шагов, не сводя с меня янтарных глаз, причем я видел даже капельки росы, блестевшие у нее в усах. Пожалуй, настала пора дать и жене возможность полюбоваться необычной картиной. «Делия!» — тихонько прошептал я, и ее лицо сразу же вынырнуло из-под клапана спального мешка. Говорить о том, что нас почтили своим долгожданным присутствием львы, не было необходимости, потому что глаза у жены стали такими же круглыми, как и у львицы. Правда, если судить со стороны, та чувствовала себя несколько свободнее. Пока Делия, очевидно, подыскивала подходящее приветствие, гостья царственно проследовала рядом с нашими спальными мешками и улеглась в трех ярдах под кустом.

Тут жена осторожно потянула меня за правую руку. Я повернул голову и чуть не закричал от радости. Футах в четырех лежала вторая львица, чуть в сторонке — третья, за ней — четвертая. Словом, вокруг нас собрался весь Голубой прайд, поскольку из-за «лендровера» доносился могучий храп остальных пяти его членов. Что ж, мы могли гордиться: прайд считает нас своими!»

Картину, нарисованную Марком Оуензом, можно действительно назвать идиллической, если бы их соседями по спальне посреди пустыни Калахари не были львицы. Да и возникла столь необычная дружба далеко не сразу.

Первый шаг к ней Оуензы сделали, когда после университета Марк пошел работать забойщиком на каменоломню, а Делия стала за прилавок универсама. Задуманная экспедиция требовала средств, а у молодоженов не было за душой ни гроша. Через два года они устроили среди друзей горняков грандиозный аукцион — продали все, начиная от подержанного «опеля» и кончая кухонной посудой. На следующий день Оуензы взяли билеты в один конец в ботсванскую столицу Габороне, имея с собой два рюкзака с одеждой, бинокль, фотокамеру и шесть тысяч долларов.

Разбив палатку в саду местного отеля и не обращая внимания на шутки заезжих туристов, настойчивая молодая пара с утра до вечера опрашивала всех, кто имел хоть малейшее представление о внутренних районах Ботсваны. В конце концов по совету старого почтмейстера, некогда промышлявшего охотой на львов, они выбрали район озера Макгадикгади посреди Калахари. «Там водится множество копытных, значит, хватит и львов», — заверил старик.

Четыре дня, без дорог и карты, полагаясь лишь на компас и спидометр, Оуензы пробирались по песчаным холмам на возмущенно дребезжавшем и скрипевшем старом «лендровере», купленном по случаю у того же почтмейстера. «Ему там все знакомо, так что он не подведет», — совершенно серьезно заверил старик. И действительно, его предсказание сбылось, когда утром на четвертый день, перевалив через гряду каменистых холмов, путешественники увидели перед собой огромную долину, в которой стоял пыльный туман, поднятый многими тысячами копыт зебр и антилоп.

Насчет того, где разбивать лагерь, не было сомнений — поближе к водопою и солончакам. Однако первый же опыт, когда Марк три часа спасался в наглухо закрытой машине от рассерженной львицы и чуть не изжарился за это время, заставил Молодых зоологов пересмотреть свои взгляды. У местного четвероногого населения имелись собственные владения, определенные законы и привычки, которые следовало уважать. «Иначе доверия не завоюешь», — глубокомысленно заключил Марк, потирая поцарапанную львицей руку. Делия внесла практическое предложение: не разбивать постоянного лагеря, а постараться следовать за каким-нибудь львиным прайдом и затем поселиться на первое время возле границ его владений. Будучи соседями, они рано или поздно познакомятся… «А когда взаимное недоверие исчезнет, будем ходить, друг к другу в гости, если еще сможем передвигаться после первых контактов», — пессимистически согласился Марк.

Однако столь блистательному плану не суждено было осуществиться. Стада зебр и антилоп находились в постоянном движении. На них, естественно, охотились львы, но вот разобраться в том, откуда они приходят и придерживаются ли определенной охотничьей территории, как гласила теория, Оуензам никак не удавалось.

Сами себе хозяева

В конце концов зоологи решили обосноваться в заказнике Центральной Калахари, где на территории в 32 тысячи квадратных мили не было ни людей, ни дорог, ни населенных пунктов. Запасшись припасами в форпосте цивилизации, крошечной деревеньке Маун, и в последний раз вдоволь накупавшись в коричневой, как кофе, реке, зоологи опять двинулись в путь. Правда, на сей раз у них был довольно-таки точный адрес — Долина привидений — высохшее русло в трех днях пути от реки Ботети. Несмотря на свое зловещее название, долина произвела на путников благоприятное впечатление: ее русло и покатые берега поросли травой, а самое главное, там преспокойно паслись стада сернобыков и антилоп. Каждое утро они были на том же самом месте, так что сумасшедшая гонка преследования отпадала сама собой.

Оставалось только выявить хищников, нападавших на травоядных, и заняться их изучением. Марк и Делия решили вести наблюдение круглосуточно и для этого разбили сутки на двухчасовые смены. Первому после ужина досталось дежурить Марку, которому и выпала честь познакомиться с первым из местных хищников. Едва угли костра догорели, как возле палатки возник приземистый силуэт. Сначала зоолог подумал, что это пожаловал львенок из какого-нибудь соседнего прайда, и стал прикидывать, как бы подбросить гостю какое-нибудь- лакомство, не спугнув его при этом. Однако замашки визитера мало походили на львиные. Сначала он громко гремел кухонной посудой, видимо вылизывая остатки ужина, а потом Марк с ужасом услышал, как чьи-то зубы скребут по глиняному кофейнику.

Марк включил фонарь и не удержался от проклятья. В нескольких метрах стоял шакал и преспокойно примеривался, как отгрызть носик у кофейника. Если учесть, что, как заверили Оуензов, шакалы панически боятся людей и улепетывают при одном их появлении, это было явным оскорблением. В гневе зоолог обрушил на нахала целую тираду из лексикона рабочих каменоломен. Это достигло своей цели. Шакал оставил в покое кофейник, внимательно выслушал все мыслимые и немыслимые проклятья, а потом с хитрой улыбкой взглянул на Марка, словно говоря: «А ты мне нравишься. Мы с тобой поладим».

Что имел в виду этот прохвост, вскоре стало ясно. Когда Делия заступила на дежурство, а ее супруг задремал, положив под голову вместо подушки свернутую рубашку, кто-то рывком выдернул ее. Марк вскочил и стал шарить лучом фонарика вокруг. Так и есть. Футах в тридцати он обнаружил шакала, не спеша тащившего рубашку по колючкам, так что было слышно, как трещит материя. Марк сунулся было за туфлями, чтобы догнать и проучить воришку, но его и след простыл.

Ночь была окончательно испорчена. Но, как говорят, нет худа без добра. Даже в таком пустынном месте нельзя было размагничиваться, если они не хотели лишиться чего-либо более ценного. Поэтому остаток ночи и утро Марк посвятил устройству платформы-сейфа из колючих ветвей на верхушках трех росших рядом акаций. Теперь по крайней мере за пожитки можно было не беспокоиться. «Какое-никакое, пусть временное, но жилище у нас теперь есть», — так оценила Делия строительные усилия супруга, не подозревая, что в течение семи лет это место будет их домом. Возможно, не слишком комфортабельным, ибо каждая капля воды была на учете: восемь месяцев в году дождей в Калахари не выпадает, и за водой приходилось ездить за 150 миль в оба конца на речку Ботети. Тем не менее здесь всегда сохранялось достаточно травы и кустов, которые давали пропитание сернобыкам, антилопам, шпрингбокам. А они в свою очередь позволяли существовать львам, леопардам, гепардам, гиенам и шакалам. Поскольку все хищники вели в основном ночной образ жизни, Оуензам волей-неволей тоже пришлось стать «ночными птицами» и с заходом солнца заводить свой «лендровер», чтобы не пропустить чью-нибудь охоту.

«Нас нередко спрашивают, почему мы выбрали для своих научных изысканий столь примитивные условия. Ведь есть достаточно биостанций, где в более цивилизованной обстановке ученые изучают жизнь животных. Я отвечу на это так, — пишет Марк. — Сама наша изолированность, отсутствие контакта с внешним миром, наше общение с животными, никогда ранее не видавшими людей, делают наш опыт уникальным. Если можно так выразиться, мы постарались максимально слиться с природой, и то, что в других обстоятельствах отбрасывается как мелочь или вообще не замечается, превращалось для нас в событие. Первые годы мы жили даже без радио и оружия, а посторонних встречали три-четыре раза в год, когда ездили за припасами в Мауну. В отличие от других исследователей мы не стали строить даже хижины. Нет, это не была одна из причуд. Просто мы хотели постоянно находиться в такой же обстановке, что и наши подопечные: зной, ветер, ливень — все поровну. Нам хотелось испытывать те же чувства, что и животные, слышать те же звуки, воспринимать те же запахи. Мы считали, что таким образом легче поймем тех, кто населял Долину призраков».

И вот что характерно. Читая дневник добровольных отшельников, вы почти не встретите жалоб на бытовые неудобства, хотя они существовали почти без свежих овощей, на одних консервах. Разве что иногда Делия с юмором отмечала, что, если случалось найти страусиное яйцо для яичницы, она всегда предпочитала находиться подальше, пока Марк не просверлит скорлупу и не убедится в его доброкачественности. Или что из-за отсутствия холодильника вода в бочках, а следовательно, и все, что из нее было приготовлено, отдавало затхлостью. Впрочем, со временем Оуензы настолько свыклись с этим, что недоумевали, почему кисло морщатся изредка навещавшие их гости, хотя их угощают изысканными блюдами.

Правда, когда однажды утром Делия открыла ящик с кухонными принадлежностями и обнаружила там свернувшуюся и плюющуюся кобру, по ее собственному признанию, она, так завопила, что еще более перепуганная змея исчезла в мгновение ока. А вообще, весело заканчивает она этот эпизод, африканские гадюки и черные мамбы не слишком досаждали им. Стоило хоть одной из них появиться в лагере, как птичья охрана поднимала неистовый гвалт и не успокаивалась, пока опасный нарушитель не был обнаружен и удален.

Лучше же всего о настроении добровольной изгнанницы свидетельствует запись о том, что не было дня, когда бы она не подкрасилась и не попудрилась. Правда, птичье население так и не примирилось с бигудями и, увидев их на голове Делии, поднимало тревогу, словно в лагере была змея.

Первые успехи

Позвольте, но где же научные наблюдения, открытия, наконец, просто встречи со львами? Приблизительно такие вопросы возникают у нетерпеливого читателя. Можете поверить, что всего этого у Оуензов было предостаточно. Но так уж устроена любая экспедиция, пусть даже из двух человек, что быт занимает в ней немалое место. Что же до остального, то…

«К концу первого года мы могли с полным основанием сказать, что узнали кое-что новое о львах Калахари и редких бурых гиенах, — читаем мы в дневнике. — Но денег у нас оставалось 200 долларов, а об обещанной стипендии не было ни слуху ни духу. И все-таки, поверьте, отнюдь не с легким сердцем мы решили оставаться в Долине призраков, пока не кончатся продукты. Мы уже потеряли счет неделям, когда жили на сорговой каше, сваренной на порошковом молоке, и похудели соответственно: я — на семь, а Марк — на семнадцать килограммов. Днем мы едва передвигали ноги, а ночью не могли уснуть из-за рези в желудке, как я считаю, вызванной безденежьем».

Ради экономии бензина зоологи стали следить за подшефными львами и шакалами пешком. И вот в одно прекрасное утро, когда, поддерживая друг друга, они вышли в обычный обход, над лагерем появился самолетик.

«Я не знаю, откуда взялись у нас силы, — рассказывает Делия, — но мы принялись плясать как сумасшедшие. Еще бы, ведь это были люди! Из сказочной машины вылез Норберт Драгер, врач-ветеринар из Мауны, и его жена Кейт с целой корзинкой всякой домашней вкуснятины.

За завтраком мы тараторили, как заведенные, обо всем, начиная от воришки шакала и кончая пожаром в буше, когда мы до конца отстаивали наш «лендровер».

— Позвольте, — прервала нас Кейт, — но у вас новый президент, вы знаете об этом?

— А что произошло? — довольно вяло поинтересовались мы, поскольку наши мысли были весьма далеки от политики.

— Из-за какого-то скандала мистер Никсон ушел в отставку, а его место занял мистер Форд…

Возможно, милая Кейт еще долго делилась бы с нами последними событиями «большой политики», но Марк довольно бесцеремонно достал у нее из сумочки полугодовую пачку писем, на которую мы накинулись с не меньшей жадностью, чем на домашние деликатесы. Не глядя, я вытащила из середины желтый конверт и разорвала его:

— Ура, Марк! Свершилось! Национальное географическое общество выделило нам пособие! Ты только подумай: кто-то поверил в нас на целых 3800 долларов!»

Тут же экспромтом Оуензы решили послать с супругами Драгер свой первый научный отчет, обобщавший более тысячи часов наблюдений за одной из стай бурых гиен. В солидных источниках, с которыми ранее знакомились зоологи, указывалось, что гиены «изредка держатся небольшими стаями на открытой местности, причем очень трусливы и неагрессивны. Кормятся дохлятиной любого рода, которую отыскивают по ночам». Правда, другие авторитеты безапелляционно заявляли, что «когда гиены голодны, то охотятся загоном на антилоп, но бегают плохо и удача редко сопутствует им».

Отчет Оуензов начинался с сакраментального утверждения, будто бурые гиены вовсе не одиночные, а стайные хищники с весьма сложной социальной системой. Взять хотя бы молодняк. В каждой стае он воспитывается в своеобразном «детском саду» — одной большой норе под присмотром постоянных самок-воспитателей. Поскольку бурые гиены часто становятся жертвами львов, стая обязательно усыновляет сирот-щен-ков, что бывает не так уж часто у других хищников. Молодые самцы также участвуют в воспитании, подкармливая только своих родных и сводных братьев и сестер. Следовательно, гиены, подобно высшим млекопитающим, способны отличать степень родства, что говорит об их достаточно высоких умственных способностях.

Не оставили камня на камне Оуензы и от утверждения о том, что гиены питаются исключительно падалью и не проявляют способности к коллективной охоте. Действительно, бурые гиены не в силах тягаться в скорости с антилопами. Но они и не собираются делать это, компенсируя свое отставание в беге хитростью. Возле пасущегося стада обычно полукольцом располагается в засаде достаточно хищников, чтобы перехватить одну-две жертвы, которых вспугивают загонщики.

Словом, отчет никому не известных американских зоологов, сидевших где-то в глуши Калахари, произвел маленький фурор. А самое главное, он бесспорно свидетельствовал о наблюдательности и талантливости авторов.

Первым практическим результатом того, что отчет был положительно встречен в научных кругах, явилось разрешение властей заказника «исследователю Марку Оуензу использовать оружие в научных целях». Для молодых зоологов это было пределом мечтаний. Конечно, они не один десяток раз сфотографировали всех членов Голубого прайда и могли при встрече безошибочно определить их. Но выслеживать львов по следам после ночной охоты, когда приходилось покрывать не один десяток километров, было слишком трудоемким и изматывающим занятием, которое к тому же не гарантировало от ошибок. Теперь же они получили возможность одного за другим усыпить своих подшефных и снабдить каждого приметной биркой и «радиоошейником». Причем после долгих споров было решено распространить эту практику и на некоторые соседние прайды, чтобы быть в курсе их «дипломатических взаимоотношений».

Члены прайда, да и другие львы, которых удалось подстеречь и усыпить, встретили украшения в виде бирок и ошейников удивительно спокойно, словно заранее знали, что это необходимо людям для их исследовательской работы.

«Вообще если кто-то считает, что наблюдение за львами — дело весьма увлекательное, полное всяческих неожиданностей, — пишет Делия, — то могу заверить, что наиболее подходящим здесь будут слова «скучное и монотонное». Прежде всего нужно помнить, что львиный прайд вовсе не цирковая труппа, развлекающая зрителей. Это большая семья, следующая своему повседневному распорядку, под который вы должны подлаживаться и в котором не так уж много места для веселых экспромтов».

Конечно, первоначально, когда Голубая, самая сильная и молодая львица, пристрастилась жевать шины у «лендро-вера» подобно обычной жвачке, это выглядело уморительно. Но после того как Марк раз пять латал камеры, а Голубая тем не менее считала свое хобби в порядке вещей, Оуензам пришлось пойти на непредвиденный расход и специально купить ей в Ману старую шину — в Калахари они на дороге не валяются. Но и тут методом проб и ошибок выяснилось, что Голубая воспринимает ее должным, то есть «жевательным», образом только в том случае, если шина надета на запасное колесо.

Ее подруга Сесси решила, что стоящий в траве «лендровер» — идеальное средство для отработки навыков охоты на крупную дичь. Она могла часами выслеживать и подкрадываться к машине, чтобы в конце концов прыгнуть на «дичь» и ударом лапы «прикончить» ее, причем каждый раз она неизменно целилась в бампер или задние фары. Поскольку ничего подходящего в замену для Сесси в лагере не нашлось — ведра, даже пахнущие мясом, она игнорировала, — Марк решил, что львица просто «микеникалли майндид» — «склонна к технике» и тут ничего не поделаешь.

Конечно, речь идет уже о втором и последующих годах пребывания Оуензов в Долине привидений, входившей в охотничью территорию Голубого прайда. Зоологам пришлось проявить адское терпение, ходить буквально по ниточке, чтобы постепенно приспособиться к хозяевам. Главное тут, считают они, не делать каких-либо неожиданных, подозрительных действий, которые могут вызвать ненужное любопытство или недовольство львов. «Звери должны свыкнуться с вами как с неизбежными, причем безвредными, элементами окружающего пейзажа. Только тогда они примут вас за своих и перестанут «стесняться»». Что касается последнего, то Марк Оуенз уверен, что любой лев, чувствуя на себе внимание, невольно реагирует на него, «играет на публику», что зачастую искажает результаты наблюдений.

Хирург поневоле

Жизнь лагеря Оуензов, где все протекало по раз и навсегда заведенному порядку, действительно была бы слишком скучной, если бы не чрезвычайные происшествия, которые случаются даже в глуши Калахари.

В то утро, первой выбравшись из-под клапана спального мешка, Делия заметила ярдах в 300 фигуру льва, тащившего выбеленный солнечными лучами скелет сернобыка. В бинокль зоологи разглядели, что хищник был до предела худ. «Живые мощи», — пробормотал Марк. Обычно львы оставляют без внимания подобные объедки, но этот, видимо, что называется, дошел до точки, раз польстился на них.

Зоологи сели в машину и медленно направились к незнакомцу. «Да ведь это же пропавший Бородач!» — вырвалось у Марка. Действительно, это был старый лев из Голубого прайда, который исчез с месяц назад. Но в каком жалком состоянии он находился! Это были на самом деле одни мощи. Ребра выпирали наружу, а кожа свисала на них, как на порванном барабане. Было ясно, что лев находился на грани голодной смерти.

«Стоило подъехать нам вплотную, — пишет Делия, — как Бородач, глухо ворча, бросил непосильную ношу и заковылял к акациям. Вблизи вид у него был ужасный. Морда, шея и плечи были утыканы иглами дикобраза, очевидно причинявшими несчастному немалую боль. Подойдя к деревьям, лев тяжело рухнул на песок, словно был уже не в силах держать увенчанную лохматой гривой голову.

Марк выстрелил шприцем со снотворным, которое подействовало молниеносно. После этого мы приступили к осмотру, попутно удаляя застрявшие в шкуре колючки. Когда мы закончили, стало уже темнеть. Можно было возвращаться обратно, но Марк никак не мог вытащить обломок особенно толстой иглы, торчавший под коленом на задней правой ноге. Он пробовал подцепить его кусачками, но слишком короткий конец каждый раз выскальзывал.

При свете фонарика мы увидели, что это была не колючка, а сломанная берцовая кость. И тут все стало на свои места. Бородач где-то ухитрился сломать ногу. Прайд бросил его. Чтобы поддержать жизнь, он рискнул напасть на дикобраза, чем увеличил свои страдания. Но вот что странно: ради чего он тащился по пустыне к лагерю? Неужели рассчитывал на помощь человека?»

Травма была слишком тяжелая, но Марк все же решил попытаться спасти непрошеного пациента. В лагере он собрал все «хирургические инструменты» — кусок ножовки, бритву, щетку для чистки раны, иглу и толстую леску.

Когда он приступил к операции, уже спустилась ночь. Марк вскрыл и обильно продезинфицировал рану, отпилил три четверти дюйма расщепленной на конце кости. Затем сшил порванные сухожилия и кожу и привязал ногу к обломку доски. Напоследок он ввел льву большую дозу антибиотиков.

Утром оперированный был жив, хотя и находился без сознания. Чтобы по мере сил помочь ему, Марк застрелил антилопу и подложил ее под голову Бородача. На первое время Делия устроилась с ружьем поблизости, чтобы отгонять шакалов и гиен.

И чудо свершилось. Во второй половине дня лев съел несколько кусков мяса, а затем опять впал в прострацию. Однако к вечеру силы вернулись к нему, и он встретил своего спасителя предостерегающим ворчанием. От антилопы осталось меньше половины. Было ясно, что завтра ему понадобится что-нибудь посолиднее. Поэтому Марк отправился на охоту и скоро вернулся с сернобыком.

И тут произошло второе чудо. Когда охотник подтаскивал на цепи тушу ближе к акациям, где лежал лев, тот встал и заковылял навстречу. На всякий случай Марк вскинул ружье, но Бородач не обратил на него никакого внимания. Вцепившись клыками в тушу, то и дело падая, он стал помогать тащить быка к своей площадке. Вся эта процедура заняла не менее полутора часов. Лев, конечно, испытывал страшную боль, но не бросил своего занятия, пока не свалился под облюбованной акацией.

Утром и вечером Оуензы приглядывали за Бородачом, когда он вставал на кормежку, осторожно поджимая заднюю лапу. На девятый день лев исчез. Под акацией осталась лишь измусоленная и изгрызенная доска — шина. «Пункт скорой помощи» мог прекратить свою работу.

«Три недели спустя мы шли по следу гиены, когда внезапно наткнулись на отпечатки лап взрослого льва. Поскольку дело было на заросшем кустарником склоне дюны, Марк решил на всякий случай выяснить, не забрел ли к ним какой-нибудь чужак. Следы в песке стали глубже — очевидно, зверь преследовал какую-то добычу. А вот и развязка мимолетной драмы буша — пропитанный кровью песок и кучка игл дикобраза. Мы прошли еще немного и на гребне дюны заметили сидящего льва, вглядывавшегося в покрытую дымкой долину. Извечная картина вечной Африки. Но тут лев повернул голову, и мы увидели бирку с № 1. Это был Бородач. Он заметно прибавил в весе и ничем не походил на беспомощные мощи, которые мы выхаживали.

По законам жанра мне, видимо, следовало расписать, как он ластился к своим спасителям. Но чего не было, того не было. Бородач, безусловно, узнал нас, но единственное, что он сделал, так это отвернулся с безразличным видом. Что ж, в здешнем мире это вполне могло сойти за проявление вежливой любезности: «Вам хочется посидеть здесь. Милости просим. Места всем хватит». Наконец Бородач поднялся и медленно удалился, слегка прихрамывая на правую заднюю ногу».

Большинство наблюдений Оуензов за гиенами и львами приходилось на дождливый сезон, поскольку в сухое время вся живность исчезала из окрестностей Долины привидений. Чтобы вести наблюдения круглогодично, нужен был самолет, но о его аренде, не говоря уже о покупке, нечего было и думать. Статьи в научные журналы, которые изредка посылали они, едва окупали почтовые расходы. Но зато упрочивали их профессиональную научную репутацию.

В октябре 1977 года Марк Оуенз получил от доктора Рихарда Фауста, директора Франкфуртского зоологического общества в Западной Германии, неожиданный запрос: его общество хотело бы знать номер пилотского удостоверения Оуенза и количество летных часов. Ученым мужам и в голову не могло прийти, что вся скрупулезная работа двух американских зоологов проделана на земле, причем большей частью пешком. У Марка оставался один выход: прежде чем отвечать на письмо, срочно научиться летать.

Оуензы отправляются в Йоханнесбург, где на последние деньги он в течение шести недель овладевает искусством управления легкокрылой машиной. После этого Марк с откровенным опасением, не свалял ли он дурака, приняв желаемое за действительное, сообщает доктору Фаусту необходимые данные. Видимо, во Франкфурте не придали значения слишком свежим датам на пилотском удостоверении. Во всяком случае, когда Оуензы ломали голову, где добыть денег на обратную дорогу и продолжение исследований, они получили от Зоологического общества чек на аренду самолета и оплату их экспедиционной работы. «Вот видишь, я поступил как добрый самаритянин, спасши божью тварь, и мне воздалось сторицей», — шутил переполненный энтузиазмом Марк. Впрочем, его можно было понять. Теперь можно было осуществить самые смелые планы. А именно переметить с помощью радиоошейников все львиные прайды в заповеднике и составить карту их круглогодичной миграции.

«Каждое утро Марк поднимал в воздух нашу «Сессну», и мы часами прочесывали сухие речные долины, рощи акаций и заросшие кустарником дюны. Первую добычу я заметила в рощице акаций и, чтобы не потерять это место, размотала над верхушками деревьев целый рулон туалетной бумаги. После этого мы полетели к себе в лагерь.

В считанные минуты я уложила все необходимое в машину и тронулась к цели. Часа через три, когда я буду на месте, должен прилететь Марк. Туда я добралась без всяких приключений, достала лопату и, напевая какую-то игривую песенку, стала расчищать посадочную площадку неподалеку от рощицы акаций. Когда я выровняла трехсотфутовую полосу, то решила вернуться к машине. Но не тут-то было. Почти вдоль всей ее длины, через равные промежутки, словно часовые, сидели львы. Причем все они были чужаками и, судя по заинтересованному поведению, еще ни разу не встречались с человеком.

Удовлетворять их любопытство у меня не было никакого желания. Поэтому, напустив независимый вид, я решила сделать полукруг побольше, чтобы обогнуть львов и добраться до машины. Прогулочным шагом, опираясь на лопату, я взяла вправо от посадочной площадки. И тут же ближайшая ко мне львица поднялась и пошла следом. Я остановилась и в упор уставилась на нее. Та лениво отвернулась и зевнула. Тем временем к нам начали подтягиваться и остальные члены прайда, постепенно освобождая путь к машине. Когда вся эта прелестная компания была более или менее поблизости, я решилась на прорыв. Подняв над головой лопату и непрерывно крутя ею, как пропеллером, я с криком «Ура!» твердыми шагами пошла к «лендроверу».

Мой маневр поставил львов в тупик. Они уселись на песок и, вытянув шеи, словно зрители в цирке, ярдов с тридцати пытались осмыслить происходящее. По мере того как я следовала перед ними, они синхронно, подобно радарам, провожали меня глазами. Все вроде бы шло хорошо, но тут вдруг решила проявить активность первая львица, решительными шагами направившаяся прямо ко мне. Краем глаза я прикинула расстояние до спасительного «лендровера». Шагов двадцать. «Любопытная» настигнет меня раньше.

И тогда, забыв всю свою высокомерную гордость примата, я с криком запустила в львицу лопатой, а сама на одном дыхании домчалась до машины и захлопнула дверцу. Та с ловкостью жонглера поймала лопату и принялась деловито обнюхивать ее. Потом, когда прайд укрылся в тени акаций, она последовала туда же, не забыв прихватить и лопату, которая чем-то, надеюсь не запахом человека, поразила ее.

Когда через полчаса приземлился Марк, его первыми словами были: «Молодец, старушка, что не дала разбежаться этим сорванцам!» Зато, когда он узнал о моей эпопее, мы долго сидели обнявшись, причем я специально настояла, чтобы опустить окно».

В этот день Оуензы надели радиоошейники на нескольких львов из нового прайда и — тут Делия была непреклонна — специально выследили и усыпили похитительницу лопаты. К концу недели у них «на связи» было уже шесть новых прайдов. Слышимость все время оставалась идеальной, так что в течение дня они успели нанести все их передвижения на карту.

Никто из зоологов не предполагал, что трагическая засуха 1978 года предоставит им уникальный случай изучить ее влияние на львиное поголовье Калахари. Дожди в тот год кончились слишком рано. Солнце быстро выжгло траву, а налетевший горячий ветер наполнил воздух раскаленным песком. Днем температура держалась в тени около 50 градусов по Цельсию, а ночью падала до 14. Акация, служившая пищей антилопам, вообще не зацвела. Порывы ветра выдули всю траву с пастбищ, оставив лишь редкие жесткие стебли и сделав землю похожей на старую вытертую щетку. Каждое утро по мере того, как поднималось солнце, зной становился нестерпимым. За 20 месяцев в Долине привидений выпало всего 4 вместо обычных 15 дюймов дождя. Калахари превратилась в серую бесконечность, смыкавшуюся на горизонте с таким же серым, безжизненным небом.

«Мы старались почти не двигаться, — пишет Делия, — а в самые жаркие часы спасались на мокрых брезентовых носилках, поставленных в палатке. Мы потеряли счет дням, и порой нам казалось, что мы переживаем уже шестую или седьмую засуху. Словами просто невозможно передать, как мы ненавидели жару, казавшуюся нам гигантской пиявкой, высасывающей наши жизненные силы. От того, что мы сильно похудели, кровь не грела нас, и ночью мы все время дрожали в ознобе. Но еще оставалась работа, которую мы пытались делать через не могу.

В самой Долине призраков мы встречали лишь редких птиц да мышей, число которых убывало день ото дня. Немногие оставшиеся антилопы, подобно истощавшим привидениям, бродили по иссушенному вельду, пытаясь копытами выкапывать корни растений. Но больше всего меня поражали жирафы, которые стояли, широко расставив ноги, на месте высохших озерец, словно готовые отдать жизни перед наступлением невидимого врага, но не отступить ни на шаг.

Голубой прайд также оказался жертвой засухи. Отощавшие львицы охотились, разбившись на пары в зарослях кустарника на холмах. Теперь они уходили на 40–50 километров от места своего обитания и, по нашим прикидкам, увеличили свою охотничью территорию до 1500 квадратных миль, то есть в 10–15 раз. И все-таки хищники в период засухи оказались в привилегированном положении. Изредка им удавалось поймать антилопу, но в основном они питались за счет дикобразов, кроликов, птиц и даже мышей. Они обходились без воды в течение девяти месяцев, прежде всего за счет жизненных соков своих жертв. Животы у них, казалось, присохли к хребтам, они все время облизывали губы, словно пытаясь этим смягчить жажду. Львицы больше не делились добычей со львами, и тем приходилось теперь самим заботиться о еде, что я лично считаю вполне справедливым. Знай они мои мысли, цари пустыни обвинили бы меня в женском шовинизме и наверняка попытались бы задать мне трепку, но боюсь, что даже это было им теперь не по силам.

Наблюдая за львами, ставшими кочевниками, мы неожиданно столкнулись с полной дезинтеграцией львиного мира. Чужие львицы нередко охотились вместе и так же вместе подкармливали малышей, не заботясь о том, к какому прайду он принадлежит. Казалось, непреложные законы, которые мы постигали целых пять лет, потеряли силу.

Приведу простой пример. В Долине призраков оставалась только Голубая, причем не день, не два, а месяцы подряд. Мне она напоминала хранительницу очага.

Загадка Голубой, как я считаю, раскрылась в одно прекрасное утро, когда мы обнаружили ее играющей с двумя довольно большими львятами. Без сомнения, кто-то из товарок принес их ночью. У меня появилась прямо-таки сакраментальная мысль: а что, если Голубой и вправду была поручена забота о потомстве прайда, и поэтому она оставалась на прежнем месте? День за днем мы наблюдали за львицей. Состояние ее было жалким, а вот львята выглядели лучше. Значит, кто-то подкармливал их? Увы, природа умеет хранить свои тайны».

По данным Оуензов, поскольку львы в заказнике были вынуждены покидать его границы, не менее трети помеченных ими было убито за его границами. Если подобная засуха повторится и львам не будет оказано никакой помощи, для Калахари это может оказаться роковым.

В середине октября 1980 года, совершая Контрольный полет, Марк Оуенз заметил на горизонте темную тучу. Вскоре к ней прибавилась вторая, третья… Это приближалось спасение. И, словно почувствовав его, по пыльному бушу, прямые как стрела, в сторону туч неслись колонны сернобыков, зебр, антилоп. Вскоре хлынул дождь. С воздуха Марку удалось наблюдать, как почти весь Голубой прайд собрался на своем старом месте. Рядом с Голубой жадно лакал из своей первой в жизни лужи львенок Бимбо. Неподалеку не могли оторваться от воды Сесси и другие.

«Вечером мы подъехали на машине к месту ночевки прайда, — пишет Делия. — Хотя Бимбо был уже 200-фунтовым львенком с зачатками гривы, он с детским любопытством первым примчался к нам и, привстав на ступеньку, бесцеремонно сунул голову в окно. Его нос и усы были в нескольких дюймах от моего лица, и я увидела, что в его глазах отражается бесконечная пустыня, его родной дом».

Над Баренцевым морем уже несколько дней стоит сплошной туман. Однако отсутствие видимости не отражается на прилете птиц — они возвращаются к родным гнездовьям в положенный срок.

Представьте себе такую сцену: вынырнув из густого тумана, кайра оказывается точно у той скалы, где в прошлом году было устроено ее гнездо! Словно какая-то невидимая сила притянула ее к этому уступу.

Гнездо и зимовка могут быть разделены тысячами километров. Покидая родину, птица не оставляет возле гнезда передатчика, чьи сигналы могли бы помочь ей вернуться назад. Она не метит путь радиоактивными метками. У нее нет карт и лоций — при перелете она всецело полагается на себя, на свою птичью интуицию. Однако для успешного возвращения домой ей все же нужна информация из внешнего мира. Да, птица может лететь вслепую. Но ведь есть и другие источники информации: звуки, запахи. Только кажется невероятным, что кайра, появляющаяся из кромешного тумана прямо у своего гнездовья, руководствуется слухом и обонянием. Как же она пеленгует издалека эту неприступную скалу? Как после длительных кочевок находит обратный путь?

В середине прошлого века над этими вопросами задумался русский академик А. Ф. Миддендорф. Он перенес на карту известные к тому времени пути птичьих перелетов. Ученый подметил: если эти трассы продолжить до их пересечения, то они стянутся в узел на Таймырском полуострове.

А. Ф. Миддендорф ошибочно полагал, что на Таймыре находится магнитный полюс. Неверная предпосылка дала, однако, толчок к появлению плодотворной гипотезы. Не помогает ли магнитное поле Земли ориентироваться птицам? Тогда его силовые линии оказываются путеводными нитями. Непосредственно мы не ощущаем их закономерного узора. А птицы — по мысли Миддендорфа — ощущают. Но каким образом? Ученый дает предположительный ответ: в теле птицы циркулируют электромагнитные токи, взаимодействующие с аналогичными токами Земли. Птичьи караваны летят по компасу! И этот компас вмонтирован в наследственность каждой птицы.

Гипотеза А. Ф. Миддендорфа опережала свое время примерно на столетие. По сути дела это бионическая гипотеза — и русского ученого вполне можно считать провозвестником бионики. Своими современниками А. Ф. Миддендорф не был понят. Его гипотеза обрела новую жизнь в наши дни. Она широко дискутируется. Идея магнитной ориентации птиц имеет и ярых приверженцев, и ярых противников.

Какие факты свидетельствуют в пользу гипотезы Миддендорфа? Прежде всего способность птиц находить дорогу в сплошной облачности. Радарные наблюдения показали: перелетные стаи нередко летят или в зазоре между облачными слоями, или прямо в облаках. Птицы не видят ни наземных, ни небесных ориентиров. Как же они не сбиваются с дороги? Отсутствие видимости порой сочетается с сильным боковым ветром, и стаю тогда начинает сносить в сторону от пролетного направления. Однако птицы компенсируют этот снос! Будто летят вдоль гибкой незримой струны, и эту струну не может порвать даже шквальный ветер.

Проводилось немало опытов, где на птиц по-разному воздействовали магнитными полями: усиливали или ослабляли их, создавали конфликт между естественным и искусственным полем. Не менее популярны опыты с экранированием естественного поля: птиц помещали в железные клетки, подвешивали к их телу легкие магниты, перевозили в места с магнитными аномалиями. Все эти опыты и наблюдения дали противоречивые результаты. Однако некоторые из них свидетельствуют в пользу идеи А. Ф. Миддендорфа.

Над Землей разразилась магнитная буря… Внешне все спокойно, но в магнитосфере царит хаос. Нарушается радиосвязь, отказывают компасы. Вот благоприятный момент для наблюдений за ориентацией птиц! И орнитологи заключают союз с геофизиками.

Изучается миграционное поведение чаек. Птицы уверенно выходят на курс, заложенный в их наследственности. Но что такое? Одна, другая птица после старта возвращается назад. В стае царит явная растерянность. Казалось бы, все благоприятствует удачному отлету — и попутный ветер, и безоблачное небо. Однако на закатном солнце без всякой оптики видны крупные черные пятна. Все ясно: солнечный ветер сейчас дуст с неистовой силой. Ночью над чаячьей колонией вспыхивает северное сияние. Птицы выжидают. Пока не кончится магнитная буря, они не могут ориентироваться в пространстве.

Теперь о реакции зарянок на магнитное поле. Ученые пытаются их дезориентировать — в опыте магнитный север смещен на 115°. Ситуация парадоксальная. И человек будет ошеломлен, если его компас покажет северное направление, отличающееся от привычного. И ведь как резко отличающееся!

Однако зарянки словно забыли о прежних показаниях своего биокомпаса. Искусственное поле они воспринимают как естественное: направленность их ориентации отклоняется на соответствующий угол.

Голуби отлично находят дорогу домой. А что, если к их крыльям прикрепить небольшие магниты? Когда-то подобные опыты вызвали сенсацию. Птицы действительно теряли способность к хомингу. Казалось бы, это аргумент в пользу магнитной гипотезы. Но где гарантия, что подвешенные магнитики действительно расстраивают работу птичьего компаса? Ведь они могут быть просто механической помехой. Почему бы не предположить, что в условиях дискомфорта способность птицы к ориентации уменьшается? Так что опыты с подвесом магнитов оставляют ощущение неопределенности. Они могут быть истолкованы двояко. Впрочем, такая противоречивость свойственна едва ли не всем опытам по магнитной ориентации.

Курская магнитная аномалия… Компасу здесь верить нельзя — стрелка показывает на ложный север. Если птицы ориентируются по магнитному полю, то над аномалией они должны сбиться с дороги. Силовые линии поля — обычно четкие и прямые — тут запутаны и перекручены. Как будет вести себя птица в невидимом лабиринте? Были поставлены опыты с пятью видами птиц — и ни у одного вида ориентация не оказалась нарушенной. Птицы уверенно летят сквозь магнитные крутни и перехлесты.

Однако когда сизые голуби оказываются над скоплениями железных руд, то в их ориентационном поведении происходит явный сбой. Значит, внутренний компас голубей реагирует на аномалию? Один опыт противоречит другому. И такая ситуация весьма характерна при изучении навигационных способностей птиц. Решающие опыты еще впереди.

Если птицы чувствуют магнитное поле, то где находится приемник информации? Поиск таинственного органа восприятия ведется до сих пор. И пока безрезультатно. Внутреннее ухо? Рецепторы кожи? Очины перьев? Никак не удается найти в теле птицы биологический компас.

А может, птица как целое является таким компасом? Оперение у нее сильно электризуется во время полета. Одна из новейших гипотез утверждает: возникающие на теле птицы поля взаимодействуют с магнитным полем Земли. Следует ли отсюда, что биологический компас хорошо работает лишь при движении птицы? Эта зависимость гипотетична. Тем интереснее исследовать возможную связь между динамикой полета и способностью к ориентации.

В последнее время все чаще высказывается мнение, что птица пользуется разными системами ориентации: одновременно или поочередно в ее теле работает несколько навигационных приборов. Такое дублирование повышает надежность ориентации. Магнитный компас и солнечный компас: работа одного контролируется работой другого. Путь будет проложен верно, несмотря на все помехи и случайности.

Магнитную ориентацию некоторые орнитологи считают первичной, исходной. Астроориентация включается как бы во вторую очередь, причем и солнечный, и звездный компасы калибруются магнитным полем. Тут есть сходство с нашими приемами ориентации. Мы идем на север, не упуская из виду Полярную звезду, — а при облачности смотрим на компас. Это делает нас независимыми и от пасмурной погоды, и от магнитных бурь.

Ориентация птиц — загадка природы. Мысль бьется над ее разрешением, подходя к проблеме с разных сторон. Один подход оказывается неверным, другой… Что ж, познания нет без подобных издержек. Любое устремление к истине оказывается в конечном счете полезным.

Отброшенные гипотезы сохраняют не только историческую, но и эвристическую ценность. Они будят фантазию, вдохновляют на поиск. Часто такие гипотезы окружены ореолом поэзии и романтизма. Они привлекают своей раскованностью и рискованностью. Эти моменты тоже нужны науке. Бывает так: сегодня гипотеза кажется безумной, а завтра она получает подтверждение в новых фактах. Двигаясь по спирали познания, мы можем возвратиться к старой идее и дать этой идее новую жизнь.

Среди таких эвристически ценных гипотез — идея о связи между ориентацией и силой Кориолиса. Выдвинул ее шведский физик Г. Изинг. Как и магнитное поле, сила Кориолиса — глобальное явление. Вызывается она вращением Земли. Вес движущихся тел меняется в зависимости от того, складывается ли их скорость со скоростью вращения Земли или же вычитается из нее. При полете в восточном и западном направлениях птица будет весить по-разному. Теоретически эти тончайшие эффекты могут использоваться в целях ориентации по сторонам света. Однако изменения веса тут совершенно мизерные. Достаточна ли чувствительность птицы для улавливания сил Кориолиса? Расчеты заставляют усомниться в этом. Но природа может и не посчитаться с нашими расчетами.

О силе Кориолиса наглядно свидетельствует речной пейзаж. Почему в северном полушарии подмыты правые, а в южном — левые берега? Эта асимметрия берегов — результат эффекта Кориолиса.

Жидкость в теле птицы: как и вода в реках, она подвергается воздействию силы Корйолиса. Предположим, что у птиц есть прибор, улавливающий этот эффект. Тогда в сочетании с магнитным компасом появляется возможность координатной ориентации. Два разных феномена — два разных прибора. Если их соединить в одном блоке, то получится изумительная навигационная система, способная вести птицу и ночью. Создала ли природа такую систему?

Вот я стою на размытом берегу реки; в руках у меня магнитный компас; надо мной летят пролетные птицы. Я думаю о том, как они находят путь. Быть может, разгадка этой тайны рядом: в синтезе тех сил, что размывают берега и действуют на компас. Не осуществлен ли этот компас в теле птицы?

Чувство ориентации у птиц иногда сравнивают с чувством равновесия.

Сколь ни приблизительна эта аналогия, но и она дает направление поискам. Для слежения за равновесием в технических системах широко используются гироскопы. Они находят применение и в различных ориентационных устройствах. Нет ли у гироскопов биологического аналога? Оказывается, есть. Органом равновесия у птиц является лабиринт внутреннего уха. Он чутко реагирует на все угловые и линейные ускорения. Естественно предположить: а не записывается ли эта информация в памяти птицы? Гипотеза инерциальной ориентации отвечает на этот вопрос положительно.

Предположим, что все движения, проделанные птицей во время осеннего перелета, как-то кодируются в ее нервной системе. Такая запись может стать своего рода программой: реализуя ее, птица повторит весной свои осенние движения — как бы прокрутит ленту записи в обратном направлении. Это гарантирует ей возвращение к гнездовью.

Красивая гипотеза! Осенний и весенний перелеты в ней выглядят зеркально симметричными. Однако пути птиц весной и осенью не всегда дублируют друг друга. Да и вряд ли такое точное повторение возможно — в силу различных причин птицы неминуемо отклоняются от главной трассы. Какой смысл повторять каждое случайное отклонение? Другой аргумент: осенью и весной некоторые птицы летят по совершенно разным путям. Так что запись осеннего пролета оказывается ненужной.

Гипотеза инерциальной ориентации была проверена экспериментально. Если память пути связана с кинестетическими ощущениями, то можно попытаться их отключить: как после этого будет ориентироваться птица?

И вот ученые пытаются всеми средствами помешать запоминанию пути. Они перевозят птиц во вращающихся клетках, усыпляют их с помощью наркотических средств. Однако после всех этих испытаний птицы находят дорогу домой! Тут есть две возможности: или физиологическая запись движений отсутствует, или она ведется на каком-то очень глубоком уровне.

Американский биофизик Д. Гриффин выступил с «молекулярной» гипотезой навигации. Вот ее суть: направленной ориентации у птиц нет, их поиск дома при увозе от гнезда носит случайный характер. Птица летит в одном направлении, потом резко отклоняется от него и через некоторое время снова делает крутой поворот. Такие маневры повторяются многократно. Птица летит наугад — ив результате случайного поиска находит дом. Обрабатывая данные о пути птицы, Д. Гриффин использовал уравнения, применяемые в молекулярной физике. Движение птиц, по его мнению, столь же беспорядочно, как и хаотическое движение сталкивающихся молекул газа. Возвращение к гнезду — нечаянная удача. Однако эта удача тем вероятней, чем случайней и произвольней путь птицы.

Б. Пастернак писал:

И чем случайней, тем вернее Стихи слагаются навзрыд.

Если оставаться в рамках гипотезы Д. Гриффина, то первую строчку этих стихов можно отнести и к ориентации птиц. Но Д. Гриффин является прекрасным наблюдателем, он на легком самолете прослеживал путь многих птиц. Ученый не раз видел, как после ориентировочного полета птицы уверенно выходят на правильный курс. Конечно, случаются и срывы в ориентации. Но все же статистика возвратов к гнезду вступает в противоречие с молекулярной теорией. Разные это уровни — птицы и молекулы. А Д. Гриффин располагает их на одной плоскости. Это серьезная методологическая ошибка.

Как известно, пчелы могут воспринимать поляризованный свет. Это существенно облегчает их ориентацию: достаточно отыскать голубой клочок среди облаков, чтобы понять, где в настоящее время находится солнце. Не обладают ли схожей способностью и птицы? Это закономерный вопрос.

Иногда мы говорим о птицах как о живых вычислительных машинах. Конечно, своеобразные инстинктивные расчеты они производят, но делают это без абстрактных формул и уравнений. Птицам все же нужна конкретность, наглядность. Не стремятся ли они к восприятию образов, содержащих графическое решение задач? Это могло бы существенно облегчить их ориентацию.

Мы не видим поляризованного света. Для тех существ, которые его воспринимают, небо выглядит необычно: оно похоже на красивый симметричный чертеж. Если научиться его читать, то солнечным компасом можно пользоваться даже и тогда, когда солнца нет в поле зрения.

В атмосфере постоянно наблюдаются различные муаровые эффекты. Это тоже своего рода оптические чертежи. Разбираются ли птицы в изумительных муаровых узорах? Ведь из них можно извлекать информацию, облегчающую прокладку небесной трассы. Одна из новых гипотез предполагает: разнообразные волновые структуры, связанные с интерференцией и дифракцией, используются птицами для решения навигационных задач. Эти структуры наглядны и выразительны. Их можно. превратить в своеобразный инструментарий: измерять с их помощью углы, определять масштабы. Удивительные инструменты! Они невесомо парят в атмосфере, исчезают, тают — и рождаются вновь. Если эту гипотезу опоэтизировать, то получается захватывающая картина: небо само ставит на пути птиц незримые для нас вехи, развешивает вдоль их дороги астролябии и угломеры! Для нас — пустые небеса, для птиц — оборудованная дорога. Для нас — муаровый перелив, для птиц — координатная сетка.

Восприятие птиц и восприятие человека… Это два образа, два сечения мира, и перекрываются они лишь частично. Птицы используют для общения ультразвуки, которые проходят мимо нашего слуха. Вот первое несовпадение между двумя мирами. Есть ли другие?

Многие ориентационные гипотезы исходят из предположения, что птицы способны воспринимать скрытое от человека. Эти таинственные слои реальности! Мы высвечиваем их интуицией, пытаемся понять с помощью аналогий. Но так хочется непосредственно воспринять затаенное…

Гипотезы о нетривиальных способах ориентации расширяют наше сознание. Оказывается, мир может выглядеть иначе, чем это кажется нам. Мысленно подключаясь к восприятию птицы, мы видим новые грани неисчерпаемой реальности.

Представьте: среди осенних сумерек вы вдруг замечаете далекое свечение. Это включилось инфракрасное восприятие. Согласно одной из гипотез, оно есть у пернатых. Если это так, то ориентация птиц может строиться по такой модели: осенью ночные мигранты стремятся лететь на инфракрасный свет — нарастание его яркости означает приближение к теплым землям. И наоборот: весной птицы летят в сторону от ярких инфракрасных источников, оставляя их за спиной. Теперь их ведут холодные маяки севера — такие тусклые, они едва различимы в ночи.

Гипотеза инфракрасной ориентации жестко связывает понятия: юг — тепло, север — холод. Но осенью птицы часто улетают от тепла — на пути их встречает холодная погода. А весной может наблюдаться обратная картина: север встречает продрогших в пути птиц теплом и солнцем. И все-таки хочется представить себе такое: ночь и холод, не видать ни одного ориентира, но вот в поле инфракрасного зрения заиграло сияние. Это тепловой маяк юга…

Проблема ориентации у птиц остается областью гипотез. Их список не закрыт. Перейдет ли хотя бы одна гипотеза в ранг надежно проверенной теории? Пожалуй, наибольшие шансы здесь имеет гипотеза астроориентации. Но и она нуждается в новых фактах и доказательствах. Вот почему у нас есть все основания сказать: тайна птичьего компаса остается неразгаданной.

С какой точностью работает этот компас? Иногда с абсолютной: об этом свидетельствует возврат птиц к прошлогодним гнездам. Столь же надежно работают и биологические часы птицы. Так, зяблики измеряют длину дня с погрешностью не более 10 минут, а в определении даты могут ошибиться максимум на три дня. Этот хронометраж достаточно точен для того, чтобы выдерживать график перелета. Он обеспечивает ориентацию с точностью до 3° — зяблик непременно окажется на территории, занятой его популяцией.

Интересная закономерность: точность навигации у птиц увеличивается вместе с ростом их стаи. Вот впечатляющие цифры: отдельный скворец может уклониться от направления перелета на 20°, стая из 10 птиц — на 9°, а стая в 1000 птиц — лишь на 2°.

…Мои ласточки готовятся к отлету. У каждой на лапке — нитяное кольцо. Так я пометил птиц, когда они были слетками. Лишь запримечу будущей весной ласточек, как сразу же с волнением припаду к биноклю. Есть, есть птицы с метками! С выцветшими под африканским солнцем капроновыми нитками.

Вот маленький знак огромной птичьей верности.

Геофизиков и географов заинтересовали конечные результаты работы неутомимого прибоя на восточном берегу Австралии. Этот процесс был смоделирован на ЭВМ. Машина смогла подсчитать, сколько частиц песка, окисных минералов, размельченных раковин и кораллового известняка выбрасывается на берег, а затем смывается водой. Баланс оказался в пользу накопления частиц на береговой полосе. Компьютер все это умножил на длину береговой полосы всего континента и напечатал цифры, согласно которым суша ежегодно присоединяет к себе 2 куб. мили песчинок различного состава, а теряет 1,16 куб. мили. Одним словом, тут явный прирост.

Компьютер рисует фараона

Египетские археологи успешно провели испытания геофизического протонного магнитометра, снабженного ЭВМ. Компьютер анализирует магнитные заряды, зафиксированные под землей, и синтезирует на экране их расположение. В одном практическом эксперименте южнее храмового комплекса в Карнаке на экране вдруг появились контуры… фараона. Это была крупная скульптура Аменхотепа III, спрятанная в яме с утрамбованной землей. Скорее всего, утверждают археологи, статую схоронили жрецы во время очередных смутных времен, которых в Египте XV в. до н. э. было предостаточно.

Статуя перенесена в местный музей и снабжена табличкой о необычном методе ее находки с помощью ЭВМ.

О пользе дождевых червей

Голландия давно увеличивает свою территорию за счет сооружения дамб и осушения участков морского дна. В первую очередь такие площади используются для посева кормовых трав и пастбищ.

На основе многолетнего опыта голландские ученые установили, что на новых участках следует искусственно расселять земляных червей. Без них разрушается структура почвы, не идет накопление органики, снижается влагоудерживающая способность почвы. Без дождевых червей участки, отвоеванные у моря, могут стать пустынными. Плодородие наступает тогда, когда на одном гектаре живет до трех тонн червей. Поэтому сейчас организованы своеобразные фермы, на которых разводят этих полезных существ, а потом расселяют их по новым участкам.

После наложения трех видов карт

В Индии создана государственная сеть научных центров и экспедиций по изучению стабильных воздушных потоков и районов с преобладанием безоблачных дней. Когда будет составлена карта таких данных, ее наложат на карту экономических областей страны и выберут места для строительства солнечных и ветряных электростанций. Окончательный вывод доверят экологам, чтобы одновременно с получением альтернативной энергии уменьшить запыленность атмосферы от промышленных центров. Понятно, что экологи в связи с энергетической программой составляют и свои карты индустриального загрязнения атмосферы. Новые станции в первую очередь будут строиться там, где надо снизить задымленность воздуха.

Языковый Вавилон

Несколько раз проходил редакторскую правку первый Лингвистический атлас Камеруна. В этом африканском государстве живет 10 млн человек. Согласно последним официальным данным, население страны говорит на 247 языках. Но эта цифра не признана учеными окончательной. Изучение этнического состава жителей Камеруна лишь начинается, и тут происходят новые языковые открытия. Поэтому в Лингвистическом атласе сперва стояла цифра 247, затем 249 и 254. В самое последнее время прибавилось еще 8 языков.

Давно ожидаемая неожиданность

Работы палеонтологов в Кении, Эфиопии и Заире, как хорошо известно, принесли сенсационные результаты. Там найдены кости человекообразных существ, возраст которых около 3 млн лет. Тем самым история становления человека отодвигается далеко в глубь веков. Однако ученые ждали и других находок — прежде всего древнейших орудий охоты. И вот недавно в Заире международная экспедиция нашла сразу 300 обработанных камней. Большая часть из них — это кварцитовые наконечники охотничьих дротиков. Их возраст — 2,2 млн лет.

Итак, африканская земля еще раз подтвердила, что именно она — родина человечества.

Глупы ли акулы?

Существует мнение, будто акулам свойственны лишь кровожадность и неумеренный аппетит. В остальном же у них все плохо — слабое зрение, да еще неразвитый мозг. В этом уверены многие моряки, водолазы, ловцы губок. Однако недавние исследования в Мексиканском заливе опровергают такие взгляды. Опыты с экранами разного цвета, за которыми прятали пищу, доказали удивительную зоркость хищниц. На кинопленку удалось снять их ночную охоту на мелких рыб. Определена их удивительная чувствительность к звукам, запахам, вспышкам света, электромагнитным волнам. По способности распознавать яды акул можно сравнить с волками, а их реакции на запахи в 3 раза чувствительнее, чем у собак.

Разгадка красных фрагментов

Работа болгарских археологов близ села Павликени продолжалась около 20 лет. Ученые прояснили тайну, которая их мучила давно. На Придунайской равнине часто находили черепки красного цвета. Они считались фрагментами античной посуды, завозимой с островов Эгейского моря. И вот выяснилось, что посуда была местной. Глину добывали и обрабатывали тут в огромных количествах. Здесь 1900 лет назад возник крупный центр керамического производства. Технология изготовления посуды отличалась совершенством, а формы сосудов — сложностью и красотой. На античной фабрике делали пифосы для хранения зерна, изящные кубки и вазы, прозаические горшки и тарелки. Что касается орнаментов и рисунков на керамике — это огромный материал ученым для размышлений о мировоззрении и эстетических идеалах населения севера Балкан.

Болгарские археологи раскопали более 70 обжиговых печей, несколько шахт для добычи глины, множество гончарных мастерских, жилой поселок, фундамент мраморного дворца управителя. В одной из мастерских найдено солидное количество деформированной посуды, которая при тщательном анализе оказалась не браком, а следствием экспериментов по обжигу и глазурированию. Все это, вместе взятое, и позволяет говорить о древней фабрике. Владельцем ее был римский военачальник, правитель провинции, отвоеванной у фракийцев.

Почему вся посуда тут была красной? Ее покрывали водоустойчивой декоративной глазурью из красных глин, толченого стекла и окислов железа. Рецепт расшифровали софийские химики. Они определили и температуру в печах обжига. Древние мастера могли поднимать ее до 1100 °C.

Усилиями ученых, инженеров и рабочих на месте находок близ села Павликени создан музейный комплекс, где показывается весь процесс производства красной посуды. Можно увидеть восстановленные печи, — месильные ямы, гончарные круги, образцы глазурей, ступки, а самое главное — богатую коллекцию античной посуды местного производства.

Загадки Колумба

Приближается 500-летие открытия Америки. Дата будет отмечаться 12 октября 1992 г., но уже сейчас самое великое географическое открытие оживленно обсуждается со всех сторон. В нем еще много загадок. Известный путешественник и этнограф Тур Хейердал выступил с утверждением, что Колумб прекрасно знал, куда он плывет. Мореплаватель имел карты пути к Новому Свету. Получить он их мог от генуэзских купцов, а те — от скандинавских моряков. Тур Хейердал говорит, что в архивах Ватикана есть документы, свидетельствующие о существовании подобных карт в XV в.

Не менее интересное заявление сделали американские и канадские географы. Они работали в испанских архивах и теперь утверждают, что Колумб впервые ступил на землю Нового Света не на острове Сан-Сальвадор, как считалось до сих пор, а на островке Кайо-Самана, входящем в Багамский архипелаг, т. е. на 65 морских миль южнее. Береговая полоса этого острова полностью отвечает записям в путевом дневнике Колумба. Первые сомнения о Сан-Сальвадоре появились еще в XIX в.

Спор о пульсациях планеты

Геофизики Римского университета совместно со швейцарскими физиками провели интересный эксперимент. В землю было закопано два алюминиевых цилиндра весом по 2 т. Один детектор колебаний земной коры находился близ г. Фраскати в Италии, а другой — на территории лаборатории ядерных исследований близ Женевы. Импульсы регистрировались в течение года. Их сила была примерно в 100 раз больше, чем по теоретическим предсказаниям. Их период составил точно половину звездных суток, характеризующих осевое вращение Земли относительно нашей Галактики.

Геофизик Гвидо Пицелла причиной зафиксированных пульсаций планеты считает внешние силы. Со своей стороны швейцарские ученые связывают их с приливными деформациями земной коры под влиянием внутренних сил, в частности жидкого ядра. Чтобы выявить Истину, количество детекторов увеличат в 6 раз, а наблюдения продолжат до 1990 г.

Факты подобраны Германом Малиничевым

Владивосток — город, к улицам которого швартуются корабли. Город, все улицы которого выходят к морю. Город, где с морем связан каждый второй житель. Владивосток —~ город, похожий благодаря своей многоступенчатой застройке по склонам сопок на многопалубный корабль. Трудно найти город, где одна сторона улицы — дома, а другая — море.

Свою жизнь как коммерческий порт на самом краю России Владивосток начал в 1896 г. На месте прибрежных скал началось строительство коммерческой набережной. 220 саженей была эта набережная, но уже в том году здесь ошвартовалось 267 судов. Трудом строителей, архитекторов, портовиков здесь воздвигнут сегодня новый город. Вытянулись новые, современные причалы. Владивосток — город на пороге России. Здесь, в заливе Петра Великого, начинает свой путь трудовое утро Родины. В Москве глубокая ночь, а к причалам порта спешат голубыми дорогами океанские лайнеры. Далеко в Арктике ведут караваны во льдах ледоколы, на борту одного из них — имя города. В утренних последних известиях Москва часто слышит: «Новый почин моряков Дальневосточного пароходства», «Рекорд владивостокских докеров», «Небывалый рейс дальневосточного ледокола». Это о восточном причале России, который уже прожил трудовой день и задал ударный ритм Уралу, Подмосковью, Средней Азии.

Владивосток — город-порт, поэтому и население его от мала до велика связано с морем. Имя первой в мире женщины — капитана дальнего плавания Анны Ивановны Щетининой известно всему миру. Капитан, педагог, литератор, она удостоена звания Героя Социалистического Труда.

Есть такая традиция во Владивостоке; в День Победы 9 мая торжественная поверка героев, отдавших свою жизнь за Родину во славу ее и процветание. На главной площади города выстраиваются военные части. Тысячи горожан становятся участниками и свидетелями этого волнующего ритуала… Присутствуют все, за исключением отдавших свою жизнь… «Все, за исключением отдавших…» — повторяясь, разносится но площади. Грохот артиллерийского салюта и торжественно-строгая мелодия реквиема. И город преклоняется…

Вечный огонь у мемориала памяти моряков торгового флота, погибших при исполнении особых заданий правительства в годы Великой Отечественной войны. Корабли. Их экипажи верно служили Родине… Пароход «Кола». Торпедирован 17 февраля 1943 г. в Цусимском проливе… Пароход «Декабрист». Торпедирован 2 ноября 1942 г. в Баренцевом море.

Владивосток называют рыбацкой столицей. Здесь главный штаб управления рыбной промышленности Приморского край и «Дальрыба» — центр рыбной индустрии всего Дальнего Востока. Во всесоюзную добычу дальневосточные рыбаки вносят солидный пай, и основная доля этого успеха принадлежит приморцам. Так что Владивосток может по праву носить имя рыбацкого флагмана.

Владивосток — штаб-квартира дальневосточной науки. Здесь находится президиум Дальневосточного научного центра. Сегодня ученые-дальневосточники ведут исследования на громадных территориях — от северной тундры до субантарктических вод; изучают процессы, происходящие в глубинах земли, океана.

Владивосток растет. К 2000 г. здесь будет проживать около 800 тысяч жителей. За последние годы во Владивостоке выстроено более тысячи высотных зданий. В новых проектах дома в 9, 12, 16, 24 этажа. Высотные здания, которые окаймляют бухту Золотой Рог и возвышаются над сопками, создают неповторимый облик крупного города-порта на Тихом океане.

Владивосток — город морской судьбы, про него сказал поэт:

_{Владивосток. Панорама города.　 Панорама новых жилых районов со стороны моря　 Памятник борцам за власть Советов на Дальнем Востоке　 Привокзальная площадь　 Строители Владивостока　 У Вечного огня погибшим в годы Великой Отечественной войны　 Дворец культуры профсоюзов им. Ленина Первая в мире женщина — капитан дальнего плавания Герой Социалистического Труда Анна Ивановна Щетинина с моряками ледокола «Адмирал Макаров» На промысле скумбрии Городской пляж В морском порту Владивостока Магазин «Дары моря» Праздник Военно-Морского Флота СССР. Парад кораблей в Амурском заливе День ВМФ во Владивостоке, Нептун со свитой　 Магазин морских сувениров　 Закат в Амурском заливе　 Санаторий «Приморье»}