Иллюстрации Романа Папсуева

В корчму «Лисье логово», что в излучине Мирвы, в сорока верстах от Никта, под закат вошел скиталец. Был он одет не по-здешнему, лицо прятал под полями круглой соломенной шляпы. Взял горького травяного чаю и соленых сухарей, сел в углу, подальше от света. Стал слушать старого Бару, местного рассказчика.

— Расскажи про Заоблачный Город, Бара, — просил охотник с вязанкой шкур на плече.

— Не надо про Город, лучше про Ключницу и Часовщика.

— Давай про Спящую Рыбу.

— Расскажи свою новую историю, старик, — гулким голосом сказал приземистый человек с бритой, покрытой шрамами головой. И присовокупил к своим словам пару монет. — Расскажешь хорошо, не обижу. Ты меня знаешь.

Все прочие завсегдатаи корчмы замолкли, как заговорил бритоголовый. Похоже, его знал не только Бара.

Старик откашлялся. Возвел подслеповатые глаза к потолку.

— Было это давным-давно, — начал он.

Далеко на севере, в городе, где полгода день, а полгода ночь, жил один сказитель. По-тамошнему скальд. Хоть он был и молод, но молва о нем шла широко. Бо истории, которые он сочинял, люди передавали из уст в уста, как замерзшие путники передают друг другу чашу с согревающим отваром. Была в тех историях и любовь, и отвага, и страсть, и ненависть. Были в них великаны и карлики, короли и колдуны, говорящие звери и запретные книги. Но главное — были в них люди, в которых слушатели узнавали себя. За то готовы были они внимать скальду день и ночь, долгий северный день и долгую северную ночь.

А когда день сменяет ночь, в тех краях празднуют великий праздник. Утро Солнечного Порога зовется он. Повсюду зажигают костры, и парни с девушками прыгают через них. На тех кострах пекут дивные маковые пироги, отведав которых, парни и девушки водят вокруг огня хороводы. Бывает, что когда хоровод распадается, не все могут разнять ладони. Тут-то и время сватов засылать с подарками.

Еще в Утро Солнечного Порога выбирают Хозяина и Хозяйку Весны. Обязательно то должна быть прекрасная девица и статный парень. Вдвоем они закрывают праздник и своим поцелуем отправляют зиму на покой, а весне открывают дорогу в свой суровый край. Так уж заведено.

Молодой скальд уже дважды становился Хозяином Весны. Губы его встречались с губами красивейших из девиц. Но сердце оставалось холодным. Будто ждало чего-то.

Наступила третья весна. На праздник Солнечного Порога явилась незнакомка. Никто не знал ее имени. Никто не видел ее лица — оно было скрыто за синим шарфом. Лишь сверкали глаза, пронзительные, как звездная россыпь над ночной тайгой. Стать в ней была, неведомая в тех краях. Когда она шла — на снегу не оставалось следов. Зато когда прыгала над костром, ветер, поднимаемый полами ее шубы, выстужал огонь до углей. Почернели от зависти румяные лица девиц, но всем было понятно: пришла новая Хозяйка.

Ожил скальд, расправил плечи. Шагнул в тесный, хмельной круг. Ударил о землю расшитым сапогом. Запел для гостьи, заговорил, как только он умел. Превозносил ее поступь, ее тонкий стан, блеск ее глаз. Молил выйти к нему и танцевать с ним. Текли его речи, как мед, не устояла незнакомка. Вошла в круг, стала напротив сказителя.

Потом слагали истории об их танце. Сравнивали их с луной и солнцем, с хищным беркутом и его быстрой тенью, с грозой и ливнем. Плясал скальд, заломив соболиную шапку, выбивая каблуками частую дробь из замерзшей земли. Струилась вокруг него гостья, встряхивая широкими рукавами, не сводя чудных своих глаз с раскрасневшегося лица сказителя. Протягивал скальд к ней руки, но ускользала пришелица из его объятий, не давала коснуться себя. Будто и правда не могли они сойтись, как луна и солнце.

Враз они остановились. Поклонился сказитель гостье в пояс и попросил дозволения коснуться ее руки. Тогда она впервые заговорила:

— Знай, сказочник, — сказала она. — Если возьмешь ты мою ладонь, то пойдешь за мной, куда я скажу, без воли и рассуждения. Готов ли ты к такой участи?

Улыбнулся скальд, рассмеялся сказитель и сказал, что готов. Сняла гостья перчатку, протянула ему тонкие пальцы. Тишина наступила такая, что слышно было, как растет под талым снегом трава.

Лишь коснулся ее руки сказитель — ледяная игла прошила его сердце. Лишился он голоса и дыхания, все поплыло перед его глазами. Рассмеялась гостья, взмахнула рукавом. Поднялся снежный буран, загасил все костры, разметал цветные ленты. Седая туча заслонила солнце.

— Сегодня праздник закончился, — сказала гостья. — Ты, сказочник, пойдешь со мной. Девять дней и ночей проведем мы в пути. Днем ты будешь спать, а ночью рассказывать мне свои истории. И если ты удивишь меня трижды — я отпущу тебя и с тобой в твой край вернется весна. Если же нет — холод навеки скует эти земли. А ты вечно будешь спать в моем доме, доме Хозяйке Зимы.

Сказала — и сгинула в снежном вихре вместе со сказителем. И стало все по ее словам, исчезло солнце, и мороз погнал людей домой, к очагам. Одна надежда у них теперь осталась, что не подведет сказитель, потешит Хозяйку историями.

На этом месте закашлялся Бара, прервался. Бритоголовый кивнул корчмарю, и тот поставил у локтя старика чашу с теплым вином.

В своем углу скиталец грел ладони о чашку с травяным настоем. То ли слушал сказителя, то ли дремал.

Девять долгих дней и ночей шли они по тайге. Все свои истории рассказал скальд Хозяйке Зимы еще в первые три дня, но не удивил ее ничем. Тогда он стал выдумывать новые, одна чуднее другой. Он перестал спать днем, нарушил ее наказ. Все думал и гадал, чем удивить свою спутницу.

На пятый день он придумал историю, каких еще не слыхивал Акмеон. Был в ней человек, который отдал свою память колдуну в обмен на умение видеть вещие сны. Был в ней воин, чье тело превратили в машину, но оставили сердце, влюбленное в женщину из воспоминаний. И была возлюбленная воина, заснувшая вечным заклятым сном, чтобы спасти свой народ от беспощадной волчьей Стаи.

— Ты удивил меня, сказочник, — сказала Хозяйка Зимы. — За последние три тысячи лет это никому не удавалось. Удивление — великий дар. Проси у меня награды.

— Я хочу увидеть твое лицо, — сказал скальд.

— Ты смел и дерзок. Но неужели мое прикосновение не научило тебя осторожности? Если ты увидишь мое лицо — ты никогда не сможешь забыть меня. И во сне, и наяву оно будет преследовать тебя, слагатель историй.

— Что ж, я подарил тебе историю про воспоминания. В ответ ты дашь мне память о себе. По-моему, справедливо.

— Ты выбрал.

Она сняла шарф, скрывавший ее лицо. Сказитель увидел ее прекрасные черты. Он понял, что впервые в его жизни нет слов, чтобы описать увиденное. Слезы выступили на его глазах и крошечными льдинками скатились на землю.

— Теперь я понял, — прошептал он. — Но я не сожалею.

— Время для сожалений наступит потом, — сказала Хозяйка. — Поверь мне.

И она повела его дальше.

Скиталец допил чай и доел сухари. Он вышел из угла, подошел к увлеченному собственным рассказом Баре.

— Кто научил тебя этой истории, старик? — спросил скиталец.

Голос его был тих, но удивительным образом вопрос услышали все. Бара замолчал, перевел взгляд с потолка на вопрошавшего.

— Я услышал ее от одного странника. Он был одет иначе, чем ты, но тоже пришел издалека. И от него тоже пахло морем.

— Куда он направлялся?

— Эй, человече, — вмешался в разговор бритоголовый. — Невежливо прерывать сказителя. Да и кто ты такой, чтобы спрашивать? Какой у тебя интерес?

Рука скитальца исчезла под плащом. Бритоголовый уронил руку на нож. Ватага его дружков, человек шесть, не меньше, надвинулась на скитальца сзади.

Но тот вынул и показал на ладони редкой красоты и размера жемчужину.

— Вот мой интерес, — сказал скиталец. — Ну, кто мне ответит — куда отправился сочинитель этой истории?

— Я отвечу, — предупредил возможных желающих бритоголовый. — Не здесь. Пойдем во двор, покумекаем.

Первым вышел скиталец. Следом бритоголовый со своей ватагой. У дверей он обернулся, быстро кивнул охотнику с вязанкой шкур.

Сумерки подкрадывались к «Лисьему логову». Вокруг грязного фонаря на шесте вилась мошкара. Посреди двора стоял скиталец, окруженный людьми бритоголового. Вроде бы и без угрозы толпились они вокруг чужака, но держались плотно, а руки прятали за спинами.

— Величать меня Вогой, — представился бритоголовый. Подождал, не назовется ли скиталец, но тот молчал. — Я так понял, у тебя к перехожему сказителю дело.

— Если ты позвал меня для расспросов, то зря тратишь время, — сказал скиталец. — А у меня его немного. Если знаешь, куда отправился сказочник, говори и получай плату. Не знаешь, я спрошу у других.

— Торопишься, значит, — Вога почесал самый большой из шрамов надо лбом. — Ну да, ну да. Понимаю. Сказитель тоже торопился. Пробыл пару часов, за обед расплатился историей. Слышал я, как спрашивал он дорогу до Южной Заставы. Девять верст на восток тропами речных братьев. Он уже у самой Заставы должен быть, если повезло ему, не наткнулся на лихую артель.

Скиталец протянул Воге жемчужину. Тот сгреб ее, спрятал в кошель на поясе. Но когда скиталец попытался пройти мимо него, бритоголовый заступил ему дорогу.

— Ты куда, прохожий, — спросил он, щурясь. — Не договорили еще.

Молодцы Воги переступали с ноги на ногу. Под крышей корчмы беззвучно растворилось чердачное окошко.

— Понимаешь, какое дело, — говорил Вога, упираясь взглядом в чудную, из темного камня, что ли, сделанную пуговицу на плаще скитальца. — За обед-то сказочник расплатился историей. А вот моей ватаге перепало кой-чего посущественней. Соболиные шкурки да мешочек золотого песку. И знаешь, за что он платил, прохожий?

Скиталец молчал, глаз его не было видно под шляпой. Руки скрывались в прорезях по бокам плаща.

— За то, что мы будем сидеть в «Логове» и ждать, пока придет кто-нибудь и спросит за сказочника. Он наказал, чтобы этот кто-нибудь передумал продолжать свой путь. Как в том убеждать, не уточнял, но я сам, веришь, докумекал, — Вога ощерился. — Смекаешь, о чем я?

— Почему ты рассказал мне, куда он отправился? — спросил скиталец.

— Как это почему? Ты же мне заплатил. Вога Рыбарь — честный артельщик. Слово свое не уронит. Ты узнал все, что хотел. Теперь черед мне перед сказочником слово держать.

В поднятой руке скитальца курился пистоль. Как и сам странник — нездешнего, непривычного вида.

Сказал и свистнул. Тренькнул под крышей корчмы самострел. Запела стрела. Громыхнуло так, что позакладывало уши у всей ватаги.

В поднятой руке скитальца курился пистоль. Как и сам странник — нездешнего, непривычного вида. Длинный, суженный к концу ствол. Изогнутая рукоять с серебряными щечками. В цевье прорезь, сквозь которую видны колесики зарядного механизма. Самое крупное зубчатое колесо выдается над казенником, на нем лежит большой палец стрелка. На пальце для удобства прилада вроде наперстка.

— Вога, смотри, — один из ватажников указывает пальцем на землю.

Там лежит самострельный болт. Все, что от него осталось. Наконечник и древко раздроблены встречной пулей.

С грохотом по скату крыши скользит тело. Впечатывается в землю. Давнишний охотник со шкурками. Вместо левого глаза черная дырка.

— Одним выстрелом. И стрелу, и Михана. Волчья сыть!

— Пистоль заговоренный!

— Братия, да это же островной пищальник, — говорит самый сообразительный из ватажников. — Бара про них сказывал. Конец нам, братия.

— А ну молчать, — прикрикивает на своих Вога. Отступает, пригнувшись, назад, в руке кривой рыбацкий нож. — Разом навалимся, и всех делов. Давай, раз, два.

Скиталец поднимает глаза на Вогу. Бритоголовый осекается, впервые встретившись с взглядом из-под полей соломенной шляпы. Рот его наполняется слюной, низ живота сжимается. Это у Воги Рыбаря, видавшего, как людей раздирают в клочья кривозубые водяники, и ходившего с острогой на медведя.

— Бей! — истошно орет Вога.

Двое ватажников кидаются скитальцу на спину. Тот проскальзывает, проплывает между ними и дважды стреляет в упор, дырявя курчавые головы. Сообразительный горлохват, смекнувший, что имеет дело с пищальником, пыряет его в бок заточкой. Тот перехватывает удар полосой особой, мягкой стали под стволом, крутит руку, и дуло оказывается уперто в живот ватажника. Гремит выстрел, и тут же скиталец отпрыгивает назад, вертится вокруг своей оси, взметая полы плаща. Брошенный в него топорик пролетает мимо, застревает в стене сарая.

Кинувшийся бежать Вога сталкивается с метнувшим топор подручным. Хватает его за плечи, закрываясь от безжалостного дула. Но скиталец складывает пальцы левой руки в фигуру, выбрасывает ее вперед в момент выстрела. Пуля вылетает из ствола с гудением рассерженного шмеля, только шмель размером с кабана. Наделенная колдовской силой, она прошибает Вогу и второго ватажника насквозь, вырывает огромный кусок забора и улетает дальше, в темноту.

Последний ватажник пытается шмыгнуть незаметно обратно в корчму. Скиталец, не глядя, уложив ствол на плечо, посылает в него пулю. Передергивает зубчатое колесико большим пальцем. Обводит поле битвы взглядом, приподнимая указательным и средним пальцем шляпу. Подходит к стонущему под телом товарища Воге.

— Твои друзья мертвы, — голос скитальца ровный, он даже не запыхался. — Ты тоже умрешь, но не сразу. Я послал пулю так, чтобы она убила тебя медленно.

Пищальник опускается на корточки рядом с Рыбарем.

— Ты уже сейчас чувствуешь сильнейшую боль. Но она ничто рядом с той, что придет. Я облегчу твои страдания, если ты еще раз скажешь мне, куда ушел сказочник. Скажешь правду.

На губах Воги пенится кровь. Внутри него все разорвано в клочья. Он понимает, что скиталец не лжет: смерть будет медленной и ужасной. Значит, и ему не стоит лгать.

— Я сказал тебе все, как есть, — хрипит он. — Сказочник ушел к Южной Заставе. Похоже, ему нужно на север, в Россыпь. Дорога, которую я ему показал, короткая, но опасная. На ней хозяйничают вольные артели. Они не любят чужаков.

— Нигде не любят чужаков, — рассудительно замечает скиталец. — А сказочник чужак повсюду.

Он протянул руку и прижал пульсирующую жилку на шее Воги. Тот всхлипнул, закатил глаза и отошел. Быстрая и легкая смерть.

Пищальник тоже держал свое слово.

На лесной поляне горел костерок. Упитанная тушка кролика, пронизанная вертелом, исходила жиром на угли. Вокруг костерка сидели пятеро, вида самого бесшабашного. Все при оружии, у одного на коленях многозарядное ружье валитского образца. Поодаль валялся изрядный мешок, туго набитый и перехваченный зачем-то посередине веревкой.

Тот, что с ружьем, говорил сказ. Четверо внимали.

На седьмой день впереди показалась гора, внутри которой был дом Хозяйки Зимы. Тут скальд увидел в небе падающую звезду и придумал историю. В ней звезда была сделана из черного льда. Лед был непростой, он похищал тепло сердец и заменял его звездным холодом. Люди звездного холода не знали ни любви, ни дружбы, только служение трем Хозяевам Льда. Хозяева же, в свою очередь, служили древней машине, в чьей ненасытной топке сгорали миры. Гореть бы там и миру, на который упала звезда, но на пути Хозяев встали великан-молотобоец, карлик-механик, лесной воин и мальчик с сердцем мужчины. Еще им помогали и мешали благородные лорды, повелевавшие магией драгоценных камней, стальные шагающие машины и дед-сова, древний, как тайга.

Если в прошлой истории любовь жила в воспоминаниях, то в этой она была единственным оружием, способным бороться с холодом небесных бездн. Любовь сына к отцу, мужа к жене, народа к земле. Любовь растапливала лед и одерживала победу.

— Ты вновь удивил меня, сказочник, — сказала Хозяйка. — Пусть любовь незнакома мне, но я поверила в нее, пока ты говорил. Какую награду ты хочешь? Проси, но будь осмотрителен.

Лежавший в сторонке мешок шевельнулся и замычал. Человек с ружьем прервался, недовольно посмотрел в его сторону.

— Будешь бузить, суну в костер, — сказал он.

Движение в мешке утихло. Сказ продолжился.

Взгляд ее стал исполнен грусти. «Я предупреждаю тебя, сказочник. Стоит мне поцеловать тебя, и я навсегда завладею твоим сердцем».

Глядя в ее лицо, открытое для него ночью и днем являвшееся ему во снах, сказитель попросил поцелуй Хозяйки Зимы. Он давно уже не мог помыслить ни о чем другом.

Взгляд ее стал исполнен грусти.

— Я предупреждаю тебя, сказочник. Стоит мне поцеловать тебя, и я навсегда завладею твоим сердцем. Осколком льда оно будет лежать в моей подгорной сокровищнице и никогда не забьется для другого человека. Твоей же человеческой любви не растопить лед в моей груди. Проси другой награды. Проси, чтобы я отпустила тебя и вернула весну в твой край. Проси вечную молодость и корону Озерного Града. Проси что хочешь, но не проси целовать тебя.

— Стоит мне закрыть глаза, я вижу твои губы, Хозяйка. Я поднимаю веки и вижу твои глаза, холодные и чистые, как рассвет. Ты манишь меня, и я не узнаю покоя, пока не изведаю истинный вкус Зимы.

— Ты знал покой, глупец, — сказала она и поцеловала сказителя в губы.

Холод вечных льдов на краю мира вошел в его грудь. Чтобы поселиться там навсегда.

— Любопытство не доводит до добра, — сказал человек с ружьем. — Спросите хоть у нашего нового гостя.

Четверо обернулись и посмотрели на скитальца, вышедшего из лесной тени.

— Подходи ближе, странник, погрейся у костра, — пригласил пятый артельщик. Он, очевидно, был за главного. — Камыши нашептали мне, что ты учинил разгром и разор в «Лисьем логове». Пухом земля Воге и его ребятишкам. Славная была ватага.

— Новости расходятся быстро в ваших краях, — только что скиталец был между деревьев, и вот он возле костра: лицо скрыто соломенной шляпой, руки под плащом. Никто не видел, как он подходит, будто разом перепрыгнул он из тени в тень. Артельщики зашептались, отодвинулись от скитальца. Только их главный остался невозмутим. — Значит, ты знаешь, зачем я пришел.

— Знаю, — кивнул артельщик. — А ты, раз слышал мой сказ, знаешь, что твой человек проходил здесь. Только не ушел он далеко.

Артельщик кивнул на мешок, который принялся извиваться, будто пытаясь отползти подальше.

— Вот он, твой со всеми потрохами. Я как услышал, что сказитель нажил врагов среди пищальников, так кинулся с артелью за ним следом. Мне лишняя напасть ни к чему, про вашего брата я наслышан.

— Книга, — сказал скиталец. — Книга в деревянном окладе была при нем?

— Чего не знаю, того не знаю, — развел руками артельщик. — Сам посмотри, чай не маленький. Справишься.

Пищальник подошел к мешку, нагнулся, развязывая веревки. Главный за его спиной сделал движение глазами. Четверо артельщиков напряглись, сжали рукояти багров.

Скиталец открыл мешок. В лицо ему уставился страховидный ствол самопала. Поверх щерил редкие зубы артельщик в расшитой рубахе.

— Ку-ку, — сказал он.

Главный мягким движением вскинул ружье и выпалил в спину пищальнику. Одновременно грохнул самопал, выбрасывая облако рубленых гвоздей и мелкой свинцовой дроби.

— Попал? — спросил один из артельщиков, щурясь сквозь синий дым.

Дым чудесным образом пополз против ветра к деревьям. Где и собрался в фигуру в плаще и шляпе. Только теперь она держала в руке пистоль.

— Морочит, сука, — не смутился главный и выпалил без передыху еще четыре раза. На пятый затвор клацнул, патронов в ружье больше не было. Темный силуэт скитальца заколебался, разорванный в четырех местах, поплыл. Налетевший с Мирвы-реки ветерок развеял пороховой дым, из которого был соткан фантом.

А потом пять раз с разных сторон поляны прогремели выстрелы. Пятеро артельщиков ткнулись лицами в землю, мертвее заячьей тушки на вертеле. Главный отбросил в сторону бесполезное ружье, вытянул руки перед собой.

— Эй, пищальник, — закричал он, вглядываясь из всех сил в темноту между деревьями. — Ты меня не убивай. Кто тебе расскажет, куда пошел твой сказитель?

Ствол пистоля уперся ему повыше левого уха. Артельщик сглотнул.

— Холодный, — прошептал он. — Должен же быть горячий. Как так?

Щелкнуло взводное колесико. На лбу артельщика крупно выступил пот.

— Мы дали ему лодку, — он говорил быстро, сбивчиво, так непохоже на прежнюю свою манеру. — Он заплатил — своим рассказом. И добавил соболей и золота, чтобы мы ждали тебя. С мешком я дотымкал, думал, сработает. Кто же знал, каким штукам ты обучен, скиталец.

Ствол надавил, сминая кожу. Артельщика затрясло.

— Он поплывет в обход Южной Заставы, к Ключам. Там хочет сесть на утренний поезд, ехать на север. Тебе за ним не успеть, пищальник. Поезд ходит из Ключей раз в три дня. Ты опоздал.

Эхо выстрела раскатилось над лесом, пугая задремавших птиц. Закаркали в предвкушении вороны, слетаясь на поляну с погасшим костром.

На девятый день они достигли подножья горы. Вершина ее, скованная вечными льдами, лежала выше облаков. Склоны спали под снежным пологом. Узкая тропинка уводила между скал в расщелину и дальше в глубь горы.

— Это вход в мой дом, — сказала Хозяйка Зимы. — Я так и не услышала от тебя историю, которая удивила бы меня в третий раз. Ты не вернешься в свой город, сказочник.

— Я прошу у тебя отсрочки, — попросил скальд. — Дай мне время постранствовать, увидеть мир. Я побываю в далеких городах, встречу неведомые чудеса. Я сочиню историю, которая тебя удивит. Дай мне хотя бы год.

— Я дам тебе один день, — сказала Хозяйка. — Но это мой день, для человека он равен году. На рассвете следующего дня ты вернешься сюда и расскажешь свою историю. До тех пор твой край не увидит весны — это послужит залогом твоего возвращения.

— А что такое залог, дяденька? — перебила девочка рассказчика. У нее были золотые волосы и платьице в розовых лентах. Ее мать, судя по перчаткам и вуалетке, саманская аристократка, была недовольна, что девочка разговаривает с первым встречным, да еще и явно ниже ее по положению. С другой стороны, она могла позволить себе отвлечься на несколько минут и обменяться еще одним томным взглядом со стройным капитаном уланов, навестившим салонный вагон.

— Залог, милая, это такая вещь, которую один человек оставляет другому, когда обещает что-то. Он потеряет эту вещь, если не исполнит обещания.

— А какой залог оставил сказочник Хозяйке Зимы? — не унималась девочка.

Рассказчик посмотрел в стекло, за которым проносился солнечный пейзаж южных окраин Россыпи.

— Скальд оставил ей свое кольцо с безымянного пальца, — сказал он. — А Хозяйка Зимы надела ему кольцо из льдистого серебра, как напоминание о долге. Это кольцо должно было указать сказителю обратный путь, когда ему придет время возвращаться.

— И куда он отправился потом?

— Он вернулся в свой город. Там он обнаружил, что за девять дней, проведенных им в пути к горе Хозяйки, девять раз северную ночь сменил северный день. Прошло девять лет. Люди, которых он помнил, не узнавали его. Да и хорошо, что не узнавали, ведь это из-за него их края покинула весна, и воцарился вечный холод.

— Он остался жить в своем городе?

— Нет. У него был долг перед Хозяйкой, долг перед людьми города. Он отправился на юг, к морю и к островам далеких феймов за ним. Там он надеялся отыскать историю, которая вернет людям солнце.

— У него получилось? — спросила девочка.

Ординарец капитана с поклоном передал ее матери сложенную треугольником записку. Она развернула ее, нежная кожа под вуалеткой налилась румянцем. Кокетливым жестом дама отщипнула со своей шляпки ленту, на мгновение приложила ее к губам и передала ординарцу. Держа сокровище на почтительно вытянутых руках, тот поспешил в другой конец вагона, где томился в предвкушении его начальник.

— Трудно сказать. На одном из островов восточного фейма он нашел Книгу Скитальцев. На ее страницах описаны дороги всех людей. Не только те, которыми люди идут, но и те, которыми они могли бы идти. Из Книги он узнал, что кровь человека, не имеющего дома, не испытывающего любви и не боящегося смерти, может снять любое заклятие. Даже наложенное Хозяйкой Зимы.

Рассказчик протянул руку и поправил локон, упавший девочке на лоб. В солнечном луче из окна сверкнуло серебряное кольцо на его безымянном пальце.

— У сказителя вновь появилась надежда.

В охранном броневагоне жара, духота и скукота. Одно развлечение — сбросив кителя, дуться в неуставные карты. Проигравший получает от двух соперников по щелбану и, потирая лоб, идет к смотровой щели проверить, не угрожает ли здоровью и благополучию уважаемых пассажиров какая напасть. Набитый богатенькими путешественниками «Белый луч» — сладкая добыча. Но и весьма зубастая, запросто не подступишься.

— Смотрите-ка, скачет кто-то, — удивился капрал Пайхо, приникший к щели.

Всадник в развевающемся плаще и круглой шляпе лошадь не подхлестывал, но при этом несся с поражающей воображение скоростью. Да еще и наперерез поезду.

Старший капрал Зиза вскочил, бросая карты, ознакомился с обстановкой и тут же принял тактическое решение.

— Капрал Пайхо, приказываю открыть предупреждающий огонь, — приказал он. — Пугнуть дурня, а то мало ли что ему в голову взбредет. Может, бонба у него.

— Есть пугнуть! — капрал пригнулся к казеннику скорострела, взялся за сошки.

Фельдфебель Йорс, младший из троих по званию, поспешил занять свою позицию возле снарядного ящика. Ему вменялось закладывать в скорострел «блины» с патронами и выбрасывать пустые. На солдатском жаргоне должность Йорса при скоростреле звалась «пекарь».

Пайхо примостил объемистый зад на сиденье стрелка, завертел педали, разгоняя стволы самострела. Машинка застучала, загремела, а потом пошла плеваться дымом и искрами, когда капрал открыл огонь по земле перед всадником.

— Йорс, мать твою, воду залить не забыл?! — гаркнул Зиза, подразумевая воронку, из которой охлаждались стволы и поворотный механизм.

— Никак нет, вашбродие! — ответствовал Йорс.

— Смотри у меня!

Тем временем всадник, не обращая внимания на взлетающие вокруг комья земли, приближался к поезду. Правая рука оставила поводья, скрылась под плащом.

— Ба, да у него пистолетик! — заржал Зиза, бдевший у амбразуры. — Страх какой. Однако ж шутки кончились. Срезай его, капрал.

Одно дело отдать приказ, другое его исполнить. Не успел Пайхо двинуть работающими стволами вверх, распиливая всадника с конем пополам, как что-то в недрах скорострела лязгнуло. Его смертоносная работа остановилась, педали застряли намертво. Наступившая тишина оглушала.

— Что еще за новости? — удивился капрал. — Никак перегрелся? Йорс, паскуда, соврал ты про воду?

Пока в голове Зизы тянулась причинно-следственная нить от дымка, вылетевшего из ствола пистоля, до заклинившего скорострела, всадник бросил поводья совсем, управляя одними ногами. Пальцы поднятой левой руки сложились необычным образом. Вместо пули его пистоль плюнул шаром огня, который пролетел сорок локтей и ударил в скорострельный спонсон на боку вагона.

Закричал Пайхо, одергивая руки, враз распухшие от раскалившихся сошек. Мгновением позже в заклинивших стволах рванули патроны. Вырванные из казенника осколки железа швырнули капрала через весь вагон, уже мертвым приложили его об стену.

Йорс на четвереньках пополз назад, подальше от взрывоопасных блинов. Краем глаза он успел заметить, как отваливается от смотровой щели Зиза. Во лбу у него черная дырочка, аккурат третий глаз.

— Что же это такое, мамочка? — прошептал Йорс.

Он полз к переговорной трубе, чтобы объявить тревогу. Оставалось пять шагов, три, два, руку протянуть.

Заколдованная пуля влетела через смотровую щель, повисла, словно осматриваясь. И нырнула вниз, насмерть клюнув фельдфебеля Йорса в основание шеи.

Жарко и мертво в осиротевшем броневагоне поезда «Белый луч» по маршруту Ключи-Саман-Толос.

Дробно простучали шаги по крыше вагона. На куски разлетелось стекло, и в салон влетела фигура в плаще и соломенной шляпе, какие можно увидеть на стенотипах, живописующих быт островитян дальних феймов. Пассажиры шарахнулись врассыпную с криками. Мать обняла золотоволосую девочку, закрывая ее своим телом.

— Мои пистолеты и палаш, — вполголоса приказал капитан уланов ординарцу. Тот бегом бросился из салонного вагона.

Скиталец не обращал на суету внимания. Взгляд его узких темных глаз был прикован к одному человеку. Одетый в кожу и ткань грубой выделки, тот был не молод и не стар, средних лет. Длинные пегие волосы, перехваченные узорчатым ремешком, обрамляли безбородое лицо. Черты его дышали спокойствием, едва ли не отстраненностью. Светлые глаза смотрели прямо и без страха.

— Долог был твой путь, скиталец, — сказал он.

Пищальник перевел взгляд на переметную суму на плече сказителя. Указал на нее стволом пистоля.

— Ты знал, за что умрешь?

— Хочешь знать, открывал ли я книгу, перед тем, как выстрелить?

— Открыть дело нехитрое, всякий может. Открылась ли книга тебе, вот вопрос.

— Бросай оружие и сдавайся! — раздался голос капитана.

Он целился в пищальника из двух заряженных и взведенных ординарцем пистолей. Между ними по вагону металось не меньше десятка людей, включая саманскую даму, с которой флиртовал улан.

— Капитан, не стоит! — возвысил голос сказитель. — Вы попадете в кого угодно, но не в него. Пищальника не взять пулей.

— Палаш, — приказал капитан, отдавая ординарцу пистоль. Тот вложил в его руку кавалерийский палаш, украшенный бунчуком цветов валитской гвардии. Держа пищальника на прицеле и подняв перед собой палаш, капитан прошагал через вагон, пока не уперся острием под лопатку скитальца.

— Бросай оружие, — повторил он.

Скиталец словно бы не замечал его, буравя глазами лицо сказителя.

— Книга. Открыла ли она тебе пути? — спросил он.

Сказочник опустил веки. Большим пальцем он безотчетно крутил кольцо на безымянном.

— Попробуй узнать, — сказал он.

— Я тебя проткну, — пригрозил улан.

Пищальник наклонил голову, признавая его превосходство. Повернул пистоль стволом вверх, перестав угрожать сказителю.

— Это уловка! — крикнул сказитель. — Берегись!

Поздно. Пистоль грянул, пуля срикошетила от потолка вагона и попала точно в грудь улану. Он был мертв сразу, еще не начав падать. Ординарец завопил и выстрелил навскидку. Пуля попала в плечо тучному господину в мантии Купеческого Братства Никта. Господин завопил бабьим голосом. Пищальник повернулся, направил пистоль в лицо дамы с вуалеткой. Выстрелил.

— Мама, — прошептала девочка, обнимая талию дамы.

Ординарец рухнул с простреленной головой. Пуля чудесным образом миновала саманскую госпожу и всех, кто был за ней. Глаза под вуалеткой закатились, и дама опустилась на пол без чувств.

Прыгнув вперед, сказитель подхватил уланский палаш. Ударом, выдающим знакомство с подобным оружием, попытался поразить скитальца в грудь. Тот ловко отвел лезвие стволом, выкручивая руку. Грянул выстрел, но сказитель дернул рукоятью палаша. Пуля ушла в пол. Еще выстрел, лезвие отвело пулю, брызнув искрой. Скиталец отступил назад. Сказочник, раскручивая палаш перед собой, тоже сделал шаг в сторону, ближе к окну.

— Я вижу, пути стали Книга тебе открыла, — сказал пищальник. — Тебе повезло. Другие годами листают ее страницы в поисках того, что ты узнал за считанные дни.

— У нас с ней общий язык, — сказочник похлопал по суме на боку. — Язык одиночества.

Он вскочил на столик у окна и споро вылез на крышу вагона. Пищальник последовал за ним.

«Белый луч» несся по рыжей равнине. Они бежали по крышам до самого хвоста поезда, до последнего вагона. Внезапно сказитель остановился, отбросил палаш в сторону, раскинул руки.

— Стреляй, — сказал он. — Ты все равно не сможешь меня убить. Мое сердце в чертогах Хозяйки Зимы.

Скиталец выстрелил. Дважды. Ведь сердце у людей бывает и справа. Два черных отверстия дымились на груди сказочника.

— Видишь, — сказал он. — Я не могу умереть, пока Хозяйка не отпустит меня.

Пищальник задумался на секунду.

— Значит, твоя история правда. Книга нужна тебе, чтобы рассказать Хозяйке последнюю историю.

— И для этого тоже.

— Я не могу позволить тебе забрать ее. Моя дорога — дорога хранителя Книги. Она пересекает твою.

Выстрел. Ремень сумы разлетается в клочья. Скиталец прыгает, хватает суму, скользит по крыше к хвостовому краю вагона. Сказочник бежит в противоположную сторону. Он спрыгивает в промежуток между вагонами, вцепляется двумя руками в торчащий рычаг. И, надавив на него всем телом, отсоединяет последний вагон. Со скрежетом расходятся муфты. Сначала расстояние между буферами вагонов не шире волоска, но постепенно оно расширяется.

Скиталец смотрит на него сверху, с крыши отходящего вагона. В одной руке сума, в другой пистоль.

— Ты читал Книгу, — говорит пищальник. — Твое место среди нас или среди мертвых.

Сказитель качает головой.

— Мое место рядом с ней, — говорит он.

— Я приду за тобой, когда ты вернешь себе свое сердце, — обещает пищальник.

Сказочник снимает с пальца кольцо Хозяйки Зимы и кидает скитальцу. Тот ловит его рукой с пистолем.

— Оно приведет тебя ко мне, — кричит сказитель, ибо расстояние между составом и отцепленным вагоном уже велико.

Лишь двадцать минут спустя скиталец открывает суму и обнаруживает в ней сборник неприличных гравюр, изданный в Оросе. Медленно снимает соломенную шляпу, обнажая бритую голову с дорожкой из символов ото лба до макушки. Смеется, запрокинув лицо к небу. Хранитель Книги, обманутый сказочником.

Потом он перезаряжает пистоль, засыпая в него отборные жемчужины. Одной из таких он заплатил Воге Рыбарю. Надевает шляпу.

Скиталец, знающий путь смерти, бросает под ноги кольцо сказочника. Кольцо катится на север, а он идет следом.

Человек, поднявшийся на склон горы, был одет слишком легко для этих мест. Но его не касался холод. Полы круглой шляпы укрывали его лицо от снега. Глазами рыси он следил за серебряной искрой, бежавшей перед ним по сугробам.

Сказочник ждал его у входа в узкую расщелину. Вокруг было холодно, но рядом с морозным дыханием из недр горы любой холод был нежнее девичьего дыхания. Серебряная искра проскользнула мимо сказочника и сгинула в расщелине.

— Ты вовремя, — сказал сказочник, встречая взгляд скитальца. — Сегодня я получил свободу. В награду за истории из Книги она даже вернула мне сердце.

— Где Книга? — спросил скиталец.

Пар клубился вокруг его головы, колыхался в такт ровным вдохам и выдохам.

— Она оставила ее себе. Только так я мог вернуть себе сердце.

Пистоль появился в руке скитальца из ниоткуда. Будто соткался из черных теней под полой плаща.

— Зачем тебе сердце, если ты сейчас потеряешь жизнь? — спросил пищальник.

Сказочник пожал плечами.

— Не знаю. Хотелось что-то чувствовать перед смертью. Устал от холода и пустоты внутри. Устал любить только ее, забыв лица родных и друзей. Устал целый год приходить к подножью ее горы. Год Хозяйки Зимы — это триста шестьдесят лет. Я устал собирать истории. Я хочу вернуться домой.

— Я сделаю так, что тебе не будет больно, — пообещал скиталец.

— Не ходи к ней, — попросил сказочник. — Она заберет твою любовь и память.

Пищальник покачал головой.

— У меня никогда не было ни того, ни другого.

— Тогда я был счастливей тебя.

Звук выстрела заблудился в стенах расщелины и сгинул. Из-под распростертого тела сказочника вытекала кровь. Снег на ее пути мгновенно таял, а из темнеющей земли выстреливали быстрые ростки. Пищальник наклонился над мертвецом и закрыл его светлые глаза.

— Ты умер без дома, без любви и без страха, — сказал он. — Ты умер скитальцем. Твоя кровь отворила двери весне.

Он поднял голову и шагнул в проход, дышавший вечной стужей. Туда вела его дорога. Последние слова скитальца застыли изморозью на черных скалах.

— А меня ждет зима.

История закончилась, а она все сидела с закрытыми глазами. Он был рад возможности любоваться ее лицом, не попадая в плен ее сверкающих глаз.

— А что было дальше? — спросила она. — Скиталец полюбил ее? Она подарила ему свой поцелуй?

— Пока не знаю, — ответил сказочник. — Я смогу рассказать тебе через год, когда будет готово продолжение.

Она приблизилась к нему вплотную, и он почувствовал свежий холод ее дыхания на своем лице.

— Ты мучаешь меня, — прошептала она. — Ты же знаешь, я пуста внутри. Только твои истории могут меня наполнить.

«Я знаю, — подумал он. — Но лучше бы не знал».

— Следующую историю я напишу про ревность, — сказал он. — Про нового Хозяина Весны, которого она выбрала.

Она смотрела в его глаза, ее руки лежали у него на плечах.

— Ты знаешь, мне нужна человеческая любовь. Она питает меня. Но ты, только ты наполняешь меня здесь, — она коснулась ложбинки между ключиц.

— Я расскажу про тех, кто пополняет твою сокровищницу. Про осколки их сердец. Но это будет через год. А сейчас мне надо идти.

— Ты всегда покидаешь меня.

— Таков уговор.

«Слишком мучительно бывать с тобой подолгу. А без тебя невозможно».

— Уговор, — повторила она. — Что ж, я помню.

«Я сказитель, — ответил он барам. — Хотите послушать мою лучшую историю?».

Она прижалась своими губами к его губам. Сказочника обожгло холодом, но в то же время, пока длился поцелуй, он чувствовал, что его сердце живо, что оно вновь трепещет в его груди. Так продолжалось недолго.

— Возвращайся, — попросила она. — Я жду тебя.

Он коснулся своих губ. На пальцы лег иней.

— Через год, — сказал он. — Я вернусь к тебе через год.

У подножья горы он встретил трех горцев, разбойников-баров. Одному из них приглянулась его соломенная шляпа, и он спросил имя сказочника в надежде, что тот окажется безродным чужаком. Чужака можно без боязни прирезать и оставить раздетым под валуном. Никто не спросит, никто не придет мстить.

— Я сказитель, — ответил он барам. — Хотите послушать мою лучшую историю?

Три выстрела слились в один. Он не стал сталкивать тела в пропасть, оставил поживу снежным барсам. Тот, кто хотел завладеть его шляпой, был совсем мальчишкой. Немало страниц опустело в Книге, когда он опустился в кровавый снег.

Ничего не шевельнулось в пустой груди сказочника. Ни жалости, ни чувства вины. Он опустил мальчишке веки, пряча изумление, навечно поселившееся в глазах. Сжал в кулак руку с серебряным кольцом на безымянном пальце.

— Что же ты сделала со мной? — прошептал он. — Я наполняю тебя, но я сам пуст. Некому меня наполнить. Кто пройдет со мной этой дорогой? Кто?

Ледяная пустыня вокруг молчала. Он застыл, запрокинув голову к небесам и ловя ртом снег. Над ним в вечном покое вздымалась гора, дом Хозяйки Зимы.

© Л. Алехин, 2007