В одной из множества огромных комнат замка Стирлинг пять маленьких девочек играли в прятки. Всем было по пяти лет, и каждую звали Марией.

Та, которой выпало водить, стояла, крепко зажмурившись, за гобеленом и, прислушиваясь к звукам удаляющихся шагов, шептала:

— Десять… одиннадцать… двенадцать…

Теперь можно было открыть глаза — она уже не могла видеть своих приятельниц. Она хотела досчитать до двадцати и затем отправиться на поиски. Ливи выдаст себя, как всегда, глупым хихиканьем. А Флем легко найти, потому что ей всегда хотелось угодить Марии. Флем считала, что Марии должно везти во всем и сразу. Но вот с маленькой ловкой Битон и тихоней Сетон, пожалуй, будет потрудней.

— Пятнадцать… шестнадцать…

Мария пригляделась сквозь шелковые драпировки. Ткани были мягкие, изумительного плетения, их привезли из Франции. Мать часто говорила о Франции. В такие минуты ее голос теплел от нежности. Судя по рассказам матери, там не было ни туманов, ни дождей; там были самые прекрасные цветы; и были безумно красивые мужчины.

Во Франции у Марии были дедушка с бабушкой, несколько теть и дядей — целых шесть. Все дяди были гигантского роста, очень красивы и могли делать все, что заблагорассудится.

— Когда-нибудь ты увидишь их. Я хочу, чтобы им не было стыдно за тебя, — часто говорила Марии мать.

— Восемнадцать… девятнадцать… двадцать…

Увлекшись воспоминаниями, она почти забыла об игре.

В комнате стояла глубокая тишина. Мария и ее подруги специально выбрали именно эту часть замка для игр: в эти часы никто из взрослых не заходил сюда.

— Я иду искать! — крикнула она, прислушиваясь к звуку собственного голоса.

— Интересно, — спросила она про себя, — куда они все попрятались?

Мария заглянула в комнаты. Взгляд задержался на несколько мгновений на тени за массивным стулом, затем скользнул по неровной поверхности драпировки. Никого нигде не было.

Она вошла в одну из спален и, остановившись посередине комнаты, огляделась. Настороженный слух уловил какое-то движение. В комнате кто-то был.

Она воскликнула:

— Кто здесь? Выходи! Я нашла тебя!

Ответом было молчание. Она пересекла комнату, заглядывая под шкафы и за гардины. Нигде никого не было.

Она подбежала к кровати, откинула полог и увидела под кроватью маленькую Мэри Битон. С чисто детским чувством восторга она скомандовала ей:

— Выходи!

Однако Битон лежала без движения. Она лежала на животе, скукожившись и согнув в локтях пухлые ручки. Мария закричала:

— Вставай! Я кому говорю!

Мэри не двигалась.

Эта неподвижность совершенно вывела Марию из себя. Краска гнева хлынула ей в лицо. В это мгновение она вдруг ощутила себя королевой Шотландии. Титулованные лорды склонялись перед ней и целовали ей руку! Ее опекуны — граф Меррейский, Хантлей и Аргайл — не смели начать разговор с нею, не преклонив колено и не поцеловав руку. И сейчас эта маленькая толстушка Битон отказывается повиноваться ей!

— Битон, ты ведь слышишь меня! Выходи немедленно! Это приказывает тебе королева!

В следующее мгновение Мария поняла, что ее маленькая подруга не может более сдерживать чувства — пухленькое тельце вытянулось на полу, и плечи затряслись от рыданий.

Весь гнев маленькой королевы растворился от этого плача. Она упала на колени рядом с кроватью.

— Битон… милая Битон… Почему ты плачешь?

Битон судорожно затрясла головой, а затем отвернулась от Марии, руки которой уже обнимали подругу.

— Мэри, дорогая, — произнесла маленькая королева.

— Мария, дорогая, — произнесла Мэри.

Королева звала подруг по именам очень редко, только когда чувствовала к ним особую нежность и никого из взрослых не было рядом.

— Как понять, к кому мы обращаемся, если мы все с одинаковым именем? — спрашивала маленькая королева.

Некоторое время они лежали молча, крепко обняв друг друга. Мария часто вела себя высокомерно, была несдержанна в словах и жестах, но при этом безгранично любила своих маленьких подруг и всегда стремилась хоть как-то помочь им. Ее приятельницы отвечали ей той же щедростью чувств. Они любили ее не за то, что она была королевой, а просто потому, что ее душа всегда была открыта для их проблем и детских тревог.

Вдруг Мэри Битон произнесла:

— Мой любимый дядя… Я никогда больше не увижу его.

— Почему? — спросила Мария.

— Его убили.

— Кто сказал тебе? Откуда ты знаешь?

— Никто мне не говорил. Я просто подслушала.

— Взрослые говорят, подслушивать нехорошо.

Битон печально кивнула. Но Мария не упрекала ее. Что таить, она сама частенько подслушивала.

— Его больше нет, — произнесла Мэри Битон, — я никогда не увижу его.

Она снова начала плакать, и девочки прижались друг к другу.

Под кроватью было душно, но они и не думали выбираться оттуда. Здесь они были рядом. Общая боль объединила их. Но Мария плакала о Мэри Битон, а не о кардинале. Она вспомнила его частые разговоры с нею о благочестии, о том, что это значит — быть королевой Шотландии.

Перед глазами возникла новая картина: мужчина с ножом в теле, лежащий на полу. Но это было видение. На самом деле она могла лишь вспомнить его беседы с нею об обязанностях королевы перед Богом и Церковью.

Они все еще лежали под кроватью, когда другие участники игры нашли их. Они выбрались из-под кровати с заплаканными лицами. Это зрелище так испугало одну из девочек — Мэри Флеминг — что она тоже расплакалась.

— Заговорщики убили дядю Битон, — произнесла Мария.

Новость ошеломила ее подруг.

— А я знала об этом, — сказала Флем.

— Почему ты не сказала нам? — с возмущением спросила маленькая королева.

— Ваше величество не спрашивали.

Сетон тихо проговорила:

— Никто не должен плакать… в угоду королю Англии[1]… Так мне говорил мой отец.

— Я ненавижу короля Англии! — со злостью произнесла Мария.

— Ты не можешь ненавидеть его. — Сетон схватила маленькую королеву за руку и с ужасом взглянула ей в глаза.

— Мария может ненавидеть кого угодно! — воскликнула Флем.

— Ты не можешь ненавидеть собственного отца, — глухо произнесла Сетон.

— Он не отец мне! Мой отец мертв; он умер, когда я была еще в колыбели, и поэтому сейчас я — королева.

Однако Сетон с настойчивостью продолжала говорить:

— Если ты выйдешь замуж, то отец твоего мужа будет тебе отцом. Так мне говорила няня. Она сказала, что когда ты выйдешь замуж за английского принца Эдуарда[2], то король Англии будет тебе отцом.

Глаза Марии вспыхнули от гнева, захлестнувшего ее:

— Я не сделаю этого! Англичанин убил моего отца! Я не выйду замуж за принца Англии!

Но она-то знала, ей перед друзьями можно говорить все, что хочется, а в жизни многое придется делать наоборот. Стремясь скорее закончить этот разговор, она резко переменила тему:

— Пошли. Мы будем читать и рассказывать разные истории друг другу. Надо отвлечь бедную Битон от грустных мыслей.

Девочки перешли к креслам около окна. Мария уселась в одно из них, а ее подруги устроились вокруг. Казалось, что комната полна испуганных теней. Было нелегко отбросить тяжелые мысли. Конечно, они могли читать и болтать о всяких глупостях, но они не могли забыть, что дядю Мэри Битон убили, и что однажды их маленькая королева покинет мир детства, став женой одного из величайших принцев, который будет выбран для нее.

Однажды королева-мать заметила слезы на лице дочери. Это встревожило ее. Мария росла слишком эмоциональной. Эту ошибку нужно исправить.

Мария де Гиз[3] подумала, что бдительные опекуны Марии тоже могли обратить внимание на излишнюю слезливость ее дочки.

С тех пор, как убит кардинал, осталось только три человека, приближенных к ней — граф Меррейский, Хантлей и Аргайл.

Будь королева-мать обыкновенной женщиной, она могла бы разрешить себе плакать в присутствии других людей. Но она была королевой, и единственным человеком, к которому она чувствовала доверие, был кардинал.

Еще был регент Аран, глава дома Гамильтонов, в жилах которого текла королевская кровь, пытавшийся примерить на себя корону Шотландии; Аран, которому нельзя было довериться ни в чем и которого она подозревала в тайных связях с Англией; Аран, мечтавший женить своего сына на Элизабет — дочери короля Англии и завладеть еще и английской короной.

А еще был лживый Дуглас, пробывший долгое время в Англии в изгнании и осмелившийся вернуться только после смерти Иакова V[4], а теперь строивший интриги вместе с королем Англии. Именно Дуглас радел за брак между маленькой королевой и принцем Эдуардом. Именно Дуглас явился к королеве-матери рассказать о будущей выгоде этого союза.

А еще был статный красавец граф Босуэлский, лелеявший надежды на брак с королевой-матерью… Был ли он предан ей? Она не знала, кто из этих мужчин мог стать ей другом и опорой. Увы, несчастная Шотландия была страной, разорванной на части рвущимися к власти кланами.

Она ужаснулась, осознав вдруг, что ее дочь, пятилетняя малютка Мария — королева этой чуждой ее сердцу страны.

Ее взгляд замер на маленькой девочке. Все движения Марии были удивительно грациозны. Ее дочь была очень красива, что было заметно уже в столь юном возрасте. Она обратила внимание: даже седовласые дряхлые лорды провожали малышку восхищенным взглядом. Как изящно она сейчас стояла! Во всем ее облике не было и тени смущения или неловкости. Как гордо эта пятилетняя девочка держала голову. Казалось, она вобрала в себя всю красоту Стюартов, и даже легкая примесь французской крови лишь подчеркивала шарм рода, к которому она принадлежала.

Королева-мать обратилась мыслями к Богу, моля его покровительствовать дочери во всех начинаниях.

Она перевела взгляд на лорда Джеймса Стюарта[5] — невзрачного мальчика с тяжелым взглядом невыразительных глаз, взглядом, так непохожим на выражение глаз ее дочери. Он еще оставался ребенком, но черты безмерных амбиций уже тлели в нем. Он думал даже в эту минуту, что, если бы его отец женился на его матери, тогда именно он сидел бы в королевском кресле и именитые лорды преклоняли бы перед ним колени и целовали руку.

«Всевышний! Молю тебя, защити мою дочь от черной зависти шотландцев!»

Маленькая королева терпеливо стояла, пока великие лорды подходили к ней целовать руку. Она с улыбкой поглядывала на них — на Арана, на Дугласа. Они выглядели такими доброжелательными. Вот подошел Джеймс, милый Джеймс. Он торжественно опустился на одно колено, но в следующее мгновение, когда поднял глаза и встретился взглядом с маленькой сестрой, вдруг подмигнул ей. Мария почувствовала волну нарастающего смеха, совсем не подобающего в эту минуту. Ужасно смешно, что высокий статный красавец Джеймс должен опускаться на колени перед своей маленькой сестрой. Конечно, она знала причину. Да, его мать не была королевой, но король, ее отец, был и отцом Джеймса. У Марии было еще несколько братьев и сестер, но ее расстраивало, что ее маленькие подруги — ей не сестры. Однажды она высказала сожаление, что их матери не королевы. Ведь было бы просто замечательно иметь такую большую семью.

Сейчас ее мать не хотела, чтобы она оставалась.

— Королева очень устала, — сказала она, — и уже пора укладываться спать.

А Марии так хотелось задержаться и порасспросить Джеймса об убитом кардинале.

И хотя все целовали ей руку и клялись защищать не на жизнь, а на смерть, они не хотели, чтобы она оставалась. Мария знала, что не должна проявлять недовольства. Королева не должна показывать свои чувства, и мать постоянно учила этому дочь.

Все почтительно замерли, пока она покидала зал, отправляясь к леди Флеминг, своей гувернантке.

— Наша маленькая королева не очень-то любезна сегодня со своими придворными, — с трудом преодолевая смех, произнесла Джанет Флеминг.

— Да, она не очень любезна, — парировала Мария. — Я так хотела остаться поболтать с Джеймсом. Он подмигнул мне, когда целовал руку.

— Мужчины всегда подмигивают тебе — ты ведь королева! — пытаясь подавить смех, произнесла Джанет.

Мария расхохоталась. Ей всегда было легко и весело с ней. Джанет приходилась Марии теткой. Она была очень хороша собою, хотя уже не молода, и казалось, жизнерадостности в ней было не меньше, чем в ее маленькой подопечной. Она тоже была из рода Стюартов, приходясь родной дочерью бабке Марии, а маленькая Мэри Флеминг была ее дочкой. Маленькой королеве было крайне просто уговорить Джанет позволить ей делать то, что ей хочется, и Мария очень нежно любила свою гувернантку.

— Он всего лишь мой брат, — сказала она.

— О да! И должен радоваться этому, — произнесла Джанет. — Если бы он не приходился тебе братом, то в его жесте можно было бы усмотреть оскорбление короны.

Джанет продолжала болтать, пока Мария готовилась лечь спать; это была легкая болтовня о танцах, одежде, играх, и, когда в спальню зашла ее мать, Мария, казалось, на время забыла об утренней истории с Битон.

Королева-мать отпустила всех, кто был вокруг, и Мария поняла, что та пришла отругать ее. Все-таки, это странная вещь — быть королевой — ты не можешь быть искренней на людях.

— Ты плакала сегодня, — произнесла Мария де Гиз Лотарингская. — У тебя было заплаканное лицо, когда ты появилась перед придворными.

Маленькая Мария вспомнила все, и слезы застлали ей глаза.

Бедная Битон! Она вспомнила ее отчаянные рыдания.

— Женщины в этой стране не умывают лицо перед тем, как предстать перед Двором?

— О да, maman[6], но это было такое большое горе. Оно никак не отпускало меня.

Мария де Гиз вдруг смягчилась и наклонилась поцеловать личико дочери. Мария доверчиво улыбнулась, и ее руки мгновенно обвили шею матери.

Королева-мать была взволнована. Мария вела себя слишком открыто, всегда была готова проявить свои чувства. Это была чарующая, но совершенно неуместная черта в характере девочки, вознесенной на вершину власти.

— А теперь, — строго произнесла королева-мать, — достаточно эмоций. Объясни мне причину твоих слез.

— Убит дядя Мэри Битон.

«Так она знала об этом! — подумала ее мать. — Как же сохранить в секрете от детей страшные вести? У маленькой Марии действительно был повод для слез. Кардинал Битон[7], глава римской Церкви на земле еретиков, был ей, конечно, другом. Кто же теперь защитит маленькую Марию от этих людей, рвущихся к власти?»

— Ты любила кардинала, дочь моя?

— Нет. — Мария была искренна и совершенно не задумывалась о впечатлении от собственных слов. — Я не любила его. Просто мне очень жаль бедную Мэри Битон.

Мария де Гиз прикоснулась к каштановым волосам дочери. Они были нежные и очень густые и, ниспадая волнами, обрамляли белоснежный лоб.

— Я сочувствую горю Мэри, — сказала королева-мать, — кардинал был не просто хорошим человеком — он был хорошим другом.

— Почему они убили его, maman?

— Говорят, это месть за гибель Вишарда.

— Вишарда, maman? Кто это?

Что я говорю? — спросила себя королева-мать. — Я забываю, она ведь еще ребенок. Я должна оберегать ее от этих кривотолков об убийстве как можно дольше.

Но маленькая Мария была теперь вся — внимание. Она хотела разгадать тайну убийства любым путем. В ее прекрасных глазах отражался живой ум.

— Вишард был еретик, дочь моя, и заплатил за это цену.

— Какую цену, maman?

— Ценой стала смерть, поучительная для всех еретиков, следовавших за ним.

— Maman… они будут преданы огню?

— Откуда тебе известно?

Как она догадалась? Она не была уверена. Кто-то из ее подруг нашептал ей об этом? Вспомнила ли она рисунки из религиозных книг? Она спрятала лицо в ладонях, и слезы вновь застлали ей глаза.

— Мария! Мария, что стряслось с тобою? Нет никаких причин так плакать.

— Я не могу сдержать слезы! Он был шотландец; они сожгли его… они сожгли его!

Мария де Гиз была встревожена. Даже незначительная осведомленность была очень опасна, а дочь легко поддавалась влиянию. Что она будет говорить дальше? Как скоро люди из ее окружения начнут пользоваться ее доверчивостью? Они будут использовать всю их власть, чтобы обратить ее в еретичку. Это не должно случиться! Во имя славного рода де Гизов[8], во имя чести его!

— Детка, послушай меня. Вишард получил то, что заслужил, а кардинал был истинный католик, и друзья Вишарда убили его.

— Значит, они поступили правильно! Я бы убила всех, кто предал огню моих друзей.

— Но еще недавно ты оплакивала кардинала!

— Нет, нет, — с поспешностью произнесла маленькая Мария. — Я жалею маленькую Битон.

Королева-мать замерла, подыскивая слова. Как же объяснить все такой маленькой девочке? Как сказать так, чтобы ей стало понятно? Она понимала, что должна защитить своего ребенка от влияния еретиков. Откуда ей было знать, что нашептал, играя с маленькой Марией, Джеймс Стюарт? Откуда ей было знать, что Аран и Дуглас в заговоре?

— Мария, послушай меня, — сказала королева-мать. — Есть только одна истинная религия в этом мире — религия Святой Церкви. Глава ее — Папа Римский, и все монархи мира должны служить ему.

— И они делают это?

— Нет. Мария, дочь моя, будь очень осторожна в своих словах. Если тебе что-то непонятно — приди и спроси меня. Не говори ни с кем о Вишарде и кардинале… даже со своими маленькими подругами. Помни: ты — королева. Ты еще очень мала, но быть королевой — не значит быть обычной маленькой девочкой, думающей только об играх и веселье. Мы не знаем, кто наши настоящие друзья. Вот король Англии хочет видеть тебя в своей стране.

— О maman, я возьму с собой своих подруг?

— Да пойми! Ты не едешь в Англию. — Королева-мать крепко прижала дочь к себе. — Мы хотим, чтобы ты была здесь, с нами.

Глаза Марии расширились:

— А они могут заставить меня поехать?

— Нет, только если…

— Только если?..

— Только если насильно.

Мария судорожно сжала руки.

— Maman, они правда могут сделать такое?

— Да, окажись они сильнее нас.

Глаза маленькой королевы сверкали, и она не могла скрыть этого. Она любила приключения, и, по правде говоря, ей наскучила размеренная жизнь в замке, где все так обыденно и знакомо. Она никогда не покидала его стен, а играя, всегда была под присмотром.

Королева-мать вдруг поняла: нужно все объяснить дочери, даже если маленькая Мария будет в ужасе от того, что узнает.

— Детка, ты еще совсем глупенькая, — сказала королева-мать. — Постарайся понять это. Самое страшное, что может произойти с тобой, это если тебя силой увезут в Англию.

— Почему это так ужасно?

— Потому, что тогда твоя жизнь будет в опасности.

У маленькой Марии перехватило дыхание. Она застыла, пораженная услышанным.

Это был единственный путь объяснить происходящее, подумала королева-мать. Слишком много опасностей подстерегало ее дочь, и Мария должна была знать об этом.

— Король Англии хочет женить своего сына на тебе.

— А ты хочешь выдать меня за него замуж?

— Я… еще не знаю.

Королева-мать встала и подошла к окну. Она посмотрела на вид за окном и задумалась о стареющем английском монархе. Он очень нуждался в женитьбе своего сына, а маленькая Мария была бы принята ко Двору как будущая королева Англии. Это неплохой замысел… но только не с королем Англии. Была всего лишь единственная, но зловещая оговорка во всем этом: если маленькая королева Шотландии умирает, не достигнув совершеннолетия, корона Шотландии переходит к англичанам. Король-убийца никогда не должен получить шанса расправиться с Марией Стюарт. А ведь сделать это будет так легко. Маленькая девочка может стать жертвой проклятия… случайной болезни. Нет! Говорят, его вторая и пятая жены были убиты им, и он собирался убить шестую. Мария Стюарт не должна пополнить собою список его жертв!

Но как сказать об этом кошмаре пятилетнему ребенку?!

Мария де Гиз повернулась к кровати:

— Хватит на сегодня… Я не допущу, чтобы ты уехала в Англию. А теперь: немедленно спать.

Но маленькая Мария не заснула. Она лежала без сна в кровати, искусно украшенной дивными занавесями, присланными ее чудесными дядями, и размышляла об этом тиране — короле Англии, который может появиться здесь однажды и увезти ее силой.

Теперь маленькая королева была в постоянной тревоге. Она знала, что не может покидать стены замка без сопровождения из-за опасности быть похищенной.

Однажды она собрала вместе всех своих подруг. Они должны знать о происходящем вокруг. Здесь, в замке Стирлинг, они надежно защищены и могли играть в прятки, в бадминтон и волан, читать, дразнить друг друга, а в это время за стенами замка взрослые играли в другие, значительно более волнующие игры.

Когда они играли все вместе, Флем оказалась у окна. Неожиданно она позвала всех к себе. Они увидели в окно посыльного, забрызганного грязью, который несся верхом на лошади через внутренний двор. Лошадь была взмылена и доведена до изнеможения.

Пять маленьких лиц прижались к оконному стеклу, но посыльный исчез внутри замка, и приятельницы, устав ждать его возвращения, сочинили новую игру — игру в посыльных. Они придумали, что посыльный скачет на лошади издалека с волнующими новостями о короле Англии.

Позднее они увидели угрюмые лица; некоторые из придворных были в слезах, и слова «битва при Пинки»[9] шепотом произносились во всем замке.

Леди Флеминг заперлась в своей комнате, и пять девочек слышали ее горькие рыдания. Маленькая Флем в ужасе барабанила в дверь, прося мать впустить ее. Затем Джанет Флеминг вышла из комнаты и взглянула невидящими глазами на всех пятерых. Ее дочь бросилась к ней, и Джанет, обняв ее, приговаривала сквозь рыдания:

— Мой ребенок… моя маленькая Мэри… ты все еще со мной.

Затем Джанет вернулась к себе в комнату, закрыла дверь, забрав Флем с собой.

У Марии, оставшейся с тремя подругами, потекли слезы. Она не понимала, что произошло, но чувствовала: с дорогой тетей Джанет и маленькой Флем что-то стряслось.

— Что такое Пинки? — спросила она требовательным тоном.

Но даже Битон не знала этого.

После случившегося играть было уже невозможно. Они пристроились в кресле у окна, прижавшись друг к другу и ожидая неизвестно чего.

Они услышали голос под окном:

— Говорят, люди Гертфорда не более чем в шести милях от замка.

Мария поняла, опасность была совсем рядом. Гертфорд, — ее учителя рассказывали о нем, — был регентом Англии, правившим за Эдуарда — юноши, который когда-нибудь мог стать ее мужем. Для Марии Гертфорд был теперь чудовищем, драконом, изрыгающим огонь, желающим достичь замка подобно всаднику, рвущемуся вперед на скачках, и увезти королеву Шотландии в Англию как награду.

Это был тяжелый день — казалось, все пространство замка заполнилось страхом. Все чего-то ждали. Мария так и не увидела этим вечером матери, и ее гувернантка не зашла к ней пожелать спокойной ночи.

Она легла спать, но ночью неожиданно проснулась. Она разглядела темные фигуры вокруг кровати. В голове пронеслась мысль: «Он здесь! Гертфорд здесь, чтобы забрать меня в Англию!»

Но это оказался не Гертфорд. Это были ее мать, граф Аран, лорд Эрскин и отец Ливи, лорд Ливингстон. Мария смекнула: что-то произошло.

— Мария, вставай, — произнесла королева-мать.

— Разве уже пора вставать?

— Сейчас час ночи, но ты должна встать: ты отправляешься в путешествие.

— Что, сейчас?! Ночью?

— Мария, говори тише. Делай, что тебе сказано.

Должно быть, стряслось что-то ужасное, если мать не хотела ничего говорить в присутствии этих знатных лордов. С этого момента она — маленькая девочка, которая слушается и не задает вопросов. Сейчас не время для церемоний.

Леди Флеминг, с заплаканными глазами, подошла к Марии с отороченной мехом накидкой.

— Нам надо торопиться, — сказала леди Флеминг. — Мы не должны терять время. Пусть лорды отвернутся, я одену тебя.

Пока Мария облачалась в одежды, она засыпала всех вопросами:

— Куда мы отправляемся? Почему мы едем сейчас, ночью?

— У нас нет времени для вопросов.

Это должно быть захватывающее путешествие, но она так устала от всяких неясностей. У нее слегка закружилась голова от ночных запахов влажной земли. Сквозь сонный туман она вслушивалась в перестук конских копыт. Голоса проникали в сны:

— Пинки… Пинки… Гертфорд неотступно следует за нами. Чернь у наших границ. Насилие… убийство… огонь… кровь…

Слова, от которых содрогнется и взрослый, были несколько больше, чем просто слова для пятилетнего ребенка.

Потом она почувствовала, что уже в шлюпке, и захлюпали весла. А потом вдруг стало тихо, как будто отчаянная необходимость торопиться пропала.

Толчок шлюпки, коснувшейся земли, разбудил Марию. Она закричала:

— Где мы?

— Тише… тише… — последовал ответ. — Мама с тобою рядом.

Это был голос матери, которая говорила с Марией, словно та была младенцем.

Кто-то в черном взял Марию на руки. Его голову укрывал капюшон. Человек в черном мог бы вполне испугать Марию, если бы не доброжелательность его взгляда и мягкость голоса.

— Спи, маленькая, — сказал он. — Спи, королева, ты под защитой Инчмахом.

Инчмахом! Музыка этого слова вновь напомнила ей о битве при Пинки… крови… убийстве… насилии. Инчмахом… и покой.

Марии казалось, она уже очень долго живет в этом монастыре на острове. Позднее прибыли ее четыре подруги. Леди Флеминг оставалась по-прежнему рядом. Лорд Флеминг погиб в страшном сражении при Пинки. Он был одним из четырнадцати тысяч шотландцев, павших в тот день.

Узнав, Мария горько расплакалась. Первым был дядя Мэри Битон, а теперь отец Флем. Оба были убиты. Не было никакого смысла в их смерти.

— Почему? — Мария сердито вопрошала леди Флеминг. — Неужели они не могли любить друг друга и быть друзьями?

— Это вина англичан! — кричала в ответ Джанет Флеминг. — Они хотят покорить Шотландию. Они убили моего Малкольма. Я ненавижу англичан!

— Но англичане не виноваты в убийстве кардинала Битона, — говорила Мария.

— Они тоже причастны к его смерти. Они — еретики!

Мария нежно обняла гувернантку и напомнила ей о пятерых сыновьях и о совсем взрослом Джеймсе, который будет теперь лордом.

Джанет Флеминг нежно взяла в ладони лицо своей маленькой подопечной и поцеловала.

— Когда ты вырастешь, — проговорила она, — многие будут любить тебя. В тебе есть что-то, притягивающее любовь.

Глаза Джанет засветились нежностью, и ее печаль немного отступила. Она сожалела, что не знает, будет ли еще сама любима. Правда, она была не молода, но обладала редким обаянием. Это качество было у Джанет врожденным, и с возрастом совершенно не утрачивалось. Здесь в монастыре она хотела бы забыть о своем горе, надеясь, что рана немного затянется. Когда она возвратится в свет, она снова станет той же Джанет со столь привлекавшей мужчин жизнерадостностью.

Так они поддерживали друг друга, и короткий отдых на спокойном острове вспомнится им через много лет, когда они вернутся сюда и обратят печальные мысли к прошлому.

Мария начала понемногу привыкать к жизни в монастыре. Вскоре она вместе с приятельницами придумала королевский Двор в миниатюре. В черном шелковом одеянии с ярким, прикрепленным золотой пряжкой с гербами Шотландии и Лотарингии шарфом из шотландки, с роскошными, распущенными по плечам волосами, она всюду встречала восхищенные взгляды. Даже монахи любовались ею. В своих отдающих плесенью балахонах они сначала никак не интересовали Марию. Она вздрагивала, встречая их, усмехающихся, в холодных монастырских комнатах. Когда она стала достаточно взрослой, чтобы понимать их, то обнаружила удивительную мягкость, с которой они обращались к ней. Они отвечали ей, только если она спрашивала их, но никогда не разговаривали между собой просто так, ни о чем.

Это было подобно тому, о чем она давно мечтала, — странный мирок, спрятанный в гранитных скалах. Временами звонили колокола, жизнь на острове отмерялась этими колоколами. Каждый день Мария и четыре ее подруги приходили в гигантскую комнату с окнами из разноцветного стекла, где обращались с молитвами к святым и исповедовались в грехах.

Ее любопытство не угасало. Она и ее приятельницы не могли успокоиться, пока не вытянули секрет из леди Флеминг.

— Почему мы здесь, тетя Джанет? — спросила Мария.

— Здесь отдых для меня… после всех моих страданий.

— И поэтому меня забрали в середине ночи из кровати? — насмешливо спросила маленькая Мария.

— Это было сделано из-за англичан, — проговорила Битон.

— Люди Гертфорда были совсем рядом с замком, — добавила Мария. — Мы слышали.

Несчастная Джанет! Она не умела быть сдержанной.

— Я действительно кое-что знаю, — согласилась она, — но ничего вам не скажу.

Однако пяти приятельницам удалось уговорить ее, и после небольшого колебания Джанет произнесла:

— Я расскажу вам что-то сейчас, но вы никогда не расскажете это кому-либо еще.

Она подтвердила, что их переправили в Инчмахом, дабы спасти от англичан.

— У твоей матери планы относительно тебя, — добавила Джанет.

— Что за планы? — требовательно спросила Мария.

— Говорят, планы связаны с французами.

— Мы говорим о моих дядях?

— Да, они постоянно шлют посыльных к ней. Кое-кто, моя маленькая королева, жаждет видеть тебя отправленной в Англию, но твоя мать хочет устроить все по-другому.

Они так и не уговорили леди Флеминг раскрыть эти планы, и пять маленьких девочек, хорошо знавших Джанет, решили, она попросту ничего не знает, и не стали докучать ей расспросами.

Вернувшись к себе в комнату, такую же непритязательную как монашеская келья, Мария опустилась на колени перед маленьким алтарем, но вместо молитвы задумалась о планах, связанных с французами.

Встав с колен, она принялась изучать украшение, подаренное ей матерью, которое она всегда носила с собой. Ее мать объяснила ей содержание изображенных эмблем. Серебряные орлы символизировали Лотарингию, двойной крест — Иерусалим, а лилии — Анжу и Сицилию. Это был герб рода де Гизов. Ее мать говорила:

— Помни всегда этот символ, будешь ли ты в страхе или в сомнениях. Это наш герб.

Говоря о де Гизах — говорили о Франции! Что же подразумевала леди Флеминг, говоря о планах, связанных с французами?

— Куда бы я ни отправилась, — сказала Мария себе, — я возьму моих подруг с собой. Я никогда, никогда не разлучусь с ними.

Через некоторое время она полюбила жизнь в монастыре. Вокруг было столько всего интересного, а эти люди в черных одеждах всегда были готовы учить. Здесь она обучилась говорить и читать по-французски, испански и итальянски так же хорошо, как по-латыни. Она могла играть, где только пожелает, на землях, прилегающих к монастырю, и не было никаких соглядатаев при ней или ее подругах. Они могли уходить куда угодно и так далеко, как позволял остров.

Дни текли столь медленно, что всем пятерым казалось, они прожили уже долгую-долгую жизнь на этом острове Инчмахом.

Однажды, когда любопытство завело их на берег озера, они увидели людей, гребущих к острову. Девочки побежали обратно рассказать леди Флеминг об увиденном. Мария трепетала от волнения, уверенная, что это прибыли англичане забрать ее.

Аббат в ужасе побежал к берегу, а Мэри Флеминг увела девочек в монастырь, но они могли наблюдать за происходящим из окна.

Они увидели улыбающегося и раскланивающегося с людьми аббата.

— Англичане! — вскричала леди Флеминг. — О нет, они не англичане. Это титулованные лица Шотландии. Они прибыли сюда забрать нас домой.

Она оказалась права.

Леди Флеминг набросила накидку на грациозную фигурку Марии и обратилась к Флем с просьбой принести брошь с гербом де Гизов Лотарингских.

— Обратно, к чему-то более светлому, — произнесла леди Флеминг, — и спасибо всем святым!

Как это ни странно, Мария сомневалась, что действительно хочет возвращаться. У нее было столько друзей в этом спокойном приюте! Она задумалась о тихом учебном классе, где она и четыре другие девочки так часто сидели вместе, разбирая домашние задания; она вспомнила о той свободе, которой она обладала на острове, о покое и тишине, которых они испугались поначалу и так полюбили позднее.

Она всплакнула, прощаясь с некоторыми обитателями монастыря, к которым она особенно привязалась. Она обняла их и совсем не по-королевски спрятала лицо в их мрачных одеждах, которые так оттолкнули ее вначале.

— Прощайте, — закричала она. — Прощайте, дорогие братья. Прощай, милый аббат. Прощай, милый Инчмахом.

Она стояла, прощально взмахивая рукой, пока шлюпка, несшая ее и придворных, пересекала озеро.

Мать ждала ее в замке Стирлинг. С нею ожидали возвращения Марии лорды Линдсей, Ливингстон, Монтроуз и Эрскин. И еще был среди них чужестранец.

Он был высок ростом, и его борода завивалась так, как девочка никогда доселе не видела; его руки постоянно двигались от волнения, а глаза блестели и вспыхнули настоящим огнем, когда он остановил взгляд на маленькой королеве.

— Это посол от короля Франции, — произнесла королева-мать таким тоном, что даже показалась выше и величественнее. — Он прибыл с приветствиями от короля и моих братьев.

Мария была очарована приезжим. Он был красивее всех мужчин, которых она когда-либо встречала. Изящно опустившись на колено, но не так, как это делали шотландцы, он взял ее руку и поднес к губам.

— Самый смиренный из всех слуг Вашего Величества, — произнес он.

Он продолжал удерживать ее руку.

Затем он встал и повернулся к королеве-матери.

— Прошу прощения, Мадам, — сказал он по-французски. Однако, познания Марии во французском были достаточны, чтобы понять его.

— Я поражен этой волшебной красотой.

Королева-мать улыбнулась. Она обращалась к нему:

— Монсеньер адмирал.

Были легкая болтовня и смех, и маленькая Мария заметила других чужестранцев, вошедших в зал. У них были такие же сильно вьющиеся бороды, они весело смеялись и быстро переговаривались — пожалуй, даже слишком быстро — по-французски.

Через некоторое время маленькая Мария вернулась к себе в комнату, но недолго пробыла в одиночестве: в комнату стремительно вошла королева-мать. Мария никогда не видела ее в таком волнении.

Она много говорила по-французски, да так быстро, что Мария стала умолять ее говорить более медленно.

— Ну уж нет, — воскликнула она. — Что скажут твои родственники, если ты не сможешь легко говорить по-французски? Ты должна научиться этому до того, как сделаешь первый шаг по земле Франции!

Глаза Марии де Гиз наполнились слезами, и, несмотря на то, что вокруг были посторонние, она отбросила церемонии, бросилась к дочери и крепко обняла ее.

А позднее маленькая Мария узнала, что она должна отправиться во Францию — и не в отдаленном будущем — и эти необычные люди прибыли сопровождать ее.

Были предотъездная суматоха и хлопоты со сбором вещей; все было сделано очень быстро.

И сейчас, и позднее королева-мать всегда находила время пообщаться с дочерью, чтобы рассказать о замечательном будущем, ожидающем ее.

— Ты будешь с моими родными. Король Франции будет тебе отцом, а французская королева заменит тебе меня. Твой дед, великий граф де Гиз, и твоя бабушка Антуанетта де Бурбон, мадам де Гиз, тоже ждут встречи с тобой.

Королева-мать стремилась передать дочери значимость происходящего. Она уже была королевой — королевой Шотландии, но еще более великий трон ожидал ее. Французский король предлагал ей корону Франции, собираясь женить на Марии своего сына. Великое и славное будущее было предначертано ей, и она была достойна его. Ее красота поразит даже Францию.

— Послушай меня внимательно. Англичане совсем рядом; они захватили несколько наших городов. Им известно, что наш добрый друг, король Франции, предложил тебе выйти замуж за его сына, и они сильно обеспокоены. Они ведь хотели выдать тебя замуж за принца Эдуарда. Король Франции отправил корабли в Шотландию. Когда мы прибудем в Думбартон, ты увидишь его могущественную флотилию. Они пересекли проливы и миновали английские корабли, добираясь до нас. Король Генрих[10] — наш друг. Он надеется, между нашими странами будет великая дружба. Он послал корабли, чтобы перевезти тебя во Францию.

— Ты поедешь со мной?

— Дорогая, я не могу поехать. Я должна остаться здесь. У тебя там будет множество друзей. Твои четыре подруги отправятся вместе с тобой. Я приеду навестить тебя. Король Франции — твой новый отец — не позволит тебе быть в одиночестве. Он очень хочет, чтобы ты была счастлива.

Мария была слишком взволнована, чтобы испугаться. Она собиралась в самую прекрасную страну на свете. Но, когда заглянула матери в лицо, она погрустнела. Бедная maman, она не может разорвать себя на части. Бедная maman, ведь она теряет дочь.

Мария обвила руками шею матери.

— Maman… милая… я не поеду. Я останусь с тобой.

— Это вздор, детка.

— Ты будешь несчастна, если я уеду. Лучше я никогда не увижу Францию, чем сделаю тебя несчастной.

— Почему ты так говоришь, маленькая глупышка? Это делает меня самой счастливой королевой на свете: знать, что ты едешь во Францию. Это именно то, о чем я мечтаю. Я вскоре приеду навестить тебя. Король говорит, я должна это сделать. Он очень доброжелателен к нам.

— Интересно, как выглядит дофин?

— Франциск[11]? Он почти твой сверстник. Твой день рождения в декабре, а его — в январе. Некоторые королевы должны выходить замуж за мужчин, настолько старых, что годятся им в деды, или за таких молодых, которым впору быть их детьми.

Мария рассмеялась.

— Это должно быть очень потешно.

— В королевских браках нет ничего смешного!

— Да, да, конечно, maman, — произнесла Мария серьезно.

— Дофин не очень сильный мальчик. Ты должна быть осторожной, играя с ним, чтобы не переутомить его.

— Да, maman.

И Мария тотчас приняла решение поговорить с дофином об этом.

Мать проводила ее на корабль. С ними вместе были четыре приятельницы Марии — величественные и серьезные в тяжелых пелеринах. Леди Флеминг суетилась вокруг них, ее миловидное лицо сияло от волнения. Казалось, она совсем забыла о своем вдовстве. Неожиданно она почувствовала то внимание, которое вызывала всем своим видом даже у смиренных матросов.

Королева-мать и маленькая Мария прошлись перед королевским вельботом. За ними следовали все, кто будут в ее окружении в новой стране.

«Так много людей будет со мной, — подумалось Марии, — совсем как дома.»

Как только они поднялись на борт в сопровождении адмирала Вильганьона, к ним подошел мужчина и преклонил колено перед королевой. Он был такой высокий, что глаза его оказались на одном уровне с глазами Марии, а ведь он стоял, склонившись перед нею! Мария узнала его: это был месье де Бриз — посол французского короля при шотландском Дворе.

— Слуга Вашего Величества, — произнес он. — Мой король приказал мне быть вашим французским уполномоченным, пока не доставлю вас к нему.

Она ответила ему на удивительно мелодичном французском с легким шотландским выговором, приведя в восторг всех французов:

— Встаньте, мсье де Бриз. Я необычайно рада познакомиться с вами.

Она протянула ему еще по-детски пухлую руку. Он поцеловал ее, и снова Мария заметила то восхищение, которое, казалось, французы и не пытались скрыть, глядя на нее.

Он встал с колен, и Мария сказала:

— Что это означает? Как мой французский управляющий, что вы будете делать? Вы будете учить меня?

— Есть единственное, о чем я хотел бы предупредить Ваше Величество: вся Франция будет влюблена в вас с первого взгляда.

Это были слова, которые она не привыкла слышать; она была в недоумении, хотя и глубоко очарована. Однако она верила в искренность сказанного. Французы обладали чем-то, что внушало доверие.

Ее мать улыбнулась: экзамен по французскому языку ее дочь сдала.

Теперь заговорила королева-мать:

— Месье де Бриз, я буду ждать известий о происходящем во время путешествия. Я хотела бы узнать как можно быстрее, что моя дочь благополучно прибыла во Францию.

Он с почтением поклонился:

— Мадам, я буду защищать вашу дочь ценой собственной жизни. К вам будут отправлены посыльные; они доберутся до вашей страны, и, если для этого нужно будет потопить любой корабль англичан, они сделают это.

Как выразительно они говорят, — подумала Мария. — Какие дивные у них улыбки! Как сияют их глаза, и как восхитительно движутся руки в такт музыке! Удивительные люди! От месье де Бриза исходил чудный аромат фиалок. А может, это были розы?

Его искрящаяся золотом борода причудливо завивалась. Она обожала в нем все, впрочем, он отвечал ей тем же.

Как бы счастлива она была не покидать мать! Но королева-мать мужественно улыбалась, хотя, в конце концов, позволила чувствам возобладать над церемониями. Она крепко обняла дочь, и Мария заметила слезы, блестевшие у нее на глазах.

— Святые будут оберегать тебя, — были ее последние слова. — Помни, я всегда думаю о тебе. Никогда не забывай, что ты — королева, мое сокровище. Все будет хорошо.

— До свидания, милая maman.

— Я тебя вскоре увижу, я уверена. А теперь… до свидания!

Королеву-мать проводили на берег. Она стояла на берегу, пристально смотря на французские корабли, на развевающиеся флаги с гербом рода Валуа. Какой крошечной выглядела дочь, закутанная в темный плащ. Она неотрывно смотрела на мать; она уезжала, оставляя ее.

Права ли я, поступая так? — с тревогой спрашивала себя Мария де Гиз в эти мгновения. — Что станется с нею? Король обещает принять ее как дочь, но насколько ему можно доверять? Что такое французский Двор? Хорошее ли это место для ребенка? Это был едва ли не самый благочестивый Двор, но она слыхала от родни — там царили весьма странные нравы до тех пор, пока не умер Франциск. Генрих более сдержан в чувствах, нежели его отец, и Диана де Пуатье[12] была его преданной любовницей, но так ли уж отличался Двор короля Генриха от Двора его отца?

А Мария — такая доверчивая и готовая любить всех и вся, многими чертами похожая на французов — сможет ли прижиться там? Правильно ли было отправлять ее в этот чувственный Париж? Может, стоило предпочесть смертоносный Лондон? Нет, конечно, она сделала правильный выбор. Во Франции была ее семья, приближенная к трону. Дом де Гизов Лотарингских будет лично приглядывать за малышкой.

Мария де Гиз стояла в напряжении, сдерживая слезы, а корабли поднимали паруса; она наблюдала за ними, пока корабли не скрылись. Затем она вернулась к себе в апартаменты в Думбартоне и провела много часов перед алтарем, молясь, чтобы королевский корабль и его эскорт смогли миновать оба опасных пролива и английский флот.

Это было изумительное путешествие. Ветер подгонял и раскачивал корабль, но пять подруг, обнаружив для себя полную свободу от всяких условностей, сначала спокойно разгуливали по палубе, а потом начали носиться, окликая друг друга. Они распустили ленты и хохотали, когда ветер подхватывал распущенные волосы и швырял их в лицо.

Кузены Марии, лорд Джеймс — настоятель монастыря Святого Андрея, лорд Джон — настоятель Колдингемского монастыря, и лорд Роберт — приор монастыря в Холируде, стояли вместе, наблюдая за детьми.

— Джим! Джим! — кричала Мария. — Разве это не прекрасно — быть в море? Эй, Роберт! Эй, Джон!

Братья улыбались, глядя на сестру, однако угрюм был взгляд лорда Джеймса. Он не мог забыть, что он — молодой, здоровый и сильный мужчина — был в стороне от королевского рода, так как являлся незаконнорожденным. Он был просто священник, но не король.

Лорды Ливингстон и Эрскин прошлись по палубе, тихо разговаривая.

— Нельзя чрезмерно доверять им, — проговорил Ливингстон.

— Конечно, нет, — согласился Эрскин.

— Артур де Бриз — посол, а теперь королевский управляющий — кто он такой? Завистливый благоухающий болван!

— А эта Флеминг, кажется, увлечена им и даже не прячется от глаз собственного сына, а ведь она еще в трауре.

Отвернувшись, Артур де Бриз посмеивался над шотландцами. Измученные лица… красноватая кожа… Париж повеселится над ними. Шотландские женщины не очень-то хорошенькие, но девочки очаровательны, особенно маленькая королева. В ней было то, что по достоинству оценится Францией, — красота и ум. Но женщины — за исключением леди Флеминг — почти совсем неинтересны.

Он представил себе, сможет ли обольстить эту рыжеволосую леди во время путешествия. Это было бы пикантно. Посреди ночи, в море, в опасности быть замеченным английским врагом, наблюдающим за ними каждое мгновение… Шотландец и королевская дочь рядом!

Одна из девочек возникла перед ним:

— Месье!

Было очень приятно слушать ее речь, смотреть в это открытое лицо, в миндалевидные глаза с пушистыми ресницами; видеть этот нежный рот. Он представил ее себе лет через десять.

— Я — слуга Вашего Величества. Вы должны обращаться ко мне в любой час, днем или ночью. Мне очень приятно исполнить малейшее ваше желание.

Она рассмеялась, показывая хорошенькие зубки.

— Ах, месье де Бриз, вы говорите такие приятные вещи.

— Я говорю только то, что побуждает и вдохновляет меня произносить красота Вашего Величества.

— Месье де Бриз, если бы вы подняли меня, я могла бы сесть на борт, а это как раз то, чего мне хочется.

Она просияла и захохотала, когда он поднял ее.

— Почему вы так почтительны ко мне, месье?

— Ваше Величество, вы — колдунья. Я уже это замечаю.

— Что значит «колдунья»?

— Это значит то, что вы есть, и то, чем вы будете.

— Это хорошо для королевы?

— Это хорошо для кого угодно — для мужчины и для женщины, для королевы и простолюдина. Скажите, что вы думаете о нас, французах?

— Я люблю всех вас. А вы думаете, король Франции полюбит меня?

— Он не сможет противостоять этому.

— И королева?

— И королева. Король говорит, он примет вас как дочь. Он говорил так, еще не увидев вас; он скажет значительно больше, моя маленькая королева, когда взглянет на вас. А где ваша гувернантка?

— Море ее укачивает, и она предпочитает не показываться.

— Вы должны сказать ей, что я сожалею об этом.

— Сожалеете, месье? И выглядите таким счастливым!

— Мне горько слышать, что она страдает. Вы скажете ей это?

— Да. Опустите меня, и я скажу ей эти слова сейчас же.

Коснувшись ногами палубы, она отступила на пару шагов и произнесла с улыбкой:

— Я передам, что вы говорите о том, что сожалеете, и выглядите таким беззаботным, произнося эти слова.

И она пошла прочь о него.

— Ваше Величество, — тихо проговорил он, — я оправдаюсь.

Она остановилась, повернулась и внимательно посмотрела на него. Затем она печально произнесла:

— Моя мать и учителя говорили, что мы должны быстро усвоить французские манеры… каждый из нас…

Он проводил ее взглядом. Она была прекрасна и еще очень молода, но уже представляла, что такое мир взрослых.

Французские корабли подходили к земле, и опасное путешествие заканчивалось. Мария стояла вместе с леди Флеминг, тремя братьями и своими подругами, наблюдая приближение берега. Никто не мог поверить, даже леди Флеминг, что путешествие закончилось. Она обмолвилась, что чуть было не умерла. Будучи больной, она умоляла месье де Вильганьона позволить ей покинуть корабль у побережья Англии. Она чувствовала, что предпочтет умереть от рук англичан, нежели стать жертвой морской болезни. Месье де Вильганьон, забыв свои французские манеры, тоном, не терпящим возражений, заявил, что она не должна покидать корабль, а обязана следовать во Францию или утопиться. Это было их счастье, что они взяли шотландских штурманов. Эти люди, привычные к штормовой погоде и скалистым берегам, были просто бесценны во время путешествия.

А теперь, слава всем святым, — думалось леди Флеминг, — опасность была почти позади.

Из-за волнения Мария была не в состоянии чувствовать что-либо еще. Она почти забыла ужас от вида английских кораблей на горизонте. Казалось, это было так давно, когда ее братья стояли вместе с лордами Ливингстоном и Эрскином, решая, как будут защищать ее в случае необходимости. Святые услышали их молитвы. Ветер был попутным, и они пересекли суровые воды до появления англичан. А здесь они были под защитой Франции, и вот уже королевский корабль входил в небольшой бретанский порт Росков.

Как только они причалили, Мария почувствовала удивительное гостеприимство, с которым ее встречали.

Маленький порт был украшен пестрыми флагами, народ собрался со всей окрути, окружив порт. Они кричали:

— Да здравствует маленькая королева.

Говоря это, они следовали приказу короля, который сказал:

— Поприветствуйте маленькую королеву, словно она уже моя дочь.

Люди увидели девочку — столь маленькую и грациозную — в окружении своих четырех подруг, облаченных в меховые пелерины. Зрелище очаровало их.

— Да здравствует маленькая королева! — кричали они.

Мария, чувствуя их обожание, улыбалась и столь обворожительно кивала им, что толпа почти ревела, приводя ее в восторг.

Ее шествие по земле Франции началось. Из Роскова процессия двинулась в Нант. Иногда Мария ехала верхом на маленькой лошади, иногда путешествовала в повозке; и в каждом городе, который они проезжали, Марию встречали с тем же радушием. Привычная к чопорности собственного Двора, Мария была очарована жизнерадостностью французов и их готовностью поднять бокалы за здравие маленькой королевы. Они стремились обернуть ее краткое пребывание в любом городе в празднество.

В Нанте их ожидало ярко разукрашенное судно. В предвкушении роскошного речного маскарада Мария с придворными отправились вверх по течению Луары через деревеньки и виноградники Анжу и Турени, а люди стояли вдоль берегов, выкрикивая приветствия. Когда она покинула судно и вновь уселась в повозку, вокруг столпились люди. Их глаза сияли, и смех кипел на губах. Ей подумалось, что французы — самый жизнелюбивый народ на свете. И как она могла тосковать по дому с этими замками, похожими больше на тюрьмы? А здесь люди были не только жизнерадостны, но и дружелюбны. Царила непринужденная атмосфера, где виноградари, мастеровые и пухлые деревенские женщины объединились в веселье.

Она никогда ничего подобного доселе не видела и была в восхищении от французов, впрочем, как и они от нее.

Но, когда они сошли в Турени на берег, путешествие стало более соответствовать королевскому. Здесь ее ожидали Клод де Гиз, ее дед, и ее бабка — в девичестве Антуанетта де Бурбон.

Эти важные персоны церемонно встретили Марию, но, оставшись наедине, бабка усадила Марию к себе на колени и обняла.

— Ты, конечно, чудное дитя, — сказала она.

Ее глаза засветились, как и у ее мужа, в радости за такое богатство могущественного рода де Гизов Лотарингских.

— Я напишу и скажу твоему дяде Франсуа[13]. Он будет любить тебя, — обратилась к ней бабка.

— А разве мой дядя Франсуа еще не здесь, бабушка?

— Нет, дитя мое, он занят делами королевства. Но зато здесь его братья. Они все будут в восхищении от тебя, узнав, какая ты милая маленькая девочка.

Ее дед тоже поговорил с ней. Он напомнил, что она не только королева Шотландии, но и член королевского дома де Гизов Лотарингских.

— Мы держимся все вместе, моя маленькая. Один — за всех и все — за одного. Это правило нашей семьи. Скоро ты встретишься со своими дядями. Твой дядя Шарль[14] возьмет тебя под свое крыло.

Мария внимательно слушала. Она уже слыхала многое об этом от своей матери.

Антуанетта де Бурбон прибыла в Орлеан со своей свитой по реке, где они высадились на берег, и продолжили путь по дороге через Шартрез.

— Ты будешь в доме, — сказала Антуанетта Марии, — с королевскими детьми — дофином и его младшей сестрой Елизаветой. Маленькая принцесса Клод и принц Луи еще совсем дети. Король решил, ты поселишься во дворце Сен-Жермен как только потеплеет. До этого ты будешь оставаться недалеко от Карре.

— А когда я увижу короля и королеву? — спросила Мария.

— Ах, ты торопишь события. Сначала познакомишься с королевскими детьми. Король хочет, чтобы встреча была непринужденной. Ты понимаешь, дитя мое? Король любит детей и нежно заботится о них — не только о своих собственных, но и о других. Он решил, ты познакомишься с детьми без всяких церемоний. Он очень хочет, чтобы ты полюбила их. Ты будешь жить в одной комнате с Елизаветой[15]. Ей всего три с половиной года. Король надеется, ты будешь особенно нежно любить дофина.

— Я обязательно буду! Я собираюсь нежно заботиться о нем.

Герцогиня рассмеялась.

— О, девочка, это делает честь роду де Гизов. Королева дикой страны будет заботиться о наследнике Франции, не так ли?

— Он ведь меньше меня, — запротестовала Мария, — и я знаю, у него слабое здоровье.

Мадам де Гиз погладила ее по плечу.

— Ты права, дитя мое. Ты должна заботиться о нем. От него зависит твое будущее… и будущее всех остальных. Пусть это будет не чрезмерной заботой, а простой нежностью. Я знаю, ты окажешь честь нам. И еще кое-что: король был бы рад разрешить твоим маленьким подругам быть с тобой, однако хочет отправить их после нескольких дней пребывания в Карре. Пожалуйста, не пугайся. Король наслышан о твоей привязанности к ним. Он ни за что не хотел бы разлучать вас. Просто некоторое время поживешь одна с Франциском и Елизаветой. Он не хотел бы видеть других детей среди вас.

— Но это только на чуть-чуть?

— Да, конечно. Не нужно ничего бояться, милое дитя. Ты будешь счастлива там.

— Король очень хороший, — произнесла Мария. — А королева… Она красива?

— Все королевы прекрасны, — сказала с улыбкой Антуанетта.

— Она тоже хочет, чтобы я полюбила Франциска и Елизавету?

— Королева во всем согласна с королем.

Мария была смышленым ребенком. Она заметила, что поведение бабки изменилось, едва она начала говорить о королеве Франции.

Мария заинтересовалась.

Ей не терпелось увидеть и дофина, и его маленькую сестру, и короля; но, как это ни странно, объяснила она подругам, больше всего ее одолевало любопытство по поводу королевы.

Встреча детей была свободна от всяких церемоний, как и было задумано. В большом зале в Карре Мария вышла навстречу приветствовать их. С детьми были гувернер и гувернантка, мадам и месье де Умарэ, а вместе с Марией были ее бабка и члены свиты.

Дофин вытаращился на маленькую королеву. Она оказалась выше него. У него были длинные и слабые ноги; казалось, они вот-вот сломаются под тяжестью тела. Да и голова выглядела слишком большой для такого тела. Наследник был очень бледен.

Нежность охватила Марию при виде Франциска. Она преклонила колени и поцеловала его руку. Он продолжал таращиться на нее, а она обняла и поцеловала его.

— Я прибыла сюда любить тебя и быть другом в детских играх, — произнесла она.

Маленький мальчик тотчас ответно обнял ее.

Мария отступила и оглянулась со смутным опасением на бабку. Они говорили, что не будет никаких церемоний, но не была ли она чересчур эмоциональной, обняв дофина?

Герцогиня была более чем довольна. Она успела заметить реакцию мальчика. Какая жалость, что короля Франции сейчас нет здесь! Он был бы весьма очарован.

Мадам де Умарэ одобрительно кивала.

Мария повернулась к Елизавете — хрупкой и хорошенькой маленькой девочке. Антуанетте было так приятно видеть принцессу Франции на коленях перед ее внучкой! А Елизавета знала, чего ожидают от нее. Разве король не говорил:

— Мария Стюарт будет одной из моих дочерей, но она — королева и потому займет более высокое положение.

Мария взглянула в лицо маленькой девочки. Принцесса была так мала, что королева не решилась обнять ее.

Бабка Марии направилась к детям. Оба королевских ребенка, приблизились к Марии, казалось, ища у нее защиты от такой грозной родственницы.

Но Антуанетта, благодушно улыбаясь, обратилась к месье и мадам де Умарэ.

— Все так очаровательно, не так ли? — произнесла она. — Король будет рад. Это же видно — они любят друг друга! Давайте оставим их одних. Им будет проще. Когда король незаметно войдет, он будет в восторге, увидев их вместе.

Когда Мария осталась одна с двумя королевскими отпрысками, она взяла каждого за руку и подвела к окну.

— Я совсем недавно прибыла сюда, — сказала она. — Сначала я плыла на большом корабле. Потом я ехала в карете. Затем я снова плыла на корабле. Я приехала очень… очень издалека.

Дофин удержал ее руку в своей, когда она попыталась высвободиться. Елизавета пристально смотрела на Марию. Никто из французских детей никогда не видел кого-нибудь, хоть немного похожего на нее. Ее горящие глаза, живость поведения, странное одеяние и необычность манеры говорить потрясли и очаровали их.

Напряжение в лице Елизаветы рассеялось, и девочка робко улыбнулась. Дофин поежился, когда они попытались коснуться его большой головы. Все это время он старался, чтобы его рука была в руке Марии.

Он уже говорил себе, он никогда не позволит ей уйти. Он собирался удержать ее навсегда рядом с собой.

Мария провела в Карре две недели. Она была королевой в детской. Елизавета признала ее лидерство во всем, что они делали, а Франциск вообще ни о чем не спрашивал, а просто преданно следовал за ней. Временами маленькая королева вела себя надменно, но она была старше их и значительно смышленей. Она читала им. Пристраиваясь в кресле у окна, она обнимала дофина, пока Елизавета пыталась разобрать слова в книге. Она рассказывала им истории и объясняла игры, в которые привыкла играть со своими приятельницами. Она хранила надежду о скорой встрече с ними. Мария рассказала об Инчмахом, острове на озере Ментейч, куда прибыла однажды ночью, закутанная в плащ, спасаясь от злых англичан. Она рассказала о долгом путешествии по морю, о высоких волнах и буйных ветрах и о том, как английские корабли следили за ней.

Живость, которой так не хватало французским детям, делала Марию увлекательнейшим собеседником, хотя, возможно, причиной всему была ее красота, усиливавшая впечатление.

И вот однажды в детскую вошел высокий мужчина с седеющей бородой. Он был облачен в черный бархат, расшитый самоцветами. С ним была дама — Мария вряд ли видела более обворожительную женщину.

Дети бросились наперегонки и повисли на нем. Это был один из случаев, о котором они мечтали. Если бы вокруг были другие люди, нужно было бы раскланиваться и целовать руки. А сейчас эти люди вошли только вдвоем!

— Папа! Папа! — кричал Франциск.

Мужчина подхватил его на руки, а дама расцеловала Франциска в щеки.

Елизавета тоже быстро оказалась на руках. Она с любовью и доверчивостью спрятала маленькие руки в складках черного бархата.

— Что это такое творится?! — воскликнул мужчина. — А как же наша гостья?

Затем он опустил Франциска на пол. Франциск мгновенно вцепился в руку дамы, и они подошли к королеве Шотландии, стоявшей, преклонив колени. Мария уже осознала: высокий мужчина с седеющей бородой был Генрихом, королем Франции.

— Подойди, — пророкотал он.

Марии подумалось, что это был самый дружелюбный голос, когда-либо услышанный ею.

— Уж позволь нам взглянуть на тебя. Так ты и есть та самая Мария Стюарт из-за моря?

— К услугам Вашего Величества, — произнесла Мария.

Он опустил ей на голову руку и повернулся к даме, стоящей рядом.

— Я думаю, мы будем довольны нашей новой дочерью, — сказал он.

Мария очаровательно улыбнулась и преклонила колени перед дамой. Взяв ее тонкую белую руку, она поцеловала великолепный бриллиант на пальце.

— О да, конечно, — проговорила дама, — да я просто в восхищении!

— Я счастлива, — сказала Мария на своем прелестном французском, — я счастлива видеть, что не разочаровала вас.

Они рассмеялись, а дофин произнес:

— Мария пришла из-за моря. Сначала она плыла на одной лодке, а потом на другой… А еще она читает нам.

Король наклонился, взял мальчика на руки и поднял над головой.

— Ты должен перенять у Марии ее цветущий вид, — сказал он.

Елизавета тихо дожидалась, чтобы ее взяли на руки и поцеловали. Когда настала ее очередь, она обняла отца за шею и поцеловала, а потом спряталась в его бороде.

Прекрасная дама, которую Мария приняла за королеву, сказала:

— Мария, подойди и поцелуй меня.

Мария так и сделала.

— Какой же ты чудный ребенок!

Мягкие белоснежные пальцы потрепали Марию по щеке.

— Король и я рады видеть тебя вместе с нашими детьми.

Дама нежно улыбнулась королю, который улыбнулся ей в ответ, поглаживая голову дочери.

И неожиданно для них обоих Мария вновь прильнула с поцелуем к их рукам.

— Я так счастлива, — проговорила она, — быть вашей новой дочерью.

Король сел в большое великолепное кресло, которое держали в комнате как раз для тех случаев, когда он навещал своих детей. Он усадил Марию и дофина к себе на колени. Дама села на стул, держа на руках Елизавету.

Король рассказал им, что при Дворе должны сыграть пышную свадьбу. Жениться собирался дядя Марии.

— Дети мои, у дяди Марии, герцога д’Омаля, свадьба должна быть действительно великолепной, не так ли? Он будет расстроен, если дофин не порадует его танцами.

Глаза дофина расширились от ужаса.

— Папа! Нет! — завопил он. — Я не хочу танцевать на свадьбе!

— Ты не хочешь танцевать на такой замечательной свадьбе?! Мария, а ты?

— А я хочу, — сказала Мария. — Я так люблю танцевать!

Она протянула руку и отыскала ладошку дофина.

— Я научу тебя танцевать, Франциск. Можно?

Взрослые переглянулись, и король произнес на столь быстром французском, что Мария даже сначала не поняла его:

— Это самый чудный, самый очаровательный ребенок, какого я когда-либо видел.

Дети остались одни. Мария объясняла дофину, что не нужно бояться танцев. Танцевать — это легко. Танцевать — это так замечательно!

— И король желает этого, — говорила Мария. — Он — лучший король на свете. Ты должен порадовать его.

И дофин согласился.

Елизавета, сидя на диванной подушке, наблюдала за ними. Дверь тихо приоткрылась, но Мария не услышала, увлеченная танцем. Сначала она заметила вскочившую на ноги Елизавету. Улыбка исчезла с лица девочки. Казалось, ее охватил страх. Теперь и дофин заметил то, что увидела Елизавета, и застыл как неустойчивая статуя.

В дверях стояла женщина с бледным плоским лицом и невыразительными глазами. Она сразу не понравилась Марии. Вместе с женщиной в комнате появилось какое-то неприятное ощущение. Она была одета непритязательно. Мария решила, что она знатная дама, но низшего сословия. Мария была вспыльчива и не сдержала гнева против незваной гостьи.

Как королева в детской, избалованная добродушностью леди Флеминг, дарящая любовь почти каждому, с кем имела дело в этой стране, окрыленная впечатлением произведенным на короля, она быстро произнесла:

— Прошу не прерывать нас, пока мы занимаемся.

Женщина не двигалась и вдруг неприятно рассмеялась. Французские дети ринулись к ней и рухнули на колени. Она многозначительно смотрела поверх их голов на королеву Шотландии.

— Что вы будете делать, мадемуазель? — спросила женщина. — Вы собираетесь выставить меня из детской?

— Мадам, — произнесла Мария, стараясь казаться выше рядом с ней, — с вами говорит королева Шотландии!

— Мадемуазель, — последовал ответ, — а с вами говорит королева Франции!

— Н… нет! — протестующе вскричала Мария.

Но стоящие на коленях дети заставили ее осознать ту непростительную ошибку, которую она допустила. Она была в ужасе. За такое поведение она будет отправлена обратно в Шотландию. Мария была виновна не только в нарушении правил приличия — она оскорбила королеву Франции!

— Мадам, — начала она говорить, — я покорнейше прошу…

И вновь прозвучал неприятный смех, но, едва заслышав его, Мария упала на колени перед королевой Франции, сначала побледнев от ужаса, а затем покрывшись краской стыда.

— Мы все совершаем ошибки, — произнесла Екатерина Медичи[16], — даже королева такой великой страны, как Шотландия. Ты можешь подняться. Позволь мне взглянуть на тебя.

Как только Мария повиновалась, она осознала, что есть две королевы. Одна, очаровательная и любимая, приходила с королем, целовала детей и обращалась к ним, как если бы была их матерью. И была еще одна, которая пришла, напугала детей и, тем не менее, была их настоящей матерью — истинной королевой Франции.

Жизнь, полная удовольствий, была у Марии в эти первые месяцы. Правда, время от времени, в детскую могла тихо зайти королева Франции, рассмеяться внезапным громким смехом и сделать несколько замечаний, приводивших детей в замешательство. Маленькие Франциск и Елизавета, которые держались обычно воспитанно, старались приблизиться к Марии, как бы прося защиты. Но Мария держалась беспечно, стремясь не замечать этих визитов.

Частенько заходили в детскую король Генрих II и мадам Диана: поиграть с детьми, приласкать их и дать им почувствовать себя спокойно. Марии не нужно было много времени, чтобы уяснить: королева Екатерина была королевой на словах, а Диана — королевой во всем остальном.

Мария заметила, когда Екатерина и Диана были вместе в детской, Екатерина выглядела во всем согласной с Дианой. Будучи юной, неистовой в любви и ненависти, Мария не могла удержаться, чтобы не бросить торжествующий взгляд на плоское невыразительное лицо королевы.

Она трусиха! — думалось Марии. — Она не годится для того, чтобы быть королевой.

Четыре подруги Марии теперь присоединились к кругу ее фаворитов, но дофин стал первой заботой. Все, кто видел Марию и дофина вместе, — кроме королевы Екатерины — заявляли, что никогда не видели такой очаровательной пары. А Елизавета стала одной из любимейших подруг Марии, разделяя с ней королевскую опочивальню и следуя за ней во всем.

Впервые Мария встретила Франсуа, герцога д’Омаля, на его свадьбе. Он выглядел истинным кавалером — почти так, как она представляла себе в детстве в Шотландии. Ее не разочаровало, что он оказался самым старшим из всех ее дядей. Франсуа де Гиз, герцог д’Омаль был высок, красив и в пышных одеждах. Он был готов стать главой прославленного рода де Гизов. Он выполнил роль жениха так хорошо, как подобало одному из величайших воинов на свете. Его невеста была ему под стать. Ею была Анна де Эст, дочь Эркюля, герцога Феррары. Анна тоже была королевских кровей, так как ее мать была теткой короля Генриха И.

При Дворе ходило множество слухов о свадьбе.

— Посмотрите-ка на этих Гизов, — говорили любопытствующие дворяне. — Они могут завести Францию куда угодно. Старый герцог Клод был не столь честолюбив, как его сыновья. Несомненно, это пришло от Бурбонов. Но Клоду, довольному охотой, столом и своими женщинами, недолго осталось жить на этом свете, а затем этот де Омаль станет герцогом де Гизом; да и выглядит он солиднее своего отца.

Но до Марии вся эта болтовня не дошла. Для нее свадьба была просто еще одним поводом для веселья, для того, чтобы нарядиться в чудесные одежды. Она была избалована восхищением, которое вызывали ее красота и очарование.

Она вышла в центр бального зала на танец с дофином, покорив всех до единого грацией и нежной любовью к наследнику Франции…

— Пресвятая Дева Мария! — воскликнул герцог д’Омаль. — Эта девочка — самая великая ценность дома де Гизов. Когда-нибудь она будет править Францией.

А чуть позже он разговорился со своим братом Шарлем. Шарль, на пять лет моложе Франсуа, был по-своему красив. Франсуа был вызывающе привлекателен, но в чертах Шарля сквозили греческие линии. Его глаза светились живостью и бесстыдством. Если Франсуа побеждал решительностью, то Шарль брал хитростью. Шарль прекрасно понимал, что решительности ему недостает, а эта черта характера была фамильной гордостью Гизов. Чтобы скрыть этот недостаток, Шарлю пришлось развить в себе другие качества.

Поэтому Шарль, изысканный кардинал, в благоухающих одеждах, с его чувственностью был в великолепном контрасте со своим энергичным братом, причем оба они знали об этом.

Между собой братья заключили договор, что вместе будут править Францией через племянницу, которая, в свою очередь, будет властвовать над дофином.

Они принесли богатые подарки для Марии. Они были полны решимости добиться ее расположения и поднять себе цену, которая должным образом внушалась дочери их сестрой, королевой-матерью.

Кардинал, с его чувственными вкусами, хоть и был достаточно молод, оказался в трудном положении, думая о тех новых ощущениях, которые могли увлечь его. Он был весьма очарован своей племянницей.

— Брат, — произнес он, — в ней есть больше, чем просто красота. В ней есть что-то… назовем это Обещание? Что может очаровать сильнее чем Обещание? Она как райская дева из магометанского сада, зовущая странника забыться мечтой о наслаждении… Она как будто зовет каждого в мир, в котором сама еще не побывала.

Франсуа бросил на брата тяжелый взгляд.

— Шарль, ради всего святого, не забывай, что она — твоя племянница.

Шарль улыбнулся. Кровное родство не имело для него значения. Его длинные тонкие пальцы со вспыхивающими в полумраке самоцветами пригладили мантию. Франсуа был грубоватым солдатом. Но он был де Гизом, и Шарль был уверен, брату суждено было стать одним из величайших людей своего времени. Грубый солдат, он удовлетворял свои плотские побуждения как соответствовало воину. Шарль был избирателен, постоянно искал новых ощущений.

— Мой дорогой братец, — произнес он, — ты принимаешь меня за глупца? Я знаю, как нам быть с нашей племянницей. Сейчас она — маленький варвар с земли варваров. Мы будем учить ее, пока она не станет образованной и еще более притягательной, чем есть сейчас. Но материал превосходный, Франсуа, просто превосходный…

Кардинал взмахнул прекрасными руками, обрисовав силуэт женщины.

— Прекрасный… ковкий материал… дорогой Франсуа.

— Не вздумай прикоснуться к ней, Шарль. Пожалуйста, запомни это.

— Франсуа! Мой воин! Ты — великий человек, ты — величайший человек во Франции. Да, конечно, я говорю, зная, что никто ничего не передаст хамскому Величеству. Ты прожил жизнь солдата, а жизнь солдата, согласись, не отличается особой культурой. Я влюблен в Марию Стюарт. Она завораживает меня. Дорогой братец, не думаешь ли ты, что я хочу совратить ее? Маленькую девочку шести лет? Пикантно… согласен. Но, если мне захочется совратить шестилетнюю девочку, я могу взять любую. Я хочу овладеть ее разумом. Мы сделаем это вместе. Мы должны заполнить этот мозг нашими идеями! Это будет восхитительно! Я давно познал: удовольствия от тела не получишь, отделив его от разума.

Нахмурившиеся брови Франсуа разгладились. Шарль — не глупец. Совсем нет! Если сам Франсуа был великим воином, то Шарль станет величайшим дипломатом этой страны.

— Я чувствую, — сказал Франсуа, — ты должен внимательно проследить за ее образованием. Месье и мадам де Умарэ не должны здесь особенно усердствовать. Я полагаю, ее гувернантка, Флеминг, не представляет опасности.

— Флеминг — просто женщина.

— Если ты намереваешься соблазнить первую даму Шотландии, почему бы не… — начал было говорить Франсуа.

Уголки бесстыжего рта приподнялись.

— Лет десять назад твое предложение заинтересовало бы меня. Флеминг была бы дивной любовницей. Она должна быть очень страстной. Она создана для удовольствий. Пухленькая, хорошенькая, в соку, но возраст… Боюсь, она глупа, а глупость в зрелом возрасте раздражает значительно больше, чем в юном. Таких, как Флеминг, сотни. Ты можешь их найти в любой французской деревеньке. Мало того, я оставлю Флеминг для какого-нибудь зеленого юнца. Она принесет ему много наслаждения.

— Благодаря этой женщине ты бы мог знать о Марии Стюарт все.

— Это время еще не пришло. Сейчас Мария — друг в играх с дофином. Еще рядом гувернер и гувернантка Франциска. Сейчас этого достаточно. Дадим ей возможность освоиться — это самое важное. Дофин совершенно покорен. Он будет следовать за нею по пятам. Он жаждет этого. А она должна крепко сковать эти узы, чтобы они никогда не были разорваны. Дофин во всем повторяет своего отца. Разве Диана удержала бы нашего Генриха, не поймай она его в ловушку, когда он был молод. Говорят о шарме… Мадам Диана говорит, Его Величество говорят… Есть ли что-то более восхитительное, чем игры двух детей, которым предопределено обвенчаться… О эти парижане! Они не похожи на нас, Гизов Лотарингских. Они говорят о страсти и думают о страсти. В этом — смысл их существования.

Но мы должны быть умнее; мы должны смотреть в будущее. Мы знаем, привязанность между нашей племянницей и королевским сыном более чем прелестна. Это очень хорошо для дома де Гизов. Так поможем создать эти оковы — столь прочные, что их невозможно будет разорвать. Все зависит от них… Рано или поздно Монморанси или, возможно, наши дремлющие Бурбоны очнутся от сна. Они увидят, что это не просто хорошенькая маленькая девочка, которая сделала короля-раба. Они увидят величественный род де Гизов.

— Ты прав, Шарль. Что ты предлагаешь?

— Чтобы она оставалась такой, какая она есть. Болтливость Флеминг будет полезна. Она сама во власти любви. Она будет в восторге, увидев свою госпожу в сердце нашего принца. Она будет восхвалять этот роман, лелеять его и не причинит никакого вреда. Оставим все как есть, а через несколько лет я займусь воспитанием Марии. Я сделаю из нее очаровательнейшую даму — самую совершенную даму во Франции. Ее никто не превзойдет в танце или игре на лютне. Она напишет изысканные стихи, и вся Франция — а больше всего дофин — будут любить ее. Ей будет предопределено доставлять радость другим. Это качество будет как воск в руках ее дядей. Они будут любить и лелеять ее с единственным желанием — увидеть ее на троне.

Франсуа улыбался, глядя на изящного брата.

— С Богом! — неожиданно воскликнул он. — Ты и я покорим Францию и овладеем короной.

— Самым благопристойным способом, — приглушенно произнес Шарль, — через нашу маленькую волшебницу из дикой страны.

Дни летели незаметно. В учебе Марии не было равных. Она играла на лютне с редким для такого возраста мастерством, была хорошей наездницей. В королевских процессиях она всегда бросалась в глаза благодаря шарму и красоте. Король частенько беседовал с нею, да и Диана была в восторге от Марии. Когда она выезжала вместе с дофином, она приглядывала за ним и помогала ему справиться с уздечкой лошади. Не будь ее рядом, ему было бы нелегко.

Все великолепные загородные дворцы, известные ей только по названиям, она видела теперь в действительности. Она все меньше и меньше думала о родине. Ее мать часто писала письма и была в явном восторге от успехов дочери. Она говорила, что получила письма от короля, которые сделали ее просто безмерно счастливой.

Четыре тезки Марии были теперь вместе с ней, но они должны были отойти на второй план. Дофин отнимал так много времени у Марии. Она с осторожностью объяснила им происходящее. Ей хотелось, чтобы они знали: она любит их по-прежнему.

При французском Дворе ходило множество слухов. Теперь разговоры шли вокруг предстоящей коронации Екатерины.

Вскоре после смерти отца король отметил свою коронацию, а теперь настала очередь королевы.

По этому поводу прошли роскошные празднества. Мария никогда не видела чего-нибудь более восхитительного. Даже сказочные карнавальные шествия на свадьбе ее дяди нельзя было сравнить с маскарадами на коронации королевы. И сама королева выглядела величественно в этот день. Король был ослепителен в великолепных одеждах с серебром, ножны его шпаги сверкали громадными драгоценностями, серебряные позументы и белоснежная атласная шляпа были украшены жемчугами. Когда он правил своей белоснежной лошадью, на него набросили голубой бархатный балдахин с вышитыми золотыми лилиями Франции.

Мария никогда не забудет роскошности этого торжества. Она сказала Джанет Флеминг, что ей было жаль лишь одного: вместо обожаемой ею Дианы королевой была Екатерина.

— Позволь уж Екатерине порадоваться собственной коронации, — сказала леди Флеминг. — Это — все, что она может иметь.

— Все?! Коронация — и все?! Флеминг, дорогая, что она могла пожелать еще?

— Она жаждет значительно большего, — сказала леди Флеминг. — Как ты думаешь, кому король подарил королевские драгоценности?

— Диане, конечно.

Леди Флеминг покачала головой и рассмеялась.

— Она их тоже надевает… Она настаивает… И король считает, что она должна. Что за страна?! Старый месье Таванн[17] жалуется, что при французском Дворе уважения к королевской любовнице больше, чем к его генералам. Кто настоящая королева в этой стране, скажи мне!

— Диана, конечно. Я рада, что это так. Я терпеть не могу королеву Екатерину.

— Она не стоит того. Она кроткая как овечка. Взгляни-ка! Это одна из новых монет, отчеканенных на коронации. На ней должны быть изображены головы короля и королевы. Но ты посмотри! Это же Диана верхом на лошади! А это значит, что, хотя король был вынужден жениться на королеве Екатерине и сделать ее матерью своих детей, для него есть только одна королева — Диана.

— И более достойная! — вскричала Мария. — Королева Екатерина — не королевского рода. Она не умеет вести себя. Она груба. Как бы я хотела, чтобы она отправилась обратно к своим итальянским лавочникам, и тогда король мог бы жениться на Диане.

Они резко подняли глаза. Дверь открылась так тихо, что никто из них не услышал звука. Им полегчало, когда они увидели, что это была не Екатерина, а мадам де Паруа.

— Да, мадам де Паруа, — произнесла Мария, тотчас приняв солидный вид. — Что вам угодно?

— Спросить Ваше Величество, не нанесете ли вы визит королеве Екатерине.

— Я сделаю это, — сказала Мария. — И, мадам де Паруа, когда вы будете входить в мои апартаменты, не будете ли вы так любезны предупреждать об этом?

— Я не смогла найти никого из ваших пажей или служанок, Ваше Величество. Я прошу прощения, но вы и леди Флеминг так веселились, что совершенно не услышали, как я вошла.

Мадам де Паруа присела в реверансе и удалилась. Мария взглянула на леди Флеминг. Джанет била дрожь.

— Чего вы боитесь? — требовательным тоном спросила Мария.

— Я боюсь, она расскажет королеве Екатерине, что слышала ваши речи.

Мария вскинула голову.

— Кто беспокоится об этом? Если королева Екатерина будет со мной нелюбезна, я обращусь к Диане с просьбой защитить меня.

— Есть в ней что-то, что пугает меня, — произнесла Джанет.

— Флеминг, дорогая, вы чересчур пугливы.

— Не заставляйте ее ждать вас. Идите к ней теперь… сейчас же. Я не успокоюсь, пока не узнаю, что она скажет вам.

Мария послушалась. Она вернулась очень быстро.

— Ну вот, вы — глупенькая старенькая Флеминг. Ничего такого не было. Она просто хотела поговорить со мною о наших занятиях.

Диана слегла в болезни и вынуждена была вернуться в свой прекрасный замок Ане, который Филибер Делорм[18] помог ей сделать одним из великолепных образцов архитектуры в стране. Король, полный тревоги, хотел, было, расстаться со всеми государственными делами, чтобы побыть вместе с нею, но она и слышать об этом не желала. Она настояла, чтобы он оставил ее в ее дворце с преданными слугами и продолжал выполнять свои обязанности при Дворе.

Каждый при Дворе был в восторге или в тревоге — кроме, конечно, королевы. Она, которой вроде бы полагалось волноваться больше всех остальных, оставалась, как всегда, невозмутимой. А когда имя Дианы произносилось ею, то это всегда касалось ее здоровья.

Меланхолия окутала Сен-Жермен, а Мария ненавидела меланхолию. Когда король посещал детей, у него был рассеянный вид. Если бы Диана была здесь, все было бы в порядке.

А потом произошло нечто тревожное. Мария так бы ничего и не услышала, если бы не смекалка Битон. Мэри быстро улучшила свой французский и могла теперь говорить с кем угодно.

Как-то она затащила Марию в угол и прошептала:

— Кто-то пытался отравить тебя.

Мария была ошеломлена.

— Кто?

Она тотчас заподозрила королеву.

— Непонятно. Отравитель хотел подложить итальянского поссета[19] в пирог, предназначенный для тебя. Сейчас-то все в порядке… Схватили какого-то человека. Думаю, его привяжут к четырем диким лошадям и пустят их на все четыре стороны…

Но Мария, которая хоть и была в страшном испуге от того, что могло произойти с ней, почувствовала жалость к жертве такого ужасного наказания.

Мэри Битон больше ничего не знала, и Мария пристала с расспросами к Джанет Флеминг. Джанет знала эту историю. Оказалось, король не хотел, чтобы слухи пошли за море. Он был очень подавлен тем, что опасность могла пройти так близко от Марии, когда она была при его Дворе.

— Он потребовал, чтобы усилили охрану… Не позволяй кому-нибудь догадаться, что ты знаешь об этом.

— Скажи мне, кто это сделал.

— Обвиняемого зовут Роберт Стюарт. О-о-о! Не смотри с таким ужасом Он не твой брат, а несчастный лучник из охраны, которому довелось носить такое имя. Он делал это для кого-то еще… Одни говорят — для англичан, другие — что для твоего родственника принца Ленокса… протестанта. Похоже, Роберт Стюарт — фанатик. Он признал, что это он сделал, и сказал, что готов поплатиться. Мэтью Ленокс заявляет о своей невиновности. Кто может знать что-нибудь наверняка?

— Значит, это не королева, — произнесла Мария.

— Королева?! О чем ты?

— Она ненавидит меня… Иногда я боюсь ее.

— Вздор. Королева — это только название…

В детскую взглянуть на детей вошел король. Вместе с ним была королева. Как разительно отличались эти визиты от визитов Генриха и Дианы! Дети не бросились к отцу и не повисли на нем. Они поклонились и под пристальным взглядом матери выразили свое благоговение перед ним как перед своим королем.

Месье и мадам де Умарэ не присутствовали при этом, а за детьми приглядывала Джанет. Мария заметила, что она выглядит особенно хорошенькой, и взгляд королевы в ее сторону выражал приятное удивление.

Марии не терпелось узнать, нет ли новостей из Ане, но под взглядом королевы она побоялась спрашивать что-нибудь.

— Леди Флеминг, — произнесла королева Франции, — дофин, королева Шотландии и мадемуазель Елизавета подрастают, и мадемуазель Клод вскоре тоже будет с ними в детской… Пожалуй, вам потребуется некоторая помощь.

— Ваше Величество очень добры, — сказала Джанет Флеминг с отсутствующим видом.

— Я уверен, — сказал король, — леди Флеминг прекрасно управляется… прекрасно, конечно. Я поражен той большой заботой, которую она всегда проявляет о нашей дочери Марии.

Губы королевы подернула легкая судорога.

— Подобно Вашему Величеству, я тоже уверена, что леди Флеминг просто восхитительна, но мне не хотелось бы чрезмерно утомлять ее.

— Чрезмерно утомлять? — Король озадаченно посмотрел на жену и нахмурился.

— Столькими детьми! А у месье и мадам де Умарэ хватает собственных забот. Я совсем не хочу, чтобы леди Флеминг была все время занята — она ведь с нами! Я хотела бы дать ей небольшую передышку от ее обязанностей. Мне хочется, чтобы она немного развлеклась.

Король метнул взгляд на королеву, но Екатерина положила прекрасную белую руку на живот и опустила глаза. Ее улыбка была почти самодовольной. Видимо, задумалась Мария, молва права — королева собиралась вскоре родить.

— Я знаю, — королева натянуто улыбнулась королю, — как высоко Ваше Величество ценит тех, кто заботится о наших детях. Вот почему я прошу позволения о нескольких поблажках для моей леди Флеминг. Я назначу кое-кого ей в помощь, и у нее будет чуть больше времени для развлечений. Мадам де Паруа весьма способная и очень подходит для помощи в детской. Если Ваше Величество согласится, это доставит ей большую радость Что касается меня, я буду рада помочь нашей славной леди Флеминг получить то маленькое удовольствие, которое она заслуживает.

Мадам де Паруа в детской! Омерзительная старая женщина с глазами лисы — шпионка королевы! Мария почувствовала жгучую краску, заливающую щеки. Забывая церемониал, она бросилась к королю и схватила его за руку:

— Прошу… прошу, милый папа, не отправляй мадам де Паруа сюда. Умоляю!

Король с изумлением взглянул на нее сверху вниз. Ему следовало бы рассердиться за такое обращение. Церемонии забывать нельзя! Но он вдруг понял, что просто не может сердиться на детей, а тем более на такую чудесную малышку, как она. Что бы она ни сделала, ничего, кроме желания угодить ей, она не вызывала.

— Мое дорогое дитя… — начал он с неуверенностью и вдруг улыбнулся.

— Какая же ты горячая!

Дофин подошел к отцу с другой стороны.

— Папа, — произнес он, — пожалуйста, не надо сюда мадам де Паруа.

— Почему ты не хочешь? — спросил король.

Дофин не ответил. Он посмотрел на Марию в надежде на поддержку.

— Отвечай сам, — сказал король. — Почему ты не хочешь?

— Потому что… потому что Мария не хочет этого.

Королева разразилась своим неприятным смехом:

— О, так в детской Шотландия уже правит Францией!

— А Елизавета? Что хочет она? — спросил король.

Елизавета подошла к отцу. Пристально глядя ему в лицо, и старательно отворачиваясь от матери, она произнесла:

— Я хочу то, что хотят Франциск и Мария.

— Тогда мадам де Паруа единодушно отвергается! — вскричал король.

Королева рассмеялась:

— Вы видите, леди Флеминг, ваши подопечные расстроили мои добрые намерения.

— Ваше Величество очень добры, — сказала Джанет. — Я признательна вам за вашу заботу.

— А эти молодые люди обойдутся без моей мадам де Паруа, да? Прекрасно, прекрасно! Забудем о том, что я предлагала.

Мария не могла скрыть торжествующего взгляда. Она знала, что Екатерина очень хотела привести сюда мадам де Паруа. Она хочет, подумалось Марии, приставить эту женщину следить за нами, но у нее не хватает мужества настаивать на этом.

Пока королева беседовала с детьми об их занятиях, леди Флеминг показала королю некоторые их сочинения. Они склонились над ними… Джанет, сияющая и взволнованная, обнаружив такую свою популярность в этой замечательной компании, решилась сказать то, о чем думала уже очень давно.

— Ваше Величество, могу ли я обратиться с просьбой к вам?

Улыбка короля была очень дружелюбной.

— Будьте любезны, сделайте это.

— Это касается моих личных дел. Возможно, я не вправе докучать вам…

— Я буду рад уделить внимание вашим личным делам, и, если есть что-то, чем я могу помочь вам, я буду очень доволен, разумеется.

— Это касается одного из моих сыновей, Ваше Величество. Он — узник англичан. Он уже давно у них в плену, и я не могу добиться его освобождения. Я думаю, если Ваше Величество смогли бы попросить за меня королеву-мать Шотландии, возможно, она могла бы договориться обменять английского узника на моего сына.

— Я был бы рад, — сказал король, — если эта просьба выполнима. Я сделаю все возможное. Я напишу сегодня же моей кузине в Шотландию и попрошу ее содействия.

Его глаза были теплыми и дружелюбными. Джанет была взволнована. Прошло много времени с тех пор, когда у нее был любовник, и вот теперь ей показалось, что следующим возлюбленным может быть не кто иной, как король Франции. Не удивительно, что она была взволнована. Не удивительно, что, несмотря на возраст, она выглядела как юная девушка, которой еще нет и двадцати.

Даже дети заметили перемену в ней. Единственным человеком, который, казалось, не заметил произошедшего, была королева Екатерина.

Мария лежала в кровати, но не могла заснуть: она сегодня слишком много всего съела, и потому болел живот. У нее был замечательный аппетит. Она словно хотела показать хороший пример Франциску и Елизавете, которые ели мало. В этот вечер за столом кушаний было больше, чем обычно. Сегодня были поданы окорок и мясо молодого барашка, гуси, цыплята, голуби, зайчатина, мясо жаворонков и куропаток. Мария все оценила по достоинству, и в результате, хотя должен был состояться великолепный бал, она вынуждена была уйти, чем совершенно изумила всех оставшихся.

Несмотря на малый возраст, Мария была страшно любопытна и ей не терпелось узнать все, что она могла, о делах при Дворе. Над четырьмя маленькими подругами и ею довлело напряжение, которое было неизбежным при Дворе, где королеву все ненавидели, а королевскую любовницу все любили, хотя вся эта любовь должна была причитаться королеве.

А королевская пассия все еще болела в Ане. Некоторые даже говорили, что она умирает. Любопытство при Дворе возрастало.

Будет ли королева пытаться получить обратно некоторые свои права? Будут ли некоторые прекрасные и честолюбивые дамы пытаться занять место Дианы?

Франциск, Елизавета и маленькая Клод могли наблюдать этот бал в одной из галерей. Французские дети повеселились бы больше, если бы шутили с гостями. А вот Мария мечтала быть с танцорами в ослепительном наряде, с разлетающимися каштановыми волосами. Все кавалеры одаривали бы ее комплиментами и говорили бы об очаровательной женщине, которой она станет, когда вырастет. Увы, она была слишком больна, чтобы присутствовать там, и должна вместо этого лежать в кровати.

Джанет Флеминг долго рассказывала о бале, но Марии было слишком плохо, чтобы слушать. Мария выпила поссет королевы Екатерины и позже почувствовала некоторые опасения. До нее доходили слухи о королевском итальянском виночерпии, который был разорван на части дикими лошадьми, когда умер старший брат короля. Одни говорили — из-за яда, а другие добавляли, что это было указанием Екатерины Медичи. Мария не могла избавиться от мысли, что Екатерина захотела ей дурного.

— Здесь, — сказала Екатерина, — то, что я называю моим лекарством для обжор. Знаешь ли ты, от чего страдает Ее Величество королева Шотландии? От переедания гусиной кожи. Ты была слишком жадной за столом.

Марии стало жарко от негодования, потому что Екатерина наклонилась, чтобы посмотреть ей в лицо.

— Ты покраснела, — произнесла Екатерина. — У тебя жар или я унизила твое достоинство? Правда может не перевариваться, как и гусиная кожа, моя дорогая маленькая королева…

И Мария, проглотив эту гадкую ерунду, осталась лежать в кровати, лелея больной живот, пока другие танцевали.

Была почти полночь, но она не могла заснуть. Она слышала звуки музыки, доносившиеся из громадного бального зала.

Перед тем как отправиться на бал, Джанет Флеминг зашла в покои Марии показать свой новый костюм. Каждый должен был быть в маскарадном костюме. Это было требование королевы. Задумка об устроении бала принадлежала королеве и констеблю!

Весь Двор пребывал в изумлении.

— Как бы я хотела пойти с вами, — вздохнула маленькая королева.

— Поссет Ее Величества сделал вам только хуже?

— Я не думаю, что она сделала это назло. Она ненавидит меня, потому что я не захотела, чтобы мадам де Паруа была в детской.

— Вы — дерзкое создание, Ваше Высочество, если перечите королеве Франции…

— А вам бы хотелось, чтобы мадам де Паруа была в детской?

— Пресвятая Дева, конечно, нет. Если она узнала бы, что король проявил ко мне… некоторое дружелюбие. Только Бог знает, что она могла бы сказать королеве. Но… я заболталась… Так можно и на бал опоздать…

Мария обвила руки вокруг шеи Джанет и поцеловала ее.

— Ступайте, а после бала зайдите ко мне, ладно? Я хочу услышать о нем все.

И теперь она лежала в кровати, ожидая конца бала.

Она поспала немного… Когда она проснулась, стояла тишина. Значит, бал уже закончился, а ее тетя так и не зашла к ней, хотя и обещала! Яркий лунный свет освещал комнату через окна. Она уселась в кровати и прислушалась. Боли в животе утихли, и она чувствовала себя хорошо. Однако, она была рассержена. Она всегда злилась, когда подозревала, что с ней обращаются как с младенцем. Нет сомнений, леди Флеминг приходила рассказать о бале, но, застав Марию спящей, ушла на цыпочках, словно Мария была ребенком.

Мария выбралась из кровати, накинула на плечи шаль и прокралась к маленькой комнате, где спала леди Флеминг. Она стянула покрывала с кровати. Постель оказалась пустой. Леди Флеминг еще не вернулась, хотя бал уже закончился.

Мария забралась в постель Джанет, собираясь дождаться ее. Мария ждала долго, пока ее не стало клонить в сон. Уже стало светать, когда она была разбужена вернувшейся Джанет.

Мария уселась в постели и вытаращилась на свою тетку. Та была все еще в бальном наряде, но костюм был смят и порван в нескольких местах.

— Что случилось?!

— Во имя всех святых, не разбуди никого!

Джанет начала снимать костюм.

— Что стряслось? — настаивала Мария. — Вы выглядите так, словно на вас напали разбойники, а вы были этому весьма рады.

— Не надо так говорить, если вы любите вашу Флеминг. И вообще: вас здесь быть не должно. Вы должны быть наказаны за любопытство среди ночи. Королева наказала бы вас.

— Возможно, она и хотела бы наказать меня за любопытство среди ночи. Я приказываю вам сказать, что с вами случилось.

Джанет забралась в кровать и обняла Марию.

— Как быть, если кое-кто приказывает молчать? — спросила она со смехом.

— Я — королева…

— Шотландии, моя милейшая. Что, если я получила более высокое приказание?

— ???

Леди Флеминг расцеловала королеву Шотландии.

— Я так счастлива, дорогая. Я — самая счастливая женщина во Франции. Однажды я буду в состоянии защитить вас. Однажды вы попросите у меня, что захотите, и я, возможно, благодаря доброте короля, буду в состоянии дать это вам.

Мария была в волнении. Вот она — одна из тайн в жизни взрослых. Здесь был проблеск волнующего мира, в котором она когда-нибудь сыграет свою роль.

— Я прошу вас только об одном, — сказала она. — Чтобы никогда не позволялось этой мрачной де Паруа проходить рядом с детской.

— Это я могу вам обещать, — сказала радостно Джанет. — С этого дня она выгнана.

Они лежали вместе, улыбаясь. Каждая думала о славном будущем, которое простиралось перед ней.

Мария на время забыла о волнениях при Дворе. Со своими четырьмя подругами ей предстояло пробыть в Мезоне у бабки. Ее дед, герцог Клод, был тяжко болен, и никто не надеялся, что он еще долго проживет. Она знала, что скоро ее дядя Франсуа будет претендовать на место главы дома Гизов. Но она не увидела его в этой роли. Это место занял ее дядя, кардинал Шарль.

Получилось так, что последнее время они много бывали вместе. Они гуляли вокруг имения, и глаза кардинала вспыхивали огнем, когда он наблюдал за нею. Он изучал ее так старательно, что Мария заливалась румянцем от страха, что он отыщет в ней какой-нибудь недостаток. Бывали случаи, когда он приводил ее в свою опочивальню. Она сидела на коленях у него, а он осыпал ее ласками. Он немного пугал ее и в то же время приводил в восхищение. Ее глаза расширялись почти непроизвольно при взгляде на эти длинные утонченные пальцы, непрестанно гладящие ее. Она не могла ответить самой себе, любит ли эти ласки, или они неприятны ей. Они пленяли ее и, несмотря на это, отталкивали. Иногда он заставлял ее посмотреть ему в лицо. Она делала это, хотя он принуждал ее насильно. Его продолговатые светлые глаза с темными ресницами были так прекрасны, что она просто жаждала взглянуть в них, хотя и побаивалась. Они были нежными и озлобленными, добрыми и жестокими. Под глазами у него лежали легкие тени. У него был волевой рот с удлиненными губами. Когда Шарль улыбался, ей казалось, что это самый прекрасный рот, который она когда-либо видела.

От Шарля исходил изумительный запах, источаемый его одеждами. Он постоянно принимал ванну и, с его собственных слов, был самым привередливым мужчиной во всей Франции. Самоцветы, подобранные с изумительным вкусом, играли на его руках. Дед и бабка Марии испытывали легкий трепет перед ним и, казалось, уважали его даже больше, чем дядю Франсуа.

— Всегда слушайся своего дядю Франсуа и дядю Шарля, — до бесконечности твердили они.

Это происходило, когда они хотели произвести впечатление на нее. Даже ее новый братец, которого она обнаружила в доме деда с бабкой, герцог де Лонгвилль, сын ее матери от первого мужа, намекал, что это — ее обязанность.

Все говорили ей, что самое важное в этом мире — власть де Гизов. Даже играя со своими четырьмя подругами, она совершенно не могла забыть об этом. Когда кардинал говорил с нею о ее обязанностях и о том, как она должна сделать из Франциска своего преданного раба, который ей уступит во всем, она чувствовала себя как растение в душной комнате.

— Когда ты повзрослеешь, — сказал кардинал, положа ей руки на плечи и слегка прижимая ее маленькое тело к своему, — когда ты начнешь давать ростки женственности, тогда, моя милая и чудная племянница, тебе предстоит обучиться, как сделать дофина полностью своим.

— Да, монсеньер кардинал.

Он прикоснулся прохладными губами к ее лбу, и, когда она ощутила его поцелуй, по причине, непонятной для нее, она начала дрожать.

Когда Мария возвратилась ко Двору, Диана уже выздоровела. Преклонение перед королем и Дианой достигло зенита…

Однажды Мария подслушала странный разговор.

— Теперь начинается веселье…

— Когда кошки рядом нет, то мышка веселится.

— А вам известно, что мышка беременна?

— Моя дорогая герцогиня?!

— Мой дорогой граф, я вас уверяю, я сама слышала!

Как-то раз Мария, будучи у себя в покоях, услышала, как ее гувернантка разговаривала с одной из королевских фрейлин. Джанет говорила:

— Да, все это правда, и надо благодарить Всевышнего за это. Я с ребенком короля и горда этим. Я чувствую себя переполненной здоровьем. Клянусь, королевская кровь обладает каким-то магическим свойством.

Мария была поражена. Она решила, что, увидев леди Флеминг, потребует объяснений. Однако она попыталась найти ее и не смогла. Никто из слуг не знал, что случилось ней. Король был на конной прогулке с мадам де Валентинуа. Она выглядела несколько ослабленной, но еще более прекрасной, чем когда-либо. Король был похож на нежного супруга, который после долгой разлуки наслаждался обществом своей жены. Он просто не мог ни на минуту оставить свою возлюбленную. Возможно, он хотел как-то объяснить тот маленький роман, в который был вовлечен, к сожалению, во время ее отсутствия. Возможно, он хотел сказать ей, что этого не должно было произойти — и не произошло бы, если бы она была рядом — и что все началось в момент его страшной тоски по ней.

И она хотела понять его. Она хотела сказать, что понимает его, как когда он был солнечным принцем с мечтой о вершине славы. Она показала ему, как должен вести себя великий принц; а теперь хотела показать, как ведет себя великий король.

Жизнь при Дворе собиралась идти по тому же руслу как всегда. Королева Диана хотела править через короля; сплетенные инициалы «Г» и «Д» были тверды, как были тверды всегда, и переплетены так тесно. Глупышку Флеминг собирались выставить со двора и затем забыть. Это было неразумно — носить королевского внебрачного ребенка.

Королева Франции была одного мнения с королем и его возлюбленной. Она была полна страстного желания помочь. Не позволит ли ей король разобраться с этим пустячным делом? Он знал, что она не переносит скандалов. Она смирилась с маленьким грешком мужа. Это было неизбежно.

Король и Диана были благодарны ей. Никто из них и не думал об этой истории. Они почувствовали, что могут оставить это полностью на усмотрение королевы.

Екатерина, крадучись, вошла в опочивальню леди Флеминг. Джанет вскочила с кровати и бросилась на колени перед королевой Франции, подняв испуганные глаза на плоское невыразительное лицо.

— Ты можешь подняться, — произнесла Екатерина.

Неожиданно она рассмеялась.

— Мы даже и думать не думали, что ты такая хвастливая.

— Ваше Величество, я молю вас о прощении…

Королева пожала плечами:

— Король оказал тебе честь. Ты не должна просить за это извинений у меня… Сколько раз это было?

— Ваше Величество…

— Сколько раз? — настаивала королева.

И вновь раздался этот смех.

— Так много, что ты и вспомнить не можешь? Это началось с карнавальной ночи, которую я устроила. А теперь мадам де Валентинуа уже вернулась, и твои услуги больше не требуются.

— Ваше Величество, я готова выслушать ваше приказание.

— Мое приказание состоит в следующем: сегодня ночью ты покидаешь Двор.

— Покинуть Двор?!

— Не беспокойся. Уже все оговорено. Помни, что ты носишь королевское дитя. Ты будешь окружена заботой, и, несомненно, ребенок будет возвращен ко Двору. Король, как тебе, конечно, известно, имел ребенка от девушки из Пьемонта. Это случилось, когда он был вдалеке от Франции. Ты понимаешь? Горячая кровь и некоторое безрассудство в руках того, кто может поразвлекаться немного, пока не отыщется что-нибудь получше.

Королева вновь рассмеялась.

— Это — путь всех мужчин, моя дорогая леди Флеминг, и короли в этом — не исключение.

Джанет спрятала лицо в ладонях и расплакалась.

— Мадам, — рыдала она, — умоляю вас, позвольте мне остаться. Я послана сюда опекать королеву Шотландии.

— У меня есть иной опекун для нее. Не надо так плакать. Это вредно для ребенка. Приготовься, чтобы отправиться через час. Там, куда ты отправляешься, будут женщины, которым захочется порасспрашивать тебя. Ты можешь сказать им, что беременна от самого благородного человека. Но не вздумай произнести его имя, хотя ты можешь описать все в деталях.

Дверь открылась: на пороге стояла Мария.

— Я искала везде… — начала она и увидела королеву Франции.

Мария тотчас сделала реверанс.

— Ах, — произнесла Екатерина, — вот и Ее Величество королева Шотландии.

— Я… я и понятия не имела, что обнаружу вас здесь, мадам, — сказала Мария. — Я искала Флеминг.

— Ты как раз вовремя — можешь сказать ей «до свидания».

— До свидания?!

Мария позабыла все церемонии. Она бросилась к тетке и обняла ее.

— Любимейшая тетя Джанет, что все это значит?

— Я… я… я уезжаю…

— О-о-о! Нет, нет, — закричала Мария. — Это из-за королевского ребенка?

Екатерина перебила ее:

— Так королева Шотландии участвует в твоем распутстве?

Мария произнесла:

— Мадам, леди Флеминг — моя гувернантка.

— Уже нет, дитя мое.

— Уже нет?!

— Леди Флеминг больше не годится для такой работы.

— Кто это сказал?

— Я это сказала.

— Мадам, леди Флеминг — моя тетя.

— У нас у всех есть родственники, имеющие сомнительную репутацию. Не надо молить о ее прощении.

— Я… я хочу, чтобы она была со мной.

— Моя дорогая маленькая королева, ты под присмотром короля и меня, и мы решили обойтись без премудростей.

— Я… я не понимаю.

— А я очень этому рада. Я беспокоилась, что под влиянием своей распущенной родственницы ты станешь весьма растленной.

— Пожалуйста, Мадам, не мучайте нас.

— Я? Я не делаю ничего, кроме как беспокоюсь о благоденствии в твоем сердце. Молоденькие девочки могут быстро навлечь на себя беду, особенно если они очень хорошенькие и высокого мнения о себе. У меня есть новая гувернантка для тебя. Она придет сегодня. Ты будешь довольна услышать, что мадам де Паруа берет на себя эти обязанности, которые леди Флеминг оказалась недостойной выполнять.

Королева улыбнулась и повернулась к леди Флеминг:

— Через час, не забудь.

А потом обратилась к Марии:

— Мадам де Паруа будет с тобой совсем скоро.

Королева вышла из комнаты, а леди Флеминг бросилась на свою кровать и дала волю бурным рыданиям.

А Мария неподвижно стояла с белым и гневным лицом, пристально смотря на дверь…

Королева Франции ввела женщину в апартаменты. Мадам де Паруа не могла скрыть своего удовлетворения, а королева ласково улыбалась.

— Ах, мадам де Паруа, это ваши подопечные.

Четыре маленькие девочки выстроились за Марией.

— Королева Шотландии ожидает вас, чтобы поприветствовать, — произнесла Екатерина.

Глаза Марии были мрачными. Она ведь виделась с королем. Она ведь упрашивала его не отправлять отсюда леди Флеминг и молила не назначать мадам де Паруа на ее место. Король был, как всегда, дружелюбен, но чувствовал себя неловко. Он говорил, что все это только женские дела. Назначение гувернантки для его дражайшей шотландской дочери — не его дело. Он хотел угодить ей, он хотел сделать ее счастливой и был уверен, что королева настроена точно так же. Ее шотландской гувернантке было необходимо уехать, — есть вещи, которые недоступны пониманию маленьких девочек, — и она должна доверять своим опекунам, которые делают для нее только хорошее.

Потом Мария отыскала Диану, но та приняла ее с ужасно неестественным видом.

— Мое любимейшее дитя, — сказала королевская пассия, — ты еще слишком юная, чтобы понять некоторые вещи. Леди Флеминг должна покинуть Двор, и королева Екатерина была бы глубоко возмущена любым вмешательством в дело о выборе гувернантки для тебя. Ее сердце полно заботой о твоем благополучии. Ты можешь доверять ей. Она желает тебе только добра.

Мария поняла, что на самом деле королю и Диане нет никакого дела до нее. Они баловали ее, потому что это было легко. Она была здесь таким же ребенком, как и в Шотландии. Она была во власти взрослых, и любовь, которую эти милые люди дарили ей, была только крошечной частью их жизни.

Вот о таких вещах она размышляла, готовясь приветствовать королеву и мадам де Паруа.

— Мы хотим, чтобы ты улыбнулась мадам де Паруа, — сказала королева.

Но Мария то ли не хотела, то ли не могла улыбнуться. Ее губы застыли; она могла только бросать сердитые взгляды на уродливую фигуру новой гувернантки. Екатерина взяла Марию за ухо и ущипнула, при этом улыбаясь.

— Королева Шотландии должна еще многому научиться, мадам де Паруа, — проговорила королева.

Из-за боли Мария была готова взвизгнуть. Она ощутила свое одиночество. Король и Диана были на конной прогулке далеко-далеко от нее. Они оставили ее во власти этих женщин.

— Я нахожу, что необходимо, — продолжала Екатерина, — подвергать наказанию моих собственных сыновей, зная, что однажды они могут стать королями Франции. Короли… королевы… все должны пройти эти уроки, и, когда чувство самоуважения разрастется до необычайных размеров, будет лучше всего подчиниться палке. Нет ничего лучше палки, прикладываемой к телу, чтобы выбить все высокомерие. Вы согласны со мной, мадам де Паруа?

— Да, конечно, Ваше Величество.

— А теперь, — сказала Екатерина, — улыбка приветствия для твоей новой гувернантки.

Мария приоткрыла рот, показывая хорошенькие зубки. Она должна была или избавиться от боли, или закричать.

— Хм, — произнесла Екатерина, — не очень-то яркая улыбка. Но на сегодня этого достаточно.

Мария бормотала, задыхаясь, про себя:

— Грубое… животное… дочка лавочника… я ненавижу тебя.

Она взглянула на королеву и новую гувернантку сквозь пелену слез. Екатерина была весьма довольна. С этого момента королева Шотландии начала понимать, что значит сражаться с таким врагом, как королева Франции.

По традиции в этот час в огромной комнате замка Сен-Жермен собирались дети королевской семьи.

Заправляла посиделками Мария, ей страшно нравилось это занятие.

Монсеньер Дю Белле читал свои стихи. Собравшиеся — а среди них такие знаменитости как Ронсар и Брантом[20] — знали, что посвящены они маленькой королеве Шотландии.

Столь именитые поэты при французском Дворе оказались, конечно, не случайно, а были приглашены как учителя для королевских детей.

Мария была их любимицей. И дело было здесь не только в ее прелести, вдохновлявшей поэтов. Мария совершенно искренне интересовалась их творчеством, и, кроме того, оказалось, что у нее очень неплохие способности к литературе.

Она всегда притягивала к себе внимание. Что касается дофина, так тот просто откровенно боготворил ее. Ему страшно хотелось сообщить буквально каждому, что Мария — его невеста. Среди поклонников Марии были и семилетний брат Франциска Шарль, и Генри де Монморанси, один из сыновей герцога Анн де Монморанси[21] верховного главнокомандующего королевской армии.

А Мария просто обожала такие мгновения всеобщего внимания к ней.

Последние шесть лет не прошли безоблачно для нее. Рядом все время была мадам де Паруа. Ей не составило труда стать единственным человеком, которого Мария боялась. Подленькая по своей натуре, она не упускала ни малейшей возможности донести о каком-нибудь проступке Марии. Даже пустячная провинность не оставалась для Марии безнаказанной. Ей дали понять, что она такая же вещь, как и все остальные дети. Нельзя сказать, что ее наказывали строже или чаще остальных, но получалось так, что маленькая Мария принимала все ближе к сердцу, чем другие, и мучилась от унижения собственного достоинства сильнее, чем от физической боли.

Она пыталась выпросить для себя другую гувернантку, но все было тщетно. Она говорила и с матерью, и кардинал тоже просил за нее, но Екатерина была непреклонна. А королю и Диане вовсе не было никакого дела до происходящего в детской.

Леди Флеминг больше никогда во Францию не вернулась, а ее сын был принят при Дворе как королевский ребенок. Он частенько появлялся в детской. Этот ясноглазый смышленый мальчик быстро завоевал любовь своего отца[22].

Когда мадам де Паруа рядом не было, Мария чувствовала себя совершенно легко и свободно, ну а если рядом были Франциск или маленький Шарль, то все вообще было замечательно. Ей очень хотелось, чтобы, став взрослым, Шарль оставил свои дикие замашки; уже доводилось видеть, как он иногда ни с того ни с сего начинал в ярости дубасить по стенам или избивать собак, прислугу, да любого, кто попадался под руку. Все это тревожило ее, но все же она любила обоих братьев очень крепко.

Многие, если не все, при Дворе уже заметили ее нежность и очарование. Поэт Брантом сравнивал в своих стихах маленькую шотландскую королеву с солнышком. А Франсуа, граф де Гиз, великий полководец и идол парижан, когда увидел впервые Марию, воскликнул:

— О святые! Да это дитя — самое прекрасное создание во всей Франции!

Шарль де Лотарингский, ее дядя, взяв однажды в ладони личико девочки, произнес:

— Твоя красота очарует всю Францию!

Сам король, бывало, нашептывал ей, что она — самая любимая из всех его дочерей.

В королевской детской собрали вместе отпрысков всей французской знати. Вокруг них вилось множество прислуги: десять камергеров, девять келарей, тридцать семь пажей и двадцать восемь vales de chambres[23]. А всяких докторов, аптекарей и парикмахеров и вовсе не счесть. А сколько же надо было разной еды для всей этой компании! Каждый день для них выпекали двадцать три дюжины хлебов, готовили восемь овец, четырех телят, пару десятков каплунов и голубей… Подавали и зайчатину, и оленину, и прочие деликатесы. Почти все время дофин и Мария были в детской с остальными детьми, но кушали они отдельно, в своей комнате и с собственной прислугой.

Всего в детской было около тридцати детей. Здесь была и двенадцатилетняя Елизавета с маленькой сестричкой Клод, младший брат Франциска Шарль[24], единственный баловень королевы Екатерины шестилетний Генри[25]. Вообще-то его окрестили Эдуардом Александром, но его мать, да и все вокруг звали его просто Генри. Невероятно красивый, с темными лучистыми глазами и явно проступающей итальянской примесью в крови, несмотря на внешнюю милость, он был совершенно неинтересен в общении. Еще была пятилетняя малышка Маргарита, по прозвищу Марго[26], девочка, не по годам развитая и казавшаяся старше своих лет.

Пьер де Ронсар заметил, что Мария совсем не слушает Брантома, а наблюдает за возящимися с играми детьми.

— Может, если вам наскучил Брантом, я что-нибудь почитаю для вас? — спросил он.

Мария с улыбкой ответила ему:

— Нет уж, стихов на сегодня хватит, ладно? Лучше расскажите о себе, о ваших друзьях…

Ронсар начал рассказывать, и постепенно вокруг стал собираться народ. Ронсар рассказал, как однажды увидел человека, обычного человека, читавшего небольшую книжицу. Этот человек как-то по-особенному держал книгу… И в тот же миг Ронсар понял, что его дальнейшая жизнь немыслима без книг, без литературы. Ронсар рассказал о Кассандре, своей возлюбленной, и прочел несколько сонетов, посвященных ей. Он вспомнил свое детство и молодость, когда он жил в доме Джин Энтони Бейф, где все страшно любили книги и чтение.

— Мы преклонялись перед книгами. Мы изучали греческий и латынь. Может, не было вдоволь еды и в доме было холодно, но книги были для нас питьем и хлебом. В этом доме и родилась наша «Плеяда». Просто мне, дю Белле, Бейф захотелось, чтобы Франция стала центром культуры, чтобы сюда за вдохновением потянулись люди…

Он все рассказывал и рассказывал, а Генри де Монморанси тем временем пододвинулся поближе к Марии и прошептал:

— Если бы только было возможно поговорить с вами наедине…

Мария прошла через сады Фонтенбло, главный Двор, фонтаны, направилась к лесному саду и тут заметила идущего ей навстречу Генриха де Монморанси…

…Этот мальчик был вторым сыном герцога Анн де Монморанси. Его отец был захвачен Филиппом Испанским в плен после поражения Святого Квентина. Король очень любил герцога и страшно переживал за него.

Как же красив был Генрих, в камзоле из розового атласа и зеленого бархата и в драгоценностях, подобранных с большим вкусом. Юноша принадлежал к «золотой» придворной молодежи, что совершенно естественно, ведь его отец — один из самых влиятельных людей Франции — был все время на виду.

— Ваше Величество! — Он поднес к губам руку королевы. Его глаза горели страстью.

У нее не было ни малейшего стремления к таким страстям, ведь они были так обыденны для Фонтенбло, Блуа, Шамбора. Да что там говорить, все это так привычно для французского Двора. Но она мечтала о любви дофина… Влюбленность поэтов радовала ее — это было возвышенно и как-то отдаленно… Было что-то необъяснимое в любви к ней кардинала Лотарингского. Эти ласкающие руки, в которых был намек на слишком многое… его изучающие взгляды… медленные поцелуи… Все это обезоруживало ее и немного пугало. Но ведь она еще дитя, а значит, в том возрасте, когда человек радуется легкому испугу. Ей было страшно представить себе, что любовь кардинала сменится на что-то дикое и необузданное. Она чувствовала, он все время ходит по лезвию ножа, но что-то говорило ей, что он никогда не переступит этой границы, хотя, временами, его страсть проходила так близко от нее, что почти касалась…

Все эти чувства были так непохожи на обычную любовь, но ей вовсе и не хотелось всех этих поцелуев, хихиканий, грубых прикосновений. С ней обращались по-королевски.

Генрих де Монморанси был юн и прекрасен, как она сама, но он принес ей совершенно иное чувство.

— Я видел, что вы пошли в сад, и не удержался, чтобы не последовать за вами, — произнес он на одном дыхании.

— Месье де Монморанси, нам не нужно быть наедине.

— Но я хоть изредка должен видеть вас наедине. Порой нам приходится делать то, что запрещено. Разве не так, Ваше Величество?

— Делать то, что нельзя, плохо.

— Вы уверены? Я чувствую себя сейчас лучше, чем при первой встрече.

— Вы не должны говорить такое, месье де Монморанси.

— Простите меня! Я говорю так от безнадежности. Я боготворю вас. Я должен высказать мои чувства… Вас любят многие! Но никто, ни один человек не любит вас так нежно и преданно, с такой безнадежностью, как я!

Он взял ее за руки и стал покрывать их страстными поцелуями. На нее нахлынули доселе незнакомые ощущения. Ей стало страшно, и она попыталась высвободиться. Она не переставала сравнивать его с Франциском…

Я предаю его! — в страхе подумала она.

— Вы не равнодушны ко мне! — вскричал Генрих.

— Мы должны вернуться во дворец, — с трудом произнесла Мария.

— Господи, я умоляю вас, еще несколько секунд. Я люблю вас, и в этом мое несчастье, ведь Вы скоро выходите замуж за дофина.

— Пусть это не делает вас несчастным. У меня — моя судьба, у вас — ваша…

— Да, конечно! Мой отец, когда вернется, женит меня на внучке мадам де Валентинуа. Эта жизнь несносна! Мы как пешки, которые передвигают с места на место, а наши желания здесь не в счет. Вы выйдете замуж за дофина. Ваша судьба — стать королевой Франции. А я… я вообще ничто… Я должен буду соединить два дома: моей семьи и королевской любовницы. Если бы мы только могли убежать далеко-далеко, на никому не известный остров… Если бы вы не были королевой, а я — сыном своего отца! Были бы вы деревенской девушкой, а я простым рыбаком… Ведь тогда мы были бы намного счастливее!

Мария и представить себе не могла, что она вдруг не королева. Она свято верила в то, что никогда не забудет об этом.

Но его слова и страсть в глазах как бы вели ее…

Он с горечью заговорил дальше:

— У моего отца пять сыновей и семь дочерей, и все мы должны зазывать удачу в наш дом. Мой старший брат был сильно влюблен в одну девушку. Он очень долго шел наперекор отцу. Но посмотрите сейчас: он женат на королевской внебрачной дочери Диане Французской, а каким величественным стал наш род, породнившись с королевской семьей! А я, женившись на внучке мадам де Валентинуа, еще более укреплю эти узы. Ведь тогда мы породнимся не только с королевским родом, но еще и с королевской любовницей! Какие мы будем сильные! Какое величие! И все лишь потому, что мы маленькие фигурки на шахматной доске, и все! А они кричат от боли… но разве это важно?! Важно лишь то, что возносит мой дом, мой род…

— О чем вы, месье де Монморанси?

— Да я говорю о том, что… хотел бы убежать с вами… туда, где людям легко и радостно… где нет соглядатаев… нет великих имен… нет ничего важнее, чем просто счастье. Мария, милая, если бы мы только могли убежать далеко… и от Франции, и от земли, где вы уже королева… Вы знаете, что там у вас творится? Вы знаете, что шотландская знать объединилась в лигу, которая хочет обратить Шотландию в иную веру. Ваша земля скоро станет землей еретиков… Мне тревожно за вас… Вы — ревностная католичка и королева земли еретиков!

— Я ничего не знала, — сказала Мария.

— Потому что вам никто ничего говорить и не собирался.

— Несколько лет назад я подписала бумаги, и моя мать стала регентшей Шотландии.

— Мария, вы делаете то, что вам прикажут. Вам скажут подписать — вы подпишете, скажут выйти замуж — вы выйдете замуж… Вы делаете то, что вам прикажут… Давайте немножечко помечтаем… Скажите, вы ну хоть чуть меня любите?

Нахмурившись, она отвернулась. Ее взволновала дикость его слов. Радость переполняла ее, но она чувствовала, что никогда не будет счастлива, предав Франциска.

— Я понимаю, — сказал Генрих, — они сделают из вас то, что захотят. Вы будете их послушной королевой. Ради них вы откажетесь от собственного счастья.

— Стать женой Франциска — вот мое счастье, — сказала с досадой Мария.

Она развернулась, чтобы уйти, но тут увидела двух человек, входящих в сад. Алое одеяние одного из них и черное платье другого все сказали ей: это были кардинал Лотарингский и королева Екатерина.

Раздался внезапный смех, на ненависти к которому Мария была выращена. Ей казалось, что Екатерина смеется нарочно, чтобы кому-то стало неловко или стыдно непонятно за что.

— Кардинал, посмотрите-ка, мы поймали наших птичек! — произнесла она. — Ну до чего же они мило смотрятся! Прямо-таки райские птички… У них испуганный вид… Сдается мне, их чуть было не схватил сокол…

— Или змея, Мадам, — донеслось от кардинала.

— Бедняжки! Какая может быть надежда, чтобы спрятаться от двух человек?

— Очень маленькая, Мадам.

А Мария и Монморанси бросились с почтением к ним в ноги.

Королева продолжала:

— Значит, эти два милых создания беседуют на свежем воздухе… Месье де Монморанси, я могла ожидать, что вы поведете себя так с кем угодно, но не с королевой Шотландии… Для меня было бы понятно, если бы я увидела здесь собственного сына… Но вас?!

— Мы совершенно случайно встретились, Мадам! — произнесла Мария, но предательский румянец смущения стал заливать щеки.

Кардинал насмешливо посмотрел на нее. Она поняла, что он ни капельки не рад встрече в саду.

А что касается королевы, то она была просто в восторге.

Марии вдруг показалась, что Екатерина вовсе и не хочет, чтобы Франциск и Мария поженились. Похоже, Екатерина была бы страшно довольна, окажись Мария увлеченной Монморанси.

Кардинал сказал:

— Знаете ли, Ее Величество и я думаем, что это уж слишком большое удовольствие для нас бегать по округе и искать вас…

Мария даже не успела ничего сказать в ответ, как Екатерина произнесла:

— Похоже, у шотландской королевы жар. — Ее тонкие длинные пальцы скользнули по щеке Марии. — А ты перегрелась…

— У меня болит голова… надо вернуться во дворец, там прохладно…

— Ну да… конечно… там прохладно… Кровать… задернутые шторы… как раз то, что нужно от вашей болезни.

Понимая, что кардиналу слышать это все неприятно, а Генриху так просто неловко, Мария с вызовом сказала:

— У Вашего Величества громадные познания в таких вопросах. И все это благодаря вашей наблюдательности. Но в этом случае я осмелюсь сказать, что вы ошибаетесь. Это всего лишь головная боль от жаркого солнца.

Белоснежная в кольцах рука опустилась на плечо Марии, и девочка вздрогнула.

— Я ошибаюсь редко, — проговорила королева. — Ты права, я, возможно, даже слишком наблюдательна. От меня можно утаить лишь самую малость… А теперь месье де Монморанси проводит тебя во дворец… И не забудь о моем лекарстве: постель… задернутые шторы… закрытая дверь, чтобы слуги не беспокоили тебя. Это будет в самый раз. Ступайте… а мы с кардиналом продолжим прогулку…

Мария присела в реверансе, Монморанси поклонился, и они ушли во дворец. Мария торопливо распрощалась с Монморанси и отправилась к себе в покои, где к ней бросились встревоженные Флем и Битон, но она отмахнулась от них — болела голова, и все, что хотелось, так это отдохнуть в тишине.

Занавески вокруг кровати бесшумно ушли в сторону, и Мария, открыв глаза, увидела облаченную в алое фигуру кардинала. На его скрещенных руках вспыхивали драгоценные камни.

— Месье?! — воскликнула она, вскакивая в кровати.

— Лежи, лежи, дитя мое, — произнес он, садясь на краешек постели и опуская ей на лоб руку.

Она откинулась на подушки.

— До чего же ты красива, — приглушенно сказал он.

— Я прилегла отдохнуть…

— Как и посоветовала Ее Величество!

— Я… не думала, что… кто-то придет…

— Хочешь, чтобы я ушел?

— Нет… нет… но…

— Успокойся, моя маленькая. Зачем пугаться? Королева совершенно правильно посоветовала тебе вернуться во дворец… Тебе, такой чистой и непорочной, нехорошо видеться с юношей с репутацией Монморанси.

— Его репутацией?!

— Тебе удивительно это слышать? Ты думала о нем лучше, чем мне казалось.

— Но я не слышала ничего дурного о нем!

— У всех молодых людей плохая репутация.

— Это неправда!

— Ну если бы ты узнала о всех их тайных мыслях и желаниях… Они кичатся своими богатствами, а жалкий опыт выдают за великую мудрость. А простенькие девушки легко становятся их жертвами. Потом они будут обсуждать их достоинства в компаниях дружков. Слышала бы ты непристойные разговоры, что ведут среди своих эти галантные кавалеры! Ты ужаснулась бы!

— Но я не простушка!

— Конечно, нет.

Его руки скользнули под ее тело, и он наклонился немного вперед, пристально вглядываясь ей в лицо… Он прильнул к ее шее долгим поцелуем, и Мария услышала как гулко бьется ее сердце. Она не могла шевельнуться, как будто связанная невидимой нитью. Сейчас он отпустил себя на волю, и его странное чувство как бы обволакивало Марию.

Кардинал мягко заговорил:

— Нет, ты совсем не простушка, родная моя… Ты — мое второе Я. Тебя никто никогда не любил так, как я. Мы вместе проникнем в мир духа. Я и ты станем как одно целое и вместе поведем Францию.

— Я… не понимаю вас…

— Ты еще просто не можешь этого сделать, но однажды ты поймешь, что ты и кто ты для меня и что именно я сберег тебя, твою чистоту и непорочность.

Он изменился, вновь спрятав свои чувства. Когда он сел на кровати прямо, Мария увидела, как пронзительно выделяются глаза на его бледном лице.

— Мария, — сказал он, — я слышал, на границе Шотландии и Англии идет война. Люди грабят города и деревни… уводят скот… и, как скот, уводят женщин. Они насилуют их… на деревенских улочках и в лугах… Они издеваются над ними так, как ты себе даже представить не можешь. А наши расфранченные щеголи, что, лучше? Нет! Они такие же, как эти приграничные южане. Эти южане — насильники, а наши щеголи — совратители. И те, и другие берут женщину, как пробуют яблоко, а потом обсуждают вкус. Если один откровенно безнравственен, то другой под плащом галантности полон лжи.

— Зачем вы мне это все говорите?

— Потому что ты на пороге женственности. Пресвятая Дева Мария! Да твой дядя Франсуа убил бы Монморанси, узнай он, что Генрих оскорбил тебя.

— Да что вы, дядя! Он ничем не оскорбил меня. Он держался как истинный рыцарь!

— Это — начало совращения, его первые шаги, моя дорогая… Признак того, что душистое ложе приготовлено. А нам ведь неизвестно, будет ли он хвастать перед друзьями или нет…

— Да ему нечем хвастать, дядя!

— Хвастун прекрасно может из пустяка сделать нечто. Я предупрежу его… А вот тебя больше наедине с ним видеть не должны. Будь с ним по-прежнему доброжелательна, но помни: он как твои южане, точно такой же. Он не пропустит даже едва заметный интерес с твоей стороны к его словам. А потом будет бахвалиться перед дружками легкой победой, и они еще захотят обойти его.

Мария спрятала пылающие щеки в ладошках:

— Дядя… ну я прошу вас… не надо… не надо такое говорить! Я не могу это слышать! Ведь ничего же не было!

Кардинал поцеловал ее в лоб и сказал:

— Мария, милая моя, ну конечно, ничего не было… Сбереги свою непорочность для наследника Франции… Уж если кто и будет, то явно не сын коннетабля.

Он припал поцелуем к ее губам, и у Марии перехватило дыхание. В такие мгновения ей казалось, что между ними почти нет никакого пространства…

Буквально в следующую же секунду он встал и, улыбаясь, произнес:

— Отдохни, родная моя… и… подумай над тем, что я тебе сказал.

Он ушел, а она еще долго вспоминала встречу в саду. Монморанси оказался другим… Она представила, как он зазывал бы дружков посмотреть, как он будет совращать королеву…

Она уткнулась лицом в подушки, в который раз тщетно пытаясь выбросить из головы все эти мысли.

Пребывая в мрачном расположении духа, кардинал отыскал брата.

— Надо торопиться со свадьбой, — сказал Шарль Франсуа. — Мы просто обязаны устроить все как можно скорее.

— Но Мария так молода, а дофин еще моложе, — с сомнением произнес граф.

— Но есть причина для такой спешки, есть даже две причины. Первая: здоровье дофина становится все хуже и хуже. Ты думал, что произойдет, если он умрет до свадьбы?

— Да это же будет просто катастрофа! — вскричал граф. — А если мы еще и маленького Шарля не сбережем для нее…

— Он на восемь лет младше… Придется долго ждать, прежде чем его можно будет женить… Свадьбу надо сыграть до конца года обязательно. И вторая причина, брат: я видел Марию вместе с сыном твоего врага. Они гуляли по саду.

— Почти любой молодой человек при Дворе может оказаться сыном моего врага, — ядовито заметил Франсуа. — Чем больше власти, тем больше врагов… О ком ты говоришь?

— О Монморанси. Вместе со мной в саду оказалась королева. Сдается мне, она была очень даже рада увидеть такую картину. Ей, похоже, страшно хотелось «раздуть» больше, чем есть на самом деле. Мария пожаловалась на головную боль, и Екатерина не удержалась от намеков на постель как самое хорошее лекарство в таких случаях.

— Тревожно это все, — задумчиво произнес Франсуа.

— На самом деле тревожиться не о чем. Ты — герой Парижа… да что там Парижа — всей Франции! Люди смотрят на твой шрам и кричат: «Vive le Balafre![27]»

Сейчас хорошее время… Ты мог бы настоять на браке, а король вряд ли отказал тебе… Это — наш час, Франсуа! Нельзя упустить такое.

— Пожалуй, ты прав, Шарль, — ответил граф.

При встрече с королем и королевой Франсуа де Гиз даром времени не терял и сразу заговорил о деле.

— У меня есть просьба, и я надеюсь, что вы, Ваше Величество, и вы, Ваше Величество, отнесетесь снисходительно ко мне, хотя я отнимаю у вас время.

— Это время — в твоем распоряжении, кузен, — успокоил его король.

— С того дня, когда моя племянница приехала во Францию, прошло уже много лет. Как же трогательно видеть ее и дофина вместе… Эти дети мечтают о браке, и мне кажется, что нужно пойти им навстречу и устроить свадьбу как можно быстрее.

— А для меня они все время дети, — произнес король. — По-моему, как раз вчера я зашел в детскую, а там оказались малышка Стюарт и Франциск. Боже мой, до чего же восхитительное дитя!

— Роду де Гизов лестно слышать, — ответил граф, — что наша дочка пришлась так по нраву Вашему Величеству. Я даже осмелюсь сказать, что мне кажется, Мария сделала из дофина совершенного нового человека!

Екатерина метнула на мужа взгляд и пробурчала:

— Месье де Гиз, все ваши слова — истинная правда. Мария неописуемо очаровательна… На ее лице все время играет улыбка, словно она хочет вскружить голову всем мужчинам Франции. Из нее получится прелестная жена дофина… но… всему свое время.

— Да это время настало! — высокомерно произнес граф.

Такие нотки в голосе графа задели короля, что страшно обрадовало Екатерину, но она быстро опустила глаза, чтобы не выдать радости, и заговорила:

— Если я не права, прошу вас, Ваше Величество и месье де Гиз, поправьте меня, но… мне кажется, эти двое еще совсем дети. Они дети, которых все любят, и все желают им только добра. Я думаю, обвенчай их сейчас — и супружеская жизнь окажется слишком суровым испытанием.

Она проникновенно взглянула на короля… Екатерина поняла, что напомнила королю об их собственной ранней свадьбе. Король был тогда так же молод, как сейчас Франциск, а рядом с ним была Екатерина — тихая невзрачная итальянская девочка, которую он никогда не любил…

Король немного помедлил, а потом произнес:

— Я согласен с королевой. Наши дети еще слишком малы. Пусть потерпят годик.

Чувствуя неудачу, граф с раздражением начал, было, говорить:

— Ваше Величество, а мне кажется, что сейчас самое, что ни на есть, подходящее время…

Король холодно прервал его:

— Месье де Гиз, ваше мнение, к сожалению, не совпадает с мнением королевы и моим собственным.

Обескураженному и взбешенному графу ничего не оставалось, как раскланяться и уйти. Вопрос о браке ему разрешить не удалось.

Однако ни кардинал, ни граф не были людьми, пускающими дела на самотек. Кардинал вообще считал, что промедление здесь смерти подобно.

Шарль был осторожнее Франсуа и на прогулке с королем завел разговор издалека… Он вспомнил о протестантах Шотландии, заметив, что им очень хочется отвернуть страну от Рима. А король, этот ревностный католик, просто не мог не видеть, как это опасно.

— Вашему Величеству ведь известно, что Джеймс Стюарт, брат моей племянницы, тоже протестант. С ним вместе такие влиятельные люди Шотландии, как Мортон, Аргайл, Эрскин… Они борются с католической Шотландией в открытую!

Король кивнул в знак согласия, а Шарль продолжил:

— Может получится, что они-таки возведут на трон этого бастарда. Они только об этом и мечтают!

— Кто знает, до чего их доведет Нокс[28]…

— Они вполне могут заявить, что безродный протестант в любом случае лучше королевы-католички.

— Ну уж этому не бывать! Мы отправим туда солдат, и они утихомирят их.

— Ваше Величество, сейчас не времена Святого Квентина, и мы уже не так сильны. Я рискну предположить, что этих варваров можно заставить уважительно относиться к королеве, если ее положение в обществе станет более серьезным. Будь она не только королевой Шотландии, но и женой дофина, они бы подумали дважды, прежде чем защищать бастарда.

— Но я уже сказал твоему брату, что и я, и королева считаем, что Мария и Франциск еще слишком молоды.

— И вы, Ваше Величество, как всегда, были правы. Ах… эти маленькие королевы и короли… Порой им приходится выходить замуж и жениться даже слишком рано… Как же славно, что дофин обручен с той, в кого влюблен, по-моему, еще с колыбели. Это просто судьба, Ваше Величество. Так может повезти лишь некоторым.

— Ты прав. Я не против этого брака, просто боюсь поломать ту нежную дружбу, что сейчас между ними. Она так греет меня…

— А иначе и быть не может, ведь Ваше Величество не только король, но и любящий отец.

— Я бы хотел быть именно таким…

— И они тоже этого хотят…

Кардинал помолчал, а потом продолжил:

— Ваше Величество, если я правильно понимаю, то вам бы хотелось устроить этот брак до того, как вам понадобится помощь Шотландии в войне против Англии… Вам ведь нужна будет поддержка, так ведь?

Король молчал. Он все прекрасно понимал. Все, сказанное кардиналом, было верно. Король был солдатом, и ему очень нужна была уверенность, что Шотландия поможет… А этот брак такую уверенность ему дал бы…

Он продолжал молчать, а кардинал вновь заговорил:

— Ваше Величество, я тут составил документ… Если он будет подписан, то принесет большую пользу Франции. Может, это все не очень-то и вовремя, но я пекусь только о благе страны… Возможно, Мария и не подпишет этого, пока не сыграют свадьбу…

— Что за бумага? — спросил король.

— Если Марию уговорить, то, в случае ее смерти и если она не оставит наследников, шотландская корона переходит Франции. Кроме того, она отпишет Вашему Величеству или вашим наследникам свои права на английскую корону…

— Да как же она может подписать такое?! У нее нет на то власти. Это невозможно сделать без согласия парламента и регентши.

— Она — королева Шотландии!

— Ты думаешь, она подпишет? Бедное дитя, она не ведает, что творит.

— А я ей все объясню.

Соблазн был просто огромный. Король убеждал себя, что сначала он — король, а потом — отец. Окажись Шотландия во власти Франции, как бы изменилась эта несчастная безумная страна…

— Она подпишет, — мягко произнес кардинал. — Она будет только рада сделать это, ведь она так любит вас. Ей очень хочется как-то отблагодарить вас за все, что вы для нее сделали.

Король закивал. Как же это соблазнительно — корона Шотландии для него и его наследников…

— Я думаю, — вновь заговорил кардинал, — что как только она поймет, что для вас она настоящая дочка, то с радостью поставит свою подпись под этой бумагой…

— Они любят друга и давно вместе, — произнес король. — Я думаю, они обрадуются, узнав, что могут пожениться.

— Хочу поскорее сообщить эту новость племяннице!

— А я скажу сыну. Я знаю, в день свадьбы он будет самым счастливым во всей Франции!

Вот так король постарался заглушить свою совесть, а у кардинала и вовсе не было никаких мучений, потому как и совести тоже не было.

Король вместе с хранителем печатей Франции дожидались Марию и кардинала. А Шарль, прежде чем отправиться на встречу, зашел к Марии, чтобы объяснить что к чему.

— Это просто формальность. Все, что тебе нужно, так это подписать документ.

— Что за документ, дядя? Мне что, не нужно даже читать? Вы ведь всегда говорили: перед тем как подписывать что-то, надо очень внимательно прочесть…

— Не обременяй себя. Язык законодателей — скучнейшая вещь. Все, что тебе нужно знать, я расскажу. Это маленькое дело касается долга Шотландии Франции. Согласно этому документу, твоя страна обещает выплатить его, когда появятся деньги.

— Да, да, я очень хочу, чтобы это было сделано.

— Ну значит, так и будет.

— Но все выглядит так серьезно…

— Ты — королева и не забывай об этом. В будущем очень часто будет так, что придется следовать разным формальностям, кажущимся совершенно ненужными.

Мария заулыбалась, и они отправились на встречу.

И вот в залитой солнечным светом зале дивным апрельским днем Мария подписала документ, согласно которому она отдала то, что ей не принадлежало, опозорив себя этой подписью. Ей не было еще и шестнадцати… юная девушка, не виновная в том, что натворила.

Мария наряжалась к свадьбе. Вокруг нее суетились, помогая, несколько слуг и ее четыре тезки.

Вот она стоит в подвенечном платье… Белоснежная камка усыпана драгоценностями… Мантия и шлейф из серого с голубизной бархата искрятся жемчугом… Золотая корона в жемчугах, алмазах, рубинах и сапфирах… Свадебное одеяние было таким тяжелым, что Мария еле стояла на ногах.

— Самая прекрасная невеста на свете! — воскликнула Флем.

Мария рассмеялась в ответ.

Она представила, как люди на улицах будут приветствовать ее по дороге от королевского дворца до кафедрального собора Нотр-Дам. Парижане любили маленькую королеву, а ее свадьба с дофином принесла празднества, доселе невиданные.

Франциск был на вершине счастья и даже не слишком нервничал. Он лишь сказал, что был бы в ужасе, если бы пришлось жениться на ком-то другом, а не на ней.

Вид приехавших на свадьбу послов Шотландии опечалил Марию. Как все-таки непохожи эти две страны! Одежды послов смотрелись грубо, а сами шотландцы с подозрением поглядывали на французов. Теперь-то Марии стало ясно, почему французы насмешничали над ее соотечественниками. Она почувствовала себя как-то неловко.

Кузен Джеймс тоже не порадовал ее. Вроде он был по-прежнему дружелюбен, но у Марии все время было ощущение, что он как-то воровато подглядывает за ней.

Кардинал предупредил ее, чтобы она была настороже с братом и ничего не говорила ему о недавно подписанном документе. Мария привыкла за долгие годы слушаться Шарля и не задавать вопросов. Вот потому никто ничего и не узнал.

Все ее тревоги улетучились, как только процессия направилась к кафедральному собору.

По правую руку от Марии шел король, а по левую — Франсуа де Гиз. Две маленькие девочки несли шлейф свадебного платья, с трудом приподнимая его — так тяжел он был. Следом за ними следовали королева Екатерина, королева Наваррская и придворные дамы.

Король Наваррский[29] шел вместе с дофином, а за ними — два принца: угрюмый маленький Шарль и полный веселья Эдуард Александр, страшно довольный своими новыми драгоценностями.

В дверях кафедрального собора процессия остановилась, Марию и дофина поставили рядом друг с другом.

Генрих II снял кольцо с пальца и передал его кардиналу Бурбонскому… И вот под синим парижским небом, в солнечный день Мария, королева Шотландии, обвенчалась с французским дофином…

Стараясь подбодрить дофина, она улыбнулась ему, даже в эти мгновения не забывая, что ему, должно быть, все это веселье в тягость и вообще от криков толпы у него может разболеться голова, а тяжесть свадебных одежд просто мучительна…

Он, казалось, намертво вцепился ей в руку, не сводя глаз с лица Марии. Видимо, он пытался убедить себя, что все это не сон, не видение и чудесное создание в великолепных одеждах рядом с ним — его Мария.

Церемония закончилась, и они возвратились в королевский дворец, где уже был накрыт роскошный стол.

И пусть два человека стоят за их спинами, говорил он Марии, пусть держат над ними эти золотые короны, пусть вокруг толпы людей, а свет украшений почти слепит его… Самое главное то, что они вместе и любят друг друга! Все остается по-прежнему, только теперь они муж и жена.

…Потом гости танцевали. Приглашение короля на танец с ним совершенно очаровало ее, и Мария с радостью присоединилась к танцующим. Они медленно кружились в величественной паванне[30].

— Ты счастлива? — спросил ее король.

— Милый папа, конечно!

— Тогда я тоже счастлив. Все, кто видел тебя сегодня, никогда не забудут тебя.

— Этот день навсегда останется и со мной тоже.

— Ты и Франциск будете счастливы.

Она встретилась взглядом с Франциском, танцующим со своей матерью, и все поняла: ему надо бы уйти, он нехорошо выглядит. Король проследил за ее взглядом и спросил:

— Ты всегда будешь заботиться о нем, ведь так?

— Всегда.

— Ему очень это нужно.

— Я так рада стать женой дофина, но ни за что не хочу быть королевой Франции, папа. Я очень надеюсь, что мне не придется ею стать. Ведь если ты жив, папа, значит, я не королева Франции!

— Дитя мое, я так люблю тебя!

К четырем часам дня бал закончился, но празднества продолжались. Все перебрались через Сену во дворец Юстиции.

Марию провезли в золоченой с серебром карете. Проезжая через толпы людей, она слышала, как народ кричит:

— Долгие лета, королева — жена дофина!

А между собой они шептались:

— До чего же хороша и как непохожа на итальянку…

Екатерина делала вид, что вся эта болтовня ее не касается, и она принимает такое от парижан так же, как от собственного мужа — со смиренной улыбкой.

А как же ликовал народ при виде короля на боевой лошади. Но самые восторженные крики раздались, когда появился рослый мужчина в одеждах с позолотой. Этот человек не мог скрыться ни под какими нарядами! Его рост, впрочем как и шрам на лице, сразу привлекал внимание.

— Vive le Balafre! Долгие лета великому де Гизу! — кричала толпа.

Он знал, как завладеть сердцами этих людей. Они прекрасно помнили, как он разогнал каких-то шутов на помосте, чтобы те не мешали толпе видеть новобрачных.

— Да благословит тебя Господь, Франсуа!

Вот так, сквозь толпу свадебная кавалькада пробиралась ко дворцу Юстиции. Там был бал, а потом — великолепный ужин. На балу было веселье, какое редко можно увидеть даже при французском Дворе. Она сказала Франциску, что этот день — самый счастливый в ее жизни. Он улыбнулся в ответ и произнес, что тоже страшно счастлив, но будет еще более рад, когда они наконец останутся наедине.

Взрыв смеха вызвал маленький Генрих де Гиз с детьми, проехавшись на игрушечных лошадях. Каждую лошадку тянул лакей. Пони были так изумительно украшены золотом и серебром, что смотрелись лучше живых. Вся эта компания остановилась перед новобрачными и пропела хвалебную.

И лишь шотландские гости держались до странного невозмутимо. Было видно, что все это веселье, танцы, драгоценности, сладкие комплименты и томные взгляды между мужчинами и женщинами им не по нраву. Они стояли в стороне, окружив Джеймса Стюарта, как бы готовые защищаться, только неизвестно от чего.

Но больше всего восторгов было, когда в бальном зале появились галеоны. Да, да, настоящие галеоны проскользили по полу, разукрашенному под море! Серебряный газ парусов надувал искусственный бриз… Все выглядело как наяву! Лакеи подвели галеоны к столу, за которым сидела королевская семья. На первом корабле был король, на втором — дофин, на третьем — принц Конде; за ним следовал Франсуа де Гиз, а последним — король Наваррский. Напротив сидящих в галеоне было пустое кресло, и каждому предстояло взять одну из дам королевской семьи на борт.

Это развлечение устроил граф де Гиз и был ужасно горд, что все получилось так славно.

Позже Мария и Франциск сидели рядышком, слушая стихи Ронсара и Дю Белле… Конечно же, стихи были во славу короля Франции и новобрачных. Сколько же в этих строчках было радости за союз, объединивший две страны!

— Мария, — прошептал измученный Франциск, — ну неужели это никогда не кончится, а?

Она нащупала его ладошку и легко сжала ее, стараясь приободрить дофина. Несчастный маленький человек! Он же просто смертельно устал… Франциск хотел, чтобы все наконец закончилось, а Марии — чтобы это веселье не имело конца…

…Они лежали рядом в супружеской постели, сбросив с себя сверкающие свадебные одежды…

— Я бы умер со страху, если бы здесь была не ты, а кто-то другой, — тихо сказал Франциск.

— Я бы тоже, — ответила Мария, — окажись здесь вместо тебя другой человек.

Дофин радостно рассмеялся, а Мария прекрасно знала, как успокоить его. Все было просто — она чувствовала Франциска. Ему повезло, что у него оказалась такая жена.

— Я буду сильным, Мария, — произнес он. — Я стану как дядя Франсуа. Париж будет приветствовать меня криками… у меня тоже будет шрам… Я стану как отец — спокойный и сильный!.. Как замечательно, что ты такая, какая ты есть!

— И это прекрасно, что ты, Франциск, такой же…

— Я люблю тебя, Мария…

— И я люблю тебя, Франциск.

— Чтобы ни стряслось… ведь все будет хорошо, да?

— Конечно, Франциск. Не беспокойся ни о чем. Спи.

Она видела: он уже почти спит. Он прижался к ней, и Мария обняла его, как бы защищая.

— Я так рад, — пробормотал он, — так рад… что ты — моя жена…

И дофин провалился в сон.

Медовый месяц молодые должны были провести в милом старом замке, построенном еще отцом Франсуа де Гиза в Вилле-Котре. Вместе с ними туда приехали всего лишь несколько слуг. Народу в замке оказалось совсем немного, и Франциску и Марии никто не мешал общаться.

Это были самые счастливые недели в жизни Франциска. Дни казались бесконечными. Это были даже не дни, а сплошная радость. Бывало, Франциск валялся на лужайке перед фонтаном, а рядом сидела Мария, читавшая ему какую-нибудь книжку. Иногда они вместе отправлялись на конную прогулку в лес. С ними больше никто не ездил, они были только вдвоем. Они пускали лошадей шагом, а потом неожиданно галопом, и тогда почти летели бок о бок друг с другом по зеленому ковру травы.

В Вилле-Котре с легкой руки Марии дофин научился не бояться лошадей и неплохо держаться в седле.

Мария умудрилась сделать так, что Франциск начисто забыл о своих болезнях. Она позволила ему ощутить себя Мужчиной.

К его превеликой радости, их свадьба не подвела чему-то итог, не оказалась концом всего. Мария тоже очень радовалась, что все остается по-прежнему, только теперь она жена дофина и они могут быть вместе ночью и днем.

Как же славно, что в Вилле-Котре было так мало народу. Мать со всем Двором была в Ле Турне. Можно сказать, почти никто не беспокоил Франциска, кроме единственного человека — кардинала Лотарингского. Дофину казалось, Шарль все время подглядывает за ним. От него веяло чем-то зловещим.

Все было бы ничего, если бы не болезнь Марии, которая временами одолевала ее. В детстве она была крепким ребенком, но, став старше, нередко падала в обмороки.

На беспокойство о ее здоровье и сослался кардинал, появившись неожиданно в замке. Когда дофин увидел, кто приехал, его охватил беспричинный ужас. А Мария же с радостью бросилась приветствовать дядю.

Кардинал обнял детей и сказал:

— Это тайный визит. Я просто не мог удержаться и не повидать вас. Да еще к тому же прослышал о твоей болезни, Мария.

Кардинал с тревогой взглянул на лицо девушки. Ее кожа была восковой бледности. Это выглядело притягательным, но, увы, не свидетельствовало о крепком здоровье. Шарль вспомнил о разговоре с Франсуа. Тогда он сказал брату, что его пугает, когда власть над страной в руках двух тщедушных ребятишек. Он рассказал Франсуа о встрече с врачами дофина. Кардиналу удалось вытянуть из них, что, оказывается, шанс, что мальчик протянет хотя бы лет до двадцати, очень мал.

Все эти тревоги и вынудили Шарля посетить детей.

Он внимательно посмотрел на дофина и Марию… Он прекрасно понимал их. Дофин — больной мальчик, так ослаб от своего недуга, что у него не было сил на порывы страсти. А Мария… Однажды она выпустит на свободу свою страстность. В этой надежде, затаившейся в ней, и был секрет ее страшной притягательности. Почти каждый мужчина должен был чувствовать это и втайне желать стать как раз тем, кто разожжет этот чувственный огонь. Мария была сдержана, но все из-за гигантского чувства самоуважения. Оно как дымка прикрывало ее чувственность. Убрать этот флер — и предстанет настоящая Мария — страстно желающая, даже распутная. Разбуженная в ней женщина заставит забыть Марию, что она — королева.

Шарль очень хотел сохранить в неприкосновенности этот покров. Он лишь однажды слегка приподнял его, но тут же опустил. Он был слишком стар и мудр, чтобы позволить чувствам править собой. С Марией нужно быть осторожным… Он представил, что вдруг Генри де Монморанси сорвал бы этот чудесный покров… Как все-таки хорошо, что ему удалось представить Генриха таким мерзким.

Кардинал охранял Марию. Она была его творением. Та дружба, что была между ними, была для него слаще откровенных чувственных переживаний. Пусть она останется его простодушной племянницей. Однако ей все же придется вкусить плод с древа познания — Гизам был нужен наследник.

Шарль вслушивался в болтовню Марии. Она рассказывала об успехах Франциска в верховой езде. Кардинал потрепал Марию по щеке и сказал, что ему грустно видеть, что она нездорова, предложив ей пойти прилечь.

— Нет! Нет! Как же можно? Вы ведь приехали! — запротестовала она.

— Вот как раз поэтому пойти и прилечь, — ответил он. — Я просто не могу позволить, чтобы твой энергичный муж так утомлял тебя…

Услыхав такую похвалу в свой адрес, Франциск был не в силах скрыть самодовольную улыбку.

Мария сказала:

— Мы, пожалуй, слишком далеко уехали вчера на лошадях… Немного далековато… для меня.

— Вот потому-то пойди приляг, а Франциск покажет мне своих лошадей.

На том и договорились. Марии было приятно видеть, что дофин уже меньше боится Шарля. А как он умолял ее раньше не оставлять его один на один с кардиналом…

Мария оставила их, а Шарль тепло улыбнулся мальчику. Кардинал был великий актер — этой дружелюбной улыбкой он прекрасно скрыл презрение к дофину.

— Вы… вы… ведь хотели взглянуть на конюшни, да? — с опаской спросил Франциск.

— Да…

Кардинал был так мил, что Франциск начал, было, думать, что валял дурака и зря боялся Шарля. Они побывали на конюшне, а потом отправились побродить по округе.

— Я ни капли не сомневаюсь, что ты очень хороший муж, — заговорил кардинал.

— Я очень люблю Марию, — сказал дофин. — Я готов умереть ради нее.

— Ей от тебя нужно нечто большее, чем смерть.

— Пусть только пожелает — я все сделаю!

— Она выглядит печальной.

— Ну что вы?! Она так счастлива. Она сама так говорит.

— Когда она думала о браке с тобой, она радовалась. Я думаю, что сейчас уже все иначе.

— Я… я… не понимаю, о чем вы?

— Ты дал Марии чудесный титул. Ты сделал ее женой дофина. Но в браке есть еще кое-что, кроме титулов. Марии нужен любовник. У нее должен быть ребенок.

Дофин вспыхнул и не знал, куда глаза девать от смущения. Он почти расплакался от беспомощности. Как же он был прав, что остерегался Шарля.

Губы кардинала растянулись в усмешке.

— Скажи мне, — потребовал он, — я прав или нет, что Мария разочаровалась в своем любовнике?

— Марии не нужен…

— Марии не нужен?! Да нужен он ей, нужен!

— Но она говорила…

— Пресвятая Дева! Да как можно так отстать в любви, что спрашивать, чего она хочет на самом деле?! — Кардинал презрительно расхохотался, а потом заговорил дальше. — Твой дед встал бы из могилы, да пришел сюда с кнутом, услышь он такое. Ты опозорил и Францию, и род Валуа!

— Но если нам не хочется…

— Бедная Мария! Теперь-то мне понятно, чем она больна. Она в томлении… Мальчик, послушай меня. Ты — жалкая тряпка, ты упрашиваешь жену не требовать от тебя того, что требуют от мужчин. Да вся Франция отвергнет тебя! Будешь ли ты после этого французом? Теперь я знаю, почему грустит Мария. Моя бедная племянница! Моя несчастная племянница!

— Да как… как… вы смеете?! — заикаясь, произнес Франциск. — Не забывайтесь! Вы говорите с дофином!

— Не забывайтесь! Если бы Господь сделал так, чтобы я забыл об этом… Я не хочу принадлежать земле, наследник которой — трусливая девчонка, выдающая себя за мужчину.

— Я… я… пожалуюсь королю…

— Я тебя очень прошу: не надо этого делать. Не добавляй ему седых волос. Ему лучше не знать, что он породил чудовище, рядом с которым самой прекрасной девушке Франции вполне достаточно быть просто его женой и все.

— Вы явились сюда специально, чтобы мучить меня!

Кардинал схватил мальчика за руку и с набожным выражением лица возвел к небу глаза:

— Нет, сын мой. Я явился, чтобы посмотреть, как ты выполняешь свой долг. Долг не только по отношению к моей племяннице, но и к своим предкам.

Лицо дофина затряслось:

— Я… я…

Шарль обнял юношу за плечи и сказал:

— Мой дорогой мальчик, мой любимый дофин, я был груб. Иногда нужно быть жестоким, чтобы быть добрым. Я хочу помочь тебе. Я прекрасно понимаю, ты молод и у тебя нет здоровья сверстников. Ты не шляешься с ними по деревенькам и не играешь в их игры. Поверь, пожалуйста, я хочу помочь тебе. Вы должны выполнить свои брачные обязанности.

Шарль нежно рассмеялся и продолжил:

— То, что ты отвергаешь, принесет тебе великую радость. Помнишь, как ты первый раз сел на лошадь и страшно испугался? Земля казалась такой далекой, и ты ужасно боялся упасть. Ты пообещал себе, что больше никогда не сядешь в седло. А как ты радуешься сейчас, научившись ездить верхом! И здесь получится то же самое! Тебе будет стыдно, если ты убежишь от этого. Тебе будет стыдно до конца твоих дней. Ты понимаешь меня?

— Да, — ответил дофин.

— Я знаю, ты вырастешь сильным. Ты станешь мужчиной — настоящим наследником короны своего отца!

Они возвратились во дворец.

— Не рассказывай Марии о нашем разговоре, — предупредил кардинал. — Это было бы неумно. Ей вряд ли будет приятно узнать, что ее мужа подталкивали к исполнению супружеского долга.

Лицо дофина превратилось в маску. Он не был больше счастливым молодым мужем — перед ним лежал его долг, исполнение которого вселяло в него ужас.

Перед отъездом кардинал заглянул к Марии. Ему незачем было задерживаться в замке. Он сделал то, что хотел, и этого пока достаточно.

А король считал, что молодые должны сами разбираться между собой. Когда дело касалось детей, король становился сентиментален. Он очень хорошо помнил свое испытание ранней женитьбой. А что до королевы, так у той вовсе не было желания выполнять этот долг, хотя у кардинала были сомнения в искренности этого.

А дому Гизов так нужен был ребенок Марии!

Все будет в порядке, — размышлял кардинал по дороге из замка. — Я влил немного мужественности в этот комок испорченного мяса, называющего себя дофином Франции. Жаль только, что у моей любимой будет такой недостойный попутчик в первом путешествии в наслаждение телом.

После кардинала в Вилле-Котре появился король. Его приезд был без всяких церемоний, просто король охотился в окрестностях замка.

И Франциск, и Мария очень обрадовались его приезду.

Король жадно вглядывался в их лица, ведь перед ним еще совсем дети, а ему ли не знать, что такое юный муж? Король содрогнулся, вспомнив себя много лет назад…

— Ну как вы тут, дети мои? — спросил он, обняв их.

— Мы так счастливы, папочка! — заверили они его почти в один голос.

Мария была какая-то бледненькая, хотя, впрочем, может это болезнь? А вот дофин был какой-то пристыженный. Он ничего не рассказал королю, правда, Генрих II и не спросил его. Он очень хорошо помнил собственные мучения и колкости остроумного отца по этому поводу.

Это обойдет их стороной, — утешал он себя. — Ведь они так довольны друг другом. Франциск все время спрашивает ее по любому пустяку, а Мария всегда готова успокоить и развеселить его.

Однако король явился неспроста. Он решил забрать Франциска на некоторое время да посмотреть, что из этого выйдет.

— Франциск, я хочу, чтобы ты побывал в лагере Амьена.

— Нет, папа, — сразу же ответил дофин.

Король заметил в глазах мальчика ужас. Остаться без Марии и поехать в Амьен, где одни грубые солдаты?!

— Это отличная возможность показать, как ты держишься в седле. Ты не забывай: народ хочет видеть тебя, ведь ты — дофин Франции! Придет время, и ты станешь королем этой страны. Не надо бояться.

И Франциск уехал, а Мария осталась в Вилле-Котре. Король решил, с ее здоровьем здесь ей будет лучше, чем в Париже. Он отправил к ней четырех тезок, чтобы Мария не очень скучала. Когда Франциск и Мария прощались, королю показалось, что она это сделала с каким-то облегчением. Он был уверен, что все понял.

А тем временем при Дворе разыгрались страсти. Скончалась королева Англии, и ее место заняла Елизавета[31] — внебрачная дочь Генриха VIII и Анны Болейн. Если бы трон не был узурпирован бастардом, то он должен был бы принадлежать Марии, королеве Шотландской, и, к тому же, жене дофина Франции.

— Пресвятая Дева Мария! Да мы отправим туда армию и сбросим бастарда! Бог поможет нам! — раскричался Франсуа де Гиз.

Но король воевать не хотел — воспоминания о святом Квентине до сих пор мучили его. Да и пересечь Ла-Манш не так просто. Генрих изо всех сил старался наладить мир со своими врагами. Он хотел вызволить из тюрьмы великого коннетабля Анн де Монморанси, которого очень любил и ценил. Король хотел мира, а не войны.

— Это дело провалится, — сказал король.

Он размышлял о другом: Мария Стюарт — полноправная наследница английского трона. Так пусть она все бумаги подписывает как английская королева, а гербовые девизы должны быть повсюду, где она появляется. Мария должна титуловаться как жена дофина Франции, королева Англии, Шотландии и Ирландии.

И тогда кардинал и Франсуа де Гиз пришли к Марии.

— А что скажет кузина, когда я заявлю о своих правах на ее трон? — спросила Мария.

— Ее трон! Ее трон! — раскричался граф. — Да это — твой трон. Будь у меня десять тысяч солдат, и ты бы уже была на нем!

Но Марии совсем не хотелось уезжать из Франции. Она полюбила эту страну. Пусть кузина властвует в Англии…

Граф был в бешенстве, а кардинал нежно обнял Марию и привлек к себе.

— Послушай меня, — обратился он к ней. — Нельзя так пренебрежительно относиться к своим обязанностям. Все католики просто в ужасе от того, что творится в Англии. Конечно, смирение проще всего. Но в глазах Бога происходящее в Англии — грех. Ты ведь знаешь, Маргарита Тюдор, дочь Генриха VII Английского, была замужем за Иаковом IV Шотландским. Их сын — твой отец, Иаков V. У Генриха VIII были двое законнорожденных детей: Эдуард VI и Мария. Мария умерла. Потомков нет. Маргарита Тюдор — твоя бабка, а потому — ты законная наследница английского трона.

— Все так, дядя.

— Ну тогда, я думаю, ты отнесешься серьезно к своим обязанностям, и никто не обвинит тебя в слабости. Как думаешь, легко ли Господу и святым взирать на узурпацию трона той, которая такая же распутница, как и ее мать?

— Но… она моя кузина!

— Дочь любовницы… бастард…

— Но и дочь короля!

Кардинал со смехом произнес:

— Мария, милая, ее мать за супружескую неверность лишилась головы. А теперь освободи свой разум от мыслей, Господу неугодных. Твой дядя приказывает тебе! Ой, нет, нет! Да как же я могу приказывать королеве Шотландии и Англии?! Я молю о прощении. Ты не разочаруешь меня? Неужели я зря потратил все эти годы, пытаясь взрастить в тебе добродетель?

— О нет, дядя!

— Тогда, Мария, гордо носи свои титулы, а мы обязательно выгоним из Англии бастарда Елизавету.

— Да, дядя. Конечно, вы правы, — смиренно сказала Мария, но мысли ее были уже далеко. Она размышляла о наряде для предстоящего бала, а об английской короне она подумала, что это — самое последнее, чего ей хочется, ведь тогда придется оставить эту так полюбившуюся ей страну, и этот Двор, любимицей которого она была.

Со дня свадьбы дофин сильно вытянулся, и, хотя он сам радовался этому, было ясно, что столь стремительный рост слишком опасен для его здоровья. Теперь он был охвачен безумным желанием заблистать во всех видах спорта и разных играх. Бывало, он устраивал многочасовые поездки верхом и возвращался совершенно измученным. Мария увещевала его за это, но он парировал:

— Все другие-то занимаются этим. А мне почему нельзя?

Выйдя замуж, Мария перестала быть ребенком. Она открыла, что жизнь — это больше, чем наряды, танцы, верховая езда, сочинение стихов и выслушивание комплиментов. Ей стало ясно, что зачастую маскарады и балы — лишь способы прикрыть заговоры и дурные намерения. Жизнь была сплошным удовольствием лишь внешне. Житейские радости были подобны тонкой ледяной корочке, такой опасной как лед в Рамбуйе прошлогодней зимой для любителей коньков.

Ей было шестнадцать лет — еще совсем немного. Но она должна была познать все очень быстро, чтобы научиться видеть маски на лицах людей, и понимать что есть под масками.

Однажды Франциск вернулся из лесу с братом Шарлем и был совершенно белым и изможденным. Она увидела, как они въезжали во двор. Франциск спешился, и Мария в волнении подбежала к нему:

— Дорогой, ты утомлен.

Он вяло улыбнулся.

— Нет, — проговорил он. — Я не утомлен. Это был славный спортивный день.

Его голос хрипел. Врачи сказали, что у него что-то стряслось с горлом.

— Ступай и отдохни сейчас, — сказала Мария.

— Отдохни! — закричал Франциск, ощущая на себе самодовольную улыбку Шарля. — Я не нуждаюсь в отдыхе.

Шарль спрыгнул с лошади, бросил поводья конюху и крикнул:

— Эй, Франциск, пойдем постреляем по мишеням. Мария, не хочешь ли посмотреть на нас?

— Я готов пойти, — ответил Франциск.

Мария, с ее импульсивностью, неистовая как в гневе, так и в любви, обладала изумительным даром чувствовать людей. Она с легкостью могла представить себя на их месте. Ей была так хорошо заметна на лице мужа измученность всем происходящим.

Было ясно: надо помочь ему. Она коснулась его руки и ласково промолвила:

— О Франциск, послушай, мне так хочется почитать тебе мои стихи. Я не вижу тебя целыми днями.

С какой нежностью он улыбнулся ей! Возможно, он прекрасно понимал, что ее желание состояло вовсе не в том, чтобы почитать ему стихи, а просто дать возможность отдохнуть, и не предоставлять его младшему брату удобный случай выиграть в стрельбе.

Шарль бросил сердитый взгляд, и Мария заметила, как он сжал и разжал кулаки.

Она обвила свою руку вокруг руки Франциска:

— Ну пойдем же. Я настаиваю. Ты просто обязан послушать мои стихи.

И они покинули Шарля. Он угрюмо посмотрел им вслед и заорал слугам:

— Мы едем на стрельбище, я ни капельки не устал! Я чувствую себя всегда бодрым, будь я хоть десять часов в седле!

Мария проводила Франциска во дворец и заставила его прилечь, пока читала ему. Он был счастлив находиться просто рядом с нею. Шарль вынуждал его показывать, на что он способен, а сейчас он был полностью свободен в своих действиях, он мог дать отдых своему изможденному телу, пока Мария сидела рядом, держа его руку в своей; она была подобно тонкой стене между ним и всем миром.

В конце концов он заснул, и Мария, укрыв его пледом, оставила его.

Во дворе она встретила Шарля, возвращавшегося со стрельбища. С ним было несколько слуг, но, увидев Марию, он отпустил их. Когда он взглянул на Марию, она заметила безумство в его глазах; губы скривились в отталкивающей улыбке.

— Бедный старина Франциск, — произнес он. — Он совершенно измучился.

— Ты устроил слишком быстрые скачки.

— Только не для меня. Мне нужно тебе кое-что сказать, Мария. Это большой секрет. Давай-ка отойдем к окну — нас никто не должен подслушать. Говори тихо, Мария. Я слыхал, Франциск тяжело болен.

— С ним все в порядке, — торопливо произнесла Мария. — Он просто слишком быстро вырос за последние месяцы, что утомительно для его организма.

— Кое-кто говорит, что ему не дотянуть до трона.

— Кое-кто говорит много лишнего.

— Мария… Мария… если он умрет… после смерти моего отца, я стану королем Франции.

— Отец твой не умрет, и Франциск будет жить.

— Если мой отец умрет, если умрет Франциск, я смогу стать королем Франции. Я женюсь на тебе.

Он схватил ее за руки и стал покрывать их быстрыми поцелуями.

Мария в ужасе отпрянула. Его поведение было шоком для нее. Шарль был маленьким мальчиком девяти с небольшим лет, но вел себя как мужчина… как любовник.

— Я буду любить тебя так, как Франциск никогда не сможет, — сказал Шарль. — Он слишком болен. Мария, когда он умрет, я женюсь на тебе… а умрет он совсем скоро. Я знаю это.

Мария отдернула руки.

— Ты не соображаешь, что говоришь, — закричала она.

Лицо его вспыхнуло от прилившей крови, а глаза почти побелели. Она заметила это и произнесла успокаивающим тоном:

— Мне приятно слышать, что ты любишь меня, Шарль. Но я — жена Франциска и надеюсь ею и остаться. А ты мне как младший брат, что меня очень радует.

— Это не радует меня, — глухо проговорил он.

Единственно, что она могла сделать сейчас, так это не принимать сказанное всерьез. Она улыбнулась ему и пошла прочь, но сердце ее бешено колотилось.

В апартаменты Марии вошел кардинал с просьбой о разговоре наедине.

— Моя дорогая племянница, — произнес он, — ты бледненькая сегодня. Может, что-нибудь стряслось?

— Мне нездоровилось вчера, дядя.

Кардинал не смог скрыть разочарования:

— А я надеялся, что могла быть другая причина.

— Какая причина? — спросила Мария.

— Самое время, чтобы уже зачать ребенка.

Она вспыхнула, а кардинал с участием произнес:

— Дитя мое, я уверен, ты выполняешь свою обязанность.

— О… да.

— Это важно, чтобы у тебя был ребенок. Франциск ведь знает об этом? И ты знаешь?

— Да, мы знаем.

— Я надеялся, дофин достаточно возмужал. Моя бедная Мария, я просил бы Бога…

Мария ждала продолжения фразы, но он лишь глубоко вздохнул.

Он продолжил после паузы:

— Однажды ты осознаешь, сколь сильно я люблю тебя. Должен быть ребенок, Мария, обязательно должен быть ребенок. Если бы Франциск умер, не оставив детей, ты знаешь, что бы было с тобой?

— Нет, мне не известно.

— Дорогая моя, постарайся не забыть о своей обязанности. Это дело касается не только тебя, но всего нашего дома. Вся семья надеется на тебя. О моя Мария, я понимаю, то, что должно нести удовольствие, приносит тебе боль. Я читаю твои мысли, и ты ничего не можешь утаить от меня. Я вижу все в твоих глазах: робкое обращение… неумелый любовник. Ты могла бы радоваться с кем-то, достойным тебя. Ты могла бы наслаждаться своей молодостью, я вижу Женщину в этих нежных глазах. Каким счастьем было бы для кого-то стать твоим любовником. Но, Мария, должен быть ребенок, как угодно, но должен быть.

Марию трясло. Она была в ужасе от смысла, угадывающегося в его словах и от осознания, что мир вокруг совсем не такой, каким казался на первый взгляд.

Генрих де Монморанси танцевал с нею в величественной паванне.

Он пожаловался:

— Моя возможность говорить с вами столь мала.

Она подумала, что он хорош собой и полон изящества. Теперь она понимала, что означали его жгучие взгляды. Она испугалась, что не придала этому значения раньше. Ей было ясно, Генриха де Монморанси не остановило то, что она — жена дофина.

— Я должен выговориться, — сказал он. — Я люблю вас по-прежнему.

Он был дерзок; он происходил из дерзкой семьи.

— Будьте осторожны, монсеньер де Монморанси, — сказала она. — За вами сейчас наблюдает множество ваших врагов.

— Милая леди, это вам необходимо быть осторожной, у вас врагов больше, чем я когда-либо мог иметь.

— Врагов?.. У меня?!

— При Дворе Франции вас многие любят. Я имею в виду вас как женщину. Но некоторые глубоко ненавидят как жену дофина Франции.

— Мне неизвестны такие люди.

— Королева Англии ненавидит вас. Она никогда не простит вас. У меня есть кое-какие новости из Англии.

— Что плохого я ей сделала?

— То, что вас заставили сделать. Вы усомнились в ее правах. Вы уверены в ее безродности и называете себя королевой Англии. Другие тоже вели себя так, но вы та, кому такое не прощается.

Мария вскинула голову.

— Она далеко отсюда и не может причинить мне вреда. Ах, монсеньер де Монморанси, какое мне дело до женщины, называющей себя королевой Англии? Я умоляю вас, поговорим о чем-нибудь еще.

— Ваше желание — для меня приказ. Я скажу вам, что с каждым днем вы становитесь все прекраснее и когда я вижу вас, то любовь к вам полностью охватывает меня.

— Я вовсе не имела в виду, что вы смените тему на подобную этой, — сказала Мария так, словно и не думала запрещать. Какой вред мог быть в таких славных комплиментах этого милого молодого человека?

В течение последующих недель Мария отказалась от неприятных мыслей. Было так восхитительно быть женой дофина и ощущать свое возросшее могущество. Она избавилась от мадам де Паруа, а Екатерина даже не попыталась вернуть ее. Екатерина теперь обращалась к ней с величайшим уважением, осознавая ее положение в обществе, но Мария не питала от этого к ней большей симпатии.

У Марии был теперь собственный Двор — она и Франциск были в кругу своих друзей подобно королеве и королю. Она и Франциск редко оставляли друг друга — он зависел от нее более, чем когда-либо. Кардинал и граф де Гиз часто бывали с ними. Ее дяди попросили о разрешении бывать в их обществе, ведь Франциск приходился им племянником, как они объяснили. Франциск боготворил графа, но не мог пересилить ужас перед кардиналом.

Когда молодая пара держалась вместе, Мария всегда замечала, как непринужденно чувствовал себя дофин. Однако, когда его рядом не было, она испытывала некоторое облегчение. Она любила Франциска, но, бывая без него, не ощущала себя несчастной. Тогда она с вниманием выслушивала лившиеся рекой комплименты или с упоением танцевала и смеялась, возможно, веселее, чем кто-либо другой. Увы, будучи без дофина, она становилась более чем когда-либо обворожительной. Наблюдавший за нею кардинал знал: однажды один славный искатель приключений откроет истинную Марию; он сможет найти страстную женщину, скрытую в королеве.

Что это могло значить для Марии? Счастье на всю жизнь? Это вряд ли, она — королева. Трагедия на всю жизнь, возможно.

Кардинал с восхищением наблюдал за нею. Он чувствовал, что сделал ее великолепным произведением искусства. Игра политиков должна вестись с осторожностью, а главный интерес кардинала — власть, которая придет к нему через успех его дома.

Гизы пристально наблюдали за всем происходящим. Брак Марии с дофином был их триумфом, но теперь король и Диана демонстрировали недовольство заносчивостью Гизов, которое совсем не уменьшилось с момента свадьбы.

Король лелеял надежду о мире с Испанией, а граф де Гиз был против этого мира. Между ними были долгие ожесточенные споры, и король напоминал Франсуа де Гизу, что брак его племянницы с дофином не означает, что граф правит Францией.

Генрих был в гневе. Диана была права, отметив однажды, что Гизы становятся невыносимы. Все происходило как раз в то время, когда во Францию вернулся констебль де Монморанси, радевший за равновесие во власти. Мир означал бы возвращение томящихся в тюрьмах, а среди них и Монморанси; вот почему влияние де Гизов могло бы быть уменьшено. Граф, столь сведущий в вопросах войны, был менее полезен в мирных делах. Поэтому де Монморанси решился на договор в Като-Камбрези[32] с испанским королем Филиппом.

Граф был в бешенстве:

— По этому договору легким росчерком пера отдаются все итальянские завоевания за тридцать лет. Ваше Величество, мы откажемся от Бреста, Бюже, Савойи… Пьемонта… от всего этого и других городов? Мы отдадим Валенсию Испании, Корсику Генуе, Монтеферрато…

— Не нужно продолжать, — холодно произнес король. — Нам нужен мир. Мы обязаны быть в мире. Тебе хотелось бы, чтобы мы изнуряли себя войной. Ты печешься не о благе Франции, а о славе де Гизов Лотарингских.

— Гизы Лотарингские есть Франция, Ваше Величество, — с вызовом произнес граф. — Позор Франции — наш позор.

Король резко отвернулся. Как все-таки вовремя возвратился ко Двору констебль де Монморанси — надежный союзник короля и старый враг Гизов.

Была и иная польза для Франции от этого договора. Когда бумаги будут подписаны, король Испании Филипп и французский король Генрих смогут вместе противостоять еретикам. Две страны смогут объединиться; а в таком случае, как это неизменно бывает, вершатся и королевские браки.

Не найдется никого в той громадной толпе, набившейся в день поминовения Святого Антония рядом с Ле Турне, где была сделана арена для турнира, кто смог бы забыть тот июньский день. По чистой случайности, этот день изменил жизнь многих людей и судьбу страны.

Была там бледнолицая принцесса Елизавета — шестнадцатилетняя молодая жена, ни разу не видевшая своего супруга, с которым была обручена согласно договору несколькими днями ранее. Великий Филипп, как ей сказали, сам не приезжает за своими женами — он посылает за ними. Вот поэтому граф Альба занимался этим.

Сестра короля, принцесса Маргарита, была среди присутствующих. Ей суждено было обвенчаться с графом Савойским — этот брак был также связан с договором в Като-Камбрези. Граф Савойский, облаченный в красный атласный камзол, малиновые туфли и плащ черного с золотом бархата, тоже был здесь в этот судьбоносный день, ведь турнир был устроен в его честь.

Все дворянство Франции собралось выразить свое почтение будущему мужу принцессы Маргариты и испанским посланникам мужа Елизаветы.

Дофин и его жена прибыли на торжества вместе в карете с английским гербом, и, пока они пробирались через толпу, неслись крики глашатаев:

— Дорогу! Дорогу королеве Англии!

Констебль де Монморанси вернулся во Францию, и его сын Генрих женился на мадемуазель де Бульон, внучке Дианы де Пуатье.

Задело ли это Марию? По правде говоря, она была слегка уязвлена, ведь он дал клятву не жениться ни на ком, кроме нее.

Мария рассмеялась. Это все — игра воображения. Было глупо принимать такие вещи всерьез.

Королева Екатерина заняла свое место в королевской ложе. Лицо ее не было безучастным, как обычно. Предшествующую ночь она была погружена в нелегкие размышления, и, хотя солнце заливало улицу Святого Антония, а у ног теснилась лояльная толпа, королева Екатерина пребывала в глубоком унынии.

Рыцарский поединок начался. Знатные принцы превзошли самих себя. Мария с гордостью наблюдала за мастерством своего дяди, графа де Гиза, и прислушивалась к возгласам одобрения, доносившимся из толпы.

Суровый посол испанского короля граф Альба сидел за Елизаветой и хлопал в ладоши. Граф Нассаусский, Вильгельм Оранский, сопровождавший Альба, принимал участие в турнире.

Вот настал момент, когда сам король — фигура, сияющая доспехами… шпоры в драгоценностях… белохвостая лошадь — выехал на арену, чтобы сразиться с противником. Толпа взревела в приветствиях своему королю.

Как же величественно выглядел Генрих в этот день! Его конь — подарок будущего зятя, графа Савойского — понес его к победе.

Король держался с достоинством. Из толпы неслись возгласы одобрения, а Генрих хотел выйти еще один раз — сломать еще одну пику.

Граф Феррара и граф Немур пытались отговорить его, но он ощущал себя снова юным. Он направился к ложе, где находилась Диана, и та подняла в приветствии руку. Королева привстала со своего кресла, но король уже возвращался. Он направился к сеньору де Л’Орже, молодому капитану шотландских гвардейцев. Де Л’Орже был в смятении, а Генрих тем временем потребовал новую пику.

Раздались дикие возгласы восторга — король выехал во второй раз с пикой наперевес против молодого капитана.

Все случилось меньше чем за минуту. Капитан коснулся стального воротника королевских доспехов; капитанская пика расщепилась, король рухнул с лошади, и лицо его обагрилось кровью.

Гнетущая тишина, казалось, тянулась бесконечно долго, а затем толпа ринулась к тому месту, где без сознания лежал на траве король.

Король умирал. Он говорил совсем мало с тех пор, как упал на турнире. Единственно, на чем он настаивал, так это, чтобы ни в чем не обвиняли капитана. То, что пика расщепилась, было простой случайностью. Он последовал приказу короля и вступил в поединок, хотя и не должен был этого делать. Он повел себя как истинный рыцарь и доблестный воин. Король хотел, чтобы об этом помнили все.

В детской стояла непривычная тишина, прерываемая лишь внезапными рыданиями.

Маленький Генри кричал с надрывом:

— Когда поправится мой папочка?

Остальные пытались утешить его, сами оставаясь безутешными. Марго, горе которой было столь же неистовым, как и все ее эмоции, заперлась у себя в комнате и совершенно обезумела от рыданий.

Мария и Елизавета, Франциск и Шарль сидели вместе, но не осмеливались разговаривать, опасаясь разрыдаться. Мария обратила внимание на странные взгляды, бросаемые Шарлем на своего брата. Король был близок к смерти; когда уходит один король, следующий немедленно занимает его место. Бледному немощному мальчику предстояло вскоре стать королем Франции, но как надолго?

Эдуард Александр — Генрих был при матери. Она нуждалась в его утешениях. Обнимая сына, она говорила себе, что он займет то место в ее сердце, что было отдано мужчине, умирающему сейчас. Она знала толк в таких вещах и понимала, что король покидает их.

В конце концов все собрались у его постели. Он уже не мог говорить, и они были рады, что он не испытывал более никаких мучений; он лежал без движений, не узнавая никого. Они стояли у его кровати, пока он не перестал дышать.

Все главные люди Франции собрались в комнате, прилегающей к спальне. Были там и кардинал с графом. Они оба заметили, что взгляды, обращенные к ним, стали более чем когда-либо почтительными, и они почувствовали себя, как если бы были королями.

Когда все закончилось, семья покинула спальню; первым ушел Франциск, который, хоть и был в печали, с тревогой ощущал свою новую значимость. Екатерина и Мария стояли напротив друг друга, кровать разделяла их. Они направились к выходу, но, дойдя до двери, Екатерина остановилась, опустила руку на плечо Марии и, нежно подтолкнув, пропустила ее вперед.

Это был выразительный жест: королева Екатерина была теперь только королевой-матерью, а Мария заняла первое место, как королева Франции.

Королева Франции! Первая дама страны! Она была второй только для короля, а король был ее преданным рабом. Однако когда она вспоминала, что все это пришло к ней через смерть человека, которому она оказывала уважение как любимому отцу, она чувствовала, что с радостью отказалась бы от всего, лишь бы только его вернуть.

Франциск был полон скорби. Он не получил ничего, кроме отцовских обязанностей. Множество глаз наблюдало за ним теперь. Его беспрестанно и критически изучали. Люди, пугавшие его, вились вокруг, и, хотя он был королем Франции, он чувствовал, что не в состоянии избавиться от них. Эти два человека, называвшие себя ласково его дядями, намертво держали его. У Франциска было ощущение, что они постоянно рядом. Он размышлял о них, в особенности о кардинале. Ему привиделся во сне кошмар, в котором присутствовал кардинал. Насмешливым тоном он говорил:

— Трусливая робкая девчонка… пытающаяся выглядеть мужчиной!

Эти слова, полные презрения, преследовали его денно и нощно.

Появился и кое-кто иной, кого он боялся более чем остальных — его собственная мать. Если он был в одиночестве, она могла решительно войти к нему в апартаменты и завести разговор тихим и серьезным тоном:

— Мой дорогой сын… мой маленький король… ты нуждаешься сейчас в своей мамочке.

Это было вечной темой, с которой она обращалась к нему.

Он чувствовал, что похож на кость, за которую грызутся собаки.

Его мать была решительна в своих действиях. Даже во время траура она сделала так, что не подпускала этих двоих к нему, сказав:

— Король — мой сын. Он еще не король, а просто мальчик, скорбящий о своем отце. Я никому не позволю приблизиться к нему. Кто, как не мать, может утешить его сейчас?

Но ее утешение травмировало его больше, чем горе, и он был согласен на все, лишь бы она ушла и оставила его в одиночестве оплакивать отца. Мария могла принести ему все утешение, в котором он нуждался, одна лишь Мария.

Дяди Марии прибыли в Лувр. Они не испрашивали разрешения на аудиенцию с королевой Франции.

— Какие могут быть церемонии в такое время между теми, кто так близок и дорог — сказал кардинал.

Он не преклонил перед Марией колен, а заключил ее в объятия. Это было не только жестом ласки, но жестом господства.

— Дорогая моя, — пробормотал он, — это свершилось. Это произошло неожиданно для всех нас. А теперь, моя дорогая, ты — королева Франции. Это как раз то, о чем грезили я, твои дяди и твоя бабушка.

Мария сказала с оттенком легкого упрека:

— Скорбим ли мы все еще об умершем короле?

Кардинал бросил на нее пронзительный взгляд. Осознает ли она свое величие? Будет ли она теперь меньше прислушиваться к его словам, чем когда была женой дофина?

Он не хотел допустить такого.

— Тебе нужна твоя семья, Мария, более чем когда-либо.

— Да, дядя, я знаю. Я частенько размышляла о том, как стану королевой, а теперь я много думаю о короле, о том, как добр он был всегда и как мы, дети, любили его. Но он не был добр к каждому. По его приказу страшные вещи случались с теми, кто не был истинно предан ему.

— Еретикам не место в этой стране, — сказал кардинал.

— Дядя, я верная католичка, но, однако, чувствую, что неправильно мучить людей… убивать их за то, что они мыслят иначе. Теперь я — королева и хочу предоставить всем свободу вероисповедания. Я хочу отправиться в тюрьмы, где держат людей за их религиозные взгляды, открыть двери и сказать: «Ступайте с миром. Живите в мире и молитесь тому Богу, которого вы избрали».

Кардинал расхохотался:

— Кто побеседовал с тобою, моя дорогая? Это богохульство…

Внезапно он вспомнил о своей рясе священника и добавил:

— Эти люди в тюрьмах немного пекутся о взглядах. Они мечтают посадить на трон протестантов Бурбонов. Религия и политика, Мария, обручены друг с другом. Человек встречает смерть на Гревской площади, возможно, за то, что он еретик, возможно, за то, что он — угроза для монарха-католика. Мир поделен на католиков и гугенотов. Ты узнаешь больше о таких вещах, ибо придет время, когда ты, я уверен, внемлешь советам твоего дяди Франсуа и твоего дяди Шарля, которые не думают ни о чем, кроме твоего благополучия.

— Это утешение для меня — знать, что вы рядом.

Он поцеловал ее руку.

— Мы сделаем трон безопасным для тебя, дорогая, и первое, что мы обязаны сделать, — убрать всех, кто угрожает нам. Где Франциск? Отведи-ка меня к нему. Он немедленно должен отправить констебля де Монморанси. Дни этого старика сочтены. А затем ты увидишь разочарование величайшего из наших врагов…

Он рассмеялся:

— Я думаю, мы можем доверить королеве-матери разобраться с мадам де Валентинуа.

— Констебль! Диана! — вскричала Мария. — Но…

— О, Диана очаровала тебя, не так ли? Ты была для нее милой дочерью. Но, не обманывайся, моя дорогая. Она любила тебя, потому что ты должна была обручиться с дофином, и ей было необходимо всех королевских детей считать своими любимыми детьми. Она — враг нашему дому.

— Но она приходится вам сестрой согласно браку.

— Да, да, и мы вовсе не забываем об этом. Но ее время ушло. Ей шестьдесят лет, и ее власть вырвали у нее. Когда кусок пики вошел королю в глаз, она потеряла всю свою значимость. Теперь она не ценнее любой из твоих четырех подруг.

— Она за что-то не любит графа?

— Она не любила тебя, дитя мое. Она любила корону, которая однажды должна была стать твоей. Ты должна подрасти, Мария. Ты должна познать многое очень быстро. Не сожалей о падении мадам де Валентинуа. Она свое взяла. Ей бы следовало оставить королеве почет и власть, которые крала у нее столько лет.

Он с живостью улыбнулся.

— А теперь скажи-ка королю, что хочешь увидеть его.

Они вошли в покои: Франциск в одиночестве сидел в кресле.

Он был рад видеть Марию, но надеялся, что она придет одна, или, уж во всяком случае, не приведет с собою кардинала.

Он старался выглядеть как подобает королю; он пытался вести себя как его отец. Но как же он мог сделать это, если в присутствии этого человека он ощущал себя лишь трусливой робкой девчонкой… пытающейся выглядеть мужчиной.

— Ваше Величество так благосклонны, что согласились принять меня, — произнес кардинал.

Коснувшись руки Франциска, он почувствовал, что она дрожит.

— У моего дяди кардинала есть что сказать тебе, дорогой, — объявила Мария.

— Мария, — сказал Франциск, — останься здесь. Не уходи.

Она ободряюще улыбнулась ему. Кардинал, указав им на их королевские кресла, остался стоять перед ними.

— Вашему Величеству хорошо известно об изобилии врагов вокруг вас, — сказал он. — Ваше положение изменилось так внезапно. Вы простите меня, Ваше Величество, если я напомню, что вы все еще очень молоды.

Король тревожно пошевелился в кресле. Он постарался встретиться с Марией взглядом, полным мольбы о помощи.

— Есть кое-кто, — продолжал кардинал, — кого Ваше Величество должны без промедления убрать. Мне нет нужды говорить, что я имею в виду Анн де Монморанси, в настоящее время констебля Франции.

— …Констебля… — заикаясь, пробормотал Франциск, вспоминая о старом человеке, пугавшем его едва ли меньше, чем злобно-насмешливый кардинал.

— Он слишком стар для своей должности. Первое, что Вашему Величеству необходимо будет сделать, так это вызвать его к себе. А теперь вот что вы скажете ему — это достаточно просто и все сразу прояснится: «Нам очень хочется утешить вас в старости, которая не может более переносить тяжелый труд и тяготы службы». И это все. Он отдаст государственные печати, и Мария придерживается мнения, что они должны быть вручены тем двум людям, которым вы можете доверять. Мария предлагает своего дядю, графа де Гиза, и меня.

— Но, — пробормотал Франциск, — констебль!..

— Он стар. Он не заслуживает доверия, Ваше Величество. Он был в плену у ваших врагов, заключенный в тюрьму после Святого Квентина. В каком плачевном состоянии была бы сегодня Франция, если бы тогда мой брат не поторопился к месту трагедии? Да всей Франции известно, Франсуа де Гиз сберег корону Вашего Величества и спас вашу страну от поражения. Ваша любимая королева Мария согласна со мною. Она стремится помогать вам во всем. Она жаждет взять хоть часть ваших забот на себя. Ведь это так и есть, Мария?

Заботливая рука мягко сжала ей плечо. Она ощутила свое единство с ним. Бесспорно, он прав. Он был ее любимым дядей, ее проводником и советчиком; все эти годы с того дня, как она прибыла во Францию, он был ее духовным любовником.

— Да, Франциск, — подтвердила она, — я хочу помочь тебе. Это слишком тяжкое бремя для тебя; ты молод и неопытен. Я жажду помочь тебе, и мой дядя стремится сделать то же самое. Он мудр и знает, как лучше.

— Но, Мария, а констебль?.. Моя мама…

— Ваша мать, Ваше Величество, погружена в свое горе. Она вдова, скорбящая о муже. Вы можете понять, что это означает. Она не должна быть обременена такими государственными делами. Сейчас она просто не в состоянии думать о них.

— Тебе необходимо поступать так, как говорит мой дядя, — настаивала Мария. — Он знает как надо. Он мудр.

Франциск кивнул. Это должно быть верно, ведь так сказала Мария. В любом случае ему хотелось угодить Марии, что бы там ни случилось. Он надеялся, что вспомнит, что надо сказать:

— Нам очень хочется утешить вас в старости…

Он повторял эти слова, пока не появилась уверенность, что он понял их суть.

Мария понимала, что беззаботные дни закончились. Иногда ночами она и Франциск лежали в объятиях друг друга и разговаривали о своих страхах.

— Я чувствую себя мячиком, который пинают из угла в угол, — шептал король. — Все эти люди, которые признаются мне в любви, на самом деле совсем не любят меня. Мария, я боюсь кардинала.

Мария была настроена более доброжелательно, но, однако, в последние недели начала чувствовать страх перед Шарлем. Она не хотела признаться в этом. Она была слишком долго под его опекой, ни разу не усомнившись в его любви и нежности.

— Это потому, что он очень умен, — быстро произнесла она. — Его единственная мысль — уберечь тебя и сделать все лучшее для нас обоих.

— Мария, иногда мне кажется, что все они ненавидят друг друга — твои дяди, моя мать, король Наваррский… мне кажется, что они только и ждут, чтобы разорвать меня на части, и ни один из них не любит меня. Я не более чем символ.

— Кардинал и граф любят нас. Они любят меня, ведь я им племянница, а тебя, потому что ты их племянник.

— Они любят нас, потому что мы король и королева, — жестко произнес король. — Моя мать любит меня, потому что я король; она любит Шарля, потому что, если я умру, он станет королем; она любит Елизавету за то, что она королева Испании. Клод она любит лишь за то, что она жена графа Лотарингского. А Марго и Генри она еще вовсе не любит. Они подобны вину, что оставлено вызревать. Когда их время придет, возможно, они будут кстати, а возможно, и нет. Она будет выжидать, пока не убедится, есть ли смысл любить их.

— Она очень крепко любит твоего брата Генриха, — напомнила ему Мария. — А ведь он не станет королем, пока ты и Шарль не умрете и не оставите после себя сыновей.

— Любой — даже моя мать — должен делать что-то иногда без всякой на то причины. Потому-то она и любит Генриха. Мария, как я хотел бы вернуться в Вилле-Котре и тихо жить там. Как бы я хотел, чтобы отец никогда не умирал, а мы никогда не стали королем и королевой. Это странное желание? Многие отдали бы все, что имеют, чтобы завладеть короной, а я… у которого она есть, отдал бы все — кроме тебя если бы я только мог вернуть отца.

— Это твое горе, Франциск, вынуждает тебя говорить такое. Смерть отца была слишком внезапной.

— Было бы то же самое, если бы я давно знал, что он должен умереть. Мы, почти дети, король и королева Франции. Возможно, проживи мой отец еще десять или двадцать лет, мы были бы мудрее… возможно, мы бы не пребывали в таком испуге. Я должен был бы отвязаться от кардинала. Мне следовало бы сказать: «Я хотел бы приветствовать моего дядю, короля Наваррского, как подобает его рангу. Я не приму никаких ваших указаний, монсеньер кардинал. Будьте осторожны, монсеньер, иначе вы проведете остаток ваших дней в одиночке Консьержери! Ах, Мария, как легко это сказать сейчас, но я дрожу при мысли сказать такое ему в лицо. Я так бы хотел, чтобы он не был тебе дядей, Мария. Я так бы хотел, чтобы ты не любила его так крепко».

— Я тоже мечтаю об этом.

Слова сорвались у нее с губ, прежде чем она осознала, что говорит.

Было несколько новостей, которые прошли через нее. Преследования гугенотов вовсе не уменьшились со смертью Генриха, а даже слегка усилились. Кардинал присягнул перед графом Альба и графом Савойским, что очистит Францию от гугенотов вовсе не потому, что религиозные распри были так важны для него, но потому, что он хотел быть уверен в поддержке Филиппом Испанским дома Гизов в борьбе против Бурбонов. Он очень хотел продемонстрировать Филиппу свою преданность.

От короля и королевы не удалось скрыть этого преследования. Гугеноты организовали мятеж; слухи постоянно витали над Двором. Никогда еще не были так забиты тюрьмы. Кардиналу нужно было показать королю Испании, что тот не найдет во Франции союзников лучше, чем Гизы.

Было еще кое-что, открывшееся Марии. Кардинал, такой дорогой для нее, волновавший ее своей странной нежностью, объяснявший ей ее обязанность, создавший ее по своему подобию — был ненавистен не только ее мужу, но и многим людям за пределами Двора.

— Renard, lasche le roi[33], — кричал народ на улицах.

Распространялись слухи.

— Ему долго не прожить, этому кардиналу Лотарингскому, — говорили люди. — Однажды он пройдет по тому же пути, по которому он отправил многих.

Великие люди, могла бы сказать Мария себе, часто сталкиваются с великими опасностями. Ей довелось узнать, что под алыми одеждами был ватный костюм на случай предательского кинжала или пули. Более того, кардинал, будучи в тревоге, приказал, чтобы плащи были не длиннее общепринятых, а сапоги, в которых можно было бы утаить кинжал, сидели точно по ноге, но не более того. Каждый раз, замечая новые модели одежды, Мария вспоминала, что эти стили были продиктованы человеком, который сеял смерть вокруг себя и который опасается за свою жизнь. Он трус, решила Мария, и эта мысль повергла ее в шок.

Романтический мир, построенный ею в детстве в Шотландии и упрочившийся в первые годы жизни во Франции, начал раскалываться.

Она ощущала это смутно, ведь она оберегала собою мальчика-короля. Они были вместе — двое детей, два самых важных ребенка Франции, и оба они были брошены в одиночество. По обе стороны от них стояли всевластные принцы, Гизы и Бурбоны, Валуа, представленные королевой-матерью Екатериной, которой Мария опасалась более всего.

Весь Двор отправился в путешествие на Юг, к границе Франции и Испании. Была там и маленькая жена Филиппа Испанского, совершавшая свое последнее путешествие по родной земле. С каждым продвижением вперед она становилась все испуганнее, все бледнее. Мария, которой она доверилась со своими страхами, глубоко сочувствовала ей.

Здоровье Франциска ухудшалось. У него в ухе стали образовываться нарывы, и как только исчезал один, взамен вскоре появлялся другой. Амбруаза Паре[34], считавшегося наиумнейшим врачом в мире, постоянно держали рядом.

Сама Мария временами страдала от болезненных приступов, но, как только болезнь отступала, она вновь чувствовала себя хорошо. Ее великолепное здоровье ушло. И хотя красота ее стала более хрупкой, она блистала как прежде. В ней сохранилось то, что кардинал как-то назвал «Обещание». В ней все еще был намек на страстную глубину, которая может быть открыта, и это притягивало больше, чем ее красота. Казалось, назло своему искалеченному здоровью, она продолжала оставаться самой привлекательной женщиной при Дворе.

Путешественники направлялись к Шенонсо — самому прекрасному из всех замков Франции, построенному в долине и выглядевшему как бы плывущим по воде в окружении ольховых деревьев. Луара, протекающая под замком — он стоял на мосту, — была подобна защитному крепостному рву. Этот замок всегда был прекрасен. Диана, нежно любившая его, пригласила лучших художников Франции с тем, чтобы дополнить его красоту. Генрих отдал этот замок Диане, хотя Екатерина имела на него виды. Королева-мать навсегда запомнила эту обиду. Одним из самых первых действий, что она предприняла после смерти мужа, явилось требование о возврате Шенонсо. В обмен на это она с превеликим удовольствием предложила Диане замок Шомон, от которого Екатерина хотела избавиться, так как на опыте познала, что ничего, кроме несчастий, он не приносил ей. Пока она жила там, несчастья обрушивались на нее потоком дурных видений.

Пока королевский кортеж — с постелями и мебелью, одеждами и атрибутами власти — направлялся к Шенонсо, королева-мать вела разговор с Марией о новшествах, задуманных ею для замка. Она собиралась соорудить новое крыло с двумя балконами — по одному с каждой стороны, так, чтобы, когда она будет давать бал, факелы освещали танцующих с обеих сторон бального зала. Она собиралась отправиться в родную Италию за скульптурами. Никто не мог равняться в скульптурном деле с итальянскими мастерами. Стены предполагалось укрыть тончайшими гобеленами и отделать резным мрамором.

— Вы счастливая, — сказала Мария, — вы можете найти что-то, что поможет вам забыть горе.

Королева проницательно взглянула на нее:

— О да, конечно. Я потеряла самое дорогое. Даже если я отрешусь от многого, здоровье моих детей даст мне достаточно пищи для размышлений.

— Совсем недавно этот замок был в распоряжении мадам де Валентинуа.

— Да… да. У нас у всех должны быть свои яркие моменты, не так ли? Я надеюсь, Шенонсо будет весьма занимателен для моего сына и Вашего Величества.

— Вы так заботливы, Мадам.

— И, — донеслось от королевы, — для ваших детей.

— Мы очень рады.

— Я беспокоюсь о сыне. Он ослабел со дня свадьбы. Я боюсь, он чересчур быстро растет.

Королева-мать наклонилась с лошади и коснулась руки Марии, издав скабрезный смешок:

— Я уверена, ты его не сильно утомляешь.

— Я… утомляю его?!

Екатерина кивнула.

— Он такой молодой муж, — произнесла она.

Мария вспыхнула. Эта женщина, как и кардинал, обладала способностью создавать неприятные представления. Взаимоотношения, которых ожидали от них и которые вполне четко объяснил им кардинал, были для обоих источником смущения. Никто из них не испытывал желания. В таких случаях мысли кардинала и королевы-матери довлели над ними. Им обоим казалось, что эти двое постоянно присутствуют рядом — кардинал, наблюдающий за ними и покачивающий головой в случае их неудачных попыток, королева-мать, злорадствующая над их неловкими движениями. Такие мысли не пробуждали страсти.

— Он так слаб сейчас, — сказала Екатерина, — что я убеждена, когда ты обнаружишь, что беременна, никто не поверит, что это королевское дитя.

И вновь этот смешок. Это было непереносимо.

Они прибыли в Шенонсо, но гнев Марии не оставил ее, даже когда ее наряжали к вечернему банкету. Она взглянула на свое отражение в чудном зеркале венецианского стекла и увидела, как сияют ее удивительные глаза.

В словах королевы-матери всегда сквозил еще какой-то дополнительный смысл. Она, похоже, опасалась, что Мария носит ребенка, и причина ее страхов стала наконец проясняться. Если бы она была беременна, а Франциск умер, то сын Екатерины Шарль не смог бы стать королем, а Екатерине так хотелось увидеть младшенького на троне.

Однажды Франциск сказал:

— Мать любит меня потому, что я король, а Шарля за то, что, если я умру, он взойдет на трон.

Но, хотя Франциск и был королем, на самом деле правили Францией дяди Марии, а Екатерина мечтала властвовать сама. Могло показаться, объятая внезапным ужасом, подумала Мария, что королева-мать желает смерти Франциска.

Она оглядела свою восхитительную спальню. Может быть, именно здесь, в этой отделанной дубом кровати с занавесями из атласного алого дамаска, король Генрих и Диана проводили ночи любви. Она взглянула на шкафы, королевское кресло, стулья и неожиданно обрадовалась, что у нее нет сюрприза для Екатерины…

— Принеси мое платье, — обратилась она к Мэри Битон, которая вместе с Сетон помогала ей одеваться. Платье было из голубого бархата и атласа, украшенное жемчугом.

— Это платье как раз для королевы, — сказала Флем, с обожанием глядя на Марию. — Ваше Величество, вы выглядите прекраснее, чем когда-либо.

— Однако Ваше Величество чем-то разгневаны, — заметила Битон. — Это из-за королевы-матери?

— Она злит меня, — призналась Мария. — Явиться в этот замок — это так на нее похоже! Она говорит, что Шомон полон призраков… А я сомневаюсь, что призрак умершего короля не появится еще и здесь…

— Прошло совсем мало времени с… — пробормотала Ливи.

— Она не человек! — закричала Мария.

И в это мгновение один из ее пажей объявил, что с ней пришел увидеться кардинал, и подруги оставили ее.

Его глаза вспыхнули огнем, когда он целовал ей руку.

— Самая прекрасная на свете! — произнес он. — Любой, кто увидит тебя, сразу же влюбится!

Мария улыбнулась. Ее зеркальное отражение смотрело на нее. Ее щеки были в необычном румянце, а глаза все еще сверкали от гнева на Екатерину. Но ее радовала ее красота; она наслаждалась лестью и комплиментами, адресованными ей. Сегодня вечером она так хотела танцевать, как, должно быть, никогда прежде, и хоть так избавиться от того неприятного ощущения, которое всегда вызывала у нее королева-мать.

А Франциску посоветовали остаться в постели. Ей не стоило переживать по этому поводу; ее успокаивало то, что он не будет чувствовать себя уставшим. Сегодня вечером она может быть юной и беспечной. Несмотря ни на что, ей всего лишь семнадцать, и она рождена, чтобы радоваться.

— Ты еще больше околдуешь тех, кто любит тебя, — продолжал кардинал. — Однако, скажи, нет ли чего-нибудь нового?

Она слегка нахмурилась:

— Нового?

— Я говорю о новостях, которых все с нетерпением ждут. Может быть, ты ждешь ребенка?

Теперь она вспомнила все то, что предпочла бы забыть Франциска-любовника, не внушавшего ей никакой страсти; Франциска, который извинялся и объяснял, что это лишь их обязанность. Она увидела, что все ее мысли отражаются в глазах кардинала. Она увидела легкую насмешку на его губах, адресованную Франциску.

— Нет, — холодно произнесла она.

— Мария, но ребенок обязательно должен быть.

Она взглянула на кольца, искрящиеся на ее хрупких пальцах, и сказала:

— Как вы можете мне такое говорить? Что я могу поделать, если Бог не хочет благословить наш союз?

— Ты создана для материнства, — со страстью произнес он, — а Франциск… да он просто не может…

— Так что же мы можем поделать?!

Его глаза сузились. Он пытался дать понять ей те мысли, которые были слишком страшными, чтобы их произнести.

— Должен быть ребенок, — повторил он с огнем в голосе. — Знаешь ли ты, что с тобою будет, если король умрет?

— А король не умирает, но, если он умрет, я буду скорбящей вдовой, которая была верной женой.

Кардинал ничего не сказал в ответ; он развернулся и зашагал по комнате.

— Я очень счастливая жена, — мягко произнесла Мария. — У меня нежный муж, которого я люблю всем своим сердцем.

— Ты предстанешь вечером перед Двором одна? — спросил кардинал, остановившись, и посмотрел на нее. — Ты будешь танцевать… Самые обаятельные мужчины при Дворе будут соперничать за право танцевать с тобой… Могу поручиться, что победит Генрих де Монморанси. Такой галантный молодой человек! Боюсь, его брак не очень-то удачен. Несомненно, он нашел бы многих, кто утешил его, если бы нуждался в утешении.

Он взглянул племяннице в глаза, заметив, как краска смущения медленно поднимается от шеи ко лбу. Она бы не хотела видеть то, что наблюдал он; он властвовал над ней, а Марии так этого не хотелось… Она боялась его почти так же, как его боялся Франциск, и страстно желала избавиться от него.

— Пора идти, — сказала она. — Я позову моих служанок…

Когда он уходил, на его губах играла самодовольная улыбка. А Мария и думать о нем не желала, она хотела повеселиться от души этим вечером.

Перед тем как спуститься в банкетный зал, она зашла к Франциску. Он лежал на кровати, с обожанием глядя на нее. Король сказал, что выглядит она так великолепно, как никогда. Он радовался, что может спокойно лежать, отдыхая, в постели, сожалея, однако, что она не с ним.

Она нежно поцеловала его и оставила в одиночестве.

Вплоть до главного зала она была в окружении своих подруг.

— Королева!

Все ее окружение рухнуло на колени, пока королева-мать прошествовала мимо. Кардинал изучающе наблюдал за Марией. Будь она влюблена, подумал он, она бы не знала удержу, она бы бросила мужа. Был бы ребенок… Почти наверняка он был бы столь же страстен. Не в первый раз кардинал задумался, что ребенком этим могло бы стать его собственное дитя. Его глаза встретились с глазами королевы-матери. Она овладела выражением своего лица.

Ах, вы чуточку опоздали, мадам Змея. Вы отчаянно напуганы, что она уже носит ребенка. Нам известно, ведь вы дожидаетесь смерти вашего сына, вашего Франциска, с тем, чтобы ваш маленький марионеточный Шарль занял трон, а вы будете стоять за троном, на том месте, где сейчас стоим мы — я и мой брат. Но он еще не должен умереть. Должно быть сделано все, чтобы предупредить такое несчастье. Он не должен умереть до тех пор, пока не станет отцом ребенка Марии.

Мария уселась во главе стола, и глаза ее заблестели, пока она набирала всяческих деликатесов. Королева-мать тотчас забыла свою тревогу о состоянии невестки. Она смаковала кушанья с наслаждением даже большим, чем маленькая королева. Обе они ели с жадностью, а остальные вокруг подражали им.

Но когда трапеза закончилась и Мария встала, ее охватили такие боли, что она схватилась за стол, чтобы не потерять равновесия. Ее милое лицо покрылось восковой бледностью. Мэри Битон подбежала и подхватила ее, прежде чем та рухнула на пол.

Возникло замешательство, хотя всем было известно о болезненных приступах у королевы.

Кардинал встревожился. Он никогда не видел, чтобы Мария падала в обморок, хотя знал, что боли, от которых она страдала, в особенности после трапезы, были очень сильны. Могла ли она ошибаться, говоря, что ребенка быть не может? Он взглянул на потемневшее лицо брата. Могла ли Мария быть в неведении о своем состоянии? Не был ли живой младенец причиной всего?

И в этот момент братья не смогли скрыть своего ликования. Королева-мать перехватила их взгляды восторга. Ей было слишком тяжко скрывать свои чувства. Она пребывала в таком же горе, в каком восторге пребывали Гизы.

Она стремительно направилась к рухнувшей девушке.

Мэри Битон сказала:

— Я сейчас же дам Ее Величеству aqua composita[35]. Это лекарство никогда не подводило ее.

Королева-мать опустилась на колени рядом с Марией и пытливо вгляделась в ее лицо. Мария, медленно открыв глаза, испуганно вскрикнула, обнаружив лицо Екатерины так близко.

— Все хорошо, все хорошо, — произнесла Екатерина. — Вашему Величеству было дурно. При себе ли у вас aqua? Это — самое лучшее для вас сейчас.

Королева-мать собственноручно поднесла чашку к королевским губам.

— Мне лучше, — произнесла Мария. — Боль была такой страшной…

Они помогли ей встать на ноги, и она оперлась на руку Мэри Битон.

— Я вернусь в свои покои, — сказала она. — Простите меня… Но мне будет лучше, если вы продолжите веселье…

Кардинал шагнул ей навстречу, но Мария твердо сказала:

— Нет, мой дорогой кардинал. Я приказываю вам остаться. И вы тоже, Мадам. Битон, дайте мне руку. Мои подруги проводят меня до спальни и помогут лечь.

Все, кто были вокруг, расступились и опустились на колени, пока она с четырьмя служанками покидала банкетный зал…

Она улеглась на дубовую кровать с алыми атласными занавесками. Боль отступила, но Мария чувствовала себя изможденной. Ей хотелось заснуть и не просыпаться до утра…

Она проснулась от шорохов у постели. Из бального зала доносилась музыка, и Мария поняла, что еще не очень поздно. Она открыла глаза и увидела стоящую у постели королеву-мать.

Марию неожиданно охватил холод мрачного предчувствия.

— Мадам?! — закричала она, задыхаясь от собственного крика.

— Я вовсе не собиралась беспокоить Ваше Величество, — сказала Екатерина. — Я просто пришла взглянуть, отдыхаете ли вы.

Она коснулась рукой лба Марии.

— Боюсь, у вас жар.

— Мадам, вы излишне беспокоитесь о моем здоровье. Эти приступы болезненны, но, когда все проходит, я чувствую себя вполне хорошо.

— Скажите-ка, а не тошнит ли вас? Ваше здоровье очень важно для меня. Вы знаете, я ведь немного смыслю в медицине… Монсеньер Паре расскажет вам, что я была близка, чтобы соперничать даже с ним. Позвольте мне заботиться о вас…

— Я благодарю вас, Мадам, но в вашей заботе я не нуждаюсь. А где мои служанки?

— Вы не должны винить их, что они впустили меня к вам. Им понятно мое беспокойство, и они не решились отказать мне. И хотя сейчас я сделала шаг назад, у них в памяти, что еще совсем недавно я была на вашем месте.

Она расхохоталась громким смехом.

— Я до сих пор еще некоторый авторитет при Дворе, моя дорогая.

Тонкие нежные пальцы Екатерины стали ощупывать тело Марии, еще неразвившиеся груди… Екатерине подумалось, что они совсем непохожи на груди беременной женщины.

Мария вскочила в постели:

— Мадам, вы слишком много беспокоитесь обо мне. Со мной все хорошо. Мне нужен лишь отдых.

— Я пошлю Вашему Величеству зелья. Выпейте это, и я ручаюсь, вы почувствуете себя лучше утром.

— Мадам, мне хорошо помогают мои собственные лекарства. Но это очень мило, что вы проявляете такую заботу обо мне.

Королева надула губы. Это было ее привычкой.

— Ко вы — моя дочь, жена моего сына, не так ли? И это естественно, что я беспокоюсь о вас. Я постоянно думаю о вашем здоровье. Я немедленно принесу вам зелья.

— Я прошу вас оставить меня с Битон или с любой из моих служанок. Я буду спать и хочу, чтобы меня не беспокоили.

— От этого лекарства вам будет хорошо, и я, как ваша мать, буду настаивать, чтобы вы приняли его немедленно.

Екатерина, улыбаясь, вышла, а Мария осталась лежать в постели. Ее сердце бешено колотилось.

Прошло совсем немного времени, и она услышала шум в комнате.

Голос Битон:

— Но, Мадам, королева отдала специальные распоряжения…

Голос Екатерины:

— Прочь с дороги… Я хочу увидеть, как Мария выпьет лекарство…

Мария лежала, крепко зажмурив глаза… Занавески отодвинулись: у края кровати стояли Битон и Екатерина.

— Ее Величеству нужно спать, — сказала Битон напряженным шепотом.

Мария представила себе Екатерину, стоящую с бокалом в руке… испуганную Битон…

Что же в бокале? — любопытствовала Мария. — Она ненавидит меня. Она ненавидит Франциска. Она хочет, чтобы он умер, и тогда Шарль станет королем… Может быть, она хочет отравить меня, как она, по слухам, отравила своего деверя? Но зачем ей моя смерть? Нет! Она хочет убить не меня, а того ребенка, которого, она думает, я ношу. В этом бокале яда недостаточно, чтобы убить меня, но его хватит, чтобы прервать жизнь нерожденного младенца.

Собравшись с духом, Битон сказала:

— Я не решусь потревожить Ее Величество. Это был ее приказ.

После некоторой паузы королева-мать заговорила:

— Я оставлю это лекарство у ее постели. Проследи, чтобы она выпила его, как только проснется. Это облегчит ее страдания быстрее, чем любое из снадобий врачей.

— Хорошо, Мадам.

Потом Мария услышала звуки шагов и как закрывали дверь.

Когда все затихло, она уселась в кровати.

— Битон, — прошептала она. — Битон, ты здесь? Битон торопливо подошла к постели.

— Я не спала, — сказала Мария. — Я слышала все, что было сказано.

— Не пейте это, — сказала Битон. — Я вас умоляю!

— Да конечно, я не буду пить его. Забери… и вылей… быстренько… а то как бы она не вернулась…

Битон была лишь безмерно рада сделать это. Через несколько мгновений она возвратилась с пустым бокалом. Она сделала несколько шагов по комнате и вдруг бросилась к Марии и обняла ее… Битон, всегда такая строгая и деловитая… Мэри ничего не сказала, лишь дрожь пронзила ее тело.

Они распрощались с Елизаветой. Расставание опечалило Марию. Ее дорогая маленькая подруга по детским играм была потеряна для нее, и, возможно, навсегда. Конечно, еще есть письма, но разве они могут заменить их дружбу в течение стольких лет?

Из Шотландии приходили дурные вести. Джон Нокс требовал отказа Шотландии от католической веры, обозвав страну романской шлюхой. Елизавета Английская во всем поддерживала его и официально заявила, что прощает Джона Нокса за «Первый глас трубы против зверств женщин на троне», сочиненный им. На регентство заглядывался лорд Джеймс Стюарт и тоже нашел одобрение Елизаветы. Уильям Мэйтленд Летингтонский держался вместе с лордом Джеймсом. Не стоял в стороне от всей этой компании и граф Шательеро с сумасбродным сыном Араном. Все они яростно сражались за новую веру.

Мария стала немножко понимать, что происходит. Теперь это не могло ее не касаться. Она не виделась с матерью девять лет и мысленно частенько обращалась к ней, хотя они обменялись уже кучей писем. Мария улыбнулась, припомнив, какую чепуху она иной раз писала матери.

В один из дней Мария сильно встревожилась. Пришла Битон и рассказала, что видела короля Наваррского, говорившего с английским послом. Король даже счел нужным явиться на встречу переодетым, что наводило на мысль о заговоре, затеваемом ими.

— Но он же мой кузен! — вскричала Мария. — Он просто не может быть в заговоре против нас!

— Тогда, возможно, он в заговоре против ваших дядей, — сказала Битон. — С тех пор как они у власти, многие…

Марию затрясло:

— Вокруг нас сплошные интриги… Сетон, а если англичане отнимут у меня шотландскую корону?

— Но Ваше Величество останется королевой Франции.

Мария вспомнила болезненного юношу — своего мужа и Екатерину, стоящую у кровати с бокалом в руках…

Как же долго я еще пробуду французской королевой? — задумалась она. — И что будет со мной?

На каменном балконе, возвышавшемся над внутренним двором замка Амбуаз, восседали Мария и Франциск. Они были в окружении всей придворной знати, включая королевских детей.

Был яркий, но холодный мартовский день, и Мария сидела, дрожа, но отнюдь не из-за погоды. Ей вряд ли доводилось переживать минуты ужаснее, чем эти. Она не верила, что в состоянии вынести такое. Лицо Франциска покрылось нездоровой бледностью. Младшие дети стояли, вытаращившись на действо, разыгрывавшееся перед ними. Им просто не верилось, что то, что они видят, действительно может быть на самом деле. Супруге дяди Франсуа, герцогине де Гиз, стало плохо, и лицо ее приобрело цвет балконного камня. Она была на грани обморока, но, опасаясь ярости графа, никто не решался приблизиться к ней.

Я не могу больше выносить это, — подумала Мария. — Я не могу на такое смотреть.

Разве такая жестокость оставит кого-нибудь равнодушным? Может, только королеву-мать. Казалось, она наблюдала за происходящим с тихим интересом. Бесстрастным выглядел и кардинал. Лишь утолки его губ были чуть приподняты. Похоже, он просто доволен, что мучеников истязают и убивают на глазах у королевской семьи. Это послужит уроком и покажет остальным, что случается, когда идут против Гизов.

Взгляд Марии невольно упал на обмякшую на виселице фигуру де ла Ринальди. Тело чуть покачивал мартовский ветер. Как ни странно, это выглядело издевкой, насмешкой над всеми зрителями на балконе. Он умер и, казалось, всем своим видом говорил, что ничего более с ним сделать уже невозможно.

Франциск взял руку Марии и сжал ее. Она жалостливо посмотрела на него; ее глаза молча молили остановить жестокость. Но кем они были, чтобы прекратить это? С каждым днем они все более и более ощущали собственное бессилие. Они носили гордые титулы; люди кланялись им и называли королем и королевой; и это — все. Когда Марии сказали, что она — королева Англии, ей ничего не оставалось, как позволить именовать себя королевой Англии. Когда единомышленников Ринальди вывели из темниц Амбуаза и убили на глазах женщин и детей королевской семьи, говоря, что вершится это именем короля, было не во власти Франциска запретить это зверство.

Им все объяснили. Мятежники собирались украсть короля, королеву и членов королевской семьи, свергнуть Гизов и, если король не примет протестантизм, посадить на трон нового. Но у Гизов есть и враги, и друзья. Заговор состряпали при помощи англичан, а английские католики, прознав об этом, предупредили Гизов. В итоге заговор был раскрыт и многих посадили.

— Ни один из заговорщиков не будет помилован, — заявил граф. — Мы выведем из камер всех. Это послужит уроком для изменников.

Головы, еще недавно соединенные с живыми телами, уродовали теперь чудесную крепостную стену замка. Повсюду стоял кровавый смрад. Некоторых из мятежников засунули в мешки и спустили в реку, и прекрасная Луара покрылась пятнами крови. Кровь была везде…

А весь французский королевский дом, даже маленькие Марго и Генри, обязаны были смотреть на убийство. Они были избраны наблюдать медленную и мучительную смерть.

Герцогиня де Гиз с трудом встала на ноги. Она развернулась и бросилась бежать с балкона. Ее муж, деверь и сын с презрением смотрели ей вслед.

Мария сказала:

— Франциск… Франциск… я просто обязана уйти. Это зрелище будет преследовать меня всю жизнь.

— Они не позволят, Мария, — прошептал Франциск. — Уходить может герцогиня, но не королева Франции.

— Франциск, ты обязан остановить это… Я не могу больше вынести такое.

Граф взглянул на нее холодно, а кардинал с удивлением.

— Сядьте, Ваше Величество, — произнес кардинал. — Вы подаете плохой пример.

Герцог воскликнул:

— Сначала моя жена, а теперь вот племянница! О, святые, да что же это за день для Гизов Лотарингских!

Вперед протиснулась королева-мать и опустила руку на плечо Марии. Она с пониманием взглянула на Гизов.

— Ваше Величество не научится властвовать, не познав, как вершится правосудие.

Франциск бросил пронзительный взгляд на жену, когда та вернулась на свое место.

Он взял ее руку и попытался успокоить. Марию мутило от кровавого зловония. Милый, любимый Амбуаз — она презирала его теперь и знала, что впредь при мысли о нем будет вспоминать этот страшный день.

В этот момент она поняла, что страшится не только Екатерины, но и своих дядей. Никогда еще она не ощущала, насколько пустым звуком был ее титул. Ее унизили. Чудовищные дела вершились ее именем и именем Франциска. Эти несчастные молили ее и Франциска о пощаде, а они, сидя здесь и смиренно взирая, одобряли происходящее.

Она понимала, что не могла остановить убийство. Но она не должна была тихо сидеть и смотреть.

— Я не собираюсь здесь больше оставаться, Франциск, — решительно сказала она.

— Тише! — бросился он успокаивать ее. — Тише, дорогая! Они услышат. Мы обязаны быть здесь — они так говорят.

— Но ты — король, — пробормотала она.

Румянец выступил у нее на щеках, когда она продолжила:

— Если король хочет, он может остаться. А королева не обязана.

Она сделала попытку встать. За ее спиной стоял кардинал, и она почувствовала его руки, заставляющие сесть обратно.

— Франциск, — закричала она, — ведь ты — король!

И в этот момент, впервые в жизни, Франциск ощутил себя королем:

— Монсеньер кардинал, я приказываю вам не дотрагиваться до королевы.

Над балконом зависла тишина. Безмерно удивленный, кардинал снял руки с плеч Марии.

— Не хочешь ли пройти к себе? — обратился к Марии Франциск.

Тут вступила королева-мать:

— Сын мой, — сказала она, и как ядовито смотрели ее холодные глаза, и звучал ледяной голос, — в обязанности короля и королевы входит наблюдать, как вершится правосудие. Помните, вы — король.

— А я помню, Мадам, — сказал Франциск. — И просил бы вас тоже об этом помнить. И вас, кардинал. Пойдем-ка, Мария, ты ведь хотела уйти. Позвольте нам удалиться.

Он взял Марию за руку и повел с балкона, и ни один человек не попытался остановить их. В этот краткий миг Франциск был действительно королем Франции.

Но у Франциска не хватило мужества удержаться в новой роли. Он победил так просто лишь потому, что повел себя с врагами неожиданно.

Здоровье его все ухудшалось. Он слабел с каждым днем. Нарыв в ухе причинял жуткую боль. Монсеньер Паре старался хоть немного облегчить его страдания, и, временами казалось, его усилия были не напрасны.

По стране ползли слухи.

— Король тяжко болен, — перешептывались люди. — Эта болезнь со страшными последствиями, и вообще чудо, что он еще жив, да и то потому, что пьет кровь только что убитых младенцев.

Где бы король ни появлялся, люди в ужасе звали своих детей, и запирали на замки дома в деревнях, через которые он проезжал.

Франциск понимал, народ не любит его, обвиняя в ужасных делах, творимых Гизами.

— Когда отец был за границей, — с горечью говорил Франциск, — все спешили приветствовать его. И то же самое было с моим дедом. А от меня люди шарахаются и убегают; они ненавидят меня и боятся. Мой отец — неплохой человек, хотя на его совести смерть многих людей; и на совести моего деда тоже.

Они любили этих королей, но убегают прочь от меня, не убившего ни единого. Жизнь так несправедлива! Почему я такой уродился? Отчего я не родился высоким и сильным, как мой отец или дед? Почему я не могу быть королем, если я рожден им… так же как и они? Почему я должен быть орудием в руках кардинала? Я его ненавижу… я его ненавижу…

Дверь отворилась, и в комнату вошел кардинал. Франциск бросился к нему, вцепился в подбитую ватой мантию и затряс, крича:

— Это они вас ненавидят! Я не верю, что они ненавидят своего короля! Они знают, я не сделаю им больно! Это они вас ненавидят… вас… вас! Выйдите на улицу, и мы узнаем, кого они ненавидят… вас или меня…

Голос Франциска сорвался, когда он закричал:

— Лиса, оставь короля!

Он отвернулся и спрятал лицо в ладонях.

Кардинал рассмеялся.

— Это что же, бред сомнамбулы? — обратился он с вопросом к Марии. — Я собирался поговорить с королем Франции, а натолкнулся на сумасшедшего.

— А он вовсе не сумасшедший, — ответила Мария. — Он просто проснулся. Он больше не мальчик, которым можно как угодно вертеть.

— Дикие слова, — печально произнес кардинал, — и к тому же глупые. Вот уж не ожидал услышать такое от тебя.

Мария вспомнила о всей той заботе, которой он окружил ее, но в то же время и о любви Франциска к ней. Она никогда не забудет, как, забыв страх перед теми, чьего недовольства так страшился, Франциск вспомнил, что он — король.

Франциск забился в истерике, выкрикивая:

— Да вы боитесь… вы боитесь больше, чем я. Вы страшитесь вражеского кинжала. Поэтому ваши одежды набиты ватой. Поэтому крой плащей и сапог должен быть изменен. И в этом крое нам видны приметы кардинальской трусости.

— Сдается мне, что король помешался, — сказал кардинал. — Мне кажется, я должен позвать королеву-мать. Я благодарен Богу, что есть кому занять его место, коль уж разум помутился настолько, что корону не надеть.

Мария закричала:

— Да не потому ли вы называете его помешанным, что он напомнил, кто он такой?

Кардинал взглянул на рыдающего юношу:

— Самое трусливое когда-либо бившееся сердце — в теле короля…

— Я умоляю вас не судить его слишком строго, — попросила Мария.

Кардинал сделал презрительный жест холеными пальцами.

Глаза Марии вспыхнули.

— Вы зря так уверены в своей правоте, дядя. Я больше не та глупенькая девочка, которую вы привыкли видеть. Мне ясно, что происходит здесь… и в Шотландии. Вы… и мой дядя… настроили англичан против меня… Вы мечтаете, чтобы слетела моя шотландская корона.

Кардинал в ужасе посмотрел на нее. Его лицо посуровело, когда он произнес:

— Я был предан тебе. С твоего первого дня во Франции я не думал ни о чем, кроме твоего здоровья. Я так нежно заботился о тебе. Я любил тебя больше, чем кто-либо еще. Ты разбиваешь мне сердце.

Она с мукой взглянула на кардинала. Да что же она такое говорит? Ведь это правда, он любит ее. Никто кроме него не окружал ее такой нежной заботой.

— Дядя, — проговорила она, — мой любимый дядя…

Она бросилась к нему. Черты его лица обмякли. Он схватил ее в объятия… Он осыпал поцелуями ее лоб, щеки, рот…

— Любимая моя, ты меня еще любишь?

— Дядя, милый, я никогда не забуду, что вы сделали для меня.

Он взял в ладони ее лицо.

— Иногда срываются даже очень хорошие замыслы, Мария, — сказал он. — То, что происходит в Шотландии, ужасно, я согласен. Но не надо бояться. Самый могущественный человек во Франции — твой дядя Франсуа. Он любит тебя. И я люблю тебя. Вместе мы положим мир к твоим ногам.

— Да…

— Амбуаз или нет стал причиной раздора? Ты была потрясена, моя дорогая. Но мы были должны так поступить. Ты спрашиваешь себя, как мы могли взирать на все это с явным удовольствием? Но, Мария, все лишь потому, что эти мерзавцы хотели обидеть нашу любимую племянницу.

Она расплакалась. Он вновь властвует над ней Никто не может встать между ними, и уж конечно не больной мальчик, даже если он зовет себя королем.

Ну вот, все в порядке, решил кардинал. Пусть пойдет утешит рыдающего мальца, если сможет.

У Марии был король, а у короля — Мария, а значит, граф и кардинал, нуждавшиеся в страхе, а не в противостоянии от короля и королевы, могут продолжать править Францией.

В аванзале замка Сен-Жермен молодой шотландский дворянин дожидался королевы Франции. Он прибыл с письмами от королевы-регентши Шотландии. Он страшно гордился, что он среди тех, кому доверяет королева.

На вид ему было лет двадцать пять. Высок и широкоплеч, он производил впечатление большой силы и энергичности, на лице — печать безразличия. Многие французы, мельком взглянув на этого мужчину, похожего на норманнского воина, быстро отворачивались, чтобы его ленивый взгляд, провоцировавший на легкие шутки, не сменился на что-то действительно менее приятное. Любой, взглянувший в это каменное лицо, почувствовавший мощь гигантских рук и плеч, без посторонней помощи мог представить себе последствия его гнева.

Он стоял, широко расставив ноги, человек, бросавшийся в глаза на любом сборище, с буйной шевелюрой, нахальными сверкающими глазами, пухлым чувственным ртом, что наводило на мысль, что он страстен, агрессивен и любитель приключений. Он был закален, как гранитные холмы его родины, и столь же дик, как и земля, с которой пришел. Он был уроженцем южной части Шотландии, как раз той части, что на границе с Англией. Это был Джеймс Хепберн. Четыре последних года, что прошли после смерти отца, он именовался как граф Босуэлский[36].

Дожидаясь королевы, он размышлял, что полезного может быть для него от встречи. Несколько дней назад он услышал, что скончалась ее мать, долгое время страдавшая от водянки. Ее смерть не явилась неожиданностью. И теперь девочка, которой еще не исполнилось и восемнадцати, — его королева. Он заверит ее в преданности, а по возвращении можно ожидать и наград.

Он наслушался болтовни о ее прелести, но относился подозрительно к слухам. Просто не верилось, что какая-то женщина может быть так прекрасна, как о том говорят. Он слегка скривил губы. Красота королев просто должна преувеличиваться. Однако Хепберн не собирался влиться в ряды идолопоклонников. Прежде всего, королевы-женщины, и глупо забывать об этом. А для Хепбернов так просто непозволительно. Это была семейная история о том, как отец Джеймса Патрик Хепберн, известный как Справедливый, хотел жениться на королеве, Марии де Гиз, и даже развелся с матерью Джеймса, чтобы развязать себе руки. По правде говоря, королевская вдова использовала его порывы в собственных целях, но позднее проиграла — будучи на нее в гневе, он перешел на сторону англичан.

Джеймс Хепберн видел в королевах женщин, и ему хотелось встретить хоть одну, которая устоит перед ним.

Ожидаючи, он насвистывал мелодию боевой песенки, радуясь пребыванию во Франции. Джеймс провел здесь часть юности, получая образование при французском Дворе. Шотландская знать считала, что лучше места, чем Франция, для воспитания молодых людей не найти. Шотландия и Франция были тесно связаны, и французский Двор считался самым образованным в мире. Молодых шотландцев отправляли во Францию; так и оказался здесь несколько лет назад Джеймс Хепберн.

Он особенно рад оказаться здесь не только потому, что был важный политический момент. Джеймс скрывался от своей страстной Анны Тродзен. Она была беременна; Джеймс даже обещал жениться, но эта женщина очень быстро надоела ему.

Он был таким, как его воспитали. Особо ярких впечатлений о раннем детстве, до девяти лет, у него не было, должно быть, по той простой причине, что было оно светлым и полным удовольствий. Он и его сестра Джанет были окружены нежнейшей заботой; мать старательно пеклась о них. Семейные черты четко проступала в их характерах. Все предки были крепкими, суровыми, диковатыми и чувственными.

К сожалению, когда Джеймсу было девять лет, родители развелись, так как отец — Патрик Справедливый — увлекся Марией де Гиз.

Развод подтолкнул графиню Босуэлскую оставить дом и детей. После ее ухода Джанет и Джеймс вконец одичали. Девятилетним мальчиком Джеймс стал свидетелем страшных событий. Генрих VIII объявил Шотландии войну и со свойственной ему свирепостью науськивал солдат предать все огню и мечу.

— Спалить дотла! — орал он. — Всех женщин и мужчин — в огонь! Любого при малейшем сопротивлении — убивать! Перевернуть все вверх дном и камня на камне не оставить!

Перебираясь из города в город, Джеймс наблюдал, как солдаты английского короля выполняют отданный им приказ. Насмотревшись на все, мальчик люто возненавидел англичан. Огонь ненависти, сжигая его изнутри, подталкивал к тому, чтобы вести себя точно так же. Глаза привыкли смотреть на насилие, пытки и смерть. Эти картины не вызывали отвращения, а стали просто частью жизни. Он дал себе клятву, что однажды отомстит англичанам.

Он рано повзрослел. Ему был известен союз отца с врагом, ему была известна падкость отца на женщин.

Большую часть юности он провел под присмотром великого дяди, Бишопа. Бишоп — веселый малый, любитель выпить, усердно стремился, чтобы его замечательный племянник стал настоящим Хепберном.

— Еда и выпивка, — заявлял он, похлопывая, бывало, племянника по спине, — два величайших удовольствия в жизни, причем удовольствия незаменимые. Да, я думаю, ты и без меня знаешь об этом, племянничек, ведь так, а?

После этого вопроса он клал руки ему на колени и разражался хохотом. Он готов был биться об заклад, что малец — ведь не даром же он из Хепбернов — вскоре поймет о чем речь, ну а ежели нет, так он просто не сын своего отца.

Во дворце дяди молодому Джеймсу, бывало, доводилось выслушивать полночные рассказы Бишопа о своих старых друзьях. Были шепоток, смех и крики восторга. Джеймс был в полной уверенности, что все понимает. Жизнь в Криктоне, в доме отца, была похожей, но Джеймс и представить не мог, что можно кутить с таким размахом как здесь, во дворце Бишопа.

В доме Бишопа было несколько хорошеньких женщин. Бывало, проходя мимо, мог схватить кого-нибудь из них за подбородок или ущипнуть. Даже когда рядом с ним был юный Джеймс, Бишоп не воздерживался от интимных приветствий своих пассий. А почему, собственно, он должен был это делать? Мальчонка-то из Хепбернов.

Иногда, если под рукой была одна из его женщин, он мог толкнуть к ней мальчика. И тогда она осыпала ласками Джеймса, говоря, что он просто чудо.

В банкетном зале Джеймс частенько сиживал с Бишопом и его закадычными друзьями, слушая их беспрестанную болтовню о любовных похождениях.

Многочисленные дети Бишопа часто навещали его, и тогда он приходил в безумный восторг. У него было так много Джанет и Патриков, что Джеймс совершенно запутался.

Джеймс охотно и легко принял порядки, заведенные в этом дворце. Этот стиль жизни был как раз для него. Он очень быстро втянулся в круг друзей Бишопа, привык к вину и научился хвастаться своими приключениями на любовном поприще. Бишоп был в восторге от своего ученика.

— Ну прямо настоящий Хепберн, — частенько приговаривал он.

Во Франции, куда он прибыл для получения образования, ему пригодилось все, чего он набрался у Бишопа. Женоподобные манеры французов были чужды ему. Он не собирался избавляться от шотландского акцента, да и вообще не хотел подражать кому-либо. Он был таким, какой есть, и не собирался меняться. Более того, он обнаружил, что далеко не хуже других. Ни один из ловеласов французского Двора не мог похвастаться тем количеством легких побед, что было у него на счету. Ни для одной из своих пассий он не написал ни единого стихотворения; никогда не было никаких танцев или умащения себя благовониями; он никогда не обряжался в драгоценности. Вся его привлекательность была в нем самом, в его личности. Жизнь в нем била через край. Изящество было чуждо ему, он и не пытался ухаживать за кем-либо. Его путь — ловить момент веселья. Слишком долгие размышления губили удовольствие; его пассии быстро появлялись и столь же быстро исчезали.

Самым славным был его роман с Джанет Битон, матерью Мэри Битон, одной из четырех приятельниц Марии. Джанет Битон трижды была замужем и на девятнадцать лет старше Джеймса, но она оказалась головокружительной женщиной, сумевшей соединить мудрость со страстью, дружбу с любовью. Между ними царило удивительное взаимопонимание. Они были даже помолвлены, и эта помолвка скрепила их союз. Никаких официальных церемоний им было совершенно не нужно.

Разница в возрасте между ними была громадной, и они оба понимали это. Джанет была единственной рассудительной женщиной из всех, что ему встречались в жизни. Джанет сказала ему, что пусть они теперь и не любовники, но что мешает им оставаться друзьями? Он почти любил ее, он прошел так близко от любви.

Увы, Анна Тродзен, не обладала рассудительностью Джанет.

Сначала он побывал в Дании, где договорился с королем Фредериком, чтобы тот отправил флотилию к берегам Шотландии для защиты от Англии. Затем ему предстояло посетить французский Двор и передать Марии Стюарт письма от матери.

Он покинул Данию с большими надеждами; его визит должен быть очень удачным, ведь ему удалось вытянуть из Фредерика обещание о поддержке. Но смерть королевы спутала все политические карты. Англия приготовилась обсудить вопрос о перемирии с Францией и Шотландией, а в таком случае больше не было необходимости в помощи Фредерика.

Тем временем личные дела Джеймса стали приносить ему некоторое беспокойство.

Анна была не только красива, но и умна. Она стояла как бы в стороне от женщин, с которыми ему довелось познакомиться в Дании, и не только из-за своего внешнего вида — она была темноволосой, что нетипично для белокурых датчан. Анна оказалась женщиной с хваткой. Она была старшей среди семи сестер и одного брата, решительной и командовала родителями. Джеймс сразу же увлекся ею, и вскоре они уже спали вместе. Анна подумывала о замужестве, хотя понимала, что Джеймс — любовник без большой любви, а просто с вожделением, которое быстро приходит и уходит. Однако его страстность обладала такой силой, что совершенно покорила Анну.

Она была уверена, что Джеймс сможет принести ей в будущем большую пользу. Однако Хепберна было сложно «просчитать». Он был уроженцем юга Шотландии с особым инстинктом: приграничный воин, он обладал многими женщинами, бывшими в плену, и привык к скоротечности своих увлечений. Он был уверен, что так будет всегда.

Анна была достаточно привлекательной для того, чтобы увлечь его больше, чем на одну ночь, даже более чем на две. Она видела тщеславие своего любовника; она прекрасно видела в нем шотландского дворянина из низших слоев, а потому пустила слух о якобы немалом наследстве, причитающемся ей. Джеймс «клюнул» на приманку и обещал жениться.

Такой умной женщины он не встречал еще в своей жизни. Вскоре она забеременела. Они должны были пожениться.

И вдруг он обнаруживает, что ее наследство — миф. Он также начинает чувствовать, что его страсть к ней угасает. Но ускользнуть от Анны не так просто. Когда он собрался покинуть Данию, еще ничего не зная о смерти королевы-матери, семья потребовала, чтобы он взял ее с собой. Сложилась щекотливая ситуация, и у него не оставалось выбора.

Он и Анна оставили Копенгаген, но стоило им добраться до Фландрии, как он решил разобраться.

— Это что же, я появлюсь при французском Дворе с любовницей, ожидающей ребенка? — заявил он. — Эти придворные дуралеи будут хихикать у нас за спиной.

— Ты мог бы появиться при Дворе с графиней Босуэлской, и то, что она в ожидании ребенка — для тебя радость, — быстро проговорила Анна.

— Скоропалительная женитьба… на чужой земле? Это невозможно!

— Для такого, как ты, ничего невозможного нет.

В этих словах есть доля правды, — подумалось ему.

— Я не собираюсь брать тебя с собой. Сложно будет избавиться от тебя, но ты права, для меня нет ничего невозможного.

Он был хитер, но попал в ее сети очень просто. В прошлом он никогда не поддавался на женские мольбы. Женщины сами шли за ним. Он равнодушно оставлял их в рыданиях, а они умоляли его вернуться. Он должен был почувствовать, что Анна — необычная женщина.

— Французы, — сварливо произнес он, — ревностно придерживаются этикета. Моя королева находится при их Дворе. Я должен думать о будущем.

— Я тоже, — притворно смущаясь, произнесла она. — Ведь это — наше будущее.

Но Анну, в ее состоянии, перспектива путешествия через всю Фландрию просто пугала. Она понимала, что он не женится на ней, пока они не доберутся до Шотландии. А брак был необходим, чтобы ребенок считался законнорожденным. Она найдет способ отыскать его. Он был слишком заметен, чтобы затеряться.

Он продолжал уговаривать ее остаться во Фландрии, пока он один побывает при французском Дворе, и она в конце концов согласилась.

Ее прощание было нежным, но с предостережением, и сейчас Джеймс вспомнил о нем.

— Не думай, что я — женщина, которую легко взять и бросить. Если ты так думаешь, Джеймс Хепберн, ты не знаешь Анну Тродзен.

Это для него урок на будущее. Но он не мучился угрызениями совести и был не из тех, кто задумывается о будущем. Он полагался на естественный ход событий. Он был в стольких передрягах, когда стоило действительно побеспокоиться. Джеймс слишком часто встречался со смертью, чтобы теперь переживать из-за женского упорства…

Перед ним с поклоном появился паж и спросил, не изволит ли граф Босуэлский пойти за ним.

Он проследовал за пажом. Тот распахнул перед ним двери и объявил:

— Граф Босуэлский.

Джеймс шагнул вперед, ожидая увидеть королеву, о которой был так наслышан. Вместо нее он увидел высокую, степенную и внушительную фигуру, облаченную в красное. Он понял: перед ним кардинал Лотарингский, который, как он слыхал, в паре с братом правит Францией.

Двое мужчин оценивающе посмотрели друг на друга. Сразу же бросалась в глаза чувственность каждого, но во всем остальном вряд ли можно отыскать еще двух людей, столь непохожих друг на друга. Кардинал был гурманом, а Босуэл — обжорой. Кардинал был утончен в общении, а Босуэл прямолинеен. Один из них был физически некрепок, а другой мог своротить гору. Кардинал был изящен в чувствах, а у Босуэла никогда такого не было. Шарль был страшно труслив, а у Босуэла не было и тени страха хоть перед чем-либо. Они оба были сильны, но сила их была разной природы.

Кардиналу была неприятна решительность грубого южанина, а Босуэл гнушался высокомерия изящного кардинала. Но они по достоинству оценили силу, исходящую от каждого. Кардинал был умнее и скрыл свое впечатление более легко.

— Я ожидал увидеть мою королеву, — произнес Босуэл.

— Монсеньер, — улыбнулся кардинал, — вы прибыли из страны, где придворные манеры слегка отличаются от французских. Мы во Франции следуем желанию королевы. Мы не появляемся, пока нам не прикажут.

— У меня письма к королеве от покойной матери. Несомненно, она с нетерпением ждет их.

— Несомненно. Но как королева Франции, она весьма занята. Я знаю, вы прибыли из Дании, где неплохо потрудились. Я слыхал от моей дорогой сестры перед ее печальной кончиной, вы тот самый молодой человек, на которого она могла положиться. И поэтому — добро пожаловать ко Двору Франции!

— Вы очень любезны, монсеньер кардинал, но мне необходимо увидеть мою королеву.

— У вас ведь письма от ее матери?

Кардинал протянул белоснежную тонкую руку.

— Согласно данным мне указаниям я должен передать их лично королеве.

— Да у королевы нет от меня никаких секретов.

— Я уже слышал, — ответил Босуэл, — но таковы мои предписания.

Кардинал вздохнул:

— Есть один момент, который мне нужно с вами обсудить. Королева не знает о смерти матери. Я сам бы хотел сообщить ей об этом и сделать это мягко. Последнее время она болеет, и я тревожусь, что шок от известия может оказаться слишком сильным.

Босуэл презрительно поджал губы. Ему было непонятно, с какой стати он должен слушаться приказов кардинала. Он вообще приказов не любил. Его манера поведения с последней королевой была предельно открытой. Он не был придворным интриганом или льстецом. Королевы-матери больше нет, и шотландской королеве хорошо бы знать о той острой опасности, которая существует теперь. Он появился здесь, чтобы предупредить ее, а этот человек, несомненно, ради собственной выгоды, требует его молчания, да еще в таком деле.

— Мне не были даны указания, — заявил Босуэл, — молчать по этому поводу.

— До настоящего времени… нет, — согласился кардинал.

— Милорд, я должен обсудить этот вопрос с моими соотечественниками. Я знаю, граф Сетон здесь, в Сен-Жермене.

— Граф Сетон уже извещен.

— А король Франции? — нахально спросил Босуэл. — Его тоже предупредили?

— Монсеньер, королю ничего не известно о трагедии. Если бы он знал, то не удержался и сообщил бы королеве.

— Что же, выходит, король и королева пребывают в неведении о событиях, которые касаются их.

В ответ на дерзость кардинал лишь улыбнулся, а потом сказал:

— Король и королева еще очень молоды, почти дети. Нашим желанием, я говорю о ее дяде, графе де Гизе, себе и королеве-матери Франции, было не перенапрягать детей. Мы стремимся облегчить их ношу. Таково наше мнение. Кроме того, здоровье у королевы неважное, и она не должна переживать сейчас еще по этой причине. Поэтому, граф Босуэл, вы не скажете ей о смерти матери. Я сделаю это лично и в подобающий момент.

— А вы не боитесь, что кто-нибудь сболтнет по неосторожности?

— Мы знаем, как обращаться с такими людьми, милорд. Мы все, кто любит королеву, не имеем ни малейшего желания причинить ей вред. Пообещайте, что вы ничего не скажете королеве, и никаких препятствий для вашей встречи с ней не будет.

Босуэлл раздумывал лишь мгновение. Его проницательности хватило, чтобы заметить, как этот человек стремится расстроить его встречу с королевой.

— Я обещаю, — сказал он.

Кардинал был доволен. Этот шотландский искатель приключений сдержит слово.

Джеймс Хепберн, граф Босуэлский стоял перед королевой Франции и Шотландии.

Он опустился на колено и поцеловал ей руку, и ему было предложено подняться. Среди королевского окружения ему сразу бросилась в глаза облаченная в красное фигура кардинала.

Так вот она — королева Шотландии! — задумался он. Молодая женщина, о которой он слышал так много. Она выглядела бледненькой и хрупкой.

И в следующие секунды Джеймс увидел за королевским обликом Женщину. Он видел эти вьющиеся каштановые волосы, вспыхивающие золотом, миндалевидные, но небольшие глаза, нежный улыбающийся рот, бледную и нежную кожу, осанку, которая выдавала благородство крови и великое чувство собственного достоинства. Он отдал должное ее красоте, но, по правде говоря, ожидал чего-то большего. Он вспомнил о темной красоте Анны… Красота Марии Стюарт была совершенно иной.

Ее неразбуженная чувственность была источником удивительной притягательности. Эта тайна привлекала больше, чем ее красота, но Джеймсу такое было непонятно. Его занимало то, что на поверхности, то, что ясно. Он вспомнил о болезненности Марии, и это не понравилось ему. Она была француженка, а перед всеми называла себя королевой Шотландии. Ее наряд и манеры, да и вообще все вокруг было французским. Она была хрупким и милым созданием — и это все, что он смог разглядеть.

Однако она — его королева, и он прибыл сюда по делу.

— Граф Босуэл, — обратилась к нему Мария, — у вас ведь письма от моей матери.

Он ответил, что это действительно так, и он рад удобному случаю передать их ей.

Он вытащил их из кармана камзола и протянул ей. Она с улыбкой взяла их.

Смазливая девица, — подумал он, — но, увы, не красавица.

Кардинал пробурчал королеве:

— Я помогу вам, Ваше Величество, с этими документами. — Мария передала ему письма.

— Чуть позже, — заметил кардинал, — если вы не против, мы вместе просмотрим их.

— С удовольствием, — сказала королева.

Босуэл поджал губы. Да он с таким же успехом мог сам отдать письма кардиналу! А она вообще что-нибудь делает без разрешения этого человека?

Королева улыбнулась Босуэлу:

— Присядьте-ка вот здесь, рядом со мной. Я хочу послушать о Шотландии…

Он присел. Она покосилась на него. Мужчина в нем притягивал и в то же время отпугивал. Она не могла понять, находит ли она это привлекательным или отталкивающим. Она уже слышала об этом Босуэле. Он был удачливым воином шотландского юга и, должно быть, вел дикую жизнь. Она представила его себе в приграничных городах угоняющим скот, угоняющим женщин… как скот. Он, должно быть, подобен Зверю, этот мужчина…

— Вы же прибыли из Дании, — произнесла она.

— Да, Ваше Величество, это было пожелание Вашей, матери. Я должен был нанести визит королю Фредерику. У меня был к нему ряд просьб.

— Не сомневаюсь, что она рассказала об этом в тех письмах, что вы принесли.

Босуэл поразился. Неужели она ничего не знает? Ее оставили в потемках? Он явился предупредить ее о притязаниях Арана, о предательстве, которое она может ожидать от бастарда, лорда Джеймса Стюарта. Он явился предупредить ее о кознях, устраиваемых Елизаветой Английской и ее министром Сесилом. Была насущная необходимость назначить нового регента. Он приехал, чтобы рассказать ей о делах в ее собственной стране! А эта глупенькая ухмыляющаяся девчонка, похоже, вообще ничего не смыслит в таких делах. Неужто правда, что у нее на уме ничего нет, кроме танцев да стихов?

Да поможет Господь Шотландии с такой королевой! С глубоким сожалением и нежностью Босуэл вспомнил о мужественной Марии де Гиз. А ведь она вела долгие изнуряющие, отчаянные войны не только против Англии, но и против собственных мятежников. А эта девчонка, нынешняя королева Шотландии, занималась дразнилками да плясала во французском Дворе, очаровывая собой всех подряд!

Босуэл хотел было кое-что сказать, да кардинал опередил его.

— Ваше Величество, граф Босуэл пробудет некоторое время при Дворе. Вы притомились немного. Возвращайтесь к себе, и мы почитаем письма матери. Я думаю, вам не терпится узнать, что в них. Назначим графу Босуэлу встречу на завтра. Вы будете тогда достаточно сильной, чтобы выслушать его новости.

Мария немного поразмышляла, а затем произнесла:

— Граф Босуэл, приходите завтра в это же время.

Джеймс с поклоном сказал:

— Покорный слуга вашего Величества.

Королева встала, оперлась на руку кардинала, и они вышли из зала.

Мария размышляла о Босуэле, пока кардинал вскрывал и читал вслух письма.

Он встревожил ее. В его пристальном взгляде сквозило нахальство. Она затруднялась объяснить… его поклон был достаточно низким, он поцеловал, как подобает, руку, он все правильно говорил… но глаза… этот дерзкий взгляд… как же это описать? Наглый?! Этот взгляд был непохож на те страстные взгляды, к которым она привыкла… Этот мужчина выглядел надменным и холодным, но, казалось, что у него перед глазами картина, как он занимается с ней любовью. Это было несносно.

Она действительно не знала, хочет ли оставить его при себе или отправить домой. Она предпочла бы отпустить его, потому что чувствовала, он должен понять, что она — королева…

И теперь кардинал заметил, что ее внимание чем-то занято. Он обратился к ней:

— Что ты думаешь о посыльном? Какой-то он неотесанный. Грустно видеть, что у твоей матери не нашлось никого более достойного для этой миссии. Но, в любом случае, ему можно доверять. Он груб, но много чего сделал там, на южной границе. Вот такая работа как раз для него. Честное слово, посол неуклюж. Его профессия — убийство и насилие. Надо бы нам позаботиться о наших придворных дамах. Я наслышан о его победах.

— Мне грустно слышать такое, — сказала Мария. — Мать говорит, он преданный слуга. Я не хотела бы, чтобы ее посол учинил здесь беспорядки… даже, если только с придворными дамами.

— Я следил за ним в Дании и Фландрии. У него есть некоторые личные проблемы. Там все не очень удачно. Она — дочь Кристофера Тродзена, адмирала в отставке. Он обещал ей, что женится, быстренько совратил ее. Скоро должен родиться ребенок, а он предоставил ее самой себе, бросив во Фландрии.

— Да он просто животное, — сказала Мария.

— Он считает, что держится в рамках приличий. Совращение для него не в диковинку, он привык к насилию.

Мария помрачнела:

— Дядя, дорогой, если вы не против, не будем больше говорить об этом. Мне неприятно.

Лицо кардинала засияло от удовольствия. Все в порядке. Этот мужчина вызывает у нее отвращение. Женщина в ней все еще дремлет.

Граф Босуэл вытянулся на кровати в тех апартаментах, что ему предоставили. Его паж, которого он недавно нанял, был ему глубоко симпатичен за свои нахальные мальчишеские манеры. Он звал его Французишкой, хотя его настоящее имя было Николя Хуберт. Мальчик стоял перед ним на коленях, стягивая хозяйские сапоги.

— Ну вот, сделано! — рычал он. — Я встану через минуту, а ты будешь обязан натянуть их на меня снова.

Николя расплылся в ухмылке. Ему нравилось прислуживать этому человеку, а любовные аферы Босуэла были всегда предметом его восторгов. Ему жутко хотелось принять ну хоть какое-нибудь участие в них.

— А что у нас милорд думает о королеве Франции?

Несколько секунд Босуэл молчал. Потом он молвил:

— Мне так кажется, что она долго не проживет. Хотя, возможно, это все этот дурацкий Двор с его танцами и весельем. Может, шотландские бризы поправят ей здоровье.

Николя не было дела до королевского здоровья. Она была, как он наслышан, самой вожделенной женщиной в мире. Заметил ли это его хозяин?

— Хорошо сложенная девица, — продолжал Босуэл. — Но ее нужно вытащить из той нежной обертки, что вокруг нее, да быть построже. Клянусь, она не знает почти ничего о той стране, которой собирается править! Да ей просто повезло, что она — королева Франции и не должна жить в собственной стране. Живи она в Шотландии, мы б научили ее паре премудростей.

Николя закивал.

— Я не сомневаюсь, ваша светлость, что есть уйма всего, чему вы могли бы ее научить.

Босуэл помолчал несколько мгновений перед тем как ответить:

— Кардинал Лотарингский, похоже, собрался стать королем этой земли… на пару с братцем. «Сделай так», «сделай этак», а королева делает… «То не слушай, а это не читай»… А она улыбается да позволяет ему все, что душе угодно.

— Он ей дядя, ваша светлость, но о нем ходит самая дурная слава.

Неожиданно Босуэл вскочил с кровати.

— А что это он все время при ней? Вот интересно! Меня бы не удивило, если бы она оказалась его любовницей.

— Ваша светлость!..

— Там, откуда я прибыл, в выражениях не стесняются. Похоже, она делает все, что просит кардинал. А кардиналу вообще не важно — племянница или не племянница, королева или девчонка из таверны. Я тебе даже так скажу, я заметил что-то этакое между ними. Да, все это не удивительно.

— Вам все это занятно, ваша светлость?

— Наша королева — блудница, которая слушается приказов кардинала. А ты-то что думаешь?

Николя придвинулся поближе и прошептал:

— А вашей светлости тяжело поискать другую причину?

— О чем ты, парень?

— А вашей светлости не хотелось бы оказаться на месте кардинала?

Граф отвесил мальчишке оплеуху, и тот, ухмыляясь, отстал от него.

— Ну и языкатый же ты, — пробубнил Босуэл себе под нос.

О чем ему говорить с королевой? О деньгах, оставленных при защите Лейта? Он мог бы попросить возмещения этих расходов, увы, он нуждается в деньгах. Он говорил с людьми, вместе с ним защищавшими Шотландию. Они были сейчас здесь, в Сен-Жермене — Сетон, Мартигью и граф де Овзел. Королева отказала им, несомненно, следуя совету кардинала. Они все были расстроены этим.

Босуэл понимал, это был не тот случай, когда просто рассказывают о своих заслугах. Он мог бы предостеречь королеву и заверить, что, когда она создаст новое правительство, он будет играть на ее стороне.

А в это время кардинал решил сообщить королеве о смерти матери.

Эта новость ошеломила Марию. Она осознала, что не ведает, что творится в ее собственной стране, что теперь мать не правит больше. Она осознала, каким опасным может быть ее неведение.

В одиночестве она дала волю горю, и скорбь ее была безмерна. Девять лет прошло с тех пор, как мать побывала при Дворе Франции, но благодаря письмам они не теряли связь друг с другом. Мария понимала, что потеряла одного из лучших друзей, когда-либо бывших у нее.

Что теперь станется с Шотландией? Ее мысли переметнулись на южанина, взволновавшего ее чувственностью своего облика. Он должен знать: мать особенно рекомендовала его ей.

Она узнала о смерти матери, и теперь им было проще говорить о Шотландии. Босуэл открыто мог рассказать ей о тех рискованных государственных делах, что творятся в ее стране. Да, это правда, что с Англией мир, но в стране было тревожно.

Они беседовали с глазу на глаз. Она выглядела бледной от траура в последние дни.

Она сказала:

— Ваша светлость, вы ведь прибыли из Шотландии совсем недавно. Вы действительно знаете, как там идут дела. Как поживает мой брат? Милый Джеймс… я вновь хочу увидеть его. Мы всегда были так рады друг другу.

Легкая улыбка скользнула по губам графа. Милый Джеймс! Эта девчонка не годится, чтобы править суровым королевством. Да неужели ей не понятно, что ее «милый Джеймс» никогда в жизни не простит ей ее законнорожденность, в то время как он — более взрослый, более мудрый, более крепкий, да и вообще мужчина — мог бы стать королем? Эти французы изнежили ее. Сколько жеманства в ней по отношению к ее старшему брату. Ей, похоже, и в голову не приходит, что корона была между нею и любой пассией графа Джеймса Стюарта.

Но как сказать этой слезливой и эмоциональной женщине, чтобы она остерегалась своего брата? Как рассказать ей об этих гнусных интриганах — Дугласе, Рутвене, Мортоне?

Он не доверял ни на йоту шотландскому бастарду, но избавится от присутствия графа Джеймса Стюарта в правительстве будет просто невозможно…

А королева была готова положиться на Босуэла.

Он взглянул на нее с легким презрением. Она — королева смутной страны, которую даже не пожелала увидеть. Он прекрасно все понял. Ей нравился этот нежный Двор, где надушенные франты приседали в реверансах и украшали драгоценностями не только камзолы, но и уши; ей по душе смазливые стишки, музыка и умненькая болтовня.

Как грустно, подумал граф Босуэл, что скончалась Мария де Гиз, предоставив свою ветреную дочь самой себе.

Настала зима, и Двор готовился перебраться в Орлеан. Королевский багаж, с этими внушительными кроватями и гардинами, был уже упакован, и они приготовились к путешествию в Шенонсо.

К радости Марии, граф Босуэл покинул Францию, У нее было ощущение, что он взял с собой через море ее тяжелые мысли о родном королевстве.

Позднее Мария обратила внимание на возрастающее беспокойство на лице королевы Екатерины. Мать редко оставляла последнее время Франциска. Чтобы облегчить его страдания от пронзительной боли в ухе, она окружила его заботой и постоянно приносила всякие жидкости и зелья. Великий Паре не отходил от него. Мария понимала по мрачному лицу доктора и сосредоточенному выражению лица королевы-матери, что состояние Франциска было хуже, чем когда-либо.

День отъезда очень тревожил ее, ведь внезапный ветер мог вновь ухудшить его здоровье. Нарыв был угрожающе воспаленным, и боль была почти невыносимой.

Она и Франциск собирались, было, сесть на лошадей, когда Франциск, приложив руку к уху, неожиданно рухнул на землю.

Возникло замешательство, так как стало ясно, что король совсем плох. Мария опустилась на колени рядом с Франциском, и ее охватил дикий ужас, когда она увидела признаки приближающейся смерти. Екатерина стояла по другую сторону от сына. Это был короткий миг, когда замок открылся, и Мария увидела мельком истинное лицо итальянской женщины, лицо, которое она не видала никогда.

Екатерина понимала, что сын умирает, но Мария чувствовала, что она не испытывает боли и не скрывает своего великого торжества.

Мария сидела на второпях распакованной кровати. Франциск был слишком слаб, чтобы говорить, но он знал, что она здесь, и это успокаивало его. Изредка его обезумевшие от боли глаза обращались к ней, и с губ беззвучно падало единственное слово:

— Мария…

Марии было известно, что ее дяди торопятся в Орлеан, но она все же чувствовала себя в ужасном одиночестве. Ей хотелось прикрыть руками своего умирающего мужа и защитить его от невозмутимой женщины, которая скользила по комнате, пряча ликование, говоря слова утешения, принося успокаивающие. Неужели это правда, что мать может желать смерти сына? Неужели это правда, что ее собственная власть значит для нее больше, чем мальчик, который был когда-то частью ее тела? Мария не могла этому поверить. Об этой женщине ходили странные истории.

— Что-то надо делать! — страстно кричала она.

Она вызвала монсеньера Паре к себе. Она сказала, что хочет поговорить с ним наедине; но ее свекровь была в комнате, спокойная и полная решимости.

— Я — его мать, — сказала она. — Ты не можешь выставить меня.

— Месье Паре, — обратилась Мария к нему. — Я умоляю вас, сделайте хоть что-нибудь.

— Ваше Величество, я бы рискнул сделать операцию, но это может закончиться плохо. Однако, если операцию не сделать, король точно умрет.

— Я не допущу, чтобы мой сын напрасно страдал, — сказала Екатерина. — Я обязана переговорить с монсеньером Паре. Я хочу ясно представлять себе, что означает этот риск. Я не могу позволить моему сыну страдать напрасно. Я — его мать. Я сделаю все, чтобы защитить его от ненужной боли.

— Речь идет о его жизни, — запальчиво произнесла Мария.

Екатерина отвернулась к двери:

— Монсеньер Паре, королева — молодая жена, которая любит своего мужа. Она переполнена горем, и это горе сводит ее с ума. Монсеньер Паре, я — его мать. Я должна поговорить с вами наедине. Мне нужно точно представлять, что все это значит.

Врач закричал в отчаянии:

— Мадам, это шанс сохранить жизнь королю… но шанс ничтожный, вне сомнений. Необходимы действия, и незамедлительные. Есть малая надежда на успех, но, если не сделать ничего, он не протянет больше, чем несколько часов.

— Я не допущу, чтобы он страдал понапрасну. Мой сын… мой бедный маленький Франциск! Он именно мой сын, хотя и король.

— Мы теряем время! — в отчаянии закричала Мария. — Драгоценное время…

— Ты права, — сказала королева. — Мы не должны терять время.

Она взяла врача под руку.

— Сначала мне необходимо переговорить с вами, монсеньер Паре. Перед тем, как операция будет сделана, я должна поговорить с вами наедине.

Паре перевел взгляд с жены короля на его мать. Одна была молоденькой девочкой на грани истерики от горя, а другая — невозмутимой женщиной.

Екатерина вывела врача из комнаты.

Их долго не было, а когда они вернулись, прибыли и дяди Марии.

Мария в одиночестве сидела на кровати. Из горла короля вырывались хрипы. Когда вернулся Паре, Марии стало ясно, что уже слишком поздно что-нибудь делать, чтобы спасти Франциска.

В окошко тихо стучали снежинки, на улице стонал ветер. Все, кто был вокруг кровати, взирали на бледное лицо умирающего короля.

Кардинал, взяв молодого человека за руку, наклонился над кроватью. Присутствие смерти внушало страх даже кардиналу, и даже у кардинала зашевелилось внутри чувство раскаяния за все, что он сделал по отношению к умирающему мальчику.

— Повторяй за мной, — приказал он, как приказывал ему все эти годы, — Господь, прости мне мои прегрешения и не обвиняй меня, твоего слугу, в грехах, что вершились моими министрами моим именем и моей властью.

Бледные губы шевельнулись в попытке произнести хоть слово.

— О, Господь, услышь его, — взмолилась Мария. — Это не по его приказу воды Луары обагрились кровью. Он не приложил руки к тому, что свершилось в Амбуазе. Помни это и не вини Франциска.

Екатерина приблизилась к кровати и произнесла:

— Вот и все. Король умер.

Она была полна решимости управлять Шарлем, как Гизы управляли Франциском и Марией.

Мария в ужасе смотрела на нее, на ее белоснежные руки, сложенные на черном платье. Она наблюдала за ее усилиями изобразить скорбь на лице, которое начало вселять в Марию чудовищный страх.

Они в мрачной торжественности покидали эту комнату смерти, две королевы — вдовы, бок о бок.

Слезы медленно катились по щекам Марии. Ей хотелось лишь одного: добраться до комнаты, рухнуть на постель и чтобы никого не было рядом.

Они дошли до двери; Мария хотела, было, пройти, но ее остановил легкий удерживающий жест за руку — за спиной была Екатерина Медичи Она стала оттеснять Марию, протискивая грузное тело, как бы говоря, что Мария должна сейчас пропустить ее вперед, как когда-то Екатерина пропустила Марию…

И в этот миг Екатерина дала понять ей, что Мария больше не первая дама королевства. Вновь родилась звезда королевы Екатерины, а звезда королевы Марии упала.

Молодая вдова одиноко сидела в комнате, погруженной во мрак.

Лицо Марии было белее, чем белоснежный чепец; платье и туфли тоже были белыми. Комната освещалась лишь несколькими свечами и походила на склеп.

Мария поднялась, все так же погруженная в раздумья, и начала мерить шагами комнату, все плача и плача.

Едва появившись при Дворе, она сразу нашла во Франциске друга. Может, временами она была излишне сурова в ответ на его нежность? Только сейчас, потеряв Франциска, она поняла, как крепко любила его…

Какие ужасные перемены охватили ее жизнь!

Она вспомнила о своих дядях… В день смерти Франциска они стояли вокруг нее, не проронив ни слова, но она чувствовала, что разочаровала их. Их глаза укоряли ее:

— А как же ребенок?.. Младенец мог бы изменить все…

Дяди намекали ей, что, если этого не сделал Франциск, найдутся другие мужчины…

Что для них честь? Все, что для них важно, так это власть де Гизов Лотарингских. Она вела себя так, как они приказывали ей, но не сделала того, что была должна сделать.

Что же будет с ней теперь? Она прикоснулась к платью, разглаживая складки ткани, предчувствуя, что впереди еще много невзгод.

Пока шли первые недели траура, ей не полагалось никого видеть, кроме слуг и членов королевской семьи. И вот, как-то раз ее зашли навестить девятилетний Шарль, теперь король, и Екатерина.

Мария опустилась, было, перед мальчиком на колени, а он, по-новому ощущая себя, с удовольствием приказал:

— Мария, дорогая, встань же!

Глаза его светились любовью, и, казалось, все должно быть хорошо, но Марии было ясно, что это не любовь брата. Глаза молодого короля лихорадочно расширились, когда он прошелся взглядом по фигуре в белоснежном одеянии. Шарль словно говорил:

— Ну вот, теперь я — король Франции, и между нами нет ничего, что разделяло бы…

Этот мальчик, сумасбродное дитя — король, грезил увидеть Марию королевой Франции. Ее дяди сделали бы все, чтобы такое случилось. Выйди она замуж за Шарля, и могущество Гизов останется прежним.

Екатерина, пристально вглядываясь в лицо Марии, произнесла:

— Дочь моя, наверное, так тяжко быть все время одной… Сорок дней… сорок ночей…

— Мадам, это совсем ничто… Я буду скорбеть о нем всю оставшуюся жизнь.

Екатерина по привычке надула губы:

— Ну что ты! Ты ведь еще так молода! Вот вернешься домой… полюбишь еще кого-нибудь…

Она потеряла все в один миг: и мужа, и положение в обществе, и страну… Слишком много потерь… Все это было уже просто непереносимо…

— Мадам, — произнесла Мария, — я хотела бы остаться во Франции. Здесь то, что мне принадлежит. Я покину Двор, только если в этом будет необходимость.

— Да у нас и в мыслях нет, чтобы ты уехала… Мы очень хотим, чтобы ты осталась здесь, с нами, — произнес король.

— Спасибо за вашу доброту, Ваше Величество.

— Мария, я всегда так крепко любил тебя! — с жаром произнес Шарль.

Екатерина мертвой хваткой вцепилась сыну в плечо, да так, что он аж поморщился от боли и испуганно взглянул на мать.

Екатерина громко расхохоталась.

— Король так нежен к тебе… Нам будет грустно без тебя, когда ты уедешь…

— Да Мария не собирается никуда уезжать! — раскричался Шарль.

Он схватил Марию за руку и принялся осыпать ее страстными поцелуями…

— Нет… нет… Мария… ты никуда не уедешь… Ты останешься здесь… Это говорит король…

Щеки Шарля стали покрываться лихорадочным румянцем, а губы нервно задергались…

— Я никому не позволю тревожить моего мальчика, — чеканя слова, произнесла Екатерина, взглянув на Марию так, словно та во всем виновата.

— Может, если бы ему не мешали говорить, все было бы иначе, он бы так не переживал, — тихо произнесла Мария.

— Да на него обрушилось такое величие! Он ведь еще ребенок… только что из детской… Слава Богу, что рядом с ним мать… Она и посоветует, и поддержит, когда это нужно, — начала разглагольствовать Екатерина.

— Мадам, я — король, — с настойчивостью в голосе сказал Шарль.

— О да, конечно, но ведь ты еще совсем дитя, сын мой. Эта страна кишит твоими врагами, а ты отказываешься от помощи и советников, и матери…

Лицо мальчика исказил испуг, а Мария опять задумалась, что же ждет впереди этого нежеланного короля…

Шарль, заикаясь, проговорил:

— Но… все будут так рады… если Мария останется во Франции…

— Мария должна править своей страной… Ее ждут соотечественники… Ты думаешь, они позволят, чтобы она навсегда здесь осталась? Я очень в этом сомневаюсь. Ее все ждут… и братья, и кузина, что по другую сторону границы…

— Я недавно овдовела! Я потеряла мужа, которого так любила! А вы приходите сюда, чтобы… — вскричала Мария.

— Чтобы выразить сочувствие…

— Я любила его. Мы всегда были вместе!

— Мы были с ним вместе значительно дольше… Мы были вместе еще до того, как он увидел мир… Подумай об этом. Разве мое горе сравнимо с твоим. Разве ты можешь скорбить больше, чем я?

— Мадам, но ведь выглядит все именно так! — вырвалось у Марии.

Екатерина опустила ей на плечо руку.

— Вот проживешь с мое и поймешь, что горе нужно сдерживать. Это нужно не только тебе, но и тем, кто вокруг тебя… Можно ли положить печаль на весы? Да и вообще, ты молода… будут другие поклонники…

— Я прошу вас… перестаньте! — взмолилась Мария.

— Ты никуда не уедешь, Мария! — вскричал Шарль. — Я не позволю, ведь я — король!

— Король и понятия не имеет, что такое супружество, — со смехом сказала Екатерина. — Еще совсем ребенок…

— Нет! — закричал Шарль. — Я все понимаю!

— Ты женишься, когда придет время… Кто знает, кто станет тебе женой…

— Ею будет только Мария!

— Сын мой…

Шарль яростно топнул; его трясущиеся пальцы стали обрывать бахрому камзола… Он отбросил обрывки материи и обратил пылающий взгляд на мать.

— Только Мария будет моей женой! Я… я хочу ее! Я… я люблю ее!

— Ну да, конечно, желание короля — закон… Но говорить такие вещи вскоре после смерти твоего родного брата?! Это пугает меня… Ты возжелал жену собственного брата! Это страшный грех, Шарль, и я прошу тебя: успокойся. Иначе ночью к тебе явится призрак Франциска и станет укорять тебя…

Шарль вытаращился на мать. Руки нервно забегали по камзолу.

Екатерина обняла маленького короля и нежно прижала к себе.

— Сын мой, ну не надо, ну перестань дрожать. Я защищу тебя от злых духов, не бойся. Мы должны держаться вместе…

Эта сцена была уже просто невыносимой, и Мария вскричала:

— Мадам, да оставьте же меня в покое! Я хочу остаться одна!

— Бедное дитя… Да конечно, сейчас ты в трауре, но прости, что вынуждена напомнить, что больше ты не можешь приказывать королеве-матери Франции. Хотя у тебя такое горе, и ты просто забыла эту маленькую деталь. Вот закончится траур, и ты почувствуешь свое новое положение… Нужно лишь время… Здесь, во Франции, ты провела много счастливых лет… И, если уж так случилось и нужно возвращаться, помни: ты едешь на родину… Оттуда совсем недалеко до твоей английской сестры… Она будет так рада…

— Она ненавидит меня! — закричала Мария.

— Да она же тебе кузина!

— Она никогда не простит мне, что я называла себя королевой Англии!

— Как же жаль, что ты не смогла предугадать такой день… Я так хорошо помню, как ты ехала в карете с английским гербом… Такая счастливая… Но, мне думается, что все это не означает, что у тебя к имеющимся двум коронам, должна быть еще и третья…

— Но я ведь слушалась вашего мужа, Мадам! Я слушалась собственного мужа… Я делала то, что мне говорили…

— Их уже нет в живых, милая… Слишком поздно, чтобы они взяли на себя эту вину… Ну хватит… Не мучайся… Все будет хорошо… Вернешься домой, и английская королева будет только рада тебе, я уверена. А сейчас мы покинем тебя, все-таки траур…

Мария опустилась на колени и коснулась губами холодной руки королевы-матери. Что говорили молодой вдове невыразительные глаза Екатерины?

«Ты сошла с трона, и теперь ты в моей власти… Не жди, что станет другом тот, кто им никогда не был. Ты получила во Франции урок, Мария Стюарт. Теперь тебе понятно, сколь же ты была глупа, бросив вызов Екатерине Медичи».

В один из траурных дней Марию пришли навестить ее дяди. Смерть Франциска сильно изменила их: власть вырвали у них из рук… Во Франции правила королева-мать, а маленький король был все время у нее под надзором.

Больше всего Гизов занимало теперь, как же вернуть себе власть над страной.

— Мы пришли поговорить о будущем, Мария, — заговорил граф.

— Я совсем не хочу в Шотландию, — выпалила Мария.

— Да мы тоже не хотим, чтобы ты уезжала, — сказал кардинал, — и надо подумать, как нам это сделать.

— У тебя здесь много поклонников… король Дании, король Швеции, — начал, было, граф.

— Не очень-то они тебя достойны, — перебил кардинал.

— Да и Аран здесь… отец его отправил сюда, хотя, похоже, и сам был бы не прочь появиться при Дворе…

— Говорят, у Арана совсем плохо с головой… Увидев тебя, он влюбился, да так, что, похоже, сошел с ума…

— Расскажи-ка ей лучше о другом юнце, — прервал его граф.

— Да уж, — задумчиво произнес кардинал. — Ну надо же такому случиться! Его мать отправила его к тебе, чтобы он выразил соболезнования по поводу кончины Франциска… Именно соболезнования, и ничто иное! А он, видите ли, просто в восторге от твоей утраты. Да узнай об этом его мать, она бы стукнула его хорошенько… Он является, полный надежд, страшно гордый, что происходит из королевской семьи… пятнадцатилетний юноша… высокий… с нежной кожей… не уверенный ни в чем, кроме того, что у него в жилах — королевская кровь. Он приезжает передать соболезнования от своих родителей и выражает надежду — о, совсем легкую, — что ежели Ваше Величество ищет нового супруга, то таким удальцом, как он, вы будете просто очарованы!

— О ком это вы все говорите? — с мукой в голосе спросила Мария.

— О Генрихе Дарнлее. Его мать просто свято верит, что, взглянув разок на ее сынка, ты будешь не в силах ему отказать хоть в чем-либо. Твоя постель станет его постелью… твоя корона станет его короной… да и вообще, у него будет все, что принадлежит тебе.

— Милые мои дяди, мне так больно говорить сейчас о супружестве… Еще совсем недавно я была замужем… и вот — уже вдова…

Кардинал положил ей руки на плечи и ласково заговорил:

— Дорогая моя, так уж получается, что теперь никогда для свадьбы подходящего времени не будет… Я же знаю, как Екатерина обращается с тобой. Ты хочешь, чтобы так было всегда? В этой стране ты никогда не будешь счастлива. Но властвовать тебе предопределено свыше! Мы хотели бы предложить тебе двух человек… И тот, и другой принесут великую славу тебе! Один из них — король Франции…

— Шарль?! — в ужасе закричала Мария. — Да он же не совсем в здравом уме! Я… я… боюсь его!

— Боишься?! — изумленно спросил граф. — Боишься короля Франции?!

— Я боюсь сумасшедшего, — резко ответила Мария. — Вы говорите о моих детях… и сумасшедший будет у них отцом?!

— Безумие — не помеха тому, чтобы завести детей, — заявил граф.

— Мария, у тебя есть обязанность, которую ты должна выполнить, — вступил в разговор кардинал. — Ты снова будешь французской королевой… останешься на той земле, которую любишь…

— А испанский Двор? — с воодушевлением произнес граф. — Дон Карлос, сын великого Филиппа, ищет себе супругу. Мы разговаривали с королем Испании. Он совсем не прочь женить на тебе своего сына… Тогда и Шотландия укрепится в католической вере… Подумай, Мария. Испанская корона может стать твоей!

— Об этом рано говорить, — с усталостью в голосе произнесла Мария. — Пожалуйста, оставьте меня.

Кардинал обнял ее и мягко произнес:

— Корона Испании… самый могущественный во всей Европе трон… юный, обожающий тебя супруг. Мария, есть люди, рожденные для славы, и ты — одна из них.

Мария вдруг почувствовала страшную слабость. Ей хотелось лишь одного: чтобы ее оставили в покое.

Юноша, о котором ей рассказали дяди, очень понравился Марии. Генрих Дарнлей был действительно очень мил. Большие голубые глаза и белокурые волосы вносили в его облик почти женское очарование. Манера держаться была, возможно, несколько грубоватой, хотя и не лишена грации.

Он был страшно застенчив, и Мария старалась сделать все, чтобы он почувствовал себя уютнее.

Мария была наслышана о его мастерской игре на лютне и попросила поиграть немного. Играл он вполне сносно, хотя и не мастерски.

Оказалось, он пишет стихи, а те, что посвящены ей, он привез с собой. Его стихи были жалким подобием ронсаровских, но после прочтения их у Марии как-то посветлело на душе…

Генрих хорошо танцевал и страшно любил охоту. Говорить с ним было легко и приятно.

Он уехал на следующий день… Мария слегка пожалела о его отъезде, но через день уже совершенно забыла об этом юноше.

Когда Двор отправился в Фонтенбло, Мария поехала вместе со всеми. Королева-мать держалась с ней подчеркнуто вежливо, однако под этим лоском скрывалась наглость. Все это смотрелось так, как будто она знала что-то важное для Марии, и ей ужасно хотелось поделиться этим секретом. Должно быть, это что-то очень неприятное, размышляла Мария, иначе бы Екатерина не выглядела такой довольной.

Где бы король ни сталкивался с Марией, взгляд его был полон тоски. Казалось, он готов броситься на нее, но был сдерживаем невидимой рукой. Она все больше и больше задумывалась о путешествии в Испанию. Ее тревожило предложение о браке с дон Карлосом. Неужели он был действительно так ужасен, как говорили? А ведь он совсем юн. О Франциске тоже гуляли злые разговоры, но как же счастлива она была с ним!

Но больше всего она боялась возвращения в Шотландию.

Ее уверенность в будущем вернулась к ней во время этих тяжелых недель. Все образуется… Ее брат претендовал на регентство. Так пусть займет это место. Его самым большим желанием было править Шотландией, а Мария мечтала никогда не возвращаться туда. Ей нужно было взглянуть правде в глаза. Ей нравилось быть жизнерадостной, а в Шотландии на это смотрели как на грех. В их замках неуютно; нет веселых танцев, и никто не пишет стихов. Шотландия рвалась к пуританству, а Мария никогда не могла бы стать пуританкой.

Ее дядьям дали отставку.

В Фонтенбло граф Бедфорд и английский посол Фрогмортон добились встречи с ней, и не было никого рядом, кто мог посоветовать, как поступить с ними.

Они явились к ней такие важные и держались отчужденно и холодно.

Неопытная, обиженная и пристыженная Екатериной, Мария держалась высокомерно. В ней громче звучал горячий темперамент, нежели дипломатическое чутье. Было так славно бросить вызов англичанам, когда она была женой короля Франции; а сейчас она одна и просто королева маленькой страны, чьи государственные дела пребывали в полнейшем беспорядке.

— Королева Англии, — начал Бедфорд, — требует немедленной ратификации Эдинбургского договора.

Мария знала, что Эдинбургский договор утвердил исключительное право Елизаветы на английский трон и что Мария Стюарт обязана признать ее как королеву на все времена.

Ей была неприятна надменность англичан по отношению к ней. Они намекали, что их королева имеет власть и над Марией. Неопытная в делах такого рода, она недоумевала и больше прислушивалась к собственному самолюбию.

Ее дяди и король Франции Генрих заверяли ее, что она полноправная наследница английского престола. Сейчас она не на троне, но это не навсегда. А однажды она вообще станет испанской королевой, и все эти англичане подумают дважды, прежде чем вести себя так, как держатся сейчас.

Она сказала:

— Граф Бедфорд, сэр Фрогмортон, я не подпишу Эдинбургский договор.

— Да он уже подписан, Мадам.

— Однако похоже, от этого он не становится ценным, если вам уж так нужна моя подпись.

Они не нашлись, что возразить.

А дальше был еще один неумный шаг, но в Марии говорило уязвленное самолюбие.

— Я не поставлю подпись, о которой вы просите. Мне нужно время для обдумывания.

Раздраженные, они покинули ее. Они написали министрам, а Елизавета Английская поклялась, что не забудет нанесенной обиды до той поры, покуда эта прекрасная голова остается на таких изящных плечиках.

Мария отправилась в Реймс провести некоторое время со своей тетей, Рене де Гиз в аббатстве Святого Пьера. Рене, сестра спесивых дядей Марии, была совсем непохожа на них. Возможно, она, член этой могущественной и амбициозной семьи, нуждалась в женском монастыре, потому что сторонилась этой спеси, которая была просто семейной чертой.

Рене пребывала в спокойствии, а Мария была совершенно взвинчена.

Рене, понимавшая, что Марии плохо, пыталась помочь ей через молитву. Она советовала, что, если Мария очень хочет избавиться от гордыни, ей нужно молиться и помогать ближнему. Так поступила сама Рене.

Марии в порыве подумалось, что она может найти успокоение за монастырскими стенами. Но, посмотревшись в зеркало и увидев свою прелесть, вспомнив о танцах, маскарадах, о том, как она всегда была в центре внимания, о том обожании, которым была окружена, она поняла; что бы ни стряслось с нею в будущем, — даже, если предстоит возвращение в Шотландию, — она будет жить только так, и никак иначе.

Рядом с Рене она стала более религиозной и даже загорелась идеей миссионерства. Ее страна шла к кальвинизму, а она подумала о том, чтобы вернуть ее к римской Церкви, которую считала единственно правильной.

— Но я хочу сделать это, — сказала она Рене, — не пытками и огнем, не тисками для рук и не дыбой. Наверное, я просто слабенькая, но я не могу видеть, как страдают люди, как бы неправы они ни были. И даже если бы я знала, что их ожидает огонь ада, я не в состоянии мучить себя их криками. И если я одобрю пытки, то эти крики будут слышны мне даже за много миль.

Рене улыбнулась в ответ на горячность Марии. Она сказала:

— Ты — королева страны-еретички. Это твоя обязанность вернуть их в Церковь и уберечь от проклятия. Ты молода и еще слабенькая. Но святые укажут тебе путь.

Мария содрогнулась и, когда вспомнила о Кальвине и его ученике Ноксе, взмолилась, чтобы король Филипп согласился на брак с его сыном и, возможно, ей никогда не придется покинуть любимую Францию. Но если Шарль избавится от давления матери, то первое, что он сделает, это женится на Марии Стюарт.

А в это время в это же аббатство прибывали ее родственники повидать кардинала. Сначала появился граф со своей матерью, а за ними двое дядей, граф д’Амвель и маркиз де Эльбоф.

Кардинал зазвал ее к себе в комнату и попытался возродить прежние чувства. Но она повзрослела за последний месяц, и в ней не осталось былого простодушия. Кардинал выглядел каким-то изменившимся. Она заметила на его лице отпечатки разврата. Она понимала, что его любовь к ней очень сильно зависела от ее способности дать ему то, чего он жаждал — могущества. Она уже не была прежней девочкой.

Она была в недоумении и держалась настороженно. Он нежно привлекал ее к себе, держал свои изумительные руки на ее руках, успокаивал и ласкал ее, но все было бесполезно. Она видела его сейчас лучше, она видела хитреца. Ей уже было известно, что он труслив. Она уже осознала, что его любовь к ней уменьшается в строгом соответствии с утратой ею власти.

Брак с Францией… Брак с Испанией… Эти страны походили на двух летучих мышей, кружащихся вокруг кардинала, а он был подобен хитрому коту, однако недостаточно расторопному, чтобы схватить одну из них. Правда, возможно, был кое-кто другой, более ловкий, да и вообще сидящий на месте получше. Екатерина непрестанно мешала ему. Он мечтал подбросить ей в бокал маленький «Italian morsel»[37], впрочем, она грезила тем же.

Если бы он только смог отодвинуть Екатерину, он бы быстренько выдал Марию замуж за Шарля.

А в аббатство пришли вести, повергшие всех в глубокое уныние: Филипп Испанский сообщал, что ему сейчас как-то не ко времени встречаться и продолжать переговоры о браке между его сыном и Марией Стюарт.

Екатерина Медичи встала между Марией и королем Франции и, кроме того, как-то незаметно втиснулась между нею и испанским наследником.

Она собиралась-таки добиться своего: изгнать из Франции молодую и красивую королеву, у которой хватило ума показать, что она не хочет дружить с Екатериной Медичи.

Пришло известие от Джеймса Стюарта: он прибывает во Францию убеждать сестру, что самое время вернуться в свое королевство.

Ей предстояло покинуть землю, которую любила. Двор гудел от новостей. Это было прощанием с ослепительной Марией Стюарт.

Она пыталась выглядеть бодрой, но жуткий страх сидел внутри нее.

Она обратилась к своим подругам:

— Я уеду на совсем короткое время. Вскоре я выйду замуж. Вы не думайте, я не задержусь в Шотландии надолго. Я уверена, скоро король Филипп продолжит приготовления к моему бракосочетанию с дон Карлосом.

— Это замечательно — на немножечко съездить в Шотландию, — сказала Флем.

— Вскоре для тебя найдут супруга, — добавила Битон.

Пока всем еще казалось, что Мария почти радуется. Это будет всего лишь временная ссылка, да к тому же она может взять с собой французских друзей.

Генрих де Монморанси, а с момента возвращения отца к власти граф д’Амвилль, прошептал ей:

— Так, значит, Франция должна потерять Ваше Величество?!

Ее задело счастливое выражение его лица, и она едко заметила:

— Да вы, похоже, один из тех, кто ликует.

— О да, Ваше Величество.

— Позвольте мне пройти. Я была достаточно глупа, думая, что у вас ко мне есть некоторое уважение. Хотя, впрочем, это касалось королевы Франции.

Он наклонил голову так, что его лицо почти вплотную приблизилось к ее лицу.

— Я ликую, — сказал он, — потому что я буду сопровождать вас в Шотландию.

На лице Марии вспыхнула лучистая улыбка.

— Монсеньер, — начала, было, она, — монсеньер д’Амвилль… я…

Он взял ее за руки и страстно поцеловал их. Лишь на секунду она позволила такую бесцеремонность, но тут же вспомнила, что должна быть настороже. Будучи королевой, она могла разрешить себе быть легкомысленной, но не сейчас.

Она холодно произнесла:

— Я признательна вам за верность, монсеньер д’Амвилль.

— За верность… и преданность, — промурлыкал он, — за мою страстную преданность.

Он отошел от нее, а когда добрался до своей свиты, на лице у него играла улыбка. Один из его слуг, поэт Пьер де Шателяр, поднялся приветствовать его.

— Вы прямо-таки счастливчик сегодня, ваша светлость, — сказал Шателяр.

Д’Амвилль кивнул, продолжая улыбаться.

— А тебе сказать почему, Шателяр, любезный мой приятель? Я давно люблю одну даму. Увы, ей не было никакого дела до меня. А сейчас я на вершине, а она у подножья. Я думаю, мы можем где-то удачно встретиться.

— Да это просто в самый раз для поэмы, — сказал Шателяр.

— Да, конечно. Я очень надеюсь.

— А как зовут даму, ваша светлость?

— Это секрет.

— А если я спою хвалебную для нее…

— Ну хорошо, я прошепчу, но никому не говори, что Генрих де Монморанси страшно влюблен в восхитительную Марию Стюарт. Она будет нуждаться в утешении, когда доберется до своей варварской земли. Я буду там, чтобы утешить ее. Вот поэтому я так весел.

— Ну теперь я понимаю, ваша светлость. Этого вполне достаточно, чтобы развеселить любого мужчину. Она дивное создание и, похоже, была при Франциске вполне целомудренной. Даже Брантом, который мог обычно отыскать пикантную подробность в скандале, связанном с, казалось бы, полнейшей добродетелью, не мог сказать ничего, кроме хвалебных слов о королеве Шотландии.

— Она очаровательна, — сказал д’Амвилль. — Правда и то, что она целомудренна. Вот что скажи мне о ней… Ты в некотором смысле знаток, дружище. Она невинна и еще…

— И еще… и еще! — воскликнул Шателяр. — Моя дама абсолютно невинна и еще… и еще…

И двое молодых мужчин дружно захохотали.

— Возможно, удача сопутствует тебе, — произнес Шателяр. — Я завидую тебе прямо-таки черной завистью.

— Я витаю в облаках. Она будет брошена всеми и согласится любить любого француза. Ты будешь сопровождать меня, мой дорогой Шателяр, ты должен разделить со мной мой триумф… ну, разумеется… ты будешь вторым.

А когда молодые люди отправились на охоту, они все еще продолжали обсуждать прелести Марии Стюарт.

У Марии было много поводов для беспокойства перед предстоящим путешествием. Английская королева заявила, что отказывает ей в безопасном прохождении у ее границ, пока Мария не подпишет Эдинбургский договор. Но Мария проявила выдержку. Она решила, что не допустит, чтобы Тюдор увидела, будто Мария боится ее кораблей.

— Я вполне спокойно доберусь до дома, — сказала она Фрогмортону. — Я еще помню, что ваш ушедший король пытался помешать мне добраться до Франции; но вы сами видите, что я обошлась без его разрешения.

Это было глупо, но она чувствовала себя сильнее, связывая себя словами. Начиная с этого момента она решила поступать так, как ей хочется. У нее уже сложилось некоторое представление о печальном состоянии дел в ее собственной стране. По дороге из Реймса к Лотарингии ей встретился один из графов-католиков, Джон Лесли. Он заверил ее в преданности католиков Шотландии. Он сказал, что Кейтнесс, Краффорд, Хантлей и Атолл на ее стороне. Их план состоял в том, что она должна тайно прибыть в Шотландию, войти в Эдинбург с хорошими силами и прогнать еретика графа Джеймса, который в ее отсутствие занял ее место.

Она встревожилась. Джеймс был ей братом. Она любила его. Она знала, что он протестант. Он очень хотел, чтобы Шотландия исповедовала протестантизм. А Мария мечтала о католической вере. Она была решительно против зверств в стране, но, просто преданная своей религии, считала, что католическая Церковь — единственно истинная на всем свете.

К счастью, у нее была возможность поговорить с графом де Овзелом, верно служившим в Шотландии ее матери.

Он протестующе затряс головой.

— Ваше Величество, — сказал он, — если бы вы соблаговолили выслушать совет одного из тех, кто провел много времени в вашей стране и знает настрой людей, он бы сказал: «Нет сомнений, что ваше желание — возвратить Шотландию к католической вере, но есть много людей на вашей земле, кто предан протестантизму. Подняв сейчас оружие против них, вы ввергнете Шотландию в гражданскую войну. Ваш брат — протестант, а вы — католичка. Но ведь вы же нуждаетесь в нем. Он был бы предан вам просто потому, что это выгодно для него. Если вы потеряете корону, где окажется он? Как Стюарт, он должен поддерживать Стюартов. Его соперниками, впрочем, и вашими тоже, были бы Гамильтоны или Гордоны. Не торопитесь с необдуманными поступками. Ваш брат и граф Мэйтленд Летингтонский — умнейшие государственные люди Шотландии. Оба они — протестанты, но они нужны Вашему Величеству. Поэтому будьте благоразумны. Отложите вопрос с религией до той поры, пока вы не узнаете ваш народ и вашего брата. Он может поднять армию и очень хочет сделать это; так убедитесь, что он поднимает ее за вас, а не против вас».

Она с радостью приняла этот совет, потому что мысль о гражданской войне ужаснула ее.

Где-то днем позже прибыл лорд Джеймс. Когда она увидела его, то обрадовалась, что ни разу не позволила втянуть себя в интриги против него. Он был дружелюбен, вежлив и очень ласков. Он был все тем же большим братом. Ему было около тридцати, и Марии казалось, что это — возраст мудрости и большого опыта в жизни.

— Я была бы рада увидеть тебя там, на нашей родине, Джимми!

Он улыбнулся, когда она произнесла его детское имя.

— Хотя, конечно, ты с трудом похож на Джимми, — продолжала она. — Ты выглядишь таким мудрым и всезнающим. Многое изменилось в тебе с нашей последней встречи.

— Я предлагаю тебе весь мой опыт.

Он немного рассказал ей о государственных делах Шотландии и предупредил об осторожности. Она слушала вполуха. Она так устала от всех этих историй о распрях.

— Джимми, — сказала она, — я-то думала, ты не забредешь так далеко по протестантской дороге.

— Моя дорогая маленькая сестричка, тебя увлекли паписты. Подождем, пока ты вернешься домой. Подождем, пока ты не услышишь проповеди Джона Нокса в эдинбургской кирке. Может, после этого ты пойдешь вместе со мной по этой дороге.

— Я попытаюсь вернуть тебя, Джимми. Я попробую сделать так, чтобы ты пошел со мной.

Он снисходительно улыбнулся. Он все еще видел в ней младшую сестру. Она была очаровательна. Ее легкость и грация были бы прелестны на балу. У нее было все, чтобы стать Женщиной, но не было ничего, чтобы стать Властительницей. Как любая женщина, она резко отличалась от рыжеволосой королевы по ту сторону границы. В этом не было ничего удивительного. Еще будучи ребенком, Елизавета смотрела в лицо сотням опасностей, а Марию с детства баловали.

— Я уверен, — сказал он, — что ты прелестно и толково можешь поговорить о чем угодно. Тебя так славно научили этому во Франции.

— Джимми, Рим готов приветствовать тебя, если ты изменишь свое решение.

— Решение принято, дорогая сестра, и никакого отношения к католической Церкви оно не имеет.

— Так, значит, я ничего не могу сделать, чтобы вернуть тебя?

— Ничего. Да и вообще есть прочие безотлагательные дела, о которых нам надо поговорить.

— Для меня было бы утешением знать, что ты на моей стороне.

Он взял ее руку и легко прикоснулся к ней губами.

— Пока ты служишь Шотландии, я буду предан тебе, — сказал он.

Она поверила ему. В нем было что-то, что действовало на нее убедительно. Ей стало чуточку лучше после разговора с ним. Почему-то ей было все время как-то неловко за свое пребывание во Франции.

Мария часто лежала ночью без сна, вспоминая о рискованном путешествии через море. Она представляла, как корабли английской королевы захватили ее суда; как она стоит перед рыжеволосой мегерой, поклявшейся отомстить Марии за непризнание ее прав на английскую корону.

Возвратились в Шотландию несколько вздорных графов. Она вспоминала, что брат и Мэйтленд никогда не были большими друзьями матери. Графы-католики во главе с Хантлеем были ненадежны.

Неожиданно ей на память пришел один человек… Он не приходился другом ни графам-католикам, ни ее брату и Мэйтленду. Он вообще держался в стороне, этот вождь шотландского Юга, безжалостный и деспотичный. Ее мать говорила, что она доверяет ему, как никому еще в этой стране.

И Мария приняла неожиданное решение. Она отправит посыльного к Джеймсу Хепберну, графу Босуэлскому, и поручит ему обеспечить безопасность дороги в Шотландию.

Она даже сама удивилась, насколько легче она почувствовала себя, зная теперь, что дело в руках сильного человека.

Босуэл был несказанно рад получить этот вызов. Он был уверен, его час настал. Он мог бы снискать расположение королевы. Более того, мысль о сражении с англичанами приводила его в восторг. Он начал собираться, чтобы отправиться немедленно.

Анна Тродзен со страстью в глазах наблюдала за его сборами. Их жизнь вместе была вечной войной. Бывало, она выигрывала в одной схватке, но терпела поражение в следующей. Она была умна, но не умнее его, и, кроме того, все преимущества были на его стороне.

— Я завтра уезжаю, — с радостью сказал он.

— Да ты же вернулся совсем недавно.

Это было действительно так. Она жила в одном из его домов, и он навещал ее. Ему было, увы, наплевать на нее. Он не собирался жениться на ней, но временами ему было приятно зайти к ней. Он радовался тем стычкам, что происходили между ними, и буквально испытывал наслаждение от того, что ему удавалось разозлить ее. Ему нравилось слышать ее заверения, что она ненавидит его, не хочет его больше видеть, а потом — как он нужен ей. И вот в такой момент он мог играючи «завести» ее, а потом покинуть, дрожащую от страсти.

— Я прихожу и ухожу, когда мне нравится, — сказал он.

— Ну и куда же ты отправляешься на этот раз? — полюбопытствовала она. — Обратно к старой карге Джанет Биток? Тебе что, приятны те, которые в возрасте? Старух предпочитаешь?

— Я еду не к Джанет, а к молодой женщине. Она прислала за мной, потому что больше нет никого, кто бы соответствовал ее идеалу.

Щеки Анны вспыхнули. Она побежала к нему и залепила пощечину. Для него этот удар был не более чем шлепок. Он громко рассмеялся и схватил ее за руку.

— Ну что ж, Анна, — произнес он, — ты почти соблазнила меня остаться еще на одну ночь. В гневе ты мне нравишься больше всего…

— Я надеюсь, что больше никогда не увижу тебя.

— Хлопот будет меньше, если и я тебя тоже не увижу.

— Я-то думала, что ты не бываешь женщинам в тягость.

— А я и не бываю… надолго.

— Ты бессердечен. Ты хотя бы о ребенке подумал?!

— Говорят, у меня очень много детей. Если бы я всеми ими занимался, у меня больше бы не оставалось времени на что-нибудь еще.

— Если это не Джанет, то кто это?

— Она восхитительна — это все, что я могу тебе сказать.

— Кто она, я тебя спрашиваю.

— Попробуй догадаться.

Она выдернула из его тисков руку, и глаза ее сверкали.

— Я тебе скажу, — произнес он. — Ее зовут Мария. Она — шотландская королева.

— Королева?!

— Она призывает меня устроить безопасное возвращение в Шотландию.

— Тебя?! Так она…

Он засмеялся.

— Анна, ты все-таки дура. Ты везде видишь страсть. Это приказ королевы своему подданному.

— Ты… но почему именно ты?

— Потому что ее мать знала, что мне можно доверять. Ей известно, что я ненавижу англичан. Возможно, она считает, что я буду надежно оберегать ее, потому что я — с юга Шотландии и заклятый враг тех, кто по другую сторону границы. В Шотландии сложно отыскать человека, который не куплен англичанами. Граф Джеймс собственной персоной… Мэйтленд… Да ты и сама можешь назвать имена. Я никогда не брал у них взяток. Я брал их скот, их женщин. Я — враг им, и они это знают, и королева это знает. Поэтому она и обращается ко мне обеспечить безопасность, и я, моя милая Анна, бегу со всех ног.

— Королева наградит тебя, — произнесла Анна.

— Несомненно!

— Когда она сделает это, будешь ли ты порядочен по отношению к нашему ребенку? Будешь ли ты порядочен в отношениях со мной?

Он пристально посмотрел на нее.

— Кто знает, Анна? Кто знает?

Ее глаза вновь вспыхнули гневом, а он рассмеялся. Да, действительно, она, когда злится, нравится ему значительно больше.

Был август. Через французские деревушки неслась ослепительная кавалькада, во главе которой в дивной повозке, украшенной золотом и серебром с гербами Гизов Лотарингских, ехали великий граф и его брат, кардинал. За ними в роскошной карете следовала Мария Стюарт, а за ней — ее четыре подруги в окружении французской знати, поэтов и музыкантов.

Мария знала, в Шале они расстанутся. Три их брата, тоже дяди Марии, граф д’Амвель, Франсуа, великий приор Лотарингии, и маркиз Рене де Эльбоф, присоединятся к ней в Шотландии. Предстоящая встреча радовала ее. Особенно ей был приятен дядя Рене. Она любила его за легкий нрав, что делало пребывание с ним очень легким.

Рядом с нею все время был Генрих де Монморанси граф д’Амвилль. Он старался во всем угодить Марии. Генрих познакомил ее с очень славным молодым человеком, который очаровательно играл на лютне, сочинял стихи, очень похожие на стихи Ронсара. Звали его Пьер де Шателяр. Она решила по прибытии в Шотландию назначить его на хорошую должность. Он нравился ей; был таким веселым и приятным, а его стихи приводили ее в восторг. К сожалению, она прослышала, что он гугенот, но решила, что их религиозные взгляды никак не должны повлиять на дружбу между ними.

Она чувствовала себя лучше, чем ожидала, и все это из-за тех людей, что ехали вместе с нею. Она оглядела всю компанию. Вокруг было множество знакомых лиц.

Вот граф Босуэл… Она еще не разобралась толком в своих чувствах к нему… он был все-таки грубоват, но всем своим видом внушал такую мощь и власть, что когда она задумалась о предстоящем путешествии, то обрадовалась, что он едет вместе с нею.

Он без промедления явился по ее вызову, приехав вместе с графом Элингтоном. Она не сомневалась в том, что они ее не подведут ни в чем.

Флем сказала, что Босуэл должен плыть на одном корабле вместе с ними, но Марии совсем не хотелось этого.

— Нет, — сказала она, — достаточно того, что он среди нас.

— Но, — настаивала Флем, — Ваше Величество говорит, что чувствует себя спокойнее, когда граф Босуэл совсем рядом.

— Да, это так, но пусть он будет на другом корабле. А на моем корабле я хочу быть среди тех, кого люблю… с моими друзьями и теми, с кем люблю общаться. А все остальные пусть следуют за нами, и граф-южанин в том числе.

Флем так пристально посмотрела на Марию, что та улыбнулась.

— Да вроде бы ты должна быть от него в восторге, — начала Флем подразнивать Марию. — Будь осторожна. Я слышала, его репутация весьма впечатляет. Это все естественно. Он хвастался, что может совратить любую… включая королеву Англии.

— Да, куражится он много, это правда, — согласилась Мария, — но королеву Шотландии ему не совратить. Нет! Пусть он путешествует с себе подобными на одном из прочих кораблей.

Так и было сделано.

И вот Мария ступила на корабль… Она выглядела восхитительно в траурном одеянии. Вуаль касалась плеч; головной убор в виде морского гребешка был украшен жемчугом, а вокруг шеи обвивалось жемчужное ожерелье. Длинное платье было сделано из ткани с серебром. Рукава платья, пышные у плеч, сужались к запястьям. Кружевной воротник подчеркивал совершенство черт лица.

Дурное предчувствие охватило Марию… Она была встревожена печальным происшествием, разыгравшимся у нее на глазах. Еще не до конца были поставлены паруса и королевский корабль не вышел из гавани, когда входившая в порт лодка неожиданно перевернулась, и люди оказались за бортом.

Мария закричала, что нужно что-то сделать, чтобы помочь им, нужно повернуть королевский корабль обратно. Но это было невозможно, и ничего не оставалось, кроме как смотреть на бьющиеся в воде тела или, содрогаясь, отвернуться.

Пронесся шепоток, что это дурной знак; удача не будет сопутствовать шотландской королеве…

Мария ходила из конца в конец палубы и не отрываясь смотрела на землю, которую покидает. Господи, если бы можно было не видеть, как исчезает берег… Ведь это так больно…

Она не могла забыть ужасающих криков людей в воде. Она попыталась отыскать что-нибудь на корабле, что отвлечет ее. Но печаль не ушла: перед глазами у нее были рабы на веслах. Она видела их бритые головы и измученные лица. Вид обнаженных в следах от плетей спин был невыносим. Она задумалась о них, потеющих на веслах, с цепями на ногах. Должно быть, эти люди желали только смерти.

В порыве она вызвала капитана и сказала:

— Пока я на борту корабля, не смейте бить рабов. Что бы ни случилось… я говорю вам… не должна использоваться плеть. Вы поняли меня?

Она резко развернулась и пошла прочь, а те, кто оказался рядом, видели слезы, струящиеся по королевским щекам.

Смеркалось, и ее четыре подруги стали упрашивать Марию спуститься в королевскую каюту, но она была не в силах оторвать взгляд от последних очертаний земли, которую любила.

— Ну вот, моя дорогая Франция, — сказала она, — я теряю тебя. Завистливая темнота, как черная вуаль, прячет тебя от моих глаз. Моя любимая Франция, прощай! Я никогда не увижу тебя вновь.

— Ваше Величество, — стала упрашивать Марию Сетон, — еда и питье ждут вас. Нехорошо оставаться здесь.

Но Мария затрясла головой. Она повернулась к капитану и сказала:

— Поставьте мою кровать здесь.

— Здесь, Ваше Величество?! На палубе?!

— Да, здесь, — приказала она. — Когда вновь рассветет, может, я увижу берега Франции…

Кровать была поставлена на палубе, и Мария легла.

— Как только начнет светать, разбудите меня, — потребовала она.

Ночью ветер утих, и, когда занялась заря, корабль был все еще рядом с французскими берегами.

Разбудила Марию Флем. Молодая королева вскочила в постели с глазами, покрасневшими от ночных слез. Ее печаль вернулась к ней, как только она вспомнила, где она.

Занавеси, что были вокруг кровати, убрали в сторону, и она, внимательно приглядевшись, увидела исчезающую французскую землю и вновь расплакалась.

— Ну вот и все, — произнесла она. — Франция, прощай!

А потом она поняла, что очертания земли исчезли.

Опасное путешествие в Шотландию началось.

Когда Мария вновь увидела родину после стольких лет, проведенных во Франции, густой морской туман скрывал берег. Французы, переглядываясь и пожимая плечами, дрожали на холодном влажном ветру. Казалось, все опасения, связанные с этой дикой землей, были не напрасны.

Как только она ступила на берег, дурное предчувствие охватило сердце Марии. Ее мысли непроизвольно переметнулись на Шале и блистательную кавалькаду, сопровождавшую ее. Как был непохож на все это ее приезд в собственную страну!

Когда она сошла с корабля, не оказалось никого, кто бы приветствовал ее, лишь немного поодаль стояла небольшая толпа рыбаков. Люди с обветренными лицами были в едва прикрывающих тело лохмотьях. Никаких приветствий не было; одно лишь любопытство. Один из оборванцев приблизился и уставился на нее. Ребенок, то ли мальчик, то ли девочка, прикоснулся к ее платью, рассмеялся и вновь отбежал в сторону.

Неужели так приветствуют вернувшуюся королеву?!

Эльбоф вскричал:

— Добрые люди, ведь это ваша королева!

Молчание было ему ответом. Люди лишь тихонько подталкивали друг друга локтями, и хотя и не смеялись, но по кривящимся губам было видно, что одежда маркиза и манера говорить несколько забавлял их.

Мария тихонько сказала:

— Они, наверное, не узнают меня… Может, я им не нужна вовсе?

Ее трое дядей устроили совет.

— Лорд Джеймс должен был бы быть здесь. Хантлей… Мэйтленд… кто-то из них наверняка должен был бы быть. Какая неслыханная наглость — не встретить собственную королеву!

Мария отыскала своих тезок и сказала:

— Совершенно бесполезно стоять здесь и дожидаться их. Я устала и хочу покушать и отдохнуть.

Рядом оказался д’Амвилль:

— Ваше Величество, я отправлю пажей подыскать что-нибудь для вас.

— Отправьте лучше южанина, — произнесла Мария. — Ему будет проще отыскать что-то…

— Отыскать?! — с жаром произнес д’Амвилль. — Да подданные сами должны предложить все своей королеве.

Шателяр перехватил взгляд королевы и заметил ее слабую улыбку в ответ на негодование д’Амвилля. Ей было неловко за свою страну: она в какой-то момент даже захотела, чтобы в ее свите вообще не было французов. Что они должны думать сейчас, они, привыкшие к роскоши и почитанию своих королей и королев?

В ближайший городишко были отправлены люди, чтобы предупредить о приезде королевы. Мария оглянулась на корабль. В тумане он походил на призрак. Какие-то люди выбрались из лачуг поглазеть на нее. Они в изумлении таращились на вспыхивающие на одеждах драгоценности. Их низкие голоса перемежались жалобными криками чаек, и Мария не могла разобрать, о чем переговариваются эти люди.

Своею красотой и изумительными одеждами она потрясла своих подданных так же, как они ужаснули ее своим видом и лачугами, в которых жили. Ни разу за все годы, проведенные во Франции, она даже мельком не видела такой нищеты. Домишки людей были немногим больше клетки для сумасшедших; их бедно одетые и недокормленные дети лазали среди камней, пока женщины чинили рыболовные сети. Мария была уверена: они не знают, кто она такая. Ей было страшно жалко их, но она поймала себя на том, что с отвращением старается отвернуться от них.

Вернулись слуги, а с ними вместе появились самые состоятельные люди города. Может, они и были несколько грубоваты, но все же имели некоторое представление, как вести себя с королевой. Они опустились на колени, поцеловали ей руку и поклялись в верности.

Они объяснили ей, что город несколько раз грабили английские налетчики. После этих налетов многие дома оказались разрушенными до основания. И в эти трудные дни у них почти не было ни времени, ни возможностей, даже если бы были деньги, подправить хоть что-нибудь. В Лейте нет никакого замка, где могла бы остановиться королева, и, где она будет ночевать, они не могут сказать.

Один из бюргеров, Эндрю Ламбю, вышел вперед и, опустившись на колени, воскликнул:

— Ваше Величество, у меня скромный дом, но он к вашим услугам. Если вы согласитесь, конечно, я понимаю, это — не самое лучшее место для приема вас, но честь, оказанная моему дому, никогда не забудется вашим смиренным подданным.

Мария улыбнулась с облегчением и благодарностью.

— Ваше предложение принимается, господин Ламбю, — сказала она. — Благодарю вас, вы — первый, кто позволил мне почувствовать себя действительно желанной в этой стране.

Стояла глубокая ночь. Мария лежала в скромной кровати в маленькой комнате, укрывшись домотканым одеялом. Казалось, потолок давит на нее. Странное это было ощущение.

— Но ведь это только на одну ночь, — сказала она Битон. — А завтра мы поедем в столицу, и все будет совсем по-другому. Я поеду верхом… Люди выйдут на улицы приветствовать меня… Ее четыре подруги обменялись взглядами. Они пока не говорили ей, что один из кораблей ее маленькой флотилии был уничтожен англичанами. Как раз на этом корабле была лошадь Марии и все остальные дивные лошади, вся экипировка… Мария почувствовала, что что-то не то…

— Ну что ж, и как же мы с утра поедем в столицу? — спросила она.

— Вне сомнений, мы найдем таких же славных лошадей, — сказала Ливи.

— И где же?

Ливи взмахнула рукой.

— Ну… здесь… здесь наверняка есть лошади… великолепные лошади.

Мария рассмеялась.

— В этих лачугах?! Я сомневаюсь, что эти жалкие создания могут отличить хороших лошадей…

— Давайте отложим до завтра все проблемы, а? — серьезно произнесла Сетон.

Мария начала хохотать.

— Я ничего не могу поделать. Это все так потешно. Такая роскошь вокруг, не правда ли? Кардинал… и граф в их дивных одеждах… в каретах, украшенных золотом и серебром… Какой парад! И все говорят мне «прощай»… А потом мой приезд сюда! Слушайте, все так весело, а, не так ли? Королева приезжает домой… и никто не приветствует ее… никто, кроме детей-оборванцев, которые выбрались из своих лачуг поглазеть на такое диво. Нет, это все ужасно смешно. Ну-ка, Сетон, смейся. И ты, Битон, тоже. Ливи! Флем! Я вам приказываю смеяться!

Они попробовали успокоить ее, но Мария не могла сдержать смех. Слезы катились у нее по щекам, и внезапно ее четыре подруги поняли, что она совсем не смеется, а плачет… горько плачет.

Каждое утро в Лейте появлялся кто-нибудь из шотландской знати.

Мария несказанно обрадовалась, увидев брата, графа Джеймса, а рядом с ним Мэйтленда Летингтонского — его самого преданного сторонника. Почти наступая им на пятки, явился граф де Шательеро с сыном Араном. Аран заставлял ее чувствовать себя как-то неуютно.

Но рядом был брат, а значит, все хорошо. Его одежда смотрелась беднее, чем наряды французов, но его лошадь была достойна похвалы, и держался он с чувством собственного достоинства. Да более того, они были одной плоти и крови.

Оглядев комнату, где она провела ночь, он ужасно расстроился, но Мария могла уже только смеяться над этим.

— Это было самое любезное предложение, — сказала она.

— Путешествие было хорошим? — спросил он, беря ее за руку и снисходительно улыбаясь.

— Могло бы быть и хуже. Хорошо, что мы не пострадали, хотя и потеряли один из кораблей… с помощью англичан… Там была моя лошадь для верховой езды.

— Так надо найти новую. Твои подданные хотят, чтобы ты была счастлива здесь… и больше всех этого хочет твой брат!

— Я надеюсь…

Он рассмеялся. Джимми становился таким славным, когда смеялся. Похоже, просто очарование рода Стюартов пробивалось через его серьезность.

— Холируд и Эдинбургский дворец совсем непохожи на Фонтенбло и Лувр, — сказал он Марии. — Нет гобеленов… нет фонтанов и цветников… искрящихся люстр и венецианских зеркал… всего, к чему ты привыкла.

— Я привезла кое-что с собой. Есть надежда, что англичане не все растащили. Я могу послать людей, чтобы привезли еще что-нибудь.

— Ты просто обязана это сделать, — сказал Джеймс. — Ты должна сделать такой Двор, какой тебе бы хотелось, и стать его прелестной королевой. Я не сомневаюсь, что вскоре ты, с твоими певцами и поэтами, сделаешь маленькую Францию у себя в апартаментах Холируда.

— Ах, Джеймс, дорогой мой братик. Ты знаешь, как я мучаюсь от тоски по дому… ведь так тяжко не думать о земле, где прожил как дома много лет.

— Я понимаю, — произнес Джеймс.

Ему было приятно находиться с нею рядом. Она была очаровательна. Мария была прекрасна, как бабочка, порхая от удовольствия к удовольствию. Да пусть она обзаведется маленькой Францией в Холируде; пусть окружит себя поэтами и жеманными танцорами. Пусть делает все, что захочет, но оставит власть над Шотландией графу Джеймсу Стюарту.

Слуги облазили все конюшни в Лейте в попытках отыскать для Марии что-нибудь подходящее, но, увы, поставили перед собой невыполнимую задачу. В конце концов они нашли дряхлую клячу, которая, похоже, видела дни получше. Она была облезлая и костлявая и имела такую морду, что королеве захотелось расплакаться от жалости к животному.

Это было лучшее, что смогли найти слуги, а когда Мария увидела лошадей для свиты, то решила, что ее собственная очень даже ничего.

Они покидали Лейт, провожаемые молчаливыми рыбаками. Странное это было зрелище для этой убогой страны: во главе процессии — граф Джеймс Стюарт с королевой Шотландии, богато одетой и в сверкающих драгоценностях, а за ними — пестрый кортеж из слуг, музыкантов и поэтов.

Она обратилась к Джеймсу:

— Я не могу проехать через город на такой лошади!

— Дорогая сестра, помни, — прозвучал ответ Джеймса, — жители Эдинбурга никогда не видели твоих великолепных французских процессий…

— Да я ведь могу расплакаться от отчаяния. Что должны думать мои дяди?

— Они должны принимать нас такими, как мы есть, — серьезно проговорил Джеймс. — Можно ведь восторгаться и тем, что просто, а не только роскошью.

Они были в нескольких милях от Холируда, когда на повороте дороги Мария увидала впереди толпу кричащих людей.

Сначала она подумала, что это жители Эдинбурга вышли приветствовать ее, но, когда они подъехали ближе, ей показалось, что толпа угрожает кому-то. Они кричали, и, хотя она не понимала их, она услышала собственное имя. Обнаженные тела проглядывали сквозь прорехи лохмотьев, их ноги были босы и в крови; к своему ужасу, она разглядела, что многие размахивали палками.

— Королева! Королева! — раздались крики, и толпа ринулась вперед, окружив кавалькаду.

Мария хоть и оказалась в кольце, не испугалась. Она приветствовала это волнение. Она предпочитала эти резкие крики молчанию рыбаков в Лейте. Мария невольно выпрямилась в седле. Да, теперь она выглядела королевой.

— Что они говорят? — обратилась она к Джеймсу. — Они ведь обращаются ко мне. Я прошу: не надо жалеть меня. Они говорят мне, чтобы я возвращалась во Францию, да?

Джеймс поднял руку. Смотря на него, Мария чувствовала гордость за брата. В нем было что-то, что вызывало уважение.

— Тихо! — взревел он. — Молчать в присутствии королевы!

Мгновенно настала тишина. Мария вгляделась в дикие лица мужчин и женщин…

— Они не пришли нападать на тебя, — сказал Джеймс. — Они пришли просить у тебя пощады. Они взломали тюрьму и освободили Джеймса Келлоне, которого должны были казнить. Они просят о прощении за себя и за него.

— В чем он провинился? — спросила Мария.

— Он участвовал в маскараде на празднике иудеев, а это запрещено, — сурово произнес граф Джеймс.

— Но это не так ужасно, чтобы платить за это смертью! И как я рада, что некоторые из моих подданных умеют веселиться. Я буду говорить с ними.

— Ваше Величество, будьте осторожны. Вспомните кирку.

Но Мария редко задумывалась над чем-то серьезным. Она была со своим народом. Люди больше не выглядели свирепыми. Они мечтали о веселье, маскарадах и смехе.

Господи! — подумала она. — Ведь я мечтаю о том же, и как прекрасно я понимаю их желание!

Она немного проехала вперед, чтобы не быть позади графа Джеймса. Подняв руку, она воскликнула:

— Добрые люди Шотландии, поддержите меня, вашу королеву… Я так долго прожила в чужой стране и, оказавшись вдруг среди вас, буду говорить, должно быть, странные вещи.

Вокруг нее стояла тишина, прерываемая лишь клекотом чаек. Казалось, что толпа стоит неподвижно. Люди стояли с открытыми ртами, крепко держа палки и дожидаясь, что же скажет королева. Даже если они не поняли ничего из сказанного ею, ее улыбка была дружеской, а лицо сияло.

— Вы просите прощения того, кто был приговорен к смерти. Подданные мои, я с таким счастьем полностью прощаю этого человека и вас!

Полное прощение! Они поняли все! Они стали передавать один другому:

— Полное прощение! Господь, благослови королеву!

А потом они закричали в один голос:

— Господь, храни королеву!

Кавалькада подалась вперед, но вокруг была толпа нищих людей, поднявших палки и, конечно, смотревшихся варварами. Смрад от них, как сказали наиболее вежливые из французов, почти довел их до рвоты. Но Мария чувствовала себя счастливее теперь, чем когда ступила на шотландскую землю. Ей было отрадно чувствовать, что хоть кто-то, пусть их немного, но верен ей.

Граф Джеймс был обеспокоен. Сцена с прощением Келлоне была восхитительна. Возможно даже, Мария поступила правильно в такой момент. Но, встретившись взглядом с Мэйтлендом, он понял, что великий дипломат согласен с ним: у Марии Стюарт будут в Шотландии проблемы. Пресвитерианская Церковь Шотландии и ее лидер Джон Нокс легко найдут повод поругаться с королевой…

Сумерки опустились еще до того, как Мария добралась до столицы. В сгущающейся темноте ей было отрадно видеть огни костров, сначала на Келтоне, а потом на Солсбери. Костры зажгли и в городе, и она слышала крики людей. Все это зрелище успокаивало ее. По французским меркам, радушие людей, возможно, было несколько грубоватым, но, в конце концов, оно было совершенно искренним.

Теперь она наконец увидала крепость, построенную отцом. Крепость смотрелась угрожающе мрачной. Взгляд Марии пробежал по башням и зубчатым крепостным стенам.

Здесь, совсем рядом с городскими стенами, ей предстояло остановиться. Честно говоря, ей совсем не хотелось устраивать триумфальный въезд в город ночью.

Это было величественное здание, но холодное и неуютное. Несколько гобеленов на стенах смотрелись бедно, а ведь она привыкла к блеску и красоте французских тканей. Не было нежных ковров и красивой мебели; все вещи были разбросаны и выглядели простецкими и тяжеловатыми.

Ну да ничего, скоро она обставит здесь все любимыми вещами и внесет тепло и радость в это жилище… Она была уверена, что сможет стерпеть все на свете, ведь ее народ любит ее. Даже сейчас она могла слышать, как люди, столпившиеся у стен замка, кричали:

— Господь, храни королеву!

Она устала, и ей хотелось сытной еды и удобств, к которым она привыкла во Франции, но, тем не менее, она не чувствовала себя несчастной.

Рядом возникла Флем. Она вся прямо-таки сияла от волнения. Только сейчас Мария заметила, какой красавицей стала ее подруга. Мария знала, суровый граф Мэйтленд положил глаз на Флем, а ведь он такой старый, что сгодился бы ей в отцы.

Поняв наконец, что они уже дома, Мария подумала, что надо бы устроить несколько свадеб среди своего окружения. Ей хотелось нести радость тем, кого она любит.

Милая Флем! Она сама была неравнодушна к восторженным взглядам этого пожилого государственного мужа. Мария решила, что утром попытает подругу на эту тему.

Еда была на столе, и они были так голодны, что кушанья показались им вкуснее, чем были на самом деле. Когда трапеза закончилась, Мария возвратилась к себе в комнату. Пока ее четыре подруги помогали ей раздеваться, она с живостью рассказывала, как они все переделают в этом замке. Ей показалось, что тоска первого дня и ночи немного отступила. Нет, никому из них не нравилась их новая жизнь, но они стали понимать, что нужно смириться.

Внезапно в окно ворвались звуки, похожие на кошачий концерт. Это был поток такой душераздирающей мелодии, что они вряд ли когда-нибудь слышали нечто подобное. Марию охватил ужас, и она второпях начала одеваться заново. Музыка зазвучала громче, стала еще более дикой и разноголосой. В этот момент раздался стук в дверь.

На пороге стояли граф Джеймс, граф Мэйтленд, трое дядей Марии и д’Амвилль.

— Что происходит? — закричала Мария в ужасе. — Кого-то убивают?

— Верноподданные жители Эдинбурга приветствуют тебя, — сухо произнес граф Джеймс. — Они играют в твою честь на волынках. Было бы хорошо, если бы ты подошла к окну и сказала несколько слов благодарности.

— И, — произнес Эльбоф на быстром французском, — возможно, это произведет должный эффект и положит конец музыке, от которой лопаются уши.

Мария прислушалась и начала улавливать волнующую мелодию в том, что сначала ужаснуло ее. Она разозлилась на французов, что те заткнули уши. А для тех людей, что стояли внизу, старинные шотландские напевы и мелодии были как мед. Люди под стенами запели, а волынки зазвучали тише.

— Но до чего же песни грустные! — воскликнула Мария. — Пожалуй, можно подумать, что они жалеют, что я вернулась. Похоже, им просто тяжко петь веселые песни.

— Это гимны кирки, — торжественно произнес граф Джеймс.

— Гимны?! — завопил неугомонный Эльбоф. — В такой-то момент! Сдается мне, что сладкие мадригалы или песни радости по поводу возвращения королевы были бы уместнее.

— Жители Эдинбурга благодарят Господа за возвращение королевы… Они считают, что петь простецкие песни в такой момент грешно. Пресвитерианская Церковь не позволяет такого.

Эльбоф пожал плечами. Он уже тосковал по дому. А д’Амвилль с Шателяром посмотрели на королеву, и их взгляды говорили:

— Странная и варварская страна, но мы здесь, потому что ты здесь.

Почти все французы позатыкали уши, а Мария подошла к окну и воскликнула:

— Спасибо, добрые люди, спасибо вам, вы доставили мне такую радость своими приветствиями, и я ликую, чувствуя себя среди вас!

Величественные звуки гимнов продолжались до глубокой ночи, и волынщики перестали играть лишь под утро.

Из окон Холируда Мария могла видеть город. Она могла разглядеть Хайстрит, самую опрятную улицу на свете. На этой улице были каменные флаги и каналы, по которым в дождь уходили вода и грязь; были каменные дома с деревянными балконами. Виднелась тюрьма Толбуф. Взглянув на тюрьму, Мария поклялась себе, что во время ее правления никто не будет заточен в тюрьму за участие в маскарадах и радостный смех. Она могла видеть Лоунмаркет, дома и сады Канонгейта, спускавшиеся к Холируду.

В центре Маркеткросса виднелись колодки и позорные столбы. Это было самое оживленное место Эдинбурга. Здесь все время собирался народ посудачить, что бы значил приезд королевы. Подмастерья из ювелирных мастерских на Элфинстоункорт, жестянщики Вестбоу и конюхи Лоунмаркета толпились здесь, обсуждая королеву.

Они вспоминали о Джоне Ноксе — проповеднике из пресвитерианской Церкви Шотландии… Этот человек властвовал над ними… Сложно сказать, чем он очаровал людей… Может, обещаниями всеобщего спасения или, что было чаще, вечных мучений…

Шотландия была во власти пресвитерианской Церкви. Взывая к противостоянию дьяволу, а дьяволом был каждый, кто не согласен с Джоном Ноксом, у него была масса возможностей подтолкнуть шотландцев к мятежу. Своим «Гласом трубы» он сказал всему миру о презрении к женщине у власти. Правда, сейчас Елизавета обещала сделать много хорошего для Джона Нокса, и он уже пожалел, что не был осторожен с этим своим произведением. Он был труслив и потому осторожничал. Он верил, что Господь говорит его устами, и считал, что должен беречься, коль ему выпало такое. Поэтому, когда возникала хоть малейшая опасность, он нередко скрывался в Англии.

— Все в руках Господа… Я вернусь, чтобы служить Господу, — частенько приговаривал Нокс, отсиживаясь в Англии.

В его отсутствие люди начинали сомневаться в нем, но, увидев снова этого фаната с торчащей бородой, разметанной по груди, и послушав его разглагольствования, они опять верили его словам и в его святость.

— Вы слушали последнюю проповедь Нокса? — спрашивали друг друга люди.

Конечно, они слушали. Они просто не могли пропустить такого события.

…Нокс сидел напротив королевы, как когда-то сидел напротив ее матери, вещая о дьявольском отродье и приходе сатаны, имея в виду королеву… Когда умирала мать Марии, он не замолвил ни одного ласкового слова о ней перед Богом… Она умирала от водянки, а он провозглашал в своем приходе:

— Ее живот и отвратительные ноги начали пухнуть. Совсем скоро Господь заберет ее в мир иной.

Разве не он откровенно радовался в пресвитерианской Церкви, когда она скончалась? Разве не он расхохотался, прослышав о смерти мужа Марии?

— Его ухо сгнило! — вопил он. — Это месть Господа. Он уничтожил ухо, не пожелавшее слушать Его!

Французы, которые оказались в замке, улыбались, а Марии было не до смеха. Этот человек путал ее. Она взглянула с надеждой на брата Джеймса и графа Мэйтленда. Но ведь, едва появившись в этой стране, она сказала, что не отречется от своей веры. Она католичка и останется ею. Она лишь хотела, сказала она, призвать этого человека быть терпимее.

Граф Джеймс покачал головой. Он уже решил, что сестра должна отдать ему и Мэйтленду власть над Шотландией. Они протестанты, но не как Джон Нокс. Религия не была для них смыслом существования, а лишь чем-то, что занимало их, когда не было дел, более важных. Они не сказали ни единого слова против, когда Мария решила, что хорошо бы отслужить мессу в собственной капелле…

А Марии хотелось обременять себя больше приятными вещами, нежели неприятными. Она вновь сдружилась с единокровными братьями Джоном и Робертом. Они были славными, веселыми юношами, немногим старше, чем она сама. Мария была даже немного влюблена в них обоих.

Из Лейта прибыли кое-какие ее вещи, и она с удовольствием расставила их в апартаментах замка отца. Были даже привезены разные музыкальные инструменты, и Двор теперь вечерами наслаждался музыкой. Под обожающие взгляды окружающих, включая д’Амвилля и Шателяра, Мария сама пела и танцевала.

Жители Эдинбурга были в восторге от красоты своей королевы. Люди, чьи жизни она спасла по дороге от Лейта до Эдинбурга, все время говорили о ее мудрости и были уверены, что она принесет счастье своей стране.

Нокс, со слов ее дядей и д’Амвилля, был смешон, и Мария не принимала его всерьез, пока не настало первое воскресенье ее пребывания в Холирудском дворце. В этот день она сказала, что хочет послушать мессу в капелле. Облаченная в черный бархат, в окружении четырех подруг, по дороге в капеллу она услыхала вопли.

Перед нею возник Шателяр и стал умолять ее не ходить и не смотреть, что происходит.

— Ваше Величество, у ворот дворца толпа. Их настроил против вас Нокс. Они клянутся, что в их стране месса служиться не будет.

Мария вспылила. А она-то собиралась пойти по пути мира с этими людьми…

— Толпа?! — вскричала она. — Какая толпа?

— Прихожане Нокса. Я умоляю вас, послушайте меня. Они очень недобро настроены.

— Я тоже настроена не по-доброму, — отпарировала Мария.

И тут она услыхала крики:

— Поклонение сатане! Смерть идолопоклонникам!

Флем и Сетон схватили ее за руки, но Мария с яростью оттолкнула их. И тут дорогу ей преградил Шателяр.

— Я не путцу вас, даже если рискую навлечь на себя гнев Вашего Величества.

Она оттолкнула его, но лишь только ринулась вперед, как увидала двух людей, которые вели под руки ее священника и раздающего милостыню. Их лица были в крови.

Она подбежала к ним.

— Что они с вами сделали?

Заговорил раздающий милостыню:

— Ваше Величество, это сущие пустяки, Они отняли у нас подсвечники и унесли с собой… Сейчас граф Джеймс разговаривает с ними.

Она заторопилась туда. К толпе, собравшейся у дверей в капеллу, обращался граф Джеймс.

Он приказал людям отступить от ворот замка. Под страхом смерти никто не должен приблизиться к капелле даже на шаг. Он поклялся, что, если кто-то рискнет прикоснуться к королеве или ее слугам, поплатится собственной жизнью.

Когда подошла Мария, настала тишина.

Джеймс обратился к ней:

— Молчи. Ступай прямо в капеллу, как будто ничего не произошло. Все должно быть хорошо.

В Джеймсе было что-то, заставившее ее послушаться. Дрожа от негодования, страстно желая все-таки вернуться к людям и объяснить, почему она идет за римской Церковью, она тем не менее послушалась брата. Он выглядел таким взрослым и мудрым, стоя там, перед толпой, со шпагой наготове.

Он отправил Шателяра за священником и раздающим милостыню, чтобы была отслужена месса, как того хотела королева. Увидев их, Мария совсем расстроилась. Они были с забинтованными головами, и на повязках выступила кровь.

Пока служили мессу, у Марии все время перед глазами была картина: брат с обнаженной шпагой, стоящий перед людским разъяренным морем…

Она сидела вместе с братом и графом Мэйтлендом в своей комнате и внимательно читала обращение к жителям Эдинбурга, которое предстояло огласить на Маркеткросс.

Передавая свиток Джеймсу, она сказала:

— Теперь они поймут меня. Они увидят, что мне надоели бесконечные распри. Я уверена, если мы будем терпимы и внимательны, мой народ и я найдем выход из этого тумана ереси и раскола.

Мэйтленд и граф Джеймс со всем согласились. Мария была нужна графу Джеймсу. Ее падение будет означать падение Стюартов. Чтобы Мария оставалась на троне, было важно и Мэйтленду — его судьба переплелась с судьбой графа Джеймса. Они хотели мира и знали, что противостояние в вере и фанатизм — отец и мать войны.

Обращение вывесили на Маркеткроссе, и любой мог прочитать его.

…Городские жители стояли кучками, обсуждая королеву, ее сатанинское поклонение, или Джона Нокса и его миссионерство. Для большинства людей терпимость не казалась чем-то ужасным, но Джон Нокс и лорды его прихода думали иначе. Проповедник обозвал Марию «вавилонской проституткой» и заявил, что единственная месса оказалась страшнее, чем десять тысяч людей с оружием в руках.

— Братья мои! — надрывался он с кафедры. — Остерегайтесь! Сатанинское отродье среди нас! Боритесь с дьяволом, братья! Разорвите его на куски!

После этой проповеди Мэйтленд заявил графу Джеймсу и королеве, что хорошо бы ей встретиться с Ноксом да поговорить с ним.

Мария вспылила.

— Я что же, должна пригласить этого человека… этого подлеца, это наглое существо… чтобы он тут ругался со мной?!

— Мадам, это — Джон Нокс, — сказал Джеймс. — Возможно, он вышел из низов, но он властвует в этой стране. Он ведет за собою многих. Кто знает, может, он повлияет на Ваше Величество…

— Или, — добавил дипломатично Мэйтленд, — Ваше Величество повлияет на него.

Мэйтленд и Джеймс принялись уговаривать ее.

— Ваше Величество должны понять, что происхождение Джона Нокса мало что значит для людей. Да и сам он их убеждает в этом. Он ведет их за собой пламенными речами. Пока вы не примете его, ваши подданные будут ужасно недовольны вами. Вы себе же сделаете хуже, ведь тогда они будут думать, что вас пугает встреча с ним.

Мария согласилась на встречу, отчего сам Джон Нокс пришел в страшный восторг.

— Почему это я, — вопрошал он единомышленников, — должен бояться этой встречи? Говорят, она самая красивая королева на свете… Братья мои, но если душа ее уродлива, я увижу в ней ведьму, а тогда и Господь увидит в ней ведьму. А может, вы думаете, что я боюсь идти к ней, потому что она — знатная дама, а я — из низов? Нет, братья мои, мы стоим перед Господом, и наши мирские наряды сорваны с нас. Из всей одежды на нас лишь Истина. А что может быть для Господа прекраснее: его слуга, облаченный в мантию праведности, или размалеванная женщина, римская проститутка?

Нокс явился в Холируд. Его разметавшаяся борода, казалось, топорщилась от праведности. Он прошел через громадные комнаты дворца, уже переделанные на французский лад гобеленами, замечательной мебелью и благоухавшие, как он сказал про себя, отвратительным смрадом дьявола. И тут он увидел королеву. Изящное создание в бархате и драгоценностях… Ее порочно алые губы, казалось, говорили о ее греховности…

Она смутила его. На людях он поливал женщин грязью, но в душе был совсем не равнодушен к ним. Среди его прихожан была Элизабет Боуэс. Ее дочь Марджери в шестнадцать лет стала женой Нокса и родила ему трех детей. У него была любовница. Анна Лок, которая тоже исповедовалась ему. Женщины приводили его в бешенство, и потому он ненавидел их.

Но королева была совсем другой женщиной. Казалось, что каждым своим движением она совращает его. Аромат, исходивший от нее, ее одежд, ее сверкающие украшения, карминного цвета губы — все несло печать греховности. В комнате были и другие женщины, но он был уверен, что они столь же греховны, как и сама королева.

При его появлении граф Джеймс встал.

— Ее Величество королева хотела бы побеседовать с вами.

Мария взглянула в испуганное лицо, сверкающие глаза и на воинственную бороду.

— Мадам, — начал, было, он, но Мария взмахом руки заставила его замолчать.

— Я приказала вам явиться сюда, господин Нокс, чтобы вы ответили на несколько моих вопросов. Мне хотелось бы узнать, почему вы настраиваете против меня моих подданных, как вы это делали в отношении моей матери? В вашей книге вы делаете нападки не только на королеву Англии, но и на меня, вашу собственную королеву.

Он собирался, было, сказать что-то, но она вновь не позволила ему.

— Господин Нокс, некоторые говорят, что ваша популярность в том, что вы еще живы, когда гибнут ваши друзья, что все это от колдовства.

Большим мужеством он не отличался, и вдруг ему стало страшно. Он был уверен, что в Шотландии ему ничего не грозит, но обвинение в колдовстве — это очень серьезно. Он понял, что от него не ждут ответа. Если против него выдвинуто такое обвинение, то ему нужно просто бежать со всех ног из этой страны!

— Я прошу, — торопливо заговорил он, — Ваше Величество выслушать меня. Если все так, как вы говорите, вы должны наказать меня. Если от чистого сердца учить Священному писанию, если клеймить идолопоклонство, и если стремление объединить людей с Господом есть настраивать подданных против их правителей, то я виновен. Я виновен, что Господь призвал меня и сказал, что я должен показать шотландцам глупость папизма и спесь, жестокость и ложь римского Антихриста.

Мария была поражена. Она ожидала, что он будет защищаться или окажется потрясенным ее очарованием; что он скорее будет стараться угодить ей, нежели бросать вызов.

Он заговорил о своей книге. Если какой-нибудь умный человек найдет, что в книге что-то не так, он готов отстаивать свои убеждения или признать ошибки.

— Умные люди любого возраста говорят о своих взглядах свободно, — сказал он, — и частенько их мнение не совпадает с мнением остальных. Если жить под властью женщины шотландцы найдут приемлемым, то я буду доволен жить так же как и они, подобно святому Павлу под властью Нерона.

Его сравнения приводили в замешательство. Несомненно, он говорил о себе как о святом, а о ней как о тиране и грешнице.

— Я надеюсь, Мадам, что и вы не обагрили рук святой кровью и я не написал ничего, что могло бы повредить вам.

— Святая кровь! — вскричала она, — вы говорите о протестантах, господин Нокс! С прошлого воскресенья руки ваших единомышленников в крови моего священника. Он не умер, но пролилась кровь!

— Я благодарен Господу, что этот человек не умер. Содеянное было грехом.

А потом показалось, словно Нокс забыл, что он в королевском дворце, и начал читать проповедь, как будто стоял на кафедре в пресвитерианской Церкви. Он говорил легко. Он заметил, что история гласит, что очень часто властители не обращали внимания на истинную религию. Что, если потомок Авраама последовал бы за фараоном, а фараон был великим властителем? Что, если бы апостолы последовали за римскими императорами, а ведь римские императоры были великими властителями?

— Ни один из этих людей не поднимал людей против своего властителя, — сказала Мария.

— Господь, Мадам, не дал им сил на это.

— Так что же, — вскричала в ужасе Мария, — вы думаете, что если бы у подданных были силы, то было бы правильно восстать против своего властителя?

— Да, Мадам, если властители превышают свою власть и поступают так, как неугодно Господу.

Мария почувствовала слезы гнева и спрятала лицо в руках.

Нокс завел речь о своем единении с Господом…

А Джеймс был на стороне королевы.

— Что-то задело вас, Мадам? — спросил Марию брат.

Она старалась скрыть слезы и с кривой улыбкой произнесла:

— Похоже, мои подданные должны слушаться его, а не меня. Кажется, что я у них в подданстве, а не наоборот.

Нокс побледнел. Он понял, что может угодить в Толбуф. Он вновь начал разглагольствовать, что Господь просил королей и королев стать приемными родителями Церкви. Он не просил, чтобы люди слушались его, он говорил о Господе!

— Вы забываете, — сказала Мария, что ваша религия чужда мне. Я считаю, что истинная вера — католическая.

— От ваших слов, Мадам, римская проститутка не становится безгрешной супругой Иисуса Христа.

— А не хотите ли вы на это место поставить реформатскую Церковь?

— А римская Церковь, Мадам, порочна.

— Я так не считаю. Моя совесть говорит мне, что римская Церковь чиста.

— Совесть зависит от полученных знаний, Мадам, а ваши познания неверны.

— Вы забываете, что, хоть я и моложе вас, но много читала к училась.

— В этом вы ничем не отличаетесь от евреев, распявших Христа.

— Кто же решит, кто прав, а кто виноват?

— Господь! — был ответ Нокса, но имел он в виду себя.

Она перевела взгляд на брата:

— Уведите этого человека. Я устала от него.

Но Джон Нокс молчать не собирался. Он стоял в центре зала, его голос поднимался к потолкам, и все сказанное им было обвинением не только римской Церкви, но и Марии.

Он говорил так, ибо видел ее слабость. Она была терпелива. Будь она столь же неистова, как и он, Нокс выражался бы помягче и искал бы теперь малейшую возможность улизнуть из Шотландии. Но перед ним фривольная девица, которой больше нравится смеяться и развлекаться.

Нокс и не думал бояться ее. Он будет бороться против нее; он подошлет к ней соглядатаев, каждое ее действие он истолкует по-своему и сделает все, чтобы столкнуть ее с трона, если она не примет протестантскую веру.

Мария внезапно поднялась и бросила взгляд на Флем и Ливи. Они сидели у окна, внимательно прислушиваясь ко всему, что говорится. Они поняли Марию и подошли к ней.

— Нам пора идти, — сказала Мария.

Она легонько кивнула в сторону Нокса и в окружении Флем и Ливи покинула комнату.

В мерцании свечей апартаменты Марии могли вполне походить на Фонтенбло… Все были одеты на французский лад. Звучала только французская речь. Из Парижа привезли ее гобелены, и теперь они украшали стены. Были постелены дорогие ковры и повешены зеркала в золотых оправах. Мария и Д’Амвилль пели, а Флем и Битон живо обсуждали новую маску[38], которую они собирались устроить.

А вокруг дворца толпилась, ругаясь, шотландская знать. Католики бранились с протестантами. А приграничные городки грабились как англичанами, так и шотландцами.

Дворец кишел соглядатаями Джона Нокса, Екатерины Медичи и Елизаветы Английской, и все трое стремились к одной цели: принести несчастье королеве Шотландии.

А тем временем Мария, спрятавшись среди бархатных занавесей, французского смеха, французского говора, французской лести и шарма, решила не замечать всего того, что было неприятно. Она была уверена в краткости своего пребывания здесь. Она надеялась вскоре сыграть великолепную свадьбу, возможно с испанским принцем. Ей хотелось, чтобы все вышло само собой и как можно быстрее. Жизнь текла легко и просто эти недели, и вскоре Холируд прозвали «Маленькой Францией».

В маленькой комнате, украшенной лучшими французскими гобеленами, Мария и Битон играли в шахматы. Флем вышивала, а Ливи и Сетон тихо читали.

Мысли Марии были совсем не об игре. Она была в тревоге, что, впрочем, стало свойственно для нее со дня прибытия в Шотландию. Иногда она могла спрятаться в «Маленькой Франции», но ведь невозможно все время быть там. Ее шотландские подданные, грубые и сильные, казалось, совсем не хотят жить друг с другом в мире. Распри продолжались. Мария поймала себя на том, что тратит много времени, пытаясь как-то примирить их.

Битон обмолвилась, что Томас Рэндолф, посол Англии, рассказал ей, что дела такого рода при английском Дворе решались совсем иначе и что королеве пора бы разобраться с недовольными. Но Мария была слишком мягкой и страшно терпеливой.

— Ну что я могу сделать? — вопрошала она. — Я же бессильна. Неужто Господу угодно, чтобы ко мне относились как к Елизавете Английской?

— Он говорил очень серьезно, — добавила Битон, и краска смущения при упоминании имени этого англичанина залила ей щеки. Битон верила всему, что говорил ей Рэндолф.

Мария начала, было, тревожиться о Битон и англичанине. А вдруг этот человек — шпион, как и все послы? Может, увиваясь за Битон, он задумал докопаться до секретов Марии?

Да что же это я такое говорю?! Должно быть, схожу с ума, если подумала, что Битон следит за мной. Но Битон могла невольно проболтаться, а Рэндолф достаточно умен, чтобы разговорить ее.

Во Франции с нею рядом все время был кардинал Лотарингский. Если ему хотелось, чтобы она чего-то не знала, то он просто держал такие вещи в секрете. А сейчас получалось так, что она знала то, о чем предпочла бы не знать вовсе. Ее брат Джеймс и Мэйтленд держались вместе, но они ненавидели Босуэла. Граф Атолл и граф Аргайл, будучи католиками, ненавидели католического лидера Хантлея. Был Мортон, репутация которого походила на репутацию Босуэла. Был Эрскин, больше всего на свете интересовавшийся тем, что стоит на обеденном столе. Босуэл и Гамильтон Аран поругались между собой, и в итоге Мария через несколько недель после прибытия в Шотландию прогнала Босуэла со Двора, последовав совету графа Джеймса.

Тревожно было у нее на душе. Марии казалось, что ей никогда не понять этих сварливых графов, чьи тени затмевали ее трон.

Она припомнила тот теплый сентябрьский день, когда проехала по столице. Как же она была счастлива, правя белоснежной лошадью и прислушиваясь к восторженным крикам толпы по поводу своей красоты. Но по одну сторону от нее ехал брат-протестант, а по другую — католик Хантлей. Первое дурное предзнаменование явилось ей, когда она на одной из улиц увидела ребенка, одетого как ангел, с ключами от города, протестантской Библией и псалтырем. Но, когда процессия добралась до Маркеткросс, там, на площади, оказалось посаженное на кол чучело священника, облаченное в одежды для мессы. Вокруг был сложен костер. Мария побледнела, поняв вдруг, что все сделано специально, все сделано так, чтобы чучело сжечь у нее на глазах. Хантлей приказал, чтобы чучело немедленно убрали. Но произошедшее разбило весь день. Теперь стало совершенно ясно, что впереди ее ждут лишь тяготы да невзгоды…

Но на самом деле очень важно принять решение для себя самой… Она сделает все возможное для мира в стране… Она будет терпелива… Она назначит нескольких реформаторов на государственные должности… Мария вновь призадумалась о Хантлее… Аргайле… Атолле… Мортоне… брате Джеймсе… Нельзя позабыть и Босуэла, ведь он так помог ей. Ей совсем не хотелось обидеть кого-либо.

Битон оторвала взгляд от шахматной доски и воскликнула:

— Я думаю, Вашему Величеству мат. Сдается мне, что ваши мысли витали где-то еще, иначе я бы так легко не победила.

— Отложим-ка шахматы, — произнесла Мария, — и давайте поболтаем. Ну вот, когда мы обустроились, не затеять ли нам великолепный бал? Давайте покажем всем, что мы хотим радоваться, и хотим, чтобы они тоже радовались. Может, тогда они перестанут искать правых и виноватых…

— Давайте устроим маску! — сияя глазами, вскричала Флем. Она представила себя перед Двором в восхитительном костюме. Там обязательно будет Мэйтленд, самый красивый на свете мужчина… Да, он не молод, но это не делает его менее привлекательным.

Ливи вспомнила о графе Семпиле… Похоже, он уделяет ей внимания значительно больше, чем того требовала обычная вежливость.

А Битон сразу же вспомнила о Рэндолфе…

И только Сетон было тяжко. Она не знала, рассказать королеве или нет о священниках, которых ловят на улицах города и закидывают камнями. Сетон прослышала о новой забаве, придуманной Джоном Ноксом для улиц Эдинбурга, под названием «охота за священником».

Мария окликнула Сетон:

— Ну-ка, Сетон! Ты, по-моему, витаешь где-то в облаках. Что это будет за маска?

— Будем петь, — ответила Сетон, — но, я забыла… в хоре Вашего Величества ведь нет баса.

— А в свите господина де Моррета есть замечательный бас! — вставила Ливи.

— А кто он? — спросила Мария. — И можно ли взять его совсем ненадолго, ведь Моррета скоро возвращается в Испанию, и я не сомневаюсь, что он заберет с собой своего певца…

— Так, значит, Ваше Величество не соглашается на брак, ради которого приезжал Моррета? — смущаясь, спросила Битон.

Мария бросила на нее пронзительный взгляд. Да неужели она собирает для Рэндолфа сведения? Нет, этого не может быть! Один лишь взгляд в открытое лицо Битон разубедил ее.

Она нежно пожала Битон руку, как бы молча прося прощения за то, что сомневалась в ней.

— Нет, я не выйду замуж за графа Феррара, хотя Моррета приезжал именно за этим… Так что насчет певца? Я думаю, он мог бы для нас немножечко попеть…

— У него ангельский голос! — отметила Флем.

— Ну уж если он хорош так, как ты говоришь, может, мы уговорим Моррету оставить его?

— Ваше Величество думает, это возможно?

— Все зависит от его господина… Я думаю, Моррета не откажет.

— Мадам, — произнесла Сетон, — я слушала этого юношу вчера… Я никогда не слышала чего-либо подобного.

— Так мы можем его позвать прямо сейчас! Как его зовут?

— Я не знаю, — ответила Флем.

Мария вопросительно посмотрела на подруг, но никто из них его имени не знал.

И вдруг Сетон вспомнила:

— Вроде я слышала вчера, как приятели звали его синьором Давидом.

— Тогда мы пошлем за синьором Давидом. Флем, дорогая, отправь пажа.

Королеве принесли лютню, и, когда вошел синьор Давид, они обсуждали, что будут играть.

Давид был невысоким, очень красивым пьемонтцем. Он поклонился учтиво, но без смущения.

— Синьор Давид, — сказала королева, — мы прослышали, что у вас хороший голос, не так ли?

— Если Ваше Величество хочет оценить его, то Ваш скромный слуга будет глубоко польщен.

— Я хочу послушать, но сначала скажите мне, что вы делаете в свите господина де Морреты?

— Ваше Величество, я секретарь у господина де Морреты.

— Ну что ж, Давид, спойте для нас.

Мария заиграла на лютне… Как только Давид запел, его чудесный голос заполнил комнату, и у слушавших навернулись на глазах слезы. Его голос властвовал над ними…

Когда песня закончилась, Мария с жаром произнесла:

— Синьор Давид, это совершенство!

— Я рад, что мой жалкий голос доставил удовольствие Вашему Величеству.

— Мне бы хотелось, чтобы вы спели с моим хором.

— Я… я безмерно рад!

— Но, — усомнилась королева, — когда вы уедете вместе с вашим господином, это будет такая потеря для хора, что, может, лучше вам вовсе и не петь, как вы думаете?

Давид погрустнел.

— Однако, — в порыве произнесла Мария, — не хотите ли остаться при мне, когда ваш господин уедет?

Он рухнул перед ней на колени, что и стало его ответом. Он взял ее руку и преподнес к губам.

— Служить вам?! — пробормотал он. — Самой красивой женщине в мире?!

Она рассмеялась и сказала:

— Не забывайте, вы меняете солнечную Италию на край с суровыми зимами!

— Мадам, — ответил он, — моя служба вам будет мне солнцем.

Как все-таки отличаются эти иностранцы от грубых шотландцев, подумала она. Ей нравился этот невысокий человек с большими и лучистыми глазами.

— Когда ваш господин покинет Шотландию, вы можете перейти ко мне на службу. Как ваше имя, полное имя? Мы знаем вас только как синьора Давида.

— Давид Риччо, мадам, отныне самый смиренный и преданный слуга Вашего Величества.

Настало Рождество. Ветер завывал над Канонгейтом и бился в стены Холируда. Во всем дворце топили камины. К превеликому сожалению Марии, почти вся французская свита, что сопровождала ее в Шотландию, возвратилась во Францию, и при Марии остался лишь Элбоф.

На улицах города творились беспорядки, и зачинщиками там были крепыш Босуэл да сумасшедший Аран.

Босуэл не забыл, что его отправили со Двора благодаря Арану.

Босуэл и думать не хотел, чтобы Арану такое сошло с рук. А Аран, как и весь клан Гамильтонов, никогда не упускал случая позлить Босуэла и болтал налево и направо о скандале между Босуэлом и Анной Тродзен, несчастной датской девочкой, как ее называли, которую Босуэл совратил, сделал матерью, выманил из отчего дома, а потом бросил.

Как прознал Босуэл, Аран, ревностный пуританин и ярый сторонник Нокса, поддержал «охоту за священником». И теперь Босуэл задумал втянуть наследника рода Гамильтонов в такой же скандал, в который оказался втянутым сам.

У Босуэла было два приятеля. Один из них — всегда готовый покуражиться Элбоф, а второй — Джон Стюарт, единокровный брат Марии, обожавший Босуэла больше, чем кто-либо еще, и готовый идти за ним куда угодно. Босуэл держал при себе брата Марии по двум причинам: во-первых, этот молодой человек мог сделать много чего хорошего при Дворе для Босуэла, а во-вторых, он хотел выдать замуж за него свою сестрицу, рыжеволосую Жанет Хепберн.

Дружки Босуэла слонялись по улицам Эдинбурга, затевая склоки с сочувствующими Гамильтонам, но Босуэлу этого показалось мало.

— Эх, весело же будет, — вопил он, — если мы отловим Арана с кем-нибудь… А потом послушаем, что скажет его дружок Джон Нокс!

Его приятели загорелись этой идеей, но как все сделать так, чтобы прошло гладко?

— Так это просто, — объяснил Босуэл. — Частенько вечерами он ходит к одной известной даме. А что, если мы взломаем дверь в этот дом, поймаем его там и прогоним ночью нагишом по городу? Вы себе представьте: наследник Гамильтонов, пуританин, бегающий холодной ночью голышом по улицам, и все потому, что забыл одежду в спальне любовницы!

— А кто его любовница? — спросил Джон.

— Нам крупно повезло, — ответил Босуэл. — Она — невестка Кутберта Ремсея, четвертого мужа моей бабки, и живет в его доме.

— Старина Кутберт не в друзьях с тобой…

— Верно, но переодевшись в уличных актеров, мы легко проникнем в дом.

— Это грандиозный план! — завопил Элбоф. — А как же насчет несчастной покинутой дамы? Я готов расплакаться от сочувствия к ней, ее любовничек удрал! Не почувствует ли она себя брошенной?

— Мы ей этого не позволим! — расхохотался Босуэл. — В нашем лице она найдет достойную замену своей утрате. А так, если мы не утешим даму, оставленную возлюбленным, мы сделаем только полдела для Арана.

Так они и порешили.

Ночью было страшно холодно. Троица добралась до площади Святой Марии и вскоре стояла у дома Кутберта. Они переоделись в рождественских гуляк, а лица скрыли под масками.

Они обнаружили, что дверь заперта, и Босуэл пришел в ярость. Он был знаком с обычаями этого дома и понял, что, видимо, их прихода ждали.

— Открывайте дверь! — заорал он.

Он видел слабый свет в нескольких окнах, но в доме было совершенно тихо. Мощным плечом Босуэл вышиб дверь, и приятели вошли в дом.

Увидев трясущуюся девочку, которая пыталась, было, спрятаться, Босуэл вцепился в нее и потребовал показать, где комнаты Алисы Крейг. Девочка, напуганная так, что ничего не соображала, побежала по лестнице вверх, и трое мужчин устремились за нею. Она ткнула пальцем в дверь и исчезла.

Босуэл забарабанил в дверь и заорал.

— Открывай!

— Кто там? — последовал немедленный ответ.

Босуэл, повернувшись к друзьям, осклабился: голос принадлежал Алисе Крейг.

— Тот, кто тебя любит, — произнес Босуэл.

— Босуэл?!

— Ты вспомнила меня? Я надеялся на это.

— Что… что тебе нужно?

Все еще ухмыляясь приятелям, Босуэл ответил:

— То, что мне было нужно от тебя всегда.

Попасть в комнату Алисы было легче, чем в дом, и вскоре все трое стояли в спальне, где полуодетая Алиса присела в страхе у стены. Им все сказало открытое окно.

Граф Джон подбежал к окну.

— Что… что вам здесь нужно? — потребовала ответа Алиса.

— Где Аран? — спросил Босуэл.

— Я… я не понимаю тебя. Я не понимаю, почему вы явились сюда… взломали дверь…

— А он молодец, — произнес граф Джон, поворачиваясь от окна.

Элбоф попытался обнять Алису, но она пронзительно вскрикнула и оттолкнула его.

— Да как вы смеете!.. — закричала она.

Тут вмешался граф Джон:

— Мадам, вы ведь предпочтете меня, не так ли? Взгляните: я молод и красив, и я шотландец… дерзкий храбрый шотландец. Вы найдете, что я очень даже отличаюсь от того труса, который только что удрал отсюда. Не доверяйтесь французам; добрые люди Эдинбурга скажут вам, что французы поджимают хвосты.

— Убирайтесь… вы омерзительны…

Элбоф прервал ее:

— Мадам, милая, и вы можете выносить этих диких шотландцев? Он бросил вас, едва лишь появились первые признаки опасности… Я покажу вам, что вы можете ожидать от того, кто происходит из нации, весьма способной в искусстве любви.

У нее и раньше бывали любовники, но этот случай был совсем иной. Тщетно она пыталась отыскать хоть проблеск страха в этих лицах. Ей подумалось, что может граф Джон несколько напуган, ведь он так молод. Может, еще слегка испугался этот француз, внешне выглядевший таким галантным. Но она ужаснулась, что ничего подобного не было на лице Босуэла.

Босуэл растолкал приятелей и сказал:

— Аран — враг мне, и потому я должен быть первым.

Почувствовав его руки на своем теле, Алиса издала страшный крик и, вырвавшись, бросилась к окну.

— Помогите! — закричала она. — Люди добрые… помогите!

Босуэл рванул ее от окна. Он уже играл похожую роль в своих приграничных набегах.

Он швырнул женщину на кровать…

— Прислушайтесь! — завопил граф Джон.

Ладонь Элбофа легла на шпагу.

Слуги не теряли времени даром и сообщили, что Босуэл с друзьями взломали дом любовницы Арана. Люди Гамильтонов бежали по лестнице.

Столкновение лицом к лицу с вооруженными людьми было совсем не то, что нападать на беззащитную женщину. Все трое поняли, что промедление смерти подобно.

Вперед с обнаженной шпагой ринулся Босуэл, а что касается графа Джона и Элбофа, так любой боялся хоть царапину оставить на телах королевского брата или дяди… Вскоре все трое были на улице.

Они разделились и успели скрыться до того, как улицы стали заполняться сторонниками Гамильтонов.

Но история на этом не закончилась. Народу на улицах прибывало, и они клялись убить Босуэла. Там же толпились сторонники Элбофа и графа Джона… Казалось, вот-вот вспыхнет драка…

Королева, узнав о произошедшем, пришла в ужас и совершенно растерялась. И еще раз она была признательна находчивому брату. Джеймс действовал быстро. Он и Хантлей во главе вооруженного отряда отправились на разгон уличных толп.

— Все должны покинуть улицы! Под страхом смерти! — заявил граф Джеймс.

И это возымело желаемый результат.

Но Босуэл чувствовал, что план не совсем провалился. Весь Эдинбург знал теперь о любовнице Арана, а это было как раз то, чего Босуэл и добивался.

Уединившись, граф Джеймс и Мэйтленд обсуждали историю с Босуэлом и Араном.

— Аран, — сказал Мэйтленд, — немножко больше, чем просто недоумок. Его можно в расчет не принимать… Но есть другой, кто дает мне серьезный повод для размышлений.

Граф Джеймс огладил свою реденькую бородку и кивнул.

— Вы правы. Босуэл — мастер создавать проблемы. Я бы хотел, чтобы он вернулся на свой юг. Славный повод для восторгов, что наша королева воспитывалась при французском Дворе. Она, похоже, считает, что нам слегка не достает правил хорошего тона. Могу себе представить, что она думает об этом грубияне Босуэле.

— Но вспомните, он тоже некоторое время учился во Франции.

— На нем это не сказалось. Он — южанин. Я думаю, теперь королева будет рада убрать его со Двора.

— Вы не найдете никого, кто обрадуется этому больше, чем я. Эх, если бы мы устроили эту свадьбу с Испанией…

Все слова были уже лишними. Они оба все поняли. Состряпать брак с Испанией… или с любой другой страной.

Уехать наконец из Шотландии… Это была оборотная сторона медали.

Босуэл постарается помешать этому браку, — произнес Мэйтленд. — Ему хочется, чтобы королева вышла замуж за шотландца.

— А мы посоветуем королеве отправить его со Двора.

— А как насчет остальных виновников?

— Ее братец да дядя?! Забудьте о них. Давайте-ка подумаем, как очистить Двор от Босуэла.

Они добились встречи с королевой. Она была в ярости от истории, что случилась прямо в разгар рождественских праздников. А ведь она готовилась к свадьбе брата Роберта с Джейн Кеннеди, дочерью графа Кассиллиса… Она была в восторге от Джейн, и ей было отрадно устроить эту свадьбу для нее. После этой свадьбы должна была состояться еще одна — брата Джона Стюарта с Жанет Хепберн. Все должно было быть так весело, но эти варвары оказались не в состоянии радоваться таким вещам, более того, они не хотели позволить веселиться и другим.

— Мадам, — сказал граф Джеймс, — это кошмарная история. Такие безобразия позорят нашу страну.

— И, похоже, я бессильна предупредить такое.

— О нет, нет, Ваше Величество, — сказал Мэйтленд. — Злодеев можно и нужно наказать. Это послужит уроком для всех остальных.

— Да как же я могу наказать собственного дядю?

— Его вы можете просто предупредить… Нужно сказать, что он из безнравственной страны и его вину нельзя приравнять к вине честных шотландцев… Он обязан как можно быстрее покинуть нашу страну. Что касается вашего брата, так он почти мальчик, ему еще и двадцати нет. Забудем о нем. Он может быть прощен, так как очень молод. Но есть еще один… зачинщик всего. Он не молод и прощен быть не должен. Босуэл устроил все это, Мадам, и должен ответить за содеянное.

— Я не сомневаюсь в том, что вы правы, — сказала Мария. — Но мне кажется, это неправильно: одного наказать, а остальных отпустить.

— У нас будут проблемы, пока Босуэл при Дворе, — произнес граф Джеймс.

Мария ответила:

— Я думала строго предупредить их, пригрозить им суровым наказанием, если такое повторится, и забыть об этой истории. Ведь сейчас же святки…

— Мадам, — сказал Мэйтленд, — такие дела так просто не решаются. Гамильтонов сильно обидели, и для того, чтобы был мир, Босуэла надо выставить из страны.

— Вызовите его к себе, дорогая сестра, — сказал Джеймс. — Скажите ему, что он обязан покинуть Двор. Я уверяю вас, это не повредит.

Мария сдалась.

— Я думаю, вы правы, — произнесла она. — Вызовите графа Босуэла.

Он явился, как всегда надменный, и под этим высокомерием она почувствовала скрываемую наглость.

— Господин Босуэл, вы виновны в бесчинствах. Вы взламываете дом мирных граждан и устраиваете там беспорядки. Я знаю, вы были с двумя приятелями. Один из них — гость этой страны, мой собственный гость, а другой — юный впечатлительный мальчик. По этой причине я возлагаю всю ответственность на вас.

— А не хотите ли вы возложить часть вины на Гамильтонов, Мадам?

— Насколько мне известно, беспорядки начались, когда вы силой проникли в дом на площади Святой Марии.

— Все началось значительно раньше, Мадам. Если вы хотите узнать, почему я свожу счеты с Араном, я буду рад дать вам пояснения.

Мария нетерпеливо подняла руку:

— Пожалуйста… я прошу вас… не нужно мне больше ничего говорить. Я устала от ваших бесконечных склок. Вы покидаете Двор. Возвращайтесь к себе на юг Шотландии. Уходите куда угодно, и, если вы не сделаете этого в ближайшее время, я буду вынуждена применить более суровые меры наказания.

— Мадам, — начал Босуэл. — Я взываю к Вашему чувству справедливости. Если вы считаете, что я виновен в чем-то, вы должны возложить часть вины и на Арана. Позвольте мне встретиться с ним в простом поединке, и так разрешить наш спор.

— Нет, — сказала она сурово.

Она с безнадежностью посмотрела ему в лицо, и ее взгляд ясно говорил:

— Ну что я могу поделать? Как я могу наказать Арана, когда за ним — его отец Шательеро и весь клан Гамильтонов, не говоря уж о его стороннике Джоне Ноксе? Уходите. Ради мира я хочу, чтобы мы отступили.

— Покинете Двор, — сказала она и неожиданно улыбнулась. — Скоро свадьба вашей сестры… Надо готовиться.

Он улыбнулся ей в ответ…

Он покинет Двор; он продолжит приготовления к свадьбе сестры… Когда брат королевы станет ему деверем, то бороться с графом Джеймсом и кланом Гамильтонов будет легче.

— Моя сестра, — сказал он, — страшно расстроится, если Ваше Величество не удостоит нас своим присутствием в Криктоне.

Королева все еще улыбалась. Вот он и уходит… Он не собирался сказать что-нибудь похожее на доводы Джона Нокса…

— Ну конечно, я хотела бы присутствовать на свадьбе моего брата, — сказала она ему.

Меньше чем через две недели Мария отправилась в замок Криктон.

Джон Нокс развопился по поводу свадьбы этих двух мерзких людей, которые вызывают отвращение у добропорядочных шотландцев внебрачными связями и распутством. Единокровный брат вавилонской шлюхи, заявил он, был известен как сутенер; так кого же он берет себе в жены? Эта женщина достойна такого мужчины!

Нокс заявился в Эдинбург, возобновив старые скандалы.

— Жанет Хепберн, новоявленная невеста! — вопил он. — Со сколькими она уже была обручена, я хотел бы знать, пусть я даже содрогнусь от того, что узнаю, прежде чем она надумала вступить в самый нечестивый брак, да еще с благословения королевы?

Мария была рада, что беснующийся проповедник так далеко от нее сейчас. Ей было отрадно посетить старый замок, чьи неприступные стены были построены для защиты от набегов.

Она остановилась здесь как гостья графа Джеймса. Ей понравилась диковатая откровенная девушка, дерзкая, как ее собственный братец. Не удивительно, что Джон захотел жениться на ней.

Брат Джеймс, сопровождавший ее, был угрюмее обычного. Он не одобрял этого союза с Хепбернами. Девочка — дикарка, объяснял он Марии. Джон слишком молод, чтобы сладить с такой женой. Ведь есть же невесты и получше… Многие хотели бы породниться со Стюартами…

Она отказалась выслушивать его мрачные предсказания. Была возможность для веселья, ведь это свадьба, причем ее собственного брата. Граф Босуэл устроил великолепный прием для нее, и она настроилась повеселиться.

— Джеймс, — начала она упрашивать его, — ну вот, Роберт и Джон теперь женаты, и, наверное, тебе тоже пора жениться. Джеймс печально прислушивался. Он уже давно размышлял о браке с Агнессой Кейч, дочерью графа Мерискала. Жениться-то он хотел бы, но его брак будет не чета этому, между Жанет Хепберн и его братом Джоном. Эта женщина окрутила Джона на одной из обручальных церемоний, где молодые мужчины и женщины знакомятся друг с другом у костра, а потом отправляются в лес заниматься любовью. У Джеймса не было ни малейшего желания к таким сомнительным удовольствиям. Он был уверен, что, когда женится на Агнессе, это будет выгодный союз. Но все же сомнения терзали его…

Мария рассмеялась над ним.

— Нет уж, Джеймс, я своего добьюсь, — сказала она. — Следующей будет твоя свадьба. Ты просто не можешь позволить своим братьям оставить тебя позади.

Граф Джеймс ласково сжал ей руку. Не любить сестру было невозможно. Она была так очаровательна!

Она была приглашена сюда и позволила себе расслабиться. Какой же прием устроил для нее граф Босуэл! Она знала, что он отправлял людей на другую сторону границы отыскать кое-что для пира. И что это был за пир! Тысяча восемьсот олених и косуль, крольчатина, гуси, домашняя птица, ржанки, куропатки. Все, возможно, пришло с вражеской земли, но это не имело ни малейшего значения. Они устроили замечательный пир, а потом были игры на зеленой лужайке, что близ замка. В Шотландии такое устраивали редко. И в игре в чехарду, и в танцах под восторженные крики окружающих победил новобрачный.

Последнее время Мария чувствовала себя лучше, чем раньше. Болезнь не напоминала о себе.

Неужто правду говорят подруги, что ее родина лучше для ее здоровья, нежели Франция? Это было невероятно. Эти аскетичные замки, такие неуютные по сравнению с французскими дворцами; эта еда, которой хоть и достаточно, но выглядела она не такой аппетитной… неужели возможно, что от всех этих неудобств ей только лучше? Возможно, все дело в суровом климате, хотя часто, когда в комнаты натекал туман, начиналась ломота в теле.

Ее подруги уже стали привыкать к новой стране. У Флем был Мэйтленд, у Ливи — Джон Семпил, у Битон — Рэндолф, а Сетон… ну а Сетон радовалась, просто видя всех счастливыми.

Когда придет час Марии, кто же станет ее мужем?

Королева Англии намекала, если жених не придется ей, Елизавете, по нраву, она и не подумает назвать Марию или ее наследников как претендентов на английский трон. И почему кажется, что шпион Рэндолф все время вертится рядом? И зачем только Битон связалась с ним? Она представила его усердно строчащим донос, так как его повелительница не должна упустить и малой толики того, что происходит при шотландском Дворе.

Скоро должны сыграть еще одну свадьбу. Граф Джеймс в конце концов собрался жениться на леди Агнессе.

Марии так хотелось выразить свою признательность брату, так где же отыскать возможность лучше, чем эта свадьба? Она хотела дать ему то, чего он жаждал — титул графа Меррейского. Но как же ей это сделать, если старик Хантлей отказал, и не беспричинно? Вместо этого она собиралась сделать его графом Марским и умолять его успокоиться на этом.

А теперь в самый раз заняться масками и пантомимами. Она позвала своих тезок, и они углубились в обсуждение музыки к свадьбе, а здесь уже был нужен синьор Давид. Его общество никогда не надоедало Марии.

Когда он вошел, все подруги тепло приветствовали его.

— Садитесь здесь, — приказала Мария. — А теперь спойте ту новую песню, что вы принесли мне в прошлый понедельник.

Они завороженно слушали прекрасный голос.

— Вы возглавите хор на свадьбе моего брата, — заявила Мария.

Давида охватил восторг. Это было так приятно, делать для Давида какие-нибудь пустяковые вещи. Если Мария могла поставить перед ним какую-нибудь маленькую задачку, казалось, что выполнение ее доставляет Давиду удовольствия больше, чем похвала.

— Давид, — сказала она, — я собираюсь сделать вас моим камердинером. Отныне вы будете все время здесь, среди нас. Где вы живете сейчас, Давид?

— В домике привратника, Мадам.

— Вы будете жить во дворце. Теперь скажите, не пишите ли вы на французском языке?

— Мадам, это мой родной язык.

— Так почему же вы раньше не сказали?! — вскричала Мария по-французски. — Мы будем говорить только по-французски! Мы так любим этот язык!

— Давид, расскажите о себе, — попросила Флем. — Если, конечно, Ее Величество позволит.

— Ее Величество позволяет, — шутливо повторила Мария, а потом добавила: — Флем, милая, ну будь же ты такой, какая есть на самом деле!

— Да рассказывать то почти и нечего, — начал Давид. — Пока я не появился при шотландском Дворе… моя жизнь была не особенно интересной. Я родился в бедности. Мы жили очень бедно, но отец был музыкантом, и потому музыка окружала меня с детства…

— Это ваше детство сделало из вас того музыканта, который есть сейчас! — сказала королева.

— Я рад этому, Мадам, потому что благодаря этому вы обратили на меня внимание.

— А еще что-нибудь вы расскажете нам, Давид? — спросила Битон.

— Когда настало время покинуть дом, меня отправили в услужение к настоятелю монастыря в Турине. Там я играл, пел в хоре и был при нем секретарем.

— Так вы столь же хороший секретарь, как и музыкант? — спросила Битон.

— Думаю, да. Потом я отправился ко Двору герцога Савойского.

— И там стали секретарем Морреты, — дополнила Мария. — Кто знает, может, я тоже воспользуюсь вашими навыками секретаря. А что, пожалуй, я так и сделаю, Давид. Я буду платить вам шестьдесят пять фунтов в год, и, если все будет хорошо, я увеличу вам жалованье.

— Мадам, Ваша доброта покоряет меня. Служить Вашему Величеству — уже достаточная для меня награда.

— Но ведь для нас этого недостаточно? — обратилась она к подругам.

— Мы оденем вас в бархат, — с улыбкой сказала Флем.

— Битон, дорогая, дай Давиду денег, чтобы в следующий раз он пришел к нам в новом наряде, — сказала Мария. — И купите драгоценности, Давид.

Она взглянула на свои руки и сняла кольцо с рубином.

— Это — ваш цвет, Давид. Я думаю, для вашего мизинца это кольцо будет как раз.

Его глаза заблестели, и подруги увидели слезы. Он рухнул на колени и, взяв кольцо, надел его на мизинец, а потом поцеловал камень.

— До моих последних минут, — сказал он, — оно будет напоминать мне об этом дне.

Джон Нокс служил на брачной церемонии в Сент-Джайлской пресвитерианской церкви.

Граф Джеймс был его любимцем, и Нокс поглядывал на молодого человека с большой надеждой. Естественно, иногда надо было пожурить своего ученика, но Джон Нокс уже объявил, что граф Джеймс станет другом Господу и истинной религии.

Нокс был человеком расчетливым и, уже присмотрев себе местечко на небесах, не видел причины, по которой надо было бы отказываться от выгодных вещей здесь, на земле.

Он не полагался на Агнессу Кейч, ведь он не доверял женщинам.

— В этот день пресвитерианская Церковь радуется за вас, — завелся Нокс. — Так не позволь же, Джеймс, чтобы Господь и Церковь увидели позднее, что дух твой ослаб, иначе скажут, что это твоя жена изменила твою природу.

Мария пребывала в напряжении, с нетерпением дожидаясь конца церемонии. Да когда же этот гнусный человек замолчит? Разве это речь для свадебной церемонии? Однако брат слушал Джона очень внимательно, да и другие казались зачарованными огнедышащим проповедником.

Когда обряд в церкви закончился, свадебная процессия прошлась по улицам. Это было восхитительно, но Мария вспомнила другую свадьбу, по сравнению с которой эта выглядела как деревенская, хотя даже такого здесь, в Эдинбурге, никогда никто не видел. Марии очень хотелось показать, как сильно она любит брата. Он протестант, она католичка, но это не важно для их взаимоотношений. Пусть люди проникнутся этой мыслью.

Джеймс, а теперь граф Марский, все еще мечтал о титуле графа Меррейского, но Хантлей на уговоры не поддался. Джеймс даже сказал:

— Дорогая сестра, так печально, что кто-то в стране позволяет себе считаться выше королевы.

— О да! — согласилась Мария, но имела в виду Джона Нокса, а Джеймс говорил о Хантлее.

Пир продолжался несколько дней, и городские жители, толпясь вокруг Холируда, слышали музыку и могли видеть танцующих. Были банкеты и маски. Мария сказала, что все пройдет на французский лад.

А по улицам бродил, потрясая кулаком в адрес дворца, Джон Нокс.

— За этими стенами, — ревел он, — танцует дьявол! Размалеванные проститутки вертятся с развратниками! Этой ночью в Холирудском дворце будет распутство!

Эта тема занимала весь его мозг, казалось, остаток дней он проживет только с этой мыслью в голове.

— Кокотка правит балом, а четверо ее слуг — грех, разврат, похоть и зло — заманивают слабых.

На балу Мария отыскала время поговорить с братом.

— Джимми, в такие минуты, как эти, я чувствую себя в мире со всеми людьми. Я хочу позвать своих врагов и мирно поговорить с ними. Боюсь, Джон Нокс слишком далек от меня, но вот что насчет королевы Англии? Если бы я встретилась с ней… мы могли бы поговорить о наших проблемах… разве это плохо?

Джеймс улыбнулся сестре.

— Это будет славно.

Он был снисходителен к ней. Он была очень мила, но порой такая глупышка. Из нее никогда не выйдет великой правительницы, не чета она английской королеве.

Он с удовольствием наблюдал, как сестра танцует и забавляется французскими играми, веселится над шутками в свой адрес, беззаботно растрачивая дни, пока взрослые занимаются серьезными делами.

— Я рада, — сказала она, — что ты живешь в согласии со мной, Джимми. Я вызову Рэндолфа, чтобы поговорить о скорейшей встрече. Ах, Джимми, я ужасно хочу встретиться с ней. О ней так много слухов… Ее придворные говорят, что она ослепительно красива, а иногда я слышу совершенно противоположное. Я должна сама встретиться с ней.

Джеймс взглянул на живое лицо сестры.

— Если она увидит тебя, она никогда не простит тебе…

— Не простит мне?! Чего?!

— Того, что ты в сто раз красивее, чем она.

Мария была в восторге. Джеймс редко отпускал комплименты.

Бедная легкомысленная барышня! — подумалось Джеймсу. — Помышлять о том, чтобы противопоставить себя самой расчетливой женщине в мире! Но это все по легкомыслию, и единственно, что здесь поможет, это то, что он любит ее.

На вечернем банкете Мария, подняв наполненный вином бокал из золота, воскликнула:

— Я пью за здравие моей английской сестры, королевы Елизаветы!

Все встали с поднятыми бокалами к особому удовольствию Рэндолфа, боготворившего свою королеву, и Мэри Битон, обожавшей Рэндолфа и пребывавшей в восторге от того, что англичанин и Мария так дружны между собой.

А что касается новобрачного, то Джеймс, новоявленный граф Марский, присоединяясь к тосту, не думал ни о встрече двух королев, потому что считал, что такое невозможно устроить, ни о невесте и свадьбе, так как это было чем-то само собой разумеющимся. Сейчас его занимала мысль, как бы заиметь титул графа Меррейского и завладеть землями, что следуют за этим титулом. Единственно возможным путем было свержение Хантлея.

Босуэл был недоволен государственными делами. Его прожекты были такими многообещающими, когда его вызвала королева, чтобы перебраться в Шотландию. С тех пор его дважды выгоняли со Двора. Честолюбие его росло. Он знал, что Джеймс Стюарт против него. Он также знал, что Джеймс Стюарт — друг англичан. Королева Шотландии — вот глупая женщина — не понимала этого. По своей добросердечности она видела в дорогом Джимми только брата, а не человека, метившего на ее место.

А Босуэлу хотелось видеть Шотландию свободной и от французов, и от англичан. Он был готов служить королеве, но хотел и для себя хорошее место.

Он понимал теперь, как был глуп с этой выходкой с Гамильтонами, настроив их против себя. То, что он должен был сделать тогда, так это правильно вести себя с Джеймсом Стюартом и Мэйтлендом. Он просто должен победить их… Добиться этого можно, если поладить с Араном…

Но как это сделать? У Босуэла была идея на этот счет. Он размышлял о посредничестве Джона Нокса. Нокс, бесспорно, будет осуждать Босуэла за распутство, но Босуэл — протестант, а потому не будет так ужасен в глазах проповедника, как другие. Более того, Нокс сам явился из-за границы и жил с родителями в тех краях, которыми владели Хепберны. Похоже, уладить все будет не так уж сложно…

Нокс принял Босуэла в простенькой комнате в доме шотландского пастора недалеко от Маркеткросса.

— В конце концов, — воскликнул, поднимаясь, Нокс, — ты увидел совершенные ошибки. Ты жил бунтарской жизнью и теперь возвращаешься домой… подобно блудному сыну. Ты хочешь оставить свои грехи позади себя… начать новую жизнь. Ты хочешь возлюбить ближнего как себя самого…

Терпение не было одним из достоинств Босуэла. Он решительно оборвал пастора и сказал:

— Если Аран станет мне вместо врага другом, я смогу остаться при Дворе с преданными мне людьми. Со мной будут сотни вооруженных людей. Я буду готов дать отпор врагам Шотландии в любое время.

Нокс был настроен снисходительно. Более того, Нокс видел, что этот крепыш может быть полезен ему.

— Я помолюсь за тебя, — сказал он. — Возможно, мои молитвы поддержат тебя.

Босуэл насупился. Он пришел не ради церемоний и не собирался давать обещание, что исправится. Он прервал Нокса:

— Вы можете повлиять на Арана. Я хочу, чтобы вы дали ему понять, что ссора между ним и мною беспочвенна. Организуйте встречу и помирите нас. Вот об этом я вас прошу, господин Нокс.

— Ах, ангелы улыбаются в эти мгновения. Они поют о братской любви. Мы ликуем: тот, кого мы считали ушедшим к дьяволу, обратился к Господу.

Босуэл поблагодарил Нокса и ушел. Он был доволен разговором.

Он был доволен еще больше, когда на встрече, устроенной Ноксом, он взял руку Арана и, глядя в полусумасшедшие глаза, поклялся в вечной дружбе.

А после этого они удивили весь Эдинбург. В течение нескольких дней, где бы ни появился Аран, вместе с ним был и Босуэл. Они пили вместе, и их видели гуляющими рука об руку рядом с Канонгейтом.

С небольшой компанией Мария отправлялась в Фолклендский дворец на соколиную охоту. Она правила лошадью, горделиво сидя в седле с соколом на руке. За нею ехал брат, Джеймс Стюарт, граф Марский, а среди сопровождающих были его жена, Агнесса Кейч, и четыре подруги Марии.

На обратном пути им повстречался посыльный. Он заявил, что должен немедленно увидеть королеву, у него важное и тревожное донесение для нее.

— От кого оно? — спросила Мария.

— От графа Арана, который заявляет, что королева должна без промедления быть информирована о заговоре против нее.

Джеймс Стюарт немедленно передал донесение Марии и остался рядом, пока она читала его.

— Но это… невероятно! — вскричала она. — Это неправда! Аран безумец. Он говорит, что есть заговор, а в заговорщиках он, его отец и Босуэл. Они хотят украсть меня, спрятать в замке Данбар и держать меня под стражей, пока я не выйду замуж за Арана. Если потребуется, они силой заставят меня это сделать.

— А почему Аран сообщает тебе о заговоре?

— Он отступил в последний момент. Он хочет предупредить меня о Босуэле, который готов на все. Джеймс, это нелепость. Аран вообще потерял разум!

Джеймс взял донесение и прочел его.

— Это — вполне связный текст. Это не читается, как письмо сумасшедшего.

— Джимми… ты не можешь верить…

— Моя дорогая сестра, лишняя осторожность не помешает. Аран достаточно безумен для чего угодно. Его отец достаточно честолюбив, а Босуэл достаточно дик, чтобы осуществить этот план.

— Схватить меня?! Держать меня под стражей?!

— Да!

— Я уверена, что это больное воображение Арана. Все только в его несчастном мозгу. Вспомни, однажды, когда мы были маленькие, он придумал, что меня должны украсть… но ничего не случилось.

— Мария, ты — королева, и кроме того, очень соблазнительная женщина. Не забывай об этом.

— Что мне делать, Джимми?

— Арестовать их. Это единственный путь.

— Сначала надо узнать, насколько у Арана плохо с головой.

— Должен быть немедленно отдан приказ об аресте Арана, его отца и Босуэла.

— Давай сначала возьмем Арана и послушаем, что он скажет.

— Что?! И отпустить на свободу его отца и Босуэла, чтобы они вершили свои дьявольские планы, от которых ты можешь пострадать?! Босуэл и Шательеро! Двое мошенников, использующих несчастного безумца, чтобы прикрыть себе спины!

— Но какая польза Босуэлу от моего брака с Араном?

— Да как мы можем знать, что на уме у этого южанина?

Мария была в замешательстве. Она так надеялась, что дружба между Араном и Босуэлом положит конец склокам. Неужели возможно, чтобы дерзкий южанин втянул бедного Арана в свои дела?

Несколькими часами позже после посыльного от Арана в Фолклендский замок на всех парах примчался член семьи Гамильтонов, Джейвин Гамильтон. Он заявил, что его ближайший родственник, герцог Шательеро упросил его как можно быстрее добраться до Фолкленда, так как герцог опасается, что его сын совсем выжил из ума.

— Мадам, — раскричался Джейвин, — история о диком заговоре, чтобы украсть вас, — неправда! Никогда не было никакого заговора. Молодой граф все придумал. Он представил себя на месте герцога, крича, что его заманил дьявол и Босуэл склонял его к измене. Герцог грозился убить сына, и тот убежал через окно по связанным простыням. Где он — неизвестно, но герцог Шательеро обдумает все и даст пояснения Вашему Величеству.

Мария приказала посыльному отправиться в спальню, где он сможет отдохнуть. Оставшись наедине с братом, она обратила к нему встревоженное лицо. Хотя план и казался диким, она опасалась, что все это было не без оснований.

Джеймс сказал:

— Мы не должны отпускать Джейвина, пока все досконально не выясним.

Не успел Джейвин разобраться с едой, что ему принесли, в Фолклендский замок явился Босуэл.

— Отправьте его ко мне, — сказала Мария, узнав о его появлении.

Он важно вошел в комнату, впрочем, как всегда наглый и надменный. Он никак не показывал, что ему известно о раскрытии заговора.

Вместе с Марией в комнате были Джеймс и Мэйтленд.

— Господин Босуэл, — начала она, — у нас сегодня странные посетители.

— Мадам? — вопросительно произнес он.

Его взгляд скользнул по ней… по украшениям и платью… Мария почувствовала себя как-то неуютно.

— Прошу вас, не надо изображать, что вы в неведении, — сказала она, краснея.

— А я ничего не изображаю, Мадам. Я в полном неведении о ваших сегодняшних посетителях.

— Сегодня утром нас навестил Джейвин Гамильтон… Вам это о чем-нибудь говорит?

— Я его не знаю, Мадам.

— Он принес мне новости от Шательеро.

— Судя по тому, что вы взволнованы, я подозреваю, что это были плохие новости.

Холодные глаза Джеймса Стюарта изучали его, не сводил с его лица проницательного взгляда и Мэйтленд.

— Он рассказал о вашем заговоре.

— Заговоре? Каком заговоре? Ваше Величество, о чем это вы?

— Заговор, в котором состояли вы, Аран и Шательеро. Вы хотели украсть меня.

— Что?! Я о таком заговоре не знаю, Мадам.

Мария оглянулась на Джеймса и Мэйтленда в надежде на поддержку.

— Вам нужно получше убеждать королеву, чем вы сейчас это делаете, — произнес Джеймс.

— Я не понимаю вас, ваша светлость.

— Против вас выдвинуто серьезное обвинение.

— Кто меня обвиняет? Безумный Аран?

— Заговор, — резко сказала Мария, — не выглядит столь же безумным, как человек, который все это устроил.

— Приведите сюда этого парня! — заорал Босуэл. — Пусть он бросит обвинение мне в лицо. Я вызову его… или любого другого, кто обвиняет меня… на поединок!

— Нет такого поединка, который бы прояснил это дело, — сказал Мэйтленд.

— О, Господи! — воскликнул Босуэл. — Поединок решит, жить ли человеку или нет! Я обещаю вам: поединок будет и судьей, и присяжными.

— В этом случае это невозможно, — сказал Мэйтленд. — Королеве нужна правда.

Джеймс сделал знак рукой, и в комнату вошли шесть охранников.

Рука Босуэла легла на шпагу, но он засомневался, понимая, что здесь сила не уместна.

Он взглянул на королеву, и его взгляд, казалось, выражал презрение. Марию пробил озноб.

— Я требую справедливости, — сказал он.

Она торопливо ответила:

— Вы ее получите, господин Босуэл.

Он позволил увести себя.

Мария пыталась забыть о неприятной истории…

— Я устала… устала от непрекращающейся ругани! — кричала она.

Скоро при Дворе свадьба, и, может, удастся хоть немного отвлечься. Она размышляла о встрече с королевой Англии. Все будет так красиво! Вдоль границы раскинут шатры…

Однако королева Англии, рассыпаясь в извинениях, все время откладывала встречу.

А тем временем несчастный Аран, скитаясь по деревням, наткнулся на дом старого друга, сэра Уильяма Керколди. Вид у Арана был плачевным: одежда разорвана, тело ослабло от голода, а разум помутился настолько, что он уже представлял себя в постели с королевой в Холирудском дворце, на самом деле валяясь под дверью особняка сэра Уильяма.

Рыдая, он ползал в ногах у Керколди, рассказывая, как в него вселился дьявол, и что он был рабом ведьм.

Его доставили в Фолкленд и позднее посадили под стражу в Эдинбургском дворце.

Босуэл тоже был в тюрьме.

А герцог Шательеро бросился Марии в ноги и так ужасно плакал, что она, обняв его, сказала, что он не будет наказан. Джеймс, однако, настаивал чтобы отобрали замок Данбар, и что Аран и Босуэл не могут быть под стражей, если отец Арана объявлен невиновным.

— Ну что ж, — сказала Мария, — давайте освободим и Босуэла, и Арана.

— Всему свое время, — произнес Джеймс.

— А нельзя ли, чтобы с ними разобрались побыстрее? Они что, обязательно должны быть в тюрьме до того, как их вина будет доказана?

Джеймс нежно улыбнулся:

— Сестра, дорогая, Аран будет под стражей в любом случае, так как ему все равно. Что касается Босуэла, так этого мошенника тоже хорошо пока подержать в тюрьме. Даже если он невиновен, у него много грехов. Пусть заключение будет как часть того наказания, которое ему наверняка полагается.

Мария вынуждена была согласиться и не очень жалела об этом. Безумство Арана и его одержимость жениться на Марии пугали ее. Босуэл производил на нее похожее впечатление.

А позднее посыпались новые проблемы.

Все началось, когда сэр Джон Гордон, сын Хантлея, слоняясь по улицам Эдинбурга, лицом к лицу встретился с господином Олгилвиллом. Между ними произошла стычка, Олгилвилл был ранен, а Гордона схватили и заключили под стражу в Толбуф.

Стала ясна и причина столкновения. Олгилвилл «имел зуб» на Джона Гордона. Один из Олгилвиллов, развратный юнец, попробовал уговорить свою мачеху стать его любовницей. Прознав об этом, его отец пришел в такую ярость, что решил лишить его наследства и отдать часть земель сэру Джону Гордону. Юный Олгилвилл созвал семейный совет, где решили: что бы там ни случилось, один из родственников не может отдавать на сторону кому бы то ни было то, что принадлежит всей семье. В суд был подан иск, чтобы вернуть собственность клана.

Сэр Джон Гордон страшно разгневался, узнав об иске. И к Хантлею, и ко всему семейству Гордонов всегда относились с большим уважением. Никто и не помышлял оскорбить их, но, если бы такое случилось, это было бы поводом для поединка. В стычке с Олгилвиллом Джон Гордон защищал свое достоинство, а то, что его за это упрятали в тюрьму, конечно же, было унизительно.

Гордон бежал из-под стражи и укрылся на севере, в крепости.

Когда об этом узнал Джеймс Стюарт, он вспомнил богатые земли, которые следовали бы за титулом графа Меррейского и которые в одночасье прибрали к рукам Гордоны. Он сразу задумался, как бы весь ход событий повернуть с выгодой для себя.

— Хорошее время для Вашего Величества отправиться на север, — сказал он как-то королеве. — Мы должны уладить это дело с Хантлеем и Гордонами. Вы не можете позволить, чтобы молодой Гордон попирал ваш авторитет. А мы терпим любого плута и бродягу, удирающего из тюрьмы, уверенные, что поступаем правильно.

— Джимми, — спросила она, — а нельзя ли попросить его вернуться и предстать перед судом?

— Попросить его вернуться?! Да он никогда такого не сделает! Он снова бросит вызов тебе, как это всегда делают Гордоны.

— Я что-то такого не замечала с их стороны. Единственный человек, который так ведет себя, находится в пресвитерианской Церкви.

— Будь уверена, — быстро проговорил Джеймс, — этот парень Рэндолф все-все расскажет своей королеве. Как ты думаешь, что она скажет, услышав, что ты оставила всех безнаказанными? Она узнает, что Аран и Босуэл в тюрьме, а они — протестанты; а сэр Джон Гордон гуляет на свободе, и он — католик! Быть такой лояльной к католикам ты просто не можешь! А ты спрашиваешь, что это английская королева все не едет да не едет…

— Так давай отпустим Арана и Босуэла на свободу, и ей не к чему будет придраться.

— Сестра, милая, ты не осмелишься на такое. Эти двое очень опасны. Ты ведь знаешь: я буду защищать тебя ценой собственной жизни…

— Да, Джимми…

— Так пусть Ваше Величество выслушает меня.

— Да, Джимми, пожалуйста, скажи, как мне быть.

И Джеймс все объяснил: он просто настоял на поездке на север.

Народ настроился, было, на развлечение, но вместо поэтов, музыкантов и придворных с нею поехали солдаты.

Согласно наставлениям Джеймса, Мария потребовала, чтобы граф Хантлей отдал свои замки Файндлейтер и Ошендаун как бы расплачиваясь за то, что его сын нарушил закон.

Старик Хантлей, будучи в ярости, что кто-то покушается на его владения, и зная о том, что Джеймс Стюарт метит на его титул и на земли, собрал вооруженных земляков и приготовился дать отпор людям королевы. Это было не что иное, как начало гражданской войны… Итогом ее стал захват виновника всего шума Джона Гордона и старика Хантлея. Хантлей был огорчен так сильно, что его хватил апоплексический удар, и он умер, не сходя с места.

Так закончилось первое путешествие королевы на север. Она оказалась в глубочайшем унынии, а когда она увидела громадное неподвижное тело Хантлея, ей было тяжело перенести эту картину и скрыть слезы от брата Джеймса, который отныне титуловался еще и графом Меррейским.

На обратной дороге ее ожидал приятный сюрприз.

К ним присоединился молодой француз, которого она помнила и знала еще с Франции. Он прибыл вместе с ней в Шотландию. К сожалению, он вынужден был вернуться во Францию с теми людьми, которые сопровождали ее. А сейчас он прибыл в Шотландию с письмами и посланиями от ее друзей.

Это был Пьер де Шателяр, молодой поэт из окружения Генриха де Монморанси.

Пьер был юн и красив. Он состоял в родстве с шевалье де Баярдом, от кого ему и досталась такая внешность.

В Марии он видел свою даму сердца.

Он не был уверен, что найдет в душе Марии отклик на свои чувства. Возможно, все вообще началось с Екатерины, королевы-матери Франции, когда она выбрала именно его, чтобы отправить в Шотландию. Тогда она ему сказала что-то вроде:

— Я знаю, вы в восторге от королевы Шотландии. Я наслышана о развлечениях в этих угрюмых заморских замках. Ах, моя дочь, королева Шотландии, самая хорошенькая женщина на свете. Не сомневаюсь, она будет так рада видеть старого друга… Я помню, как нежна она была с моим милым сыном… Подумать только! Прошло три года, как умер ее муж. Бедное дитя! Ну что же, месье де Шателяр, вы утешите ее.

— Я… Мадам?!

— Да, вы. Вы ведь красивы, не так ли?

Ее смех, сопроводивший слова, содержал сотню намеков, и был значительно выразительнее самих слов. Он был груб и звучал с издевкой, но мог дать надежду. Она выразительно взглянула на Пьера:

— Но, месье де Шателяр, помните о чести Франции.

Он решил, что понял ее, а Екатерина продолжила:

— Вы любите королеву Шотландии. Не отступайте. Промедление никогда не приведет к победе.

Ей что-то было известно… Да она, похоже, намекает, что Мария не так уж и недосягаема…

Он был переполнен надеждой.

И вот он перед королевой. Она повзрослела и выглядела во много раз прекраснее, чем он представлял себе.

Как же тепло она приняла его!

— Месье де Шателяр, я сразу вас вспомнила! Мне так приятно видеть вас… Какие новости от дядей и моей дорогой тети герцогини де Гиз? Что нового от короля и… моей свекрови? Что нового о месье де Монморанси?

Она с жадностью схватила привезенные им письма и стала читать, даже не присев. Месье де Шателяр стоял за ее спиной. Он должен был ей все рассказать… все, что случилось с ее друзьями и родственниками.

Ее глаза наполнились слезами — она вновь затосковала по Франции.

— Я так рада, что вы здесь, — сказала она.

Многие вокруг заметили восторг молодого человека и страстные взгляды, адресованные королеве.

А что касается Пьера, то он, как только остался в одиночестве, все свои чувства перенес в стихи:

Ей было отрадно вновь увидеться с синьором Давидом. Он не сказал, каким покинутым казался замок без нее. Бедный певец Давид, как иногда она звала его, был слишком скромен, чтобы сказать такое. Рядом с предупредительным Шателяром и Давидом с его слегка чопорной преданностью она почти верила, что вернулась во Францию. А какие восторженные стихи Шателяр писал ей! И как было замечательно отвечать ему тоже стихами!

Ей нравилось обсуждать с Давидом свои проблемы; необъяснимым путем он подыскивал советы, в которых она нуждалась. Она передала ему часть французской корреспонденции, чтобы он разобрался с нею. Ее французский секретарь Рауль все меньше и меньше нравился ей. Давид был в восторге от любого хоть маленького поручения, а, когда она делала ему подарки, стараясь как-то отблагодарить за работу — что-нибудь из драгоценностей или отрез бархата на новый камзол — он, казалось, выглядел почти расстроенным. Принимая эти дары, он всегда говорил, что делает все только из любви к ней.

Вернувшись из своего северного путешествия, она застала его печальным и молчаливым. Она дождалась, пока они останутся наедине, и, передав ему корреспонденцию, чтобы он разобрал ее, спросила:

— Вам нездоровится, Давид?

— Благодарю вас, Мадам, но с моим здоровье все в порядке.

— Но у вас, кажется, какие-то проблемы… С вами происходит что-то нехорошее?

— Не со мной, Мадам.

— Может, с кем-то, кого вы любите?

Он поднял на нее сияющие глаза. Вся красота Давида была в этих глазах.

— Мадам, — сказал он, — если я осмелюсь, я вам кое-что расскажу.

— Если вы осмелитесь?! Уж не имеете ли вы в виду, что боитесь меня? Может, вы думаете, что я этакая мегера?

— Нет! Что вы, Мадам! Вы — самая добрая и щедрая женщина в мире!

— Ну тогда, Давид, вы позвольте мне быть столь же доброй и щедрой с вами?

Он встал. Его лицо было бледным. Затем он опустился на колени и, прикоснувшись к краешку ее платья, поднес ткань к губам.

— Мадам, разрешаете ли вы мне говорить? Если я скажу что-то, что вдруг обидит вас, простите ли Вы меня и позабудете ли сказанное, как будто я ничего и не говорил?

— Я обещаю вам, Давид. Подойдите. Сядьте… садитесь здесь со мною рядом. Мой бедный Давид, мне так мучительно видеть вас в таком унынии!

Прошло несколько мгновений, прежде чем он заговорил:

— Ваше Величество в опасности. Нет, нет, не в сию минуту! Как же я — скромный vale de chambre — могу говорить такое?! Но… я был при европейских Дворах, и я в тревоге за благополучие Вашего Величества. О нет! В данный момент ничего опасного нет. Нет дикого заговора с тем, чтобы украсть вас. Нет убийственного плана, который стал бы мне известен. Но, Мадам, опасность действительно существует. Ваше Величество окружили враги. Те, кто набиваются вам в друзья, хотят лишить вас власти. Они прибирают к своим рукам огромную власть, и с каждым шагом могущество Вашего Величества уменьшается. Они хотят убрать в сторону всех, кто с вами. Они насильно выдадут вас замуж за того, кто им нужен. Мадам, я умоляю вас: будьте осторожны.

— Расскажите мне, что вы узнали.

— Я знаю то же самое, что и другие… Но я просто много размышлял… Его светлость, граф Босуэл в тюрьме. Он был лоялен по отношению к Вашей матери, а сейчас, возможно, он будет бояться быть столь же доброжелательным по отношению к вам. А сейчас… смотрите: убрали в сторону мощный клан, который хотел встать во главе ваших сторонников в борьбе с Ноксом… Он-то уж никогда вам другом не станет… Я говорю о клане Гордонов. Их усмирили. Они — не сила больше. Они или в тюрьмах… или в ссылке… или умерли.

— Но, Давид, было необходимо наказать Джона Гордона!

Давид улыбнулся как бы в его защиту:

— Но не было необходимости лишать клан власти. Они могли бы понадобиться вам; они могли бы собрать силы вам в помощь на случай, если бы вы решили выступить против мятежа, затей такое Джон Нокс. А теперь… они бессильны что-либо сделать.

— Но Мэйтленд… и мой брат…

Глаза Марии и Давида встретились.

— Все так, Мадам.

Он был уже на коленях перед нею и страстно целовал ей руки.

— Мадам, вы обещали простить меня и все забыть. Это было простое желание оказать вам услугу.

Она опустила руку на его густую шевелюру, и слезы появились у нее на глазах.

— Давид, — произнесла она, — я не сомневаюсь в вашей преданности. Мне не за что прощать вас, и я никогда не забуду сказанное. Я начинаю теперь видеть корысть Джимми. Он сделал меня своим орудием. У меня были подозрения… Ах, Давид… и это мой собственный брат! Что же делать?

— Мадам, будьте осторожны. Позвольте мне оберегать вас. Позвольте мне быть начеку. Если понадобится, я буду собою защищать вас! Делайте вид, что вам ничего не известно о намерениях брата.

Она кивнула и сказала:

— Вы правы, Давид. Спасибо вам.

— Мадам, — проговорил он, — я теперь самый счастливый мужчина в Шотландии, вы ведь доверились мне!

При множестве свечей в Холирудском замке шло веселье. Раздавалась нежная и веселая музыка. Мария, одетая в черные шелковые шаровары, играла худенького прекрасного мальчика в недавно поставленной маске.

— Вы зачаровываете, — прошептал Пьер де Шателяр.

— Месье, вы повторяетесь…

— Слова вырываются у меня… невольно… любимая Мария…

Пьер немного отступил, наблюдая, как она отнесется к такой фамильярности. Порозовевшие щеки стали ему ответом. Его сердце замерло в ожидании…

— Как вам моя книга… книга, что я написал для вас?

— Весьма мило, — ответила Мария.

— Мадам, не потанцуете ли вы со мной?

— Конечно! — воскликнула Мария. — Мне страшно хочется танцевать!

Она хлопнула в ладоши и объявила, что они будут танцевать новый танец, только что привезенный из Франции Шателяром. Танец был весьма смелым, так как по ходу партнеры обменивались поцелуями.

— Клянусь, господину Ноксу этот танец вряд ли пришелся бы по душе! — воскликнула Мария, хохоча и наклоняясь к Шателяру, чтобы подарить ему поцелуй.

Этим вечером Пьер был в диком волнении. Королева-мать Франции оказалась права в своих намеках. Только бы ему застать Марию в одиночестве! Но она редко бывала одна. Даже в самых обыденных ситуациях с нею рядом находились ее служанки.

Новый французский танец «подстегнул» чувства. Они танцевали снова и снова, и веселый смех заполнял апартаменты. Иногда королева могла быть веселой, и тогда казалось, что ей нет ровным счетом никакого дела до того, осуждают ли ее или ее Двор.

А почему бы и нет? — раздумывал Шателяр. — А почему бы не сегодня ночью? Сдается мне, что все получится!

Он улизнул, пока Мария прощалась со всеми перед сном. Мария и ее четыре верные служанки вернулись в спальню, где девушки начали раздеваться, по обыкновению болтая о прошедшем вечере.

— А что, если бы мы притащили на бал господина Нокса? — воскликнула Флем. — Вот было бы весело посмотреть, как он разозлился бы, увидев Ваше Величество, танцующей в шелковых шароварах!

— Он бы проклял нас, — сказала Сеток.

— Мы уже прокляты им! — рассмеялась королева. — До чего же славно быть проклятыми за шелковые шаровары, или за драгоценности, или и за то, и за другое. Сетон, дорогая, подай мне меховую накидку из кабинета, я мерзну.

Сетон отправилась в кабинет, но, открыв дверь, вскрикнула. Все четверо вытаращились в изумлении на картину, представшую перед ними: в кабинете стоял Пьер де Шателяр.

— Что… что вы тут делаете?! — заикаясь, произнесла Мария.

— Мадам, я…

— Ах! — воскликнула Флем. — Да вы дурной человек!

Шателяр бросился на колени перед королевой.

— Мадам, я молю вас о прощении. Я был в отчаянии. Безумие охватило меня. Я был отравлен Вашей красотой. Я не знаю, что толкнуло меня на такой поступок. Я не могу представить…

— А я могу, — произнесла практичная Битон.

— Битон, помолчи, — сказала Мария. — Пусть он сам говорит. Так что у вас была за цель, месье де Шателяр?

— Мадам, я хотел прочесть для вас поэму. Я написал ее… но это только для вас…

Девушки начали смеяться.

— Опасное это дело, месье, — сказала Флем, — читать поэмы.

— Ну и где же поэма? — спросила Мария. — Дайте-ка ее сюда.

— Мадам… я был так взволнован, что оставил ее в своей комнате.

Флем и Ливи затряслись от смеха.

— Да вы, оказывается, нахал! — сказала королева, но голос ее прервался от смеха.

Это приключение было тем, что частенько происходило при французском Дворе. Казалось, что они снова дома.

Битон сказала:

— Ну что, позовем графа Меррейского, чтобы заковать этого человека в цепи, Ваше Величество?

Шателяр произнес:

— Закуйте меня в цепи… это не имеет значения… Меня держат цепи более крепкие… цепи безнадежной страсти.

— Выгоните его, — приказала Мария.

Четыре девушки стали выталкивать Пьера из комнаты.

— Месье де Шателяр, я найду какое-нибудь наказание для вас. Вы обвиняетесь в чудовищной неучтивости.

— Мадам, накажите меня, как вам угодно. Вздерните меня на дыбу… Рвите из меня куски раскаленными щипцами… но не лишайте меня возможности видеть вас!

— Дыба настроила бы вас немножко на иной лад, — сурово произнесла Битон. — Ступайте. Вы смущаете королеву. А что, если бы вы увидели?..

— Мадам! Простите меня! Без вашей улыбки я буду как мертвый.

Его вытолкали в коридор, и дверь захлопнулась. Битон, охваченная смехом, стояла, прислонившись к двери, а остальные смеялись вместе с ней.

— Тем не менее, — сказала Битон, — это большая неучтивость. А что, если бы Ваше Величество были одни?

— Ты думаешь, я не постояла бы за себя?

— Ну я не сомневаюсь в том, что вы защитили бы себя. Однако такие новости будут очень приятны ушам господина Нокса.

— Как вы накажете его? — спросила Ливи.

— Как можно наказывать людей, если от любви они становятся дерзкими? Он принес кусочек Франции на наш старый суровый Двор. Давайте увидим за его грехами именно это. Я завтра с ним строго поговорю. Этого будет вполне достаточно.

А в это время при Дворе разразился скандал и к сожалению, о нем узнали за его пределами. Джон Нокс услышал об этом с величайшим удовольствием и вновь завопил с кафедры, призывая жителей Эдинбурга обратить внимание на плоды правления кокотки.

Одна из несовершеннолетних служанок королевы была совращена королевским аптекарем из Франции.

— И оба они — слуги королевы! — орал в восторге Нокс. — Разве это не говорит само за себя? Зло бродит за стенами Холирудского замка! Какие пирушки заманивают сатану! И теперь на очереди разврат, братья мои! Женщины, переодетые мужчинами… мужчины, выглядящие как женщины… Что может быть лучше, чтобы возбудить похоть? Их зазывает сатана! Слуги идут за своими господами по дороге в ад!

Эта служанка родила ребенка и с помощью своего любовника держала все в секрете. Ребенок родился в отхожем месте и был умерщвлен. Его тельце нашли, и служанка, будучи обвиненной, раскрыла тайну, рассказав всю историю. Она и любовник поплатились за убийство и были повешены.

Джон Нокс присутствовал при казни и не упустил возможности привлечь внимание людей к жизни при Дворе. Он обвинил королеву в совращении служанки и в убийстве новорожденного младенца. Аптекарь был француз. Он принадлежал к нации, пленившей воображение Нокса. Королева была наполовину француженкой по происхождению и абсолютной француженкой по своим манерам. Пусть люди видят, какой разврат, какое зло принесла в страну их королева. Пусть люди поймут, насколько бы они были счастливее без нее!

— Должна ли я терпеть неистовство этого человека? — спрашивала Мария.

Но обращалась она не к Джимми, как прежде, а к Давиду.

Слова Давида прозвучали утешительно.

— Пока да, Мадам. Но пусть вас это не пугает. Мы с вами решим, как немного «подрезать крылья» этому человеку. Мы сделаем народ Шотландии свободным и счастливым, а Ваше Величество — королевой, но не на словах, а на деле.

— Но как? — спросила Мария.

— Мы найдем способ, Мадам. Возможно, мы сможем это сделать через Ваш брак с могущественным принцем-католиком, как вы сами. Но, Мадам, прежде всего: терпение и осторожность!

— Вы правы, Давид… Давид, милый, вы знаете, я хочу, чтобы вы взяли это кольцо.

— Но, Мадам, это слишком дорогая вещь.

— Да как вы можете говорить такое после всего, что сделали для меня? Я обещаю, когда-то я сделаю так, что вас не будут больше звать vale de chamber, и даже просто Давид-певец. Вы станете моим главным советником, Давид, по всем вопросам… Он поклонился, и его громадные сияющие глаза скользнули с ее лица на сапфир подаренного кольца…

Несколькими днями позже Мария отправилась из Холируда в монастырь Святого Андрея. Двор, среди которого был и Пьер де Шателяр, остановился на ночь в Бернисленде.

С того дня, как Шателяра нашли в кабинете королевы, его бросало то в жар, то в холод от волнения. Он проклинал свое невезение. Он был уверен, что не потребуй Мария эту чертову меховую накидку, ему бы определенно повезло; они могли бы уже быть любовниками. Конечно, перед своими служанками она лишь делала вид, что сердится, а на самом деле в ней не было и тени гнева. В тот вечер они расценили это происшествие как шутку. Шутка! А ведь он совсем не шутил.

Мария с большим трудом отчитала его, что, конечно, означает, что ожидает продолжения… В этот раз он все устроит лучше, и не позднее утра он станет ее любовником.

В этот вечер у него была возможность спрятаться получше. Когда Мария уединилась с братом и государственным секретарем Мэйтлендом, он тихо пробрался в ту спальню, где она должна была спать этой ночью. Он обследовал кровать и с ликованием открыл, что там полно места, где спрятаться. Жаль только, что при нем шпага и кинжал, и их было сложно пристроить под кроватью, но он хотел предстать перед Марией во всем великолепии.

Он долго лежал под кроватью в неудобной позе, как вдруг он услыхал голоса входящих в спальню Марии и ее двух служанок.

— Я устала, — сказала Мария. — Флем, иди сюда и помоги мне лечь. Я так замерзла…

— Господи, какая ужасная головная боль, — сказала Мария, когда Ливи сняла с нее головной убор. — Как же все-таки холодно… Скорей бы лето…

Ливи заметила легкое движение полога кровати. В полном молчании она вытаращилась на это, а потом пригляделась повнимательнее. Она совком приподняла край полога и обнаружила под кроватью мужской ботинок. Королева и Флем быстро перебежали на ее сторону. Из-под кровати со стоном выбрался Шателяр.

— Ну это уж слишком! — закричала Мария.

— Во второй раз! — пробормотала Флем.

Шателяр в бешенстве за собственную глупость, которая позволила его найти и во второй раз, в ярости на нашедшую его Ливи, захлестываемый чувствами, даже и не пытался извиняться. Неуклюже, но без тени страха, он набросился на королеву, схватил ее и, к ужасу королевы и двух других женщин, начал со страстью осыпать ее поцелуями.

— Да как вы смеете! — закричала Мария.

Ливи и Флем накинулись сзади на Шателяра и попробовали освободить королеву, но его безумное желание и решительность, казалось, сделали его вдвое сильнее. Он бросил королеву на кровать, и все четверо продолжали бороться уже там.

— На помощь! — закричала Мария, не на шутку испугавшись. — Скорее!

Флем бросила борющихся и побежала к двери, крича:

— На помощь! Спасайте королеву!

Когда прибыла охрана, возникла ужасная суматоха.

— Взять этого человека! — приказала королева.

Шателяра схватили, и в этот момент в апартаменты вошел брат королевы граф Меррейский.

— Что все это значит? — сурово спросил он.

— Он был под кроватью! — задыхаясь, произнесла Флем. — Прятался!

— Заберите у него шпагу и кинжал, — обратился граф Меррейский к охранникам, — и посадите его под арест.

Шателяр обратился к королеве:

— Мадам, вы знаете мои намерения…

— Они ясны, — сказала Мария.

— Я принес вам любовь…

— Да уведите же его! — закричала Мария.

Упирающегося Шателяра вытащили из комнаты.

Граф Меррейский повернулся к сестре и сурово произнес:

— Мадам, за эту неучтивость он поплатится жизнью.

Мария побледнела, но он торопливо продолжил:

— Я не сомневаюсь, что он — орудие ваших врагов.

Он махнул рукой всем собравшимся в комнате.

— В вашем присутствии здесь больше необходимости нет, — сказал он и добавил, — к счастью, жизнь королевы спасена.

Граф Меррейский сразу отметил среди присутствующих в комнате королевы Томаса Рэндолфа. Рэндолф был в восторге, собираясь расписать произошедшее своей королеве. Он выдал себя своей экспрессией. Какое же дивное письмо он отправит Елизавете, героине многих подобных историй. Среди присутствовавших в комнате свидетелей этой сцены было и несколько сторонников Нокса. У них был хороший нюх на скандалы. То, что Шателяра нашли в королевской спальне, будет к утру известно всему Эдинбургу. Через несколько часов эта весть достигнет границы… Томас Рэндолф отправит письмо, и мадам Елизавета сразу же узнает о произошедшем от своего любовника Роберта Дадлея.

Стоило графу Меррейскому остаться наедине с тремя женщинами, как он сразу сказал:

— Мне нужна правда.

— Ливи нашла его под кроватью, — заявила Мария. — Он выбрался оттуда и набросился на меня.

— Думаю, Ваше Величество просто дали ему какой-то повод для такого поведения.

— Тем, что я похвалила его поэмы? — сердито спросила Мария.

— Все дело в танцах, — проворчал брат.

— Мы во Франции всегда танцевали модные танцы, но никто не видел в этом ничего дурного.

— Но Ваше Величество теперь в Шотландии!

— Джимми… что ты собираешься сделать с Шателяром? Ты говорил, что он поплатится за это жизнью. Я не согласна с этим… просто потому, что это было минутное безумие… шалость… ты сам мог видеть.

— При нем были кинжал и шпага. На это, кажется, стоит обратить внимание…

— Что ты имеешь в виду, Джимми?

— Тебе прекрасно известно, что у тебя множество врагов.

— Шателяр не враг!

— Для твоей чести лучше, чтобы он признал себя таковым. Уложите вашу госпожу в постель, — приказал он служанкам.

Потом он повернулся к Марии и сказал:

— Мадам, мы поговорим утром.

Когда он ушел, Мария сказала:

— Мне жаль, что мы позвали его.

— Мадам, — сказала Флем, — мы должны были позвать на помощь.

— Однако… — Мария окинула взглядом комнату, — ну ладно, все равно до утра ничего не сделать… Одна из вас останется со мной… Флем, спи сегодня в моей постели!

— Конечно, Ваше Величество.

— Я не знаю, чего я боюсь, но мне страшно. Взгляните-ка! Да меня трясет!

— Он напугал вас, Мадам, — сказала Ливи. — Давайте-ка мы вас согреем, а Флем останется здесь на всю ночь.

Флем и Мария легли в постель, а Ливи, опустив занавески, оставила их.

Флем заметила, что, пока они не заснули, королеву все трясло и трясло.

Утром на встрече с братом Марии так захотелось, чтобы рядом был Давид. Ей нужен совет. Давид открыл ей глаза на то, что творилось вокруг, и теперь Мария не доверяла Джеймсу.

— Понимает ли Ваше Величество, — сурово спросил Джеймс, — что сегодня в Эдинбурге будут говорить о том, что ваш любовник был найден у вас под кроватью?

— Мой любовник?! Молоденький придворный поэт?!

— Всем известна любовь Вашего Величества к поэтам.

— Да мы наверняка можем сказать, что он вовсе и не мой любовник, а просто поэт и хороший танцор.

— С которым Ваше Величество танцевали в черных шелковых шароварах?

— Не надо подглядывать за мной! — со злостью произнесла Мария.

— Ну хватит! Не тебе говорить, что ты будешь делать, а что не будешь. За тобой уже подсмотрели, и весь приход Нокса знает, что ты танцевала в черных шелковых штанах с этим человеком.

— Да это же была маска!

— У прихода свое мнение на этот счет.

— Я что, в ответе за их мысли?

— Нет, но ты должна принимать их во внимание.

— Шателяра нашли, вывели отсюда, и на этом дело закончено. Это никого, кроме меня, больше не касается.

— И вновь я вынужден не согласиться с тобой. Это касается Шотландии, Англии, Испании, Рима… Ты — королева, и за твоими действиями наблюдают. После этого скандала твои шансы на выгодный брак отнюдь не увеличатся.

— Когда-нибудь я задумаюсь над этим и выйду замуж так, как захочется мне. Мой супруг будет не из тех, кто вместе с правительством считает, насколько большое у меня будет приданое.

— Да простит мне Ваше Величество мое дружеское замечание, но я должен сказать, что вы говорите с не вполне здравым смыслом. Этот Шателяр испугал вас, что вполне понятно. Мы должны показать людям, что случается с теми, кто осмеливается оскорбить королеву. Здесь можно сделать только одно: Шателяр должен отправиться на плаху.

— На плаху?! За то, что прятался в комнате?

— В королевской спальне… под кроватью королевы… с кинжалом и шпагой.

— Я никогда не соглашусь на это. Бедный Шателяр! За что?.. Я любила его!

— Даже чересчур, Мадам!

— Я никогда не соглашусь с тобой! Шателяра не за что казнить!

Она подумала: надо поговорить с Давидом. Мы вместе найдем способ, как спасти несчастного Шателяра.

Граф Меррейский бросил на нее быстрый взгляд. Она изменилась. Он был почти уверен, что на нее теперь влияет кто-то другой. Сестру надо выдать замуж за какого-нибудь могущественного принца; тогда он легко завладеет регентством. Если она не выйдет замуж за иностранца, она останется здесь навсегда, а его отодвинут на второй план. Ей нельзя позволить обзавестись другим советником. Чтобы не расстроить свадебные планы, ни в коем случае не должно быть скандала и на пути брака с европейским принцем не должно ничего стоять.

— Я должен кое-что сказать Вашему Величеству, — обратился граф Меррейский к Марии. — Вы обманулись в этом человеке. Он не был влюблен, он всего лишь играл влюбленного. Он слуга у рода Монморанси, а, как вам известно, они и Бурбоны стоят во главе французских гугенотов. Моя дорогая сестра, это был заговор против вас, раскрытый вашими преданными служанками. Есть только единственный путь разобраться с эти делом. Я умоляю вас выслушать меня.

— Это неправда! — задыхаясь, вскричала Мария.

— Для вашего самолюбия тяжко слышать такое, но ему было очень легко изобразить из себя любовника, потому что вас многие любят. Но я знаю, что он пришел сюда, чтобы убить вас. Это я скажу его судьям… и не сомневаюсь в их вердикте.

Мария спрятала лицо в ладонях, вспомнив о неудержимой страсти Шателяра…

— Но… это ужасно, — сказала она. — Ужасно!

— Мария, пусть одна из твоих служанок спит вместе с тобой, пока мы не вернемся в Холируд. Остальные будут рядом… но одна пусть будет в твоей постели… Сестра, милая, только таким образом я могу быть спокоен за твою безопасность.

— Флем спала со мной этой ночью…

— Пусть она еще поспит с тобой, пока мы не вернемся в Холируд, хорошо?

— Да, Джимми.

— Ну теперь я спокоен. И не будем больше думать об этом печальном деле.

Джимми поцеловал ей руку и ушел, а она присела, задумавшись о Шателяре. Она-то думала, он влюблен, а он пришел, чтобы убить ее.

Неделей позже Шателяра казнили на плахе. Он выглядел невероятно красивым, и многие, кто видел его в эти последние минуты, прятали слезы. Однако некоторые в толпе действительно думали, что он был в заговоре.

— Все ясно, — судачили другие между собой, — почему он был в ее спальне. Она вовсе не хотела, чтобы ее служанки нашли его. Он ждал, пока они уйдут.

Перед смертью Пьер де Шателяр процитировал знаменитый «Гимн смерти» Ронсара. Он стоял на эшафоте с развевающимися на февральском ветру кудрями; люди слушали его прекрасный голос и плакали, хотя лишь некоторые понимали, что он говорит.

Улыбаясь, он склонил голову к плахе, и перед тем как топор опустился, слышали, как он произнес:

— О cruelle dame…[39]

Но на этом история с Пьером де Шателяром не закончилась. Джон Нокс посчитал, что она не должна на этом закончиться. Какой прекрасный случай облить королеву грязью!

— О cruelle dame! — орал Нокс с кафедры. — Братья мои, вам ведь понятно, что это значит! Жестокая королева — вот что это значит. Ах, братья мои, теперь мы пожинаем греховный урожай! Придворная женщина убила собственного убогого младенца, но, хвала Господу, она и ее любовник поплатились за это. А теперь другой из слуг сатаны отправляется на вечные мучения!

В комнате при свечах Мария пыталась танцевать и петь так же весело, как прежде, но, увы, была полностью охвачена воспоминаниями о Шателяре.

Минуло два года со дня смерти Шателяра. Мария все еще оставалась одна. На Марию заглядывались многие, но в течение этих двух лет всем им давалась отставка.

Марию постигла большая утрата: ее дядя Франсуа де Гиз был убит в Орлеане молодым фанатиком Польтро де Меруа.

Кардинал часто писал ей, и письма, как всегда, были полны глубокой симпатии к ней. Он продолжал намекать на выгоду брака с Карлом, эрцгерцогом Австрии. Ей было это непонятно. Она считала, что брак с испанским дон Карлосом более ценный.

Однако с помощью Давида Риччо, она начала-таки понимать, что кардинал старается не ради этого союза, а против него. Казалось невероятным, что ее дядя настроен против того, что было бы очень хорошо для ее репутации.

— Но должна быть причина для этого, Давид, — говорила она.

Давид знал, в чем тут дело, и своим объяснением глубоко потряс Марию.

— Мадам, кардинал вам дядя, и вы глубоко привязаны к нему, но он старается не для вашего блага и счастья, а ради могущества Гизов во Франции. Брак с дон Карлосом, за который будут уважать вас и Шотландию, будет способствовать могуществу Испании. Франция будет слабее вас, а вместе с Францией ослабеют и Гизы Вот по этой причине, как мы теперь знаем, ваш дядя настроен против испанского брака. А в союзе с эрцгерцогом католическая Шотландия будет союзником Франции. Кардиналу Лотарингскому очень хотелось бы, чтобы сильная Франция стояла против слабой Испании. Вот в этом и смысл политики Гизов. Это не принесет вам ничего хорошего; в первую очередь дядя думает не о вас, Мадам, а о Гизах во Франции.

— Но дядя всегда и все делал для моего блага…

— Потому что ваше благо, Мадам, было благом и для него.

Это было грустно признать… Теперь она с ненавистью вспомнила нежные сцены между нею и кардиналом. Он всегда властвовал над нею, но, оказывается, не потому, что хотел помочь, а потому, что собирался использовать ее, дабы усилить свою власть и могущество.

Давид открыл ей это, так же как и фальшь брата Джеймса. Теперь она была одна. С нею оставался только Давид. Она больше не послушается советов кардинала. Она устроит свои собственные дела с помощью Давида.

В последние годы Мэйтленд Летингтонский ездил из Шотландии в Англию и обратно с письмами для английской королевы и от нее. Мэйтленд был политиком, привлекшим к себе внимание английской королевы. У него были хорошие манеры и умный язык. При английском Дворе был также и Джеймс Мелвил, регулярно отправлявший сообщения о том, что творится в стране.

При Дворе появился молодой человек, в котором некоторые увидели возможного поклонника королевы Шотландии. Им был Генрих Дарнлей, высокий худенький девятнадцатилетний юноша. Он был красив и изящен, с большими голубыми, немного навыкате глазами. Лицо, лишенное бороды, делало его еще моложе, чем он был на самом деле. Он был королевских кровей, являясь прямым потомком Тюдоров. Благодаря красоте и тому, что был хорошим музыкантом и танцором, он снискал симпатию Елизаветы. Однако она никогда или уж крайне редко позволяла своим эмоциям править балом.

Она открыто заявила, что будет категорически против брака Марии и Дарнлея, но наедине с Сесилом, хранителем некоторых своих секретов, она была менее категорична. И хотя она и говорила, что хочет увидеть Шотландию, живущую в мире и процветании, это было далеко от действительности. Мирная Шотландия — это угроза для Англии. Елизавета никогда не забудет, что Мария решилась пригрозить Англии оружием и обозвала Елизавету бастардом. Секретничая между собой, Елизавета и Сесил не были уверены, что брак между Марией и Дарнлеем будет уж так плох для Англии. Они знали, Генрих Дарнлей — слабый честолюбивый и распутный молодой человек, который ничем Марии не поможет в управлении страной, а может, даже и помешает. Но политика Елизаветы была направлена на то, чтобы показать снисходительную доброжелательность к своей кузине по ту сторону границы.

Дарнлей оставался при английском Дворе. Честолюбивые родители лелеяли большие надежды на будущее сына, а Елизавета, казалось, поглядывала на все это хмуро.

У Елизаветы для Марии был на примете другой человек. Сначала она не хотела называть его имени. Она заявила, что предлагает этого человека, потому что любит королеву Шотландии так нежно и желает ей так много добра. Возможно, она даже с трудом перенесет разлуку с ним.

Томасу Рэндолфу дали указания сообщить его имя королеве Шотландии.

Когда Рэндолф явился на встречу с королевой, там присутствовал и Давид Риччо. У Марии находилось для него все больше и больше работы, и он постоянно был рядом с ней. Англичанин вопросительно взглянул на маленькую пластичную фигурку Давида Риччо, но Мария произнесла:

— Вы спокойно можете говорить в присутствии моего секретаря, господин Рэндолф.

Рэндолф показал ей составленный королевой Англии лист возможных кандидатов в мужья. Читая последнее имя на листе, Мария даже приподняла от изумления брови, а потом заглянула англичанину в лицо.

— Господин Роберт Дадлей?! — воскликнула она.

— Да, да, Мадам.

— Но это человек…

Взгляд Рэндолфа заставил ее замолчать. Он ужасно испугался, что она собирается сделать какое-нибудь бестактное замечание в адрес его королевы.

— Но это человек, с которым королева Англии не захочет расстаться, — решительно заявила Мария.

— Моя королева велела передать, что она так желает счастья Вашему Величеству, что поставила перед собой задачу найти самого лучшего человека из всех, кого она знает. Вряд ли можно найти лучше, чем господин Дадлей.

Мария почувствовала на себе взгляд Давида; он словно умолял ее; «Не показывайте гнева. Не показывайте, что вы воспринимаете это, как оскорбление. Да, королева Англии предлагает вам своего бывшего любовника, но, Мадам, я прошу вас, не гневайтесь при этом человеке».

Как же славно они начали объединяться с Давидом! Ей было отрадно следовать за ним. Он прав, конечно, прав. Давид прав всегда!

— Бывают минуты, господин Рэндолф, — сказала она, — когда я вспоминаю о моем умершем муже. И хотя прошло уже несколько лет, воспоминания о нем столь сильны, что я не решаюсь думать о повторном браке.

— Но, Мадам, славный новый супруг поможет вам забыть об умершем.

— Не знаю… А вообще, уже так много этих разговоров о браке. Иногда я думаю последовать примеру вашей королевы и не выходить замуж.

— Простите меня, Мадам, что я так говорю, но тогда Шотландия много потеряет. Моя королева уверяет вас, что, если вы выйдете замуж за лорда Дадлея, она закрепит за вами право наследования. После ее смерти, если она не оставит детей после себя, вы или ваши наследники смогут править Англией.

— Возможно, мне не пережить вашу королеву, господин Рэндолф. Да, я моложе ее на несколько лет, но у нее здоровье получше.

— Я благодарен Господу за это, но право наследования — очень важное дело для Вашего Величества.

— Конечно, мне это очень важно. Мне уже надо бы решить вопрос с моим замужеством, так как это значит очень многое. Но вашей королевой предложены и другие кандидаты. Мне бы не хотелось отбирать у нее того, кто, как я слышала, ей так приятен. Более того, я — королева, королевская дочь, и мне нужно серьезно подумать, согласна ли я на брак с простолюдином. При всех достоинствах лорда Роберта, он, увы, не королевской крови. Ваша королева, я смотрю, предлагает также и графа Варвика, старшего брата лорда Роберта.

— Да, Мадам. Она говорит, что самое лучшее, что могло бы быть, это если вы выйдите замуж за Варвика, а она — за лорда Роберта, хотя она признает, что Варвик и красивее, и умнее брата. Она говорит, что, если бы не ее решение остаться девственницей, она бы сама вышла замуж за лорда Роберта. Но решение принято, и потому она предлагает лорда Роберта вам в супруги.

— А что об этом говорит лорд Роберт?

— Лорд Роберт, осознавая, какая честь будет оказана ему, с нетерпением ждет вашего решения.

— Вы должны дать мне время подумать, господин Рэндолф.

Рэндолф, поняв, что промахнулся, попросил Марию сообщить свое решение тогда, когда она сочтет удобным для себя, и удалился.

Когда он ушел, Мария дала волю гневу.

— Да как она смеет?! Наглая женщина! Ее конюх! Ее любовник! Ее соучастник в убийстве! Они убили его жену… Почему же она не взяла его себе в мужья после этого? Она, конечно, женила его на себе… но по-простому, без церемоний! И теперь… устав от него… она решила от него избавиться! Это оскорбительно. Давид, я должна была сказать все это Рэндолфу! Я унижаю себя даже простым обсуждением этого дела!

— Мадам, я прошу вас успокоиться. Это просто интрижки английской королевы. Она не собирается расставаться с ним. Таким образом она просто прикрывает другой заговор. Клянусь вам, у нее для вас есть еще кое-кто. Она хочет, чтобы вы возненавидели Дадлея, а потом вы легче согласитесь выйти замуж за того, кого она припасла.

— Откуда вы знаете?

— Мадам, эта женщина никогда не идет прямой дорогой. Она — сплошная ложь и обман. Она делает вид, что пойдет одной дорогой, а на самом деле собирается выбрать совершенно иную. Успокойтесь, я прошу вас. Мы подождем немного и увидим, за кого же она на самом деле хочет выдать вас замуж.

— Я уверена, она хочет посмеяться надо мной. Он был ее любовником, а теперь она устала от него, хочет избавиться и потому предлагает его мне… мне!

— Нет, Ваше Величество, она души в нем не чает. Скоро вы услышите из Англии, что она в полном восторге от него. Он стал графом Лестером. Во время церемонии она на глазах у всех не удержалась поласкать его шею. Неужели это говорит о том, что она устала от него?

— Да она не может быть уж такой нескромной.

— Она — самая бесцеремонная женщина в мире и самая хитрая. Поэтому она побеждает. Временами она в сомнениях, а иногда — нет, и потому непредсказуема. Под покровом фривольности она плетет великие интриги. Остерегайтесь ее, Мадам. Не дотрагивайтесь вновь до ее тщеславия, вы уже однажды сделали это, пригрозив Англии оружием. Такую ошибку надо сгладить. А потому поблагодарите ее за внимание, сделайте вид, что вы согласились на Дадлея. Играйте по ее правилам. Это будет хорошо и для Вашего Величества, и для нее.

— Давид, вы — мой мудрец. Как вы узнали, что лорд Роберт теперь граф Лестер? Откуда вам известно, что она приласкала его на церемонии?

Давид улыбнулся.

— Я принял меры предосторожности и отправил к английскому Двору моего слугу. Там он был вроде как слуга Мелвила, и никто не знал, что он работал для нас.

— Я не представляю себе, что бы я без вас делала!

— Я молюсь, Мадам, чтобы вам никогда не пришлось оказаться в такой ситуации. Ведь если мои услуги вам больше не понадобятся, мне незачем жить.

— Нельзя терять тех, кому доверяешь, — произнесла проникновенно Мария, — нельзя терять тех, кого любишь.

Несколькими днями позже она выгнала своего французского секретаря. Давид узнал, что Рауль писал доносы ее дяде, кардиналу, о делах, что были внешним интересом Франции. Этот человек оказался шпионом Гизов, по указаниям кардинала старавшимся расстроить брак с Испанией.

Мария решила, что отныне она будет доверять лишь одному человеку — Давиду Риччо.

Так Давид все более и более приближался к королеве, и некоторые при Дворе стали поговаривать, что он быстро становится главным королевским советником.

В один из редких спокойных часов Мария сидела с Флем, занимаясь вышиванием.

У Флем была замечательная возможность поговорить с Марией о деле, которое давно занимало ее. Это касалось графа Босуэла.

Флем легко увлеклась этим человеком. Что-то было в его мужественности и решительности, что очаровало ее. Она прекрасно знала, что он груб, и его надо бы остерегаться, но ничего не могла поделать с собой и просто обожала его.

Флем хотелось верить, что ее госпожа сменила гнев на милость, и, робко настаивая, стала говорить, что Босуэл получил не по заслугам.

Мария оторвалась от работы и спросила:

— Как так?

— Во-первых, этот несчастный провел четыре месяца в Эдинбургском замке. Он оказался там по обвинению человека, который, как нам известно, не совсем душевно здоров.

— Ты считаешь, действительно был заговор с целью украсть меня?

— Он существовал лишь в больном воображении Арана, а обвиненный им Босуэл, пострадал, как будто действительно был виноват.

— Так что же, он мучился там? Да он сбежал из тюрьмы!

— А почему бы и нет, Мадам, если его посадили по ошибке?

Флем засмеялась.

— Представляю его себе, взламывающего засовы и раскачивающегося на веревке у стены…

— Занятно, если он изменился… Прошло уже много времени, с тех пор как мы видели его в последний раз… Возможно, мы вообще его больше никогда не увидим.

— Он бы отдал многое, чтобы вернуться ко Двору, Мадам.

— А мы бы отдали многое, чтобы он не приближался ко Двору.

— Однако он невиновен.

— Флем! А почему ты просишь за него? Ты что, влюблена в него и неверна Мэйтленду? Ты с такой любовью говоришь об этом грубом южанине!

— Мне не хочется, чтобы говорили, что вашим именем вершится несправедливость!

— Ты слишком обременяешь себя теми, кто того не заслуживает, Флем. Подумай о том, как везет ему. Как он умудрился вернуться во Францию, ты знаешь? При помощи женщин! Одна из них — Джанет Битон, а другая — эта датчанка. Не счесть тех, кого он страстно любил всего лишь одну ночь, а потом бросал. Он сбежал в лодке, но потерпел кораблекрушение недалеко от английских берегов, не успев добраться до Франции. А вот теперь все-таки занятно, кормился ли он из рук королевы Англии? Мы знаем, он был ее заключенным. А не он ли совратил дочь своего тюремщика? Флем! Ты рискуешь своей репутацией, прося снисхождения для такого человека!

— Но, Мадам, он просит Вашей милости.

— Ах! У него есть мольба! Откуда тебе это стало известно?

— Через его дядю.

— От старого испанского развратника?

— Да, Мадам, это правда, он распутник, но в конце концов он любит своего племянника. Я думаю, мы должны вспомнить, что большую часть своей жизни Босуэл провел во дворце Бишопа, где, возможно, и научился потворствовать страстям. Мадам, у нас есть перед ним преимущество: счастливое детство. Можем ли мы винить тех, кому повезло меньше?

— Моя дорогая Флем, он позволял бушевать своим страстям, и я не сомневаюсь, что называл это счастливым детством.

— Да, но именно это сделало его таким, какой он есть.

— Это Бишоп так тебе напел, не правда ли?

— Он так говорил мне. Он говорит, что Босуэл в страшной нищете. Ему пришлось отдать под залог свои земли, чтобы выручить немного денег. Он напоминал мне, что Босуэл всегда был предан Вашему Величеству.

— Предан мне… настолько, что задумал украсть меня и насильно выдать замуж за Арана?

— Это лишь фантазии сумасшедшего, Мадам.

— Да как же мы можем быть уверены в этом, Флем, милая?

— Но в конце концов известно, что Аран сумасшедший.

— И поэтому ты считаешь, что грехи Босуэла надо забыть, и он должен быть вновь приглашен ко Двору?

— Нет, мадам, так я не считаю… но капитан нашей гвардии во Франции недавно умер, и место свободно…

— И ты считаешь, что Босуэл годится на это место?

— Но в конце концов это поможет ему хоть как-то поправить свои дела, Мадам. Состояние его финансов плачевное. Его выгнали из его собственной страны.

— Флем, милая, попросите кого-нибудь привести Давида.

Флем поднялась и призадумалась: теперь без разрешения этого Давида ничего не делается. Пьемонтец становится могущественнее моего милого лорда Мэйтленда…

Риччо явился без промедления. Как же великолепно он выглядел в эти дни! Одет он был восхитительно. Как изысканны его манеры, и до чего тонко он льстил королеве!

— Давид, — сказала Мария, и когда она произнесла его имя, вся нежность к этому человеку перетекла в ее голос, — ко мне обратились с просьбой, — она улыбнулась, глядя на Флем, — и состоит она в следующем: на Босуэла надо возложить командование шотландской гвардией во Франции. Как по-вашему, не плохо ли это?

Риччо пришел в восторг. Граф Меррейский опасается Босуэла, и в то же время граф Меррейский — враг Давида Риччо. Джеймс начал догадываться, какое влияние оказывает Давид на королеву. В общем, того, что Босуэл и Джеймс Стюарт — враги, было достаточно, чтобы ответить положительно.

— Мадам, — сказал Риччо, — он храбр, и этим все сказано. Благодаря своей храбрости он идет впереди всех даже в этой воинственной стране, где, казалось, мужество столь же естественно для людей, как и дыхание. Он никогда не подведет вас.

У Джеймса Хепберна, графа Босуэла, дела пошли на лад. Ему не нужно было более занимать деньги, и, хотя он пребывал все еще в изгнании, он все-таки радовался своему назначению.

Джеймса Стюарта, графа Меррейского, такое назначение не обрадовало. Они поговорили с Мэйтлендом и сошлись на том, что все это — с подачи Давида Риччо. Их все больше выводили из себя самонадеянность итальянца и благоволение, которое оказывала ему королева. Но теперь главным, кто тревожил их, вновь стал Босуэл.

— Это может сказаться на нас, — сказал граф Меррейский, — у этого человека в Шотландии до сих пор есть друзья. — Это колдовство, клянусь тебе. Ему достаточно разок взглянуть на женщину, и все, она — его жертва. Он совращает ее и уходит, но, если он вернется, она готова быть его рабыней. Да разве бы он мотался из страны в страну, не будь вереницы женщин, готовых кормить его и ублажать в постели. Кров, еда, деньги и лошади — все на его пути!

— У него друзья среди королевского окружения, — добавил Мэйтленд. — Этого уже достаточно.

— А что за манеры у его слуг? — спросил граф Меррейский.

— Одна грубость, — ответил Мэйтленд.

Они улыбнулись друг другу. Больше можно было ничего не говорить.

Этой ночью капитана шотландской гвардии дома не было. Его слуги были уверены, что он отсыпается в доме своей последней пассии.

Перешептываясь и прислушиваясь, не слыхать ли шагов их хозяина, они сидели вокруг стола. Они не думали, что он появится раньше утра.

Какая жалость! — думали они. — Ведь они-то задумали одно дельце сегодняшней ночью.

Однако действительно ли все так плохо? При отблесках свечей на лицах собравшихся было ясно видно облегчение.

Они вспомнили Босуэла… Выше, чем обычные люди… громкий голос… сильный как двое мужчин… его легчайшая оплеуха могла отправить любого из них в противоположный конец комнаты, оставив синяки на несколько дней… Они боялись и обожали его, ведь каждый дюйм его тела принадлежал настоящему мужчине; он был больше, чем просто человек, они были уверены. В нем было что-то магическое. Он был над ними во всем. Из-за своей жадности они соглашались со всеми указаниями, которые им давались. Жадность играла немалую роль в их готовности на все, ведь за работу им хорошо платили.

За столом прислуживал Николя. Здесь были Габриель Семпл, Уолтер Мурский и Дэнди Прингл. Николя не очень-то радовался поставленной задаче, но его втянули в это дело все остальные.

Всем заправлял Прингл. В заговоре был еще и парикмахер Босуэла, так как знал некоторый толк в ядах. Ядовитый порошок решили добавить в вино.

Вино, смешанное с отравой, было уже в бокале, но его светлость, похоже, не вернется домой сегодня вечером.

Вот это как раз и заставляло мнительного Николя трястись.

— Может, ему все известно! — бормотал он, стуча зубами.

— Да откуда он может знать, приятель? — говорил Прингл. — Ну, если только ты ему рассказал…

— Да ничего я ему не говорил, но он — необычный человек.

— Вот мы и посмотрим, — сказал с ухмылкой Прингл, — в чем он сильнее остальных людей… А теперь, Габриель, когда ты протянешь бокал его светлости, ты должен вести себя как обычно. Ты не должен показать, что питье, которое ты предлагаешь, не то же самое, что он пьет всегда.

— Да… да… — заикаясь, проговорил Габриель.

— Эх, провернуть бы это дельце сегодня! — сказал Уолтер.

— Скоро все закончится, — пообещал Прингл, — вернемся в славную Шотландию и заживем в роскоши после этой ночной работенки.

— Я говорю вам, — настаивал Николя, — наш хозяин — необычный человек.

— И что из этого? — осклабился Прингл.

— Он — не такой как все… Вы же видели, как он обращается с женщинами. Ни одна не устояла перед ним.

— Одну такую я знаю, — сказал Прингл. — Королева! Разве он не спрашивал ее, нельзя ли ему вернуться домой, и разве она не отказала?

— Королева, как говорит хозяин, не более чем половина женщины, — заявил Николя. — Если ее и королеву Англии сложить вместе, все равно нормальной женщины не получится, так он говорит.

— Он так говорит, — продолжал Уолтер, — потому что обе они не позвали его немедленно в постель.

— Да он чувствует себя выше других, потому и такой чванливый, — рассмеялся Прингл.

— Он говорит, — добавил Николя, — что, будучи во Франции, она была в любовницах у своего дяди, кардинала.

— Это меня не удивляет, — сказал Прингл, — и кардиналам ничто человеческое не чуждо. Эй, слышите! Он вернулся!

Это было верно. Наружная дверь открылась, и хорошо знакомый голос заорал:

— Дома кто есть? Да где же вы все? Николя! Семпл! Я пришел… и я голоден!

Возникло минутное затишье, и все уставились на бокал с отравленным вином.

— Эй, Габриель, дай-ка ему бокал, — шепнул Прингл.

Николя заторопился навстречу хозяину.

— Как?! Еще не в постели?! Как такое может быть в столь поздний час? Ты что, с кухаркой повздорил?

— Нет, хозяин, — заикаясь, проговорил Николя. — Я просто подумал, вы можете вернуться, и ждал вас.

Под взглядом хозяина Николя затрясся. Босуэл смотрел на него так, как будто что-то знал.

— Принеси-ка мне поесть… и вина… Меня мучает жажда…

— Да… да… хозяин…

Николя быстро вернулся в комнату, где остальные сидели в ожидании. Прингл сунул ему в руки бокал, но Николя так дрожал от страха, что расплескал немного вина.

— Господи! Да ты же выдашь сейчас всех нас! — прошипел Прингл. — Эй, Габриель, возьми-ка бокал.

Габриель завопил:

— Нет… нет! Я не решусь! Я говорю вам, он все поймет. Он чувствует такие вещи. Вот потому-то он и вернулся этой ночью.

Дверь распахнулась: на пороге стоял Босуэл, поглядывая на слуг.

— Это что такое? — решительно спросил он. — Ночное собрание! Какой-то заговор, да? Или просто дружеская пирушка? И ни одной женщины, чтобы развлечь эту компанию? Это то вино, которое у вас сегодня есть, Семпл? Ну-ка дай его сюда, приятель. Я же сказал вам, что меня мучит жажда…

Габриель трясся так, что расплескал вино себе на руки, так же как и Николя. Все слуги уставились на Габриеля.

— Тебе что, плохо, Габриель? Ты трясешься, как монахиня-девственница в окружении солдат. В чем дело, приятель? Я тебя спрашиваю!

Громадной ручищей он сгреб Габриеля за воротник, и вино растеклось по камзолу Босуэла.

— Нич… ничего, мой господин.

— Что значит «ничего», если ты трясешься как осиновый лист? Вы, похоже, что-то задумали, ребята… Выкладывайте! В чем дело? Выкладывайте, я сказал!

— Ровным счетом ничего, хозяин… Вот, видите, вино пролил…

— Дай мне этот бокал.

Он взял его и сквозь стекло взглянул на лица слуг. Затем он медленно поднес бокал к губам, продолжая наблюдать за ними. Николя громко вздохнул.

Босуэл принюхался к вину.

— Странный запах, — сказал он. — Мне не нравится это. Да как ты посмел принести мне эту дрянь!

Он плеснул остатки вина в лицо Габриелю, а бокалом запустил Принглу в голову. Тот завопил от боли, а Босуэл расхохотался.

— А теперь, мошенники, — заорал он, — хорошей еды и хорошего питья. И не вздумайте принести мне это дерьмо еще раз. Если вы осмелитесь, то мне жаль, что вы родились на свет. Я увижу, как вы будете вариться в котле на медленном огне! Я на куски вас порежу! Я сделаю так, что вы сами пожалеете, что родились на свет божий. Запомните это! Эй, Семпл, ступай разбуди кухарку и вели ей принести еды. Ты ведь знаешь ее — пухленькую спеленькую Дженни, так ведь? Так вот: держи подальше от нее свои грязные руки. Ты понял?

Габриель был только рад исчезнуть, а, пока его не было, Босуэл продолжал изучать взглядом оставшихся, стоявших перед ним как заколдованные.

Они поняли: он не был обычным человеком. Он вскрыл их предательство, что само по себе уже достаточно плохо. Им было ясно, что они сами себя выдали. Так случилось не потому, что у них не хватило мужества осуществить убийственный план. Не было тому причиной и то, что он раскрыл их заговор. Все дело в том, что ему не было ровным счетом никакого дела до того, что они хотели причинить ему вред. Они не сомневались, что тут не обошлось без колдовства, и теперь четко знали, что они более никогда не осмелятся покуситься на его жизнь.

Габриель вернулся с кухаркой. Она была молоденькая и миловидная, и у Босуэла даже загорелись глаза, когда он увидел ее.

— Я вернулся голодным, детка, — сказал он. — Принеси-ка мне выпить и поесть… и немедленно! Никому не позволяй прикасаться к еде. Тебе ясно, моя девочка?

— Да, мой господин.

— Ну и отлично. Принеси всего побольше… Я страшно голоден… И поторопись… Я жду тебя…

А затем он развернулся и вышел из комнаты.

Эта зима была суровой, и холодно было даже на юге, где Темза замерзла так крепко, что люди могли без опаски переходить реку. Сильный ветер бился в стены Уэмсского замка, куда последние две зимы вместе с братом, графом Меррейским, приезжала королева.

Марии было все труднее находится в обществе Джеймса. Она знала, что он против ее брака и с дон Карлосом, и с любым из французских принцев. Ведь тогда он не устроит свои собственные планы. Он радел за союз с англичанином, стараясь для Елизаветы и протестантской веры.

Он уже говорил ей, что очень желателен ее брак с Робертом Дадлеем, графом Лестером. Он подчеркивал, что, если Мария выйдет замуж за Лестера, королева Англии объявит Марию и ее детей наследниками английской короны.

Да неужели ему не видно, как нелепа эта идея?

Потасканный любовник английской королевы! Это же оскорбительно! Кто еще был любимцем Елизаветы? Сумасшедший Аран? Брат Роберта Дадлея, граф Варвик? Мария улыбнулась, вспомнив, что говорила английская королева о Варвике… Конечно, он не был так красив, как его несравненный брат. Да он был просто ужасен. Если его не ставить бок о бок с Робертом, то, может, кто-то и найдет его самым достойным великих принцев…

Был еще один возможный кандидат в мужья — Генрих Стюарт, лорд Дарнлей[40]. Но Елизавета, будучи против этого брака, не хотела отпускать его в Шотландию. Однако лорд Ленокс, отец Дарнлея, живший в Шотландии, продолжал лелеять надежды на встречу между красавцем сыном и королевой. Мечтала об этом и мать Дарнлея, леди Ленокс, которая жила в Англии.

Мария тоже начала подумывать о встрече и пришла в необычайное волнение, получив послание от лорда Ленокса.

— Мой сын, — говорилось в послании, — в Шотландии. У него были большие трудности с тем, чтобы покинуть Англию. Королева в конце концов дала разрешение, хотя и неохотно. Он уехал из страны немедленно, опасаясь повторного отказа. Мой сын, страстно желая увидеть Ваше Величество, торопился через границу. Он очень хочет воздать почести своей королеве, и мы во весь опор последуем за этим посыльным, что доставил вам письмо, которое вы сейчас читаете, чтобы предстать перед Вашим Величеством.

Мария улыбнулась. Ну наконец-то она увидит этого молодого человека, о котором так много говорят. Она смутно помнила, что видела его при французском Дворе еще пятнадцатилетним мальчиком. А сейчас-то ему девятнадцать — уже мужчина.

Она позвала прислугу.

— Что бы мне надеть? Что мне идет больше всего? Мы встречались с лордом Дарнлеем очень давно. Мне не хочется, чтобы он подумал, что время отняло у меня красоту.

— Мадам, — все четыре подруги заверили ее, — со временем вы становитесь лишь прекраснее…

А тем временем по дороге в Уэмсский замок неслась кавалькада, возглавляли которую Генрих Стюарт и его отец.

Лорд Дарнлей был очень высок и строен, с нежным безбородым лицом. Он выглядел моложе своих лет. У него были темно-синие глаза, золотые кудри, но совершенно не волевой подбородок и какой-то немужественный рот. Он был так молод, что все те излишества, которым он с восторгом предавался, оставили лишь легкую тень на его лице.

Пока они ехали, отец вел с ним серьезный разговор.

— Сын мой, ты должен действовать с осторожностью. Это самый важный момент в твоей жизни. Необходимо, чтобы ты очаровал королеву. Оставь свои питейные привычки и, пока ты при Дворе, уж слишком не распускай себя. Ты должен подружиться с Давидом Риччо.

— С этим писарем низкого происхождения?! — с отвращением произнес Дарнлей.

— Возможно, но королева делает то, что желает он.

— Так он ее любовник, что ли? — бесцеремонно предположил молодой человек.

— Я этого не говорил. Он — ее советник, и она прислушивается к его советам. Он — высокомерный выскочка и требует осторожного обращения.

— Папа, — спросил Дарнлей, — а ты что, действительно думаешь, что королева возьмет меня в мужья?

— Отчего бы и нет, сын мой? Ты выглядишь очень даже ничего.

Дарнлей ухмыльнулся. Он был очень высокого мнения о своей внешности.

— Но, — продолжал отец, — если она узнает про твою любовь к выпивке… про то, что ты себе позволяешь… если она узнает про твои романы с деревенскими девчонками и подавальщицами из таверны…

— Она не узнает, папа. Я буду хорошо себя вести. Я буду ангелом. А потом королева даст мне корону — подарок хорошему мальчику.

Она встретила его в зале приемов. Он опустился перед ней на колени, высокий стройный юноша, и она подумала: какой же он очаровательный! Да как молод!

— Мадам, — сказал он, — наконец-то я перед вами. Это было моим самым сокровенным желанием с тех пор, как мы расстались во Франции.

— Мой милый лорд Дарнлей, — произнесла она в ответ, — вы вряд ли счастливее меня, ведь я наконец-то вижу вас.

— Мадам, Ваша красота ослепляет меня. Я боюсь, что начну заикаться или вовсе потеряю дар речи.

— Ну что вы! Вы прекрасно начали. Подойдите сюда и сядьте со мной рядом. Я хочу послушать новости об английском Дворе.

Он сел рядом с нею, и многие оглядели их: граф Ленокс — с большими надеждами; граф Меррейский — с неприязнью… Брак Марии с Дарнлеем — это было самое последнее, что бы ему хотелось. Этот парень заносчив, да еще и католик. Если эта свадьба состоится, то католики прогонят протестантов, а значит и Джона Нокса, и его самого, графа Меррейского.

А тем временем Мария вспоминала их встречу при французском Дворе.

— Вы тогда играли для меня на лютне…

— Я смущен… Я надеюсь, Ваше Величество позволит мне показать, чего я достиг с тех пор.

— Ну конечно, вы сыграете для меня. Я вспоминаю, что вы ведь еще неплохо танцевали. Мы обязательно потанцуем с вами.

— Мадам, нет ничего, что доставило бы мне большее удовольствие.

Он выразительно посмотрел на нее.

— Мадам, простите меня, — пробормотал он, — но я не знаю никого, кто бы был столь же красив…

— Мы попросим музыкантов поиграть для нас, и мы потанцуем, но сначала — банкет.

Как почетному гостю она позволила ему проводить себя в банкетный зал. Они сидели рядом, и она пила из его же бокала, как бы подчеркивая, что они одной крови и что она очень рада видеть его за своим столом.

Она заметила, как загорелись от выпитого его глаза.

— Мадам, — сказал он, — я боюсь, что навлеку на себя позор, но мне нехорошо.

— Но ведь вы выпили совсем чуть-чуть.

— Нет, я отравлен Вашей красотой.

— Да вы же недавно от английского Двора! Говорят, красота Елизаветы подобна солнцу!

— Мадам, королева Англии некрасива. Эта старая женщина — фурия.

— Вы так молоды… Возможно, я в свои двадцать два выгляжу немолодо рядом с вами.

— Я ничего не знаю о Вашем возрасте, но вы — самое прекрасное, что существует в этом мире.

Она и раньше слышала лесть в свой адрес, но эти слова были совсем непохожи на лесть. Возможно, все дело в его молодости…

Среди присутствующих был кардинал Лотарингский. Он понял, что чувственная половина Марии устала от томительного ожидания. Она так долго отказывала себе в удовольствии. Мария жаждала любви. Ее идеальный любовник не пришел к ней, и она была готова искать сама. В ней кричала чувственность, а здесь, рядом, был красивый юноша, говорящий необычные комплименты, юноша королевских кровей, католик, как и она… Он вполне может стать ей мужем.

Она не стала разбираться, кто он на самом деле. Он подходил к ее идеалу, и она затрепетала от страсти, которая начала охватывать ее…

Они танцевали… Дарнлей, вне сомнения опытный в таких делах, понял, что произвел на королеву хорошее впечатление. Он поверил, что может стать королем Шотландии. Его тщеславие еще более возросло, когда он представил себе свое будущее… Отец был прав. Он все должен делать с большой осторожностью. Ему лучше вести себя скромно, нежели дерзко. Нельзя забывать, что она — королева. Если он продолжит вести себя так же, как и этим вечером, через несколько недель она влюбится в него до беспамятства. А потом…

В сознании возникли восхитительные картины: Дарнлей, король Шотландии, в блистающей короне… и страстная женщина, очень красивая женщина, безумно влюбленная в него…

Он был грациозным танцором, и королева снова и снова выбирала его для танца… Потом принесли факелы… Они танцевали танец с факелами, в котором танцующие передают факелы друг другу. Они станцевали и французский танец, где партнеры целуют друг друга. Мария опять была в паре с Дарнлеем, и тот поцелуй, которым они обменялись, был полон смысла, ясного им обоим.

И с этого момента королева полюбила Дарнлея. Ей уже было ясно, кто станет ее мужем. Ей подумалось, что все дело в том, что он самый красивый и очаровательный молодой человек из всех, кого она когда-либо встречала. Вспомнила ли она о том, что она обязана выйти замуж, что она устала ждать и что много людей и сил вокруг нее стараются расстроить союз с королевскими домами Франции или Испании? Вспомнила ли о Елизавете, которая была против брака с Дарнлеем, и что выйти замуж за него означало рассердить английскую королеву.

Она не думала обо всем этом, она уже ни о чем не думала…

Пока служанки помогали Марии раздеться, все вместе обсуждали Дарнлея.

— Очень красив! — единодушно признали все.

— Он так изящен в танце! — сказала Мария.

— А я обратила внимание на то, как он поцеловал вас во время танца, — собравшись с духом, выпалила Битон.

— Ну и что из этого? Поцелуй в этом танце так же нужен, как хлопки в ладоши в танце прачек.

— Да, да, Мадам, все так, — согласилась Битон, — но не всегда это делается с таким удовольствием.

Мария в притворном смущении прикрыла ладошками щеки.

— Ливи, дорогая, — обратилась она к Мэри Ливингстон, чтобы сменить тему, — ты что-то очень тихая сегодня.

Ливи подошла к королеве и, опустившись, положила ей на колени голову.

— Мадам, — сказала она, — помните, в детстве мы поклялись, что никто из нас не выйдет замуж раньше чем вы?

— Да…

— Вы были в замужестве… потом стали вдовой, а из нас никто так замуж и не вышел. Кто же теперь? И вот появляется этот красавец лорд Дарнлей…

— Ливи, да что ты там бормочешь, уткнувшись мне в юбку? Ну-ка, сейчас же встань, чтобы мы могли видеть тебя!

Но Ливи осталась стоять на коленях.

— Все понятно, — сказала Флем. — Лорд Семпил долго упрашивал ее выйти замуж за него, а она все отказывалась, говоря, что поклялась в верности королеве.

— Ливи, этого быть не может! — воскликнула Мария. — Да это же просто смешно! Ты любишь его?

— Да… но…

— Ливи, решено: ты выходишь замуж за лорда Семпила… и немедленно! Я просто настаиваю!

— Ах, Мадам, — сказала Флем, — может, не надо так быстро? Иначе, господин Нокс весь изойдет злостью по поводу бедной Ливи и Семпила…

— Да какое нам дело до Нокса?! Ну и пусть злится! Ливи, милая моя, у тебя скоро будет такая восхитительная свадьба! Мы устроим маски… пир горой… танцы…

— И ты, дорогая, — подытожила Флем, — опять будешь танцевать с лордом Дарнлеем!

— Флеминг, да ты просто несносна! — воскликнула Мария. — Я танцую с Дарнлеем… ты — с Мэйтлендом… Давайте же радоваться! Вы же знаете, до чего я люблю устраивать свадьбы! Разве может быть что-то радостней, чем сыграть свадьбу милой Ливи?

— А как насчет своей собственной? — полюбопытствовала Битон.

Настали восхитительные дни. С каждым днем она все больше влюблялась в Дарнлея.

Он был удивительно приятным молодым человеком. Он старался понравиться всем. Граф Меррейский поглядывал на него с подозрительностью, но юный лорд Дарнлей, казалось, и не замечал этого. Он держался с Джеймсом откровенно; сходил с ним послушать Джона Нокса, причем слушал так внимательно, что даже Нокс, зная, что Дарнлей — католик, был польщен. Он почтительно относился к Мэйтленду и прочей придворной знати, как бы желая сказать:

— Мне не достает вашей мудрости, но, прошу, вспомните, я еще так молод…

Мария радовалась, что он и Давид Риччо быстро поладили друг с другом. Дарнлей ничем не показывал, что Риччо в чем-то ниже его. Бывало, его видели прогуливающимся рука об руку с пьемонтцем или упрашивающим Риччо спеть или поиграть на лютне.

— Я хочу быть как можно ближе к Вашему Величеству, — сказал он Марии. — Когда я сплю, при мне моя шпага. Я готов защитить вас в любую минуту…

Мария в ответ улыбнулась:

— Но никто не причинит никакого вреда мне.

— А вдруг они рискнут? Я хочу быть первым, кто защитит вас.

Каким же очаровательным, простым и невинным он казался!

…Мария, Дарнлей, Томас Рэндолф и Мэри Битон играли в карты. Рэндолф был весь в расстроенных чувствах из-за симпатий Марии к Дарнлею, а ведь он так старался устроить брак Марии и Лестера. А Марии было страшно любопытно, что он обо всем этом думает. Елизавета, должно быть, уже жалеет, что вообще позволила Дарнлею уехать из Англии…

Рэндолф и Мэри Битон выиграли у королевы и Дарнлея, и по уговору Дарнлей должен был вручить Мэри выигрыш — брошь, кольцо и наручные часики.

— Мадам, — обратился Дарнлей к Марии, когда игра закончилась, — я смиренно прошу вашего прощения за такую ужасную игру.

— Да, неважно вы сегодня играли, — согласилась она. — Знаете, казалось, вы вовсе об игре и не думали…

Он поднял на нее голубые глаза и сказал:

— Мадам, потому что рядом были вы…

Она положила ему на плечо руку и чуть приблизилась к нему… Ее тело кричало желанием… Марии так захотелось оказаться сейчас с ним наедине и сказать:

«Я люблю тебя… Мы обвенчаемся вскоре, но ведь мы можем стать любовниками уже сейчас».

Она развернулась и пошла прочь, дрожь страсти сотрясала ее. Она слышала его тихий и нежный голос:

— Мадам… Мадам… если бы я только осмелился…

Вот и справили шумную свадьбу Ливи и лорда Семпила…

— Теперь все будет не так, как прежде, — с грустью сказала Мария. — Милая Ливи, конечно, частенько будет бывать у нас… Нельзя быть такими эгоистами… Ведь ей же иногда захочется быть и вместе с лордом Семпилом… Как жы мы будем скучать по ней!

Вот Ливи и вышла замуж! — задумалась Мария. — Мне тоже пора… Настало и мое время… и здесь, рядом со мной, тот, кого я люблю…

Она могла говорить о Дарнлее до бесконечности.

— Что вы думаете о нем, Давид? — спросила она как-то Риччо.

— Лорд Дарнлей достоин вашего внимания…

— Давид, я так рада, что вы с ним друзья. Я бы не перенесла, если бы оказалось наоборот…

Давид прекрасно понимал, что творится в ее душе. Мария была в ознобе страсти, той страсти, которую всегда подспудно чувствовал Давид. Давид сам грезил о том, чтобы разбудить в Марии желание, но очень хорошо понимал, как опасна роль любовника королевы для простого придворного музыканта. Уж лучше быть просто секретарем и советником…

Все, о чем мечтал Давид, само шло ему в руки. Сам Папа Римский отметил его хороший труд при Дворе Шотландии. Сам Папа отправил ему послание. Казалось невероятным, что могущественный Папа шлет ему доброжелательные письма! Ему, Давиду Риччо, который, когда только прибыл в Шотландию, спал в домике привратника, не имея собственного угла! И Давид, и Папа хотели вновь обратить Шотландию в католическую веру. Папе совершенно не хотелось видеть Шотландию под влиянием Испании или Франции. Мечтой Папы была католическая Шотландия, стоящая против протестантской Англии. Дарнлей был любимцем Папы, а по этой причине и Давида Риччо. Давид понимал, что, когда королева и Дарнлей поженятся, Папа будет слать ему еще более дружеские послания, и потому Давиду будет еще больше почета и уважения.

Давид произнес:

— Мадам, некоторые в королевстве совсем не в восторге от Вашего интереса к этому молодому человеку.

— Я надеюсь, вы — не среди них?

— Мадам, я рад видеть вас счастливой, и мне ничего не остается, кроме как порадоваться за вас.

— А если бы я вышла замуж за лорда Дарнлея, Дэви? Что бы вы тогда сказали, мой преданный секретарь?

— Я бы сказал, что вы и Дарнлей будете счастливой парой. Я бы должен сказать: «Да хранят вас святые! Пусть все счастье и все богатства мира станут вашими!»

— Дэви! — воскликнула она. — Мне всегда так хорошо и легко с вами!

— Я прошу вас по возможности держать в секрете ваши чувства. Кое-кто постарается сделать все, что угодно, чтобы расстроить этот брак.

— Я запомню это, Дэви.

Она вспомнила слова Давида на свадьбе Ливи, когда сидела рядом с Рэндолфом, наблюдая за танцующими.

— Моя королева печется о вашем благополучии, мадам, — сказал Рэндолф. — Она надеется увидеть и вашу свадьбу…

— Я постараюсь как можно быстрее обрадовать вашу королеву, — сказала Мария.

— Я молю Господа, чтобы вы сделали удачный выбор.

— Все в руках Всевышнего.

— Господь уже предлагал вам человека, Мадам.

— Вы о ком?

— Лорд Лестер — изумительный человек, по словам моей королевы.

Мария прервала его, шутливо сказав:

— Как раз тот, кого она взяла бы в мужья, решись она выйти замуж?

— Вы абсолютно правы, Мадам.

— Ах, господин Рэндолф, ваша госпожа будет мне замечательной сестрой, и я отплачу ей тем же.

Тут подошел Дарнлей и пригласил ее на танец. Она встала, грациозно протянув ему руку. Рэндолф мрачно посмотрел на них.

Танцуя с королевой, Дарнлей сказал:

— Как же счастливы эти двое: Семпил и Мэри Ливингстон…

— Они любят друг друга, и разве это не прекрасно? — Это самое прекрасное, что только может быть на свете. Мадам… но я не могу решиться сказать…

— Вы должны сказать! Ну, говорите же! Что такое? Я настаиваю…

— Если бы я хоть на чуть-чуть мог забыть, что вы — королева… Если бы я мог увидеть вас наедине…

— Это очень сложно для королевы принимать наедине молодого человека, — игриво произнесла она.

— Если б вы не были королевой, мы сбежали бы с этого бала…

— И что потом?

— Ну… потом… я бы попробовал объяснить…

Глаза Марии загорелись огнем, когда она произнесла:

— Я хочу услышать ваши объяснения.

— Но, Мадам, пожалуйста, наедине! Если бы такое только было возможно… Правда, я не ручаюсь за себя…

— А почему вы должны за себя ручаться? Мы будем абсолютно свободны…

— Свободны, Мадам?!

— Свободны говорить то, что хочется.

— Мадам, так вы имеете в виду… Простите меня… но я не могу поверить тому, что сейчас услышал.

Он знал, что королева безумно любит его. Он был уверен, что, окажись она с ним наедине, она не сможет устоять перед ним. Путь перед ним будет чист: однажды сдавшись, она не будет более противостоять ему. Он станет любовником королевы, и корона Шотландии у него в руках!

Какой же восхитительный прожект! Она молода и красива, она страстна и будет вести главную игру в их любовном романе. Пусть все будет так, как она хочет. Она по уши влюблена в молоденького и, как ей кажется, неопытного мальчика. Он должен сыграть роль зеленого, больного любовью юнца, мальчика, неопытного и мечтающего, чтобы его вели за руку.

Она прошептала:

— Хотите увидеть меня наедине, приходите вечером в мою комнату. Битон впустит вас. Когда в замке станет тихо… и все лягут спать…

Она сжала его руку, но более уже не танцевала с ним, испугавшись, что выдала страсть, охватившую ее.

Ей не нужен был никакой брак с Испанией, ее не волновали ни чувство собственного достоинства, ни гордость, ни даже мысль о том, что она — королева. Ее не беспокоило ничто, кроме любви к Генриху Дарнлею.

— Мадам, ну разве это разумно? — спросила Битон.

Мария в гневе повернулась к ней:

— Разумно?! Что ты имеешь в виду? Ему нужно поговорить со мной. Почему же я не могу его выслушать?

— Но, Мадам, в одиночестве, в своей спальне?

— Какая же ты нахалка, Битон!

Сетон не сказала ничего, а лишь посмотрела с тревогой на королеву. Марии не хотелось встречаться с ней взглядом.

Флем подумалось, что брак Ливи не дает покоя королеве. Именно из-за этого брака королева теперь думает, что она тоже влюблена и у нее тоже должен быть любовник.

— Ваше Величество обвенчается с ним, — мягко сказала Флем, — и потом все будет хорошо…

— Ты слишком много болтаешь, — сказала Мария. — Принеси-ка лучше мою мантию из белого бархата.

— Белый бархат становится для Вашего Величества более важным, чем что-нибудь еще, — проговорила Флем.

Мария с трудом прислушивалась к тому, что говорят. Ее вдруг охватила дрожь. А вдруг он не придет… Нет, нет, он, конечно, придет…

Раздался стук в дверь.

— Битон, скорее!

Битон была уже у двери.

— Входите быстрее, лорд Дарнлей. Никто не должен вас видеть.

Мария поднялась… Белоснежный бархат мантии облегал ее тело, длинные каштановые волосы рассыпались по плечам…

— Оставьте нас, — прошептала она, и три подруги молча быстро покинули комнату.

— Мадам… — начал Дарнлей.

Он хотел, было, опуститься на колени и взять ее за руки, но она бросилась к нему в объятия, и ее пальцы заскользили в безудержной ласке по лицу и шее Дарнлея…

Он робко обнял ее…

Это было пределом его мечтаний. Ему не нужно было уговаривать ее, ему не нужно было делать ничего, кроме как слушаться ее, потому что страстная королева приказывала ему стать ее любовником…

Мария действительно решила выйти замуж за Дарнлея. Однако Давид предостерег ее. Протестантская знать во главе с графом Меррейским была против этого брака. А Мария не могла дождаться свадьбы, хотя теперь у нее и была возможность видеться с Генрихом наедине.

Она не переставала придумывать все новые и новые подарки для него. Она заказала своему портному Уильяму Хоппрингелу красивый камзол для Дарнлея. Камзол сшили из черного бархата и украсили серебряными кружевами. Затем портной должен был сделать еще кое-какую одежду из тафты и шелка, и все это для лорда Дарнлея. У Джонни Деброу, лучшего шляпных дел мастера в Эдинбурге, заказали для Генриха несколько шляп. Флеминг Алльярд должен был изготовить несколько пар обуви. Были также заказаны сорочки и брыжи, и все делалось из самых лучших тканей.

На заказ были сделаны и драгоценности.

Она все еще пребывала в уверенности, что ее намерение о замужестве — секрет для остальных.

Нетерпение Дарнлея возрастало. Он уверял ее, что корона Шотландии вовсе не интересует его, но ему ужасно хотелось оповестить весь мир, что он — любовник королевы.

Она верила ему. Он ведь так молод и держался так непосредственно и, как и она, не ведал доселе страсти.

Произошла лишь единственная грустная история, которая подпортила радость этих дней.

Все стряслось по вине графа Босуэла. Он оставил свой пост капитана шотландских гвардейцев во Франции и прибыл в Шотландию. И теперь он отправил посыльного к королеве, умоляя разрешить ему вернуться ко Двору.

— А почему бы и нет? — спрашивала себя Мария. — По обвинению Арана он оказался в тюрьме, но теперь-то известно, что Аран сумасшедший. Мы были несправедливы к Босуэлу.

Ее брат граф Меррейский, который все более и более мрачнел, наблюдая за ней и Дарнлеем, заверял ее, что это почти что глупость — вернуть Босуэла.

— Этот человек рожден, чтобы создавать проблемы, — говорил он. — Он сеет раздор. Без него в Шотландии было спокойнее.

Но королева не желала его больше слушать. Теперь она сама, с помощью Риччо, принимала решения. Она сожалела о поведении южанина, но что-то было в его характере, что привлекало ее.

— Я думаю, что разрешу ему вернуться, — сказала она.

Граф Меррейский пришел в ярость. Он любил сестру, но только когда она следовала его советам и не мешала править страной. А сейчас он почти ненавидел ее… Казалось, она становится ему врагом. Ну почему она — глупая девица — носит корону?! Ведь он больше годится для этого. Ему жутко не повезло, он родился бастардом. Мысль об этом была в нем как жгучая язва, корежившая его, разрушающая то неплохое, что было в его характере… Он почти был готов вырвать власть из рук сестры.

Ему совсем не хотелось видеть здесь Босуэла. Босуэл был его врагом. Он ведь может прознать, что Джеймс Стюарт пытался отравить его… Было совершенно ясно, что Шотландия тесна для них двоих.

Удержать Босуэла на стороне было не так уж и сложно, и его бывший слуга, вернувшийся в Шотландию Дэнди Прингл, мог очень даже неплохо помочь в этом деле.

Граф Меррейский приказал ему приехать в Эдинбург и явиться к королеве.

— Прежде чем Ваше Величество вновь позовет Босуэла, — сказал граф Меррейский, — я думаю, вам будет интересно послушать этого человека.

— Кто он? — спросила Мария.

— Один из тех, кто был на службе у Босуэла во Франции и кому кое-что известно о его личной жизни. Он скажет вам, что Хепберн один из самых страшных развратников в Шотландии.

— В Шотландии много развратников, больших и маленьких. Неужто он так сильно отличается от остальных?

— Нет, Мадам, — сказал Джеймс, — не сильно. Но этот человек больше, чем развратник. Он рассказывал грязные сплетни о некоторых именитых людях.

— Это о вас, что ли, брат мой?

— Возможно, дорогая сестра, но мне не довелось услышать. Я имел в виду вас…

— Что он говорил?

— Вот я и позвал Прингла, чтобы он рассказал, что его господин говаривал про вас при своих слугах.

— И что же, я должна выслушивать пересуды слуг?

— Если это касается вас, то, несомненно, должны.

— Позовите его.

Прингл опустился на колени перед королевой.

— Так вы были на службе у графа Босуэла во Франции?

— Да, Ваше Величество.

— И он часто говорил обо мне в вашем присутствии?

— Не часто, Ваше Величество, но бывало.

— Он плохо отзывался обо мне?

— Да, Ваше Величество.

— Что он говорил?

— Среди всякого прочего, он говорил, что сложи вместе вас и королеву Англии, все равно не получится даже одной настоящей женщины. Он сказал, что у королевы Англии был любовник граф Роберт Дадлей, но вот если бы у вас был кто-нибудь другой вместо вашего дяди, кардинала, то может и можно было бы сделать из вас двоих одну нормальную женщину…

Мария вспыхнула от гнева.

— Уберите отсюда этого человека! — закричала она. — Да как он смеет произносить такие грязные сплетни? Да как он посмел даже подумать такое?

Граф Меррейский сделал знак Принглу, чтобы тот поскорее убирался прочь.

— Прингл лишь повторил слова этого плута, — сказал он, как только они остались одни.

— Господи, как же это отвратительно!

Мария, страшно стыдясь, что про нее говорят такие вещи, бросилась в объятия к брату и горько расплакалась.

Граф Меррейский успокоил ее. Он выиграл этот поединок: Босуэлу не позволят вернуться к шотландскому Двору.

Холирудский дворец кипел весельем. Никогда еще Мария не чувствовала себя такой счастливой. Ей постоянно было нужно, чтобы любовник находился рядом; не видеть его было просто невыносимо. Болезнь не беспокоила ее; на бледных обычно щеках играл нежнейший румянец, а смех ее частенько разносился по замку.

Вокруг нее сгущались тучи, но она и думать об этом не хотела. Она отпустила на волю всю свою страсть.

Она совершенно не понимала, что выдает себя. Не прислушивалась она и к предостережениям Давида о том, что графу Меррейскому все известно о ней и Дарнлее и он сделает все возможное, чтобы помешать этому браку. Из Англии возвратился Мэйтленд, но голова его была занята делом, для него более важным, чем королевская свадьба. У Мэйтленда умерла жена, и он положил глаз на Флем.

Флем и королева очень сблизились друг с другом в последнее время. Обе женщины были во власти любви; они часто шутили вместе, и их заливистый смех заполнял комнаты замка.

Давид упрашивал королеву прислушаться к тому, что он говорит. Граф Меррейский собирал армию, чтобы выдворить из страны Босуэла. Неужели нужна целая армия, чтобы выставить из Шотландии единственного человека, который тем более уже вернулся во Францию? Почему бы Джеймсу Стюарту просто не распустить тех, кого он собрал? Давиду все было ясно, и он очень хотел, чтобы Мария тоже поняла, что же происходит вокруг.

Но Мария вела себя безрассудно. Казалось, она купается в любви. В любовной истории с Дарнлеем все исходило от нее. Она — королева и защитит Дарнлея от Джеймса Стюарта, собиравшегося уничтожить его. Давид прекрасно понимал, что Мария полна решимости показать Шотландии всю свою власть.

А в это время Дарнлей лежал в постели с корью. Королева совершенно потеряла голову, и, хотя болезнь была не так уж и серьезна, Мария настояла, чтобы он остался в замке Стирлинг и она могла бы ухаживать за ним. Она не покидала его комнату, и уже ни у кого не оставалось сомнений в ее намерениях.

Джон Нокс призывал теперь паству обратить внимание, что королева обхаживает своего любовничка в самой неприличной форме.

— Господь, — заявлял он, — видит все грехи Марии Стюарт. Она расплатится за каждый из них!

Королева Англии, прослышав о речах Джона Нокса, всенародно объявила, что потрясена до глубины души. Королева… ухаживает за больным молодым мужчиной… Это — разврат!

— Королева Англии, — сказала Мария, — отстаивает свое достоинство, но она защищает то, что для нее потеряно навсегда…

Марии было неведомо, что королева Англии успешно несет в Шотландию раздор. Вместе с Сесилом и Дадлеем они веселились по поводу достоинств Дарнлея.

— Пусть она подождет самую малость, — говаривала Елизавета. — Вскоре этот юнец покажет свое истинное лицо. Ему нужно лишь убедиться, что королева в его сетях.

Последнее время, выздоравливая, Дарнлей сделался сварливым. Мария заметила, что некоторые из его слуг ходят в синяках. До нее дошли слухи, что Дарнлей нещадно бьет их, но она была так счастлива, что не придавала этой болтовне особого значения.

Для Марии был такой праздник, когда он выздоровел окончательно, что она с несколькими служанками, в том числе и со своими тремя тезками, нарядившись в одежды простых горожанок, отправились на улицы Эдинбурга, обращаясь к людям с просьбой дать несколько монет для бала, который они собирались устроить.

Когда стало известно, что во главе этих якобы небогатых женщин, была сама королева, пересуды о Марии разгорелись с еще большей силой. Джон Нокс раскричался громче, чем когда-либо, а королева Англии потихоньку складывала в копилку о Марии все то, над чем можно позлорадствовать и на людях, и в личных беседах.

Теперь, после выздоровления Дарнлея, Мария решила не затягивать со свадьбой.

На дворе стоял май — три месяца с тех пор, как Дарнлей появился в Шотландии. Марии очень хотелось узаконить их союз. Она чувствовала себя немного неуютно. Сначала строгая мораль Шотландии была нарушена пресвитерианской Церковью, а теперь вроде как сама королева Шотландии делает то же самое.

Она вызвала к себе брата и сказала о своем намерении выйти замуж за Дарнлея. Мария приготовила бумагу, которую попросила Джеймса подписать.

— Какую бумагу?! — воскликнул граф Меррейский.

— О вашем согласии на этот брак и что вы сделаете все, чтобы устроить это дело.

— Мадам, это невозможно. Это расколет Шотландию.

— Отчего же?

— Среди шотландской знати множество тех, кто категорически против этого брака.

— Это вы о себе, что ли, говорите?

— И о себе тоже, Мадам.

— Это все потому, что вы боитесь. Вы опасаетесь, что мы возвратим Шотландию к католической вере, а реформатская Церковь и вы лично окажетесь не у власти.

— Вы слишком молоды, Мадам, чтобы…

— Я уже достаточно взрослая, брат. Когда ты был в моем возрасте, ты мечтал править Шотландией. Я теперь делаю то же самое.

— Тебе не добиться этого через брак с Дарнлеем.

— Я — королева и сама выберу, за кого мне выходить замуж.

— Делая выбор, ты не можешь не думать о своем народе…

— Мой народ поддержит мой выбор.

— Никогда! — в ярости заорал граф Меррейский.

— Ты забываешься, брат.

— Нет, это ты забываешься, дорогая сестра. Ты ведешь себя, как шлюха, со своим смазливым мальчишкой. Он спит с тобой в твоей постели. Весь Двор знает об этом. Я прошу тебя, пока еще не очень поздно, если тебе дорога твоя корона, оставь эту дурную жизнь…

— Ты цитируешь господина Нокса… А ведь есть кое-кто, кто подрежет ему когти.

— Ты не понимаешь, что говоришь.

— Я очень хорошо понимаю, что говорю. Подпиши эту бумагу, и я буду считать тебя хорошим подданным.

В ответ на это граф Меррейский резко развернулся и вышел из комнаты.

Несколько позже пришел Давид с новостью, что Джеймс собрал вокруг себя вооруженных людей. С ним вместе Аргайл, Шательеро, Керколди — весь цвет шотландской знати. Граф Меррейский был проницательным человеком. Он никуда не вел людей, а лишь намекал, что может случиться. Это и было его ответом Марии.

…Она меряла шагами комнату. Угроза гражданской войны не пугала Марию. Она больше не легкомысленная девочка, а женщина во власти чувств, и эти чувства делали ее бесстрашной.

— На его стороне англичане, — сказал Давид. — Елизавета обещала оружие и людей.

— Даже если весь мир будет против меня, мне нет никакого дела до этого, — сказала Мария. — В конце концов я стану королевой Шотландии.

— Жители гор могут поддержать Ваше Величество, — сказал Давид. — Выпустите из тюрьмы Джона Гордона и дайте ему титул графа Хантлея. Есть еще один человек, кому вы можете доверять — Босуэл. Позовите его. Он только и ждет этого и не упустит возможности отомстить вашему брату. Он будет предан вам даже только в благодарность за возможность вернуться в Шотландию.

— Этот человек?! Да вы помните, что он говорил обо мне?!

— Забудьте старые обиды, Мадам. В этом есть отчаянная необходимость. Да, он сквернословил о вас, но он хороший воин и самый мужественный человек в Шотландии.

Мария отправила за Босуэлом и дала Гордону титул графа Хантлея. Новоявленный граф спустился с гор с тысячами сторонников — народом решительным и нахальным. Все хотели свести старые счеты с графом Меррейским.

Они разбили лагерь вокруг Эдинбурга, и звуки их волынок были неплохо слышны во дворце. На улицах города мелькали шотландские юбочки и стальные шлемы. Со всей Шотландии стекались люди поддержать королеву в борьбе против Джеймса Стюарта.

Джон Нокс с опаской поглядывал на происходящее. Тщетно он пытался образумить их бесконечными проклятиями. Люди лишь наигрывали веселые мелодии в ответ на его речи. И хотя большинство собравшихся были протестантами, им было мало дела до Нокса.

У Марии были некоторые сомнения в лояльности собравшихся. Среди них был распутник Мортон, который долго взвешивал шансы королевы на победу над братом. Когда он решил поддержать Марию, она увидела в этом добрый знак. Еще был граф Рутвен, который поддержал ее потому, что его дети от первого брака приходились Дарнлею кузенами.

Бесспорно, у всех этих людей были свои корыстные интересы, чтобы быть на ее стороне, а не вместе с графом Меррейским.

Было одно дело, которое она хотела устроить прежде, чем все остальное — узаконить союз с любовником. Именно Мария была виновницей всего скандала, и события развивались только в худшую сторону. Получилось так, что граф Меррейский, который хотел уладить все тихо, был теперь настроен резко против. До него дошел слух, что королева — похотливая женщина и, что у нее было два любовника — Давид Риччо и Дарнлей. Ему на память пришла история с Шателяром… Джон Нокс яростно поддержал графа Меррейского…

В день свадьбы Мария была одета в траурные одежды. Ей было необходимо показать, что она соблюдает строгий королевский этикет, согласно которому, пока она не станет женой другого человека, она обязана появляться на всех официальных церемониях в траурном одеянии.

Граф Ленокс и граф Атолл препроводили ее в церковь и вернулись в замок за Дарнлеем.

В искрящемся драгоценностями костюме он был в таком контрасте со своей невестой!

Настоятель монастыря в Рестарлиге служил на церемонии венчания.

…Рука Марии легла на руку Генриха Стюарта, лорда Дарнлея, и вот они уже муж и жена…

Они вернулись во дворец порознь. Новобрачный должен был ждать ее в апартаментах, куда ее привели служанки.

— Так не годится! — воскликнул он, как только она вошла в комнату. — Мне не нравится этот черный наряд. Ты должна быть ослепительной невестой! Отложи-ка в сторону эти наряды скорби, теперь у тебя начинается новая жизнь!

Мария притворилась, что ей вовсе и не хочется этого делать, но скрыть ликование, что можно наконец избавиться от этих мрачных одежд, ей было так трудно.

В конце концов она надела сверкающее свадебное платье, специально приготовленное для нее.

— Самая прекрасная невеста на свете! — прошептала Флем, и Мария внезапно вспомнила, что уже слышала эти слова, когда венчалась с Франциском. Как же был не похож маленький Франциск на красавца Дарнлея!

Затем были пир и веселье. Новобрачный выпил вина немного больше, чем обычно, и начал, было, ругаться без всякой на то причины, но лицо его озарялось улыбкой, когда он слышал, что титулуется теперь как Генрих Стюарт, лорд Дарнлей, а также лорд Ардмарнрок, граф Росский, герцог Элбони и, к превеликой радости Ее Величества королевы Шотландии и Исландии, король этого королевства.

Наконец они остались одни. Это было именно то, чего Мария так долго ждала. Теперь она может отпустить себя на волю! Не было нужды ни в торопливых расставаниях на заре, ни в разговорах украдкой.

Но, к своему удивлению и огорчению, она обнаружила, что рядом с ней другой Генрих Дарнлей. По правде говоря, он выпил немного лишнего, и это было понятно, ведь те почести, что сегодня обрушились на него, немного вскружили ему голову. Он держался надменно и капризно, как бы говоря:

— Я теперь король!

Она с радостью уступила ему, но с утра начала замечать, что он отбросил ту маску, которую носил с момента появления при Дворе. С опасением Мария начала открывать для себя нового Дарнлея, человека, ради которого решилась даже на гражданскую войну в своей собственной стране…

Цепочка событий заставила Марию задуматься о других делах. Появился шанс разобраться с Ноксом, и Мария решительно взялась за это.

Дарнлей по ее просьбе и совету Риччо отправился в одну из пресвитерианских церквей послушать проповедь Нокса.

Марии было известно, что многие, кто поддержал ее, были протестантами. Ей хотелось показать им, что хоть она и католичка, она все же намеревается придерживаться линии терпимости в религии, как и обещала по прибытии в Шотландию.

Угрюмый Дарнлей явился в церковь и уселся, развалившись, на скамье. Пышно разодетый и сверкавший драгоценностями, он настроил Нокса резко против королевы и себя. Тот не мог удержаться, чтобы не «зацепить» молодого человека.

— О, наш Господь, — завопил Нокс, цитируя книгу Исайи, — перед Тобой встали другие, кто властвует над нами, но мы признаем только Тебя!

Он стал говорить, что за свои грехи люди наказаны тем, что на них ниспосланы тираны. Господь отправил мальчишек и женщин, чтобы те правили ими.

Не было ничего более обидного для Дарнлея, чем упоминание о его молодости. Дарнлей сжал руки и свирепо посмотрел на Нокса, но Нокс был не из тех, кого можно было запугать в его собственной церкви.

— Господь покарает того, — заявил он, — кто в союзе с кокоткой! В эти ужасные дни они объединились в идолопоклонстве!

Дарнлей, чутко ощущавший свое новое положение, не мог легко стерпеть нанесенное оскорбление. Он встал, кликнул слуг, сказав, что ему надо откашляться, и покинул церковь.

Мария расчувствовалась, прослышав о том, что произошло.

Она ни в чем не винила мужа; в ее глазах он все сделал правильно. Напротив, настроенная на браваду и воодушевленная мускулистыми людьми в стальных шлемах, заполонившими улицы города, она отправила за Ноксом.

— Господин Нокс, — воскликнула она, когда он явился перед нею, — вы оскорбили короля…

— Я говорил только по Библии, Мадам, — возразил Нокс. — Король, желая угодить вам, на мессе проявил неуважение к Господу, а за это Всевышний накажет его, и орудием наказания он сделает вас.

— Да как вы смеете произносить такие дурные речи! — закричала Мария.

— Я говорю лишь то, что приказывает мне Господь, Мадам.

— Либо вы прекращаете проповедовать, пока король и королева в Эдинбурге, либо вы жестоко поплатитесь за свои речи!

Сделав это предупреждение, Мария отпустила Нокса, а он с еще большим жаром стал призывать знать прихода к восстанию против королевы. Однако Мария не отчаивалась. Ее вдохновлял вид горцев, разбивших палатки вокруг города. То здесь, то там под звуки волынок на улицах города мелькали шотландские юбочки и стальные шлемы. Город заполнили широкоплечие сильные солдаты — люди, не ведавшие страха, сплотившиеся вокруг своей королевы.

В Эдинбург возвратился Босуэл, рвавшийся услужить королеве. Люди Хантлея и приграничные воины Босуэла являли собой грозную силу, и до чего же отрадно было королеве видеть такую поддержку.

А Нокс ужаснулся от того, что видел перед собой. Вот уж чего он совсем не ожидал, так это найти противника в лице самой королевы. Видя солдат на улицах города, он слышал, как Господь советует ему проявить благоразумие…

Мария оказалась готовой возглавить армию, для которой, как говорили, лучшего командующего, чем Босуэл, найти было просто невозможно.

Муж королевы был единственным человеком, кто был недоволен новым командующим.

Хотя Дарнлей и звался теперь королем Шотландии, брак с королевой не принес ему того, о чем он мечтал. Он пришел в ярость, осознав, что в нем никто не видит короля. Он был в страшной обиде на надменного Босуэла; он переругался со многими из шотландской знати, и из-за своей сварливости очень быстро стал ужасно нелюбим даже теми, кто поддерживал Марию.

Он ходил надутый и, когда Мария мягко спросила его о том, что произошло, заорал:

— Мадам, грустно видеть, что мошенники и ловкачи более предпочтительны, чем честные люди!

— Генрих, милый, о чем ты? — спросила Мария.

— Этот злодей Босуэл… будет во главе твоей армии?! Ты что, сошла с ума?! Он разбойник!

— После Керколди, который на стороне наших врагов, Босуэл — лучший командующий во всей Шотландии!

— Лучший командующий?! А как же мой отец?

— Твоего отца нельзя назвать самым лучшим командующим…

— Ты оскорбляешь мою семью, а значит, и меня! Возможно, мне лучше вообще удалиться… Возможно, я нашел бы друзей получше… честных друзей… которые любили бы меня…

Мария снисходительно улыбнулась, глядя на этого избалованного мальчика. Он был такой милый, даже когда ходил, надувшись. Она не могла избавиться от чувства удивительной нежности к нему.

— Генрих, подойди-ка ко мне и сядь рядом.

У Дарнлея был страшно угрюмый вид, когда он уселся рядом.

Мария отбросила золотые кудри с его лица, но он грубо оттолкнул ее руку.

— Зачем ты притворяешься, что тебе есть дело до меня? Ты приближаешь к себе этого грубияна и таким образом оскорбляешь мою семью!

— Милый мой, моя корона в опасности.

— Твоя корона! Ну конечно, все именно так. Это только твоя корона, которую ты не желаешь делить со мной. Ты обещала мне, что у меня будет все, что я пожелаю. И вот мы поженились, и все изменилось.

Мария пристально посмотрела на Дарнлея.

— Мы поженились, и все изменилось… Генрих, что происходит с тобой? До брака ты был… так скромен… и нежен… Это был обман? Ты притворялся, чтобы достичь того, чего до нашего брака у тебя не было?

Глаза его сделались хитрыми, как у лисы. Он обнял Марию и поцеловал ее, а затем усадил в кресло.

— Мария, — задыхаясь, заговорил он. — Мария, ты не любишь меня…

Он загадочно улыбнулся. Он отлично знал, что обладает властью над нею, ведь ее чувственность была разбужена именно им. Он мог получить от Марии все, что пожелает.

— Мария, прости меня…

— Родной мой!..

— Эти люди… вокруг тебя… они не уважают меня… Они словно говорят, что Мария — королева, а Дарнлей… Он всего лишь ее супруг и больше никто.

— Генрих, это совсем не так.

— Так покажи им, что это не так! Возьми командующим моего отца! Мария, милая, сделай это… просто ради меня.

Она была не в силах отказать ему ни в чем… Ее чувства были в его власти… Она была готова сделать все, что угодно, лишь бы угодить ему.

Босуэл и Генрих Дарнлей стояли напротив друг друга.

— Ее Величество, — произнес Дарнлей с такой ухмылкой, что у Босуэла руки сами собой потянулись к шпаге, — назначили моего отца командующим армией.

Лицо Босуэла сделалось багровым. Он был уверен, что командовать армией будет именно он. Он знал, что, если понадобится, люди пойдут за ним на смерть. Он обладал умением вести за собой, и люди так же боялись его, как и любили. Это было совершеннейшей глупостью назначить хилого Ленокса командующим армией. Более того, Ленокс был не чист на руку.

— Я хотел бы услышать это из уст самой королевы, прежде чем поверю сказанному, — угрюмо произнес он.

— Достаточно ли вам увидеть приказ, подписанный королевой, господин Босуэл?

Босуэл кивнул, и Дарнлей раскатал свиток, что держал в руках. Хепберн пробежался глазами по бумаге…

Глупая женщина! — подумал он. — Жизни преданных шотландцев поставлены на карту, а она ни в чем не может отказать этому щеголю!

Так мало прошло времени с тех пор, как он приехал, и уже есть опасность быть отправленным восвояси! Он склонил голову, но как только взгляды двух мужчин встретились, мысль об убийстве охватила Босуэла. Его руки сжались в кулаки. Он представил, как сжимал бы ладони на этой тщедушной шее, пока худосочный юнец не испустит дух. Во что бы то ни стало, надо избавить королеву от глупца, за которого она вышла замуж…

Никогда еще в жизни королевы не было таких изумительных дней. Облаченная в доспехи, скрытые под алым с золотым шитьем одеянием для верховой езды, она возглавляла свою армию! Рядом с нею ехал муж. Дарнлей сильно выделялся на фоне остальных позолоченными доспехами; он не забыл надеть и бархатные надушенные перчатки — недавний подарок королевы.

Чем ближе они были к границе, тем больше подданных Марии толпилось вокруг.

— Господь, храни королеву! — кричали они.

Молодость и красота короля и королевы приводила народ в неописуемый восторг. На их фоне пуританин Джеймс Стюарт выглядел совершенно невзрачно.

— Почему это она не должна сама выбирать себе мужа?! — бормотали люди. — Кто против этого? Граф Меррейский и сама королева Англии!

Многие часто и с горечью вспоминали о набегах на их дома, о мародерстве солдат английской королевы. Налетчики были друзьями графа Меррейского. Ну и пусть! Пусть Джеймс Стюарт якшается со своими дружками, а шотландцы сплотятся вокруг своей королевы!

Граф Меррейский чувствовал, народ не любит его.

Англичане, ожидая, как разовьются события, держались как бы в стороне. Елизавета отказала в той помощи, что обещала, и мятеж графа Меррейского, который дал бы ему власть над Шотландией, не удался. Джеймса выставили из страны, и вместе с ним Шотландию покинули Шательеро, Гленкайрн, Керколди и многие другие.

Джон Нокс взывал к Господу, пытаясь вернуть ссыльных в Шотландию. Последнее время он находил некоторое удовольствие в распространении грязных сплетен о королеве и Риччо. Он заявлял, что последний был шпионом Папы и рабом римской проститутки. Он говорил, что Давид Риччо овладел разумом королевы, так же как и ее телом.

— Неужто правда, — спрашивали друг у друга жители Эдинбурга, — что синьор Давид был любовником королевы?

Поговаривали, что он проводил многие часы наедине с королевой. Он, конечно, не красавец, но у него восхитительные глаза и он мастерски играет на гитаре. Люди верили, что гитара эта обладала магическим свойством. Она была сделана из черепахового панциря, жемчуга, черного дерева и слоновой кости. Каждый, кто слышал этот инструмент, терял власть над собой. Когда синьор Давид начинал играть на этой гитаре перед королевой, он так околдовывал ее, что она сама бросалась к нему в объятия.

Вот такие слухи витали по стране.

А тем временем из Лондона пришли ободряющие новости, касавшиеся приема Елизаветой графа Меррейского. Все произошло совсем не так, как Джеймс того ожидал. Королева приняла его крайне недоброжелательно. Все понимали, что это — уловки Елизаветы; всем было известно, что она обещала графу Меррейскому помощь, как только будет видно, что дела Джеймса идут успешно. Но Марию и ее друзей обнадежило, что Елизавета набросилась на него за то, что он хотел поднять мятеж против королевы Шотландии.

А у Марии все было бы ничего, но ее удручал Дарнлей, становившийся все более и более высокомерным и сварливым. Она сама была вспыльчива, и вот уже несколько раз она и Генрих серьезно ругались. Дарнлей изменился, это был уже не нежный любовник. Он все время унижал ее, а Мария частенько уговаривала себя:

— Надо бы радоваться, что Генрих ведет себя естественно, без всякой маски…

Постепенно она ушла в проблемы другого свойства — развивался скандал, связанный с Риччо.

…В церкви Канонгейта венчался граф Босуэл, а у стен храма толпился народ, чтобы поглазеть на новобрачных.

Граф Босуэл выглядел страшно довольным. Он радовался и этой свадьбе, и общему ходу дел. Наконец-то он здесь, в Шотландии, после стольких лет изгнания!

Ему нравилась невеста — Джин Гордон, сестра графа Хантлея. С этой женщиной он получал все, о чем мечтал. Она была богата, знатного происхождения, и, кроме того, очень славная.

Сейчас она смотрелась бледной и немного мрачноватой. Она, в отличие от Босуэла, была не так уж и рада этому браку. А Хепберну казалось странным, что она не бросается к нему на шею от радости. Он привык к тому, что женщины его любят.

Ей было всего двадцать лет. Белокурая, большеглазая, с длинным гордоновским носом, она выглядела холодной и неприступной, но Босуэл надеялся, что все изменится. За всю его жизнь не было ни одной, которая устояла бы перед ним…

Босуэл заручился согласием ее брата и королевы и сделал Джин предложение. Она сдержанно приняла его. Ее очень удивило, отчего же брат согласился породниться с этим южанином сомнительной репутации, почему он счел его достойным ее руки.

— Я не вижу, господин Босуэл, как может быть устроен этот брак, — ответила она на его предложение, — ведь я уже помолвлена с Александром Огивье.

— Огивье?! — воскликнул Босуэл. — Не беспокойтесь, я разберусь с ним.

— Разберетесь с ним? А мне совершенно не нужно, чтобы вы с ним разбирались. Я говорю вам, что мы помолвлены.

— Я получил согласие вашей семьи на этот брак, — угрюмо произнес он, а потом вдруг взял в ладони ее лицо и посмотрел в глаза нахальным взглядом. Это не произвело ожидаемого впечатления, и по ее лицу пробежала легкая тень отвращения, когда он крепко поцеловал ее в губы.

Конечно, ее протесты были бесполезны, и свадьба была устроена. Королева согласие дала, а брат Джин решил через этот брак объединить свои собственные успехи с успехами Босуэла. Босуэл очень нуждался в этом браке. Лорд Джон Стюарт, муж его сестры Жанет Хепберн, недавно скончался, и брак, на который Босуэл возлагал большие надежды, оказался для него почти бесполезным. А сейчас Гордоны вновь стали фаворитами, и Джин была весьма желанной невестой.

Огивье был не из тех, кто идет против королевы, и он не помешал этому браку. Желания Джин были здесь не в счет, и вот сейчас она — невеста Босуэла.

…Ее рука вяло лежала в руке Босуэла. Это все ерунда, — размышлял он. — Мы знаем, как это исправить.

Он чувствовал себя всесильным.

Королева хотела, чтобы церемония прошла в церкви Холируда, но Босуэл, заявляя, что он истый протестант, настоял на венчании в пресвитерианской церкви Канонгейта.

Королева с радостью дала согласие на этот брак. Ей нравился Босуэл; она даже забыла о тех сплетнях, что он распускал о ней, включая и то, что рассказал Прингл.

На церемонии королева была почетным гостем. Она приехала вместе с Дарнлеем, но он был мрачен и все бурчал, что эта церковь слишком уж простенькая, чтобы в ней венчался человек его же сословия… Вот церковь в Кинлоке — другое дело. Дарнлей, совсем недавно войдя в королевскую семью, терпеть не мог все, что не несло на себе печать королевского рода. Кроме того, он терпеть не мог Босуэла за мужественный вид да за то, что он оказался полководцем лучше, чем отец Дарнлея.

Мария нашла свадьбу не такой уж и веселой. Вид новобрачного подействовал на нее удручающе. Она четко помнила их первую встречу, что была во Франции, и его взгляд, заставивший почувствовать себя неловко. Сейчас, в шелковом, расшитом золотом камзоле с узкими рукавами и атласными вставками, с узкой полосой кружевных брыжей вокруг загорелой шеи, он казался еще более возмужавшим. Нежность тканей одежды лишь подчеркивала его силу. Эти мощные плечи, сильные руки, суровое лицо со следами множества приключений, чувственный рот делали мужа Джин Гордон совершенно непохожим на хорошенького молодого человека, за которого вышла замуж Мария.

Мария чувствовала угрызения совести, ведь Джин так хотелось выйти замуж за Александра Огивье. Мария неплохо знала Джин. После того как уехала Ливи, она стала одной из служанок королевы. У Джин был ровный характер, и она, возможно, окажет неплохое влияние на южанина.

…Джин должна гордиться, видя, как ведет себя Босуэл в поединках. Несомненно, он был победителем турнира, что должно быть очень приятно. Да, это был его день.

Какая же мощь должна быть в его теле! Мария легонько вздрогнула. В нем было что-то угрожающее. Ей было любопытно, неужели все эти истории о нем — чистая правда? Неужто он действительно такой хулиган, как о нем говорят? Правда ли, что у него было просто фантастическое количество женщин?

У нее не было и тени сомнения, что он нагл и жесток; в сравнении с ним ее Генрих выглядел не более чем безвредным младенцем.

Медовый месяц у Босуэла потерпел провал. Он был совершенно обескуражен, он абсолютно не понимал Джин. Ну разумеется, она, происходя из знатного рода, находила его манеры отвратительными. Он, было, рассмеялся ей в лицо, когда она обнаружила это и решила не предпринимать ни малейшей попытки как-то подправить их. Но ее отношение к нему задело его самолюбие. Еще ни одна женщина не вызывала у него такого интереса, не овладевала полностью его разумом, а ведь она была далеко не красавица. Ее бледное лицо, обрамленное песочными волосами, было столь безмятежным! Он обнаружил, что не в состоянии разрушить эту безмятежность.

Она совершенно не прониклась им в постели. Он любил ее с жестокостью и предпочел бы встретить сопротивление, но абсолютно ничего не было. Ее невозмутимое выражение лица, казалось, говорило ему:

— Да, я твоя жена и буду выполнять свои обязанности, даже если это неприятно…

Он, было, сменил жестокость на нежность, но это не оказало никакого эффекта. Ничто не могло расшевелить ее, и однажды, вновь наблюдая ее холодность, он подумал, что все это из-за Александра Огивье.

— Да будь он проклят! — заорал Босуэл. — Да окажись он здесь, я перережу ему горло, и ты увидишь, кто из нас лучше.

— Перерезанное горло не решает, кто лучше, а кто хуже, — сказала она ему в ответ.

— Это может решить, кто останется в живых, — угрожающе произнес он.

— Да мы вовсе и не обсуждаем вопросы жизни и смерти…

Когда Джин прибыла в замок Криктон, свой новый дом, она не выразила никаких эмоций по этому поводу. Что ей было думать об этих неприступных каменных стенах? Да разве можно такое сравнивать с прекрасными горами, где она жила? Но она ничем не выдала эти мысли. Она лишь пожала изящными гордоновскими плечиками и, казалось, приняла Криктон так же, как самого Джеймса Хепберна.

— Ну, — рявкнул он, — как тебе мой замок?

— Это мой дом, — ответила она, — и я обязана его любить.

Она взяла с собою в его замок несколько слуг своей матери, чтобы они убирали в доме, готовили и занимались шитьем. Он наблюдал, как она с головой ушла в эти дела, и его радовало, что вскоре он увидит свое жилище обновленным.

Его жена оставалась для него загадкой. Ее холодность была тем, с чем ему не доводилось сталкиваться. Он бы не потерпел такого от своей любовницы, но его жена заинтриговала его.

Никогда в жизни он не был предан так долго одной-единственной женщине. Все бы так и продолжалось, не случись Босуэлу однажды проходить мимо комнаты белошвеек своей жены.

Среди сидящих в комнате он заметил девушку, тотчас приковавшую его внимание. Она была миниатюрной, с бледным лицом и черными как смоль волосами, столь непокорными, что их было просто невозможно собрать под заколку. Босуэл заметил, как сияющие глаза девушки замерли на нем, когда он проходил через комнату. Остальные мастерицы скромно потупили глаза.

Он уставился на девушку, а она ответила ему таким же нахальным взглядом.

Он забыл о ней, но только до следующего дня. Он вновь появился в комнате белошвеек и увидел девушку. Она показалась ему подобной бокалу вина… Он почувствовал жажду и знал, что утолить ее можно лишь этим вином…

Такая девчонка и в этом доме?! — задумался он. — А почему бы и нет… если я не сделаю этого… тогда меня опередит кто-то другой.

Он отправил за Николя. Он все еще держал его в своих слугах, хотя знал, что тот таскает у него из карманов деньги и был участником заговора, когда его должны были отравить.

— Что это за девица в комнате белошвеек? — спросил Босуэл.

— Девица?! Ой, я уверен, вы говорите о Бесси Краффорд.

— С чего ты взял, парень?

— Да потому, что это единственная девушка в комнате, которая может заинтересовать вашу светлость. Мы поспорили с Габриелем, что она будет вашей до конца недели.

— Грязные плуты! — осклабился Босуэл. — Ну и когда у нас конец недели?

— Как раз сегодня, ваша светлость.

Босуэл так стукнул мальчика по плечу, что у того подогнулись коленки.

— Боюсь, ничего не выйдет… — сказал Босуэл.

Николя ухмыльнулся и сказал:

— Ваша жена, наводя в комнатах порядок, сбрасывает старую мебель в подвал… В том числе и старый диван… Он как раз там, в подвале… дряхлый… разваливающийся… но все-таки диван!

— Отправь девчонку туда за вином, — сказал граф.

— Слушаюсь, ваша светлость. И, наверное, надо закрыть потом дверь, а ключ отдать вам?

— Ох, и догадливый ты!

— Так не в первый раз, ваша светлость.

— Ну тогда ступай… Я хотел бы, чтобы ты выиграл спор у Габриеля.

Николя, хихикая, удалился.

Бесси слышала уже много всего о графе. О нем шептали, что уж если он на кого положит глаз, то эта женщина не может чувствовать себя в безопасности.

— Смотри на свою работу, — сказала ей пожилая Нэн, сидевшая рядом, когда через комнату прошел Босуэл. — Не связывайся с ним, моя девочка.

Бесси ничего не ответила. Она продолжала сидеть, но дрожь волнения охватила ее.

Выходя как-то днем из комнаты белошвеек, она наткнулась на поджидавшего ее Николя.

— Сходи в подвал, — сказал он ей, — и принеси-ка кувшин вина.

— А куда отнести? — спросила Бесси.

— Ко мне на кухню.

Бесси прихватила свечу, что ей дал Николя, и отправилась в подвал.

Она страшно не любила ходить туда. Подвал был темный и пахнул сыростью. И еще там была паутина, которая липла к лицу.

— Под ноги смотри, — сказал ей вслед Николя.

Она начала спускаться по лестнице и вдруг услыхала, что дверь за нею захлопнулась, и ключ повернулся в замке.

— Господин Николя! — испуганно закричала она. — Господин Николя!

Она бросилась вверх по лестнице и рванула дверь на себя. Она была права: дверь оказалась закрытой. Бесси поняла, что ее просто надули. Николя решил подшутить над нею. Она огляделась. Она не должна пугаться, это просто шутка. Слуги частенько подшучивали друг над другом. Ну что же, она должна сделать то, о чем ее попросили. Она возьмет бутылку вина, а потом, если дверь будет все еще закрыта, постучит в нее и попросит помощи.

Она отправилась в тот угол, где стояли бутыли вина, взяла одну из них, повернулась и увидела, что дверь открыта. Она с облегчением рассмеялась.

— Очень глупо, господин Николя, — сказала она. — И не думайте, что испугали меня.

Но когда человек, стоявший в дверях, закрыл ее вновь, но уже изнутри, и развернулся к ней, Бесси увидела, что это был не Николя, а граф. У нее оборвалось сердце, когда высокая фигура направилась к ней.

Он расхохотался так, что она выронила бутыль.

— Ваша… ваша светлость… — заикаясь, пробормотала она.

Она почувствовала сильные руки на своем теле.

— Я… я не понимаю вас… ваша светлость…

— Тебе не обмануть меня, Бесси, — сказал он. — Ты все отлично понимаешь, так же как и тогда, в комнате белошвеек…

— Нет, ваша светлость, я…

— Нет?! — заорал он. — Ну тогда я объясню тебе…

Он поднял ее на руки, как будто она была не тяжелее самой малюсенькой фляги с вином, и положил на диван…

Королева поплатилась за свое долготерпение.

Ее с мужем пригласили в дом одного из самых состоятельных бюргеров города. Дарнлей более не скрывал своего пристрастия к вину, и, что самое ужасное, он был пьяницей, который не знал удержу.

Он больше не скрывал своего истинного лица. Марии пришлось признаться самой себе, что он тщеславен, развратен и, просто-напросто, подлый человек. Он ругался с теми, кто не решался ответить ему; он шатался по улицам, приставая к женщинам, и подначивал дружков вести себя так же. Он хвастался, что королева настолько без ума от него, что ни в чем не может ему отказать.

Наблюдая за ним, Мария стала ощущать, что ее чувства к нему, пройдя через унижения, охладевают.

Она упрашивала его этим вечером пить поменьше. Он заорал, что не ее дело решать, сколько он должен пить. Она напомнила Дарнлею, что он приходится ей законным мужем. Он сказал с ухмылкой, что знает, как усмирить ее, если она не проявит к нему должного почтения.

Это оказалось последней каплей.

Попрощавшись с хозяйкой, она со слезами ярости на глазах, покинула дом.

Дарнлей напился до беспамятства и был доставлен друзьями в Холирудский дворец.

Она была в своей комнате, когда явился один из его друзей и сказал, что короля доставили во дворец и уложили в кровать.

Она сдержанно кивнула в ответ.

Слез больше не было, не было и разбитого сердца, потому что она сделала странное открытие: ей нет больше дела до Дарнлея.

Она не понимала себя. Безумная страсть, которой она была охвачена, сменилась на полное равнодушие. Чувство исчезло так же неожиданно, как и появилось. Она не понимала, как получилось, что она влюбилась в развратника. Она видела его теперь совершенно другим. Некогда прекрасные голубые глаза казались тупыми, нежный рот некрасивым. У нее возникло подозрение, что на самом деле она нуждалась не в любви Дарнлея, а в любовнике. Это было началом познания себя.

Она страшно опечалилась. Она мечтала о совершенном союзе и теперь горько разочаровалась. Мальчишеская наивность Дарнлея оказалась миражом, он являл собою сплошной порок. Как же он теперь повеселится над такой легкой добычей, попавшейся на его юношеское очарование.

Но было еще кое-что, заставившее ее принять решение: Мария ждала ребенка.

Возможно, беременность охладила ее к его объятиям; возможно, ослабевшая страсть позволила увидеть его настоящее лицо. Все это уже не имеет никакого значения. Она сделала свой выбор.

Она отправила пажа за Давидом Риччо с запиской, в которой сказала, что им нужно встретиться немедленно. И хотя была уже полночь, он явился незамедлительно. В Холирудском замке рано не ложились спать.

— Давид, — сказала она. — У меня есть секрет, который я хочу открыть только вам и больше никому. Я ненавижу Дарнлея.

— Мадам?!

— Это правда. Я внезапно поняла это. Я не любила его на самом деле. О браке было много болтовни, но ничего не вышло. Я думаю, что мне просто захотелось иметь любовника, а тут появился Дарнлей… Он казался самым подходящим. Сейчас я с неприязнью думаю о нем. Ах, Давид, вы, должно быть, думаете, что я была влюблена в него до безумия, да?

— Мадам, его поведение сегодня просто неприлично.

— Он ведет себя неприлично каждый день. Сейчас он такой, какой есть на самом деле… Надменный выскочка, пьяница и развратник. Посмотрим правде в глаза, Давид Как он вел себя с вами? Не говорите ничего. Я вам все скажу. Он был несносен, хотя, только появившись здесь и узнав о вашем влиянии на меня, держался более доброжелательно. Ведь это правда, не так ли, Давид?

— Да, Мадам.

— Вы согласны со мной, что этот брак — самая моя большая ошибка?

— Здесь есть и моя вина, Мадам. Я не могу забыть, как подталкивал вас к этому браку.

— Давид, милый, да, вы делали это, это правда. Но вы бы не подтолкнули меня к алтарю, если бы я того не захотела. А это уже моя ошибка, а не ваша. Мы оба были обмануты, но не надо ворошить прошлое. Я хочу избавиться от Дарнлея, и я сделаю это! Он никогда не поделит со мной корону!

— Да, Мадам, нельзя ему это позволить.

— Какое счастье, что я не успела дать ему права на корону. Тогда бы было слишком поздно. Ему более не будет показан ни один документ. Мы сделаем печать с его именем, и его подпись уже не понадобится. Мы обойдемся без его советов. Советоваться с ним?! Что может быть хорошего в его советах?!

— Мадам, он будет в ярости, узнав обо всем.

— Дэви, его ярость не имеет ровным счетом никакого значения. Я больше не дам ему шанса унизить меня так, как он сделал это сегодня вечером.

Давид улыбался, смотря на королеву. Он дорожил своим самолюбием, а Дарнлей часто унижал его. Давид знал, что когда-нибудь королева покинет мир детства, и радовался, что этот миг настал.

— Мадам, — сказал он, растягивая слова, — хорошо, что вы отсекаете графа Дарнлея от политических дел. У него нет ни малейшего понятия о вашей роли в мире политики. Его эгоизм и тщеславие разрослись до таких размеров, что он больше ничего не видит. Мадам, никогда еще ваши позиции не были такими сильными… Послания испанского короля прояснили его намерения. Он в восторге от поворота дел в Шотландии; он знает, что все это благодаря правильным действиям Вашего Величества по отношению к мятежной знати. Поступив так решительно с графом Меррейским, его друзьями и Джоном Ноксом вы очень порадовали короля Филиппа, и он намеревается помочь вам с укреплением вашего трона… Мадам, мне известно, что король Испании не видит причины, чтобы не ответить ударом по нашим врагам за границей в случае, если дела страны пойдут так же славно. Король Испании видит тот день, когда у протестантского бастарда отберут корону, на которую она не имеет ни малейшего права… Эта корона украсит ваше чело, Мадам.

— Королева Англии и Шотландии, Давид!

Глаза Марии засверкали от восторга.

— Это — моя мечта, Давид. Если мы станем одной страной, варварские приграничные набеги прекратятся. Мы будем единой землей; мы будем держаться вместе. Это — путь к миру, Дэви!

— Да, Мадам. День, когда вы станете королевой Англии, будет самым счастливым для меня.

— А Филипп действительно рассчитывает именно на такой исход событий?

— Он не сказал об этом напрямую… просто… все было сказано так, как можно было ожидать от человека осторожного… Я прошу Ваше Величество прочесть это послание.

…Они стояли, склонившись над столом, читая бумагу, когда дверь распахнулась от удара На пороге стоял Дарнлей: ворот ночной сорочки расстегнут… в беспорядке спутавшиеся волосы… лицо в пятнах… пьяные глаза…

— Так я и знал! — заорал он. — Так вы здесь… и вместе… Я знал, что поймаю вас. Теперь я знаю, то, что говорят о вас — правда… тайком встречаетесь… Королева Шотландии и плебей-музыкантишка… О, Господи!

С надменностью в голосе королева произнесла:

— Немедленно отправляйтесь к себе в спальню.

Дарнлей расхохотался:

— Не думайте, что вам удастся надуть меня, Мадам.

— У меня и в мыслях не было обманывать вас. Я просто говорю вам, что устала от вашего отвратительного поведения. Отныне мы будем жить порознь.

Дарнлей качнулся и икнул:

— Ах… так он ублажает тебя в постели… не так ли… этот плебей…

Мария встала и решительно направилась к нему, не в состоянии совладать с собственным гневом. Она схватила его за голову и тряхнула. Дарнлей уставился на нее посоловевшими глазами.

— Ведь это правда, — произнес он. — Он же твой любовник. Этот недоросток… который…

— Замолчите! — закричала Мария. — Или я отправлю вас в Толбуф.

Дарнлей замер с открытым ртом.

— Ну-ка, пошли, Мария, — зашипел он. — Отправляйся в постель…

Она оттолкнула его от себя, и он рухнул на пол.

— Давид, — спокойно сказала она, — позовите его слуг. Они отнесут его в постель. А я пошла к себе. Спокойной ночи, Давид. — Она покинула комнату, оставив Дарнлея в пьяном оцепенении лежать на полу.

Дарнлей с важным видом слонялся по замку. Он не знал, что многие наблюдают за ним. Например, Мэйтленд Летингтонский, ныне обрученный с Мэри Флеминг. Он знал обо всем, что стряслось, от Флем. Мэйтленд был самым умным государственным мужем Шотландии; сумев очаровать королеву Англии и английского посла, он без особого труда узнал все, что ему было нужно, от Флем… Честолюбие Мэйтленда было глубоко задето. Он был главным советником королевы, проявил мастерство дипломатии в Англии, а по возвращении в Шотландию нашел на своем месте другого человека — музыканта-выскочку.

Не будь Риччо в Шотландии, Мэйтленд Летингтонский чувствовал бы себя лучше.

Среди наблюдавших за Дарнлеем был Рутвен, медленно умиравший от изнурительной болезни, но полный решимости насладиться властью перед смертью. Его коробило, что Мария так верит своему музыканту.

Еще был Джеймс Дуглас, граф Мортон, самый коварный из всей компании, человек, лишенный хотя бы легких угрызений совести, развратник с кучей внебрачных детей. Он поддерживал отношения с графом Меррейским, который пытался выпросить у королевы прощение и вернуться в Шотландию. Мортон, изображая преданность Марии, состоял в заговоре с англичанами. Шотландской королеве не везло: она и не ведала, сколько народу из ее окружения были шпионами Елизаветы Английской.

Граф Меррейский ждал разрешения возвратиться в Шотландию, а Мортон, Мэйтленд, Рутвен, Аргайл и остальные собрались обсудить новое положение дел в стране да то, как избавиться от выскочки Риччо, чье поведение просто провоцировало их на это. Они мечтали вернуть к власти графа Меррейского, а ссыльных лордов в их владения, а также уничтожить или, в крайнем случае, ослабить позиции королевы Марии.

Англия не скупилась на деньги и поддержку, потому что Елизавета была всерьез обеспокоена политикой Филиппа Испанского. Он отправил в Шотландию деньги, но англичане, прознав об этом от ловких помощников Сесила, перехватили корабли с богатством и доставили их в Лондон.

Филипп посоветовал Марии пока ничего не предпринимать, а Елизавету заверить в дружелюбном настрое.

Что касается Риччо, то, как бы умен и предан он ни был, у него тоже были некоторые слабости. Он не мог скрыть свое высокомерие. Каждый день он появлялся в какой-нибудь обновке… В манерах появилась надменность. Как же могла знать Шотландии стерпеть выскочку-музыканта? Разве они могли допустить, чтобы простой гитарист, певец королевского хора, оказался выше их?

Давида Риччо возненавидели больше, чем Дарнлея.

…На окраине города в доме Рутвена рядом с больным сидел Мортон. Было ясно, дни его сочтены. Лишь глаза на пожелтевшем лице сохраняли живой блеск. Многие считали Рутвена колдуном, и при виде этого блеска Мортона уже не удивляли такие подозрения.

Желания Мортона и Рутвена совпадали. Мортон был самым безжалостным из всех заговорщиков, и он не остановится ни перед чем, чтобы вернуть графа Меррейского в Шотландию.

— Устроить засаду на этого парня будет несложно, — говорил Мортон. — Все будет сделано за несколько минут. Его затащат в одну из подворотен, и парочка крепких ребят быстренько разберутся с ним.

— Нет, нет, — запротестовал Рутвен, приподнявшись, было, с подушек, но тотчас в изнеможении рухнув обратно, — это не годится. Она должна увидеть все собственными глазами. Она сейчас в положении, и ей тяжко. Ребенок родится меньше чем через четыре месяца… если она останется в живых… Нет! Возьмем его, когда они будут вместе… Пусть она все увидит… Она оскорбила нас, оказав предпочтение плебею… Кроме того…

Мортон медленно покачал головой.

— Это может убить ее, — сказал он. — У нее неважное здоровье… беременная женщина, наблюдающая, как на ее глазах убивают ее любовника…

— Можно надеяться, что это будет невыносимо для нее. Но мы и не собираемся направлять наши кинжалы на королеву. Нет… нет… пусть причиной ее смерти будет шок, раскаяние… да все, что хотите. Есть кое-кто, кого мы должны втянуть в это дело. Ни граф Меррейский, ни Сесил, ни Елизавета Английская не должны и подозревать, что это политическое убийство. У маленького музыканта должна быть другая причина смерти, и она у нас в руках!

— Ну конечно, она у нас в руках. Нужно втянуть в это дело смазливого королевского мужа! Мы все так думаем.

— Убийство Риччо, — повторил Рутвен, — не должно быть политическим. Никаких взяток и наставлений от англичан. Это преступление из ревности, вы ведь понимаете…

— Он должен быть с нами, когда все произойдет.

— Да! И вы это устроите. Этот молодой дурак поверит каждому вашему слову. Он как жадный ребенок, у которого отняли игрушку. Она ничего не может с ним поделать. Он хнычет, потому что ему было с королевой в постели более приятно, нежели с девчонками из таверны. Им будет несложно управлять. А потом весь мир будет в шоке от распутства королевы. Мария, может, и останется в живых… но это уже не королева…

— При таком развитии событий ребенок, несомненно, погибнет.

Рутвен кивнул и сказал:

— Делайте свое дело, дружище Мортон.

Мортон явился просить короля о встрече наедине.

Только увидев посетителя, Дарнлей помрачнел. Он был не в восторге от Дугласов. Но Мортон был сплошная лесть, а это беспроигрышный вариант.

— Какой красивый камзол! Я не встречал ни разу столь удачного сочетания цветов. Ну конечно, с вашей-то фигурой и такими золотыми кудрями… Теперь мне ясно, почему королева без ума от своего супруга.

Дарнлей стал еще более угрюмым. В памяти всплыла утренняя сцена. Он ждал Марию в ее комнате, выставил всех ее служанок, сказав, что ему надо поговорить с королевой с глазу на глаз. Она пришла в три часа утра, безмятежно улыбаясь. Оказалось, она играла с Риччо в карты. Они поужинали вместе с парой друзей, а потом сели играть в карты, да так увлеклись, что проиграли до самого утра.

Дарнлей заговорил жалобным тоном:

— Позор, что вы заставляете своего мужа ждать, пока наиграетесь в карты с жалким музыкантишкой.

— Мне стыдно, — ответила королева, — что я заставила вас ждать…

Ей не было до него никакого дела. Она держала в тайне от него все секреты. Ему ни разу не позволили взглянуть на государственные бумаги.

Он схватил ее за руку и сказал:

— Мадам, я настаиваю на своих правах!

— На своих правах?!

— Я вправе разделить с вами вашу судьбу, вашу постель, вашу корону.

Она рассмеялась и оттолкнула его от себя.

— Да вы упустили все свои права, Генрих. А сейчас оставьте меня и пришлите ко мне моих слуг: я устала и хочу спать.

— Я не уйду! — завопил он. — Я останусь здесь! Вы не сможете выставить меня!

— Да я именно так и сделаю.

— Я буду кричать на весь дворец, что вы выставляете меня из своей комнаты!

— Вы можете кричать все, что вам угодно. Только всем все давно известно.

— Мария… милая… я люблю тебя.

— Нет, — сказала она. — Ни вы, ни я друг друга не любим. А теперь уходите или я сделаю так, что вам придется уйти.

Пристыженный, он покинул ее комнату…

Он помрачнел еще больше, когда Мортон сказал:

— Королева не любит своего мужа. Двор знает об этом и сожалеет…

— Сожалеет?! — взволнованно спросил Дарнлей.

— Вы думаете, Ваше Величество, нам нравится смотреть на грязную интрижку между королевой и этим иностранцем?

— А это действительно интрига?

— Ваше Величество сомневается?

— Да… нет… я не уверен…

— Я не сомневаюсь, что в вашем присутствии они очень осторожны…

— Очень осторожны?! Что вы имеете в виду?

— Ваше Величество, они вместе и днем, и ночью. Как вы думаете, что они делают? Неужели все время обсуждают государственные секреты?

Глаза Дарнлея сузились.

— А ведь это правда. Какой позор… Чтобы так… обращаться с королем!

Он вздрогнул и взглянул на Мортона, но тот не улыбался. Лицо его выражало лишь сочувствие.

— Многие из нас, — произнес медленно Мортон, — не удивились бы, если бы вы убили этого парня. Никто бы не обвинил вас.

— Нет! — повторил Дарнлей. — Никто не обвинил бы меня.

— Я получил новости от брата королевы из Англии.

— От графа Меррейского?! Мы с ним не в друзьях.

— А могли бы стать друзьями… Он говорит, что это оскорбительно, что вас лишили ваших прав. Ведь дело не только в постели королевы, но и в короне. Граф Меррейский говорит, что, если вы вернете его в страну и возвратите лордам-изгнанникам конфискованные владения, то первое, что он сделает по возвращении в Шотландию, так это даст вам корону.

— Да что же я могу сделать, чтобы вернуть его? Как я могу отдать отнятые земли?

— Что значит, как вы можете? Совсем недавно, когда королева любила вас, все было в вашей власти. А сейчас… другой человек стал ее фаворитом. Давид Риччо сейчас для нее все… и советник… и секретарь… и любовник…

— Я убью его!

Мортон улыбнулся.

— Ваше Величество, — сказал он, — давайте выйдем из дворца. Мы должны быть уверены, что нас никто не подслушивает. Нам надо поговорить…

Босуэл с домашними перебрался из Криктона в Хеддингтонское аббатство. Последние недели он пребывал в веселье. Отношение Джин к нему не изменилось ни на йоту, а Бесси Краффорд дала ему те развлечения, в которых он постоянно нуждался, и потому жизнь текла удивительно мило.

Джин занималась в Хеддингтоне тем же, чем и в Криктоне; она ни минуты не сидела без дела, и даже отдыхая, держала в руках вышивание.

Босуэл частенько видел Бесси. Ее чудесные глаза, бывало, следили за ним в ожидании сигнала. Наверху ли на сеновале… или в полях аббатства… они были везде… он и эта маленькая тихая девушка, которую его руки делали по страстности равной ему самому.

Ему нравилась Бесси. Все бы ничего, если бы не одно происшествие.

Он зашел в комнату белошвеек, внезапно вспомнив о Бесси и почувствовав желание. Она сидела в одиночестве в комнате. Вообще-то она работала вместе с его женой, но именно в эту минуту Джин в комнате не оказалось.

Он бросил ей:

— Ступай на сеновал и жди меня там.

Она вся как-то смутилась. Ее глаза смотрели встревоженно. Она начала, было, говорить:

— Ваша светлость… я не могу…

— Ступай, детка. Я кому сказал, иди наверх.

Заикаясь, она проговорила:

— Ваша светлость… Ваша светлость…

Он схватил ее за плечи и толкнул в сторону двери. Она чуть не упала, рассмеявшись писклявым смехом, потом выпрямилась, сделала суетливый реверанс и выбежала из комнаты.

Он улыбнулся и несколькими мгновениями позже отправился следом за нею на сеновал.

…Они редко обменивались словами, ведь в таких отношениях слова не всегда нужны. Она сказала, что ей надо идти работать и она не может долго задерживаться. Он и слушать ее не хотел. Он насильно уложил ее на покрытый пылью пол сеновала…

Они задержались на сеновале дольше обычного; и, когда наконец он отпустил ее, Бесси вспомнила, что давно пора было бы вернуться.

Она возвратилась в комнату белошвеек, где уже было несколько слуг и жена Босуэла.

С пунцовыми щеками, в пыльном платье Бесси смущенно вошла в комнату.

— Где же это ты была? — сурово спросила ее Джин.

— Мадам… я…

— Посмотри, на кого ты похожа! Что с тобой стряслось?

Бесси, заикаясь, проговорила:

— Я… была… на сеновале…

— Ты ходила на сеновал, когда у тебя полно работы?! Взгляни на свои руки! До чего же они грязные! Пойди вымой их… Такими руками работать просто невозможно. А когда ты вернешься, я хотела бы узнать, почему ты оставила работу и ходила туда.

Бесси, рада-радешенька, что можно уйти, так заторопилась, что чуть было не сшибла графа, который как раз в этот момент входил в комнату. Граф едва взглянул не нее, но выдал себя: его одежда была такой же грязной, как и платье Бесси. Это была весьма необычная грязь: камзол графа был усыпан остатками соломы, той самой соломы, что запуталась в волосах Бесси.

Джин проницательно посмотрела на мужа. Она подавила смех. Зная Босуэла и Бесси, она могла сделать лишь единственный вывод.

Она ничего не сказала Хепберну, а слугам приказала отправиться с нею вместе на кухню, чтобы сделать кое-какие приготовления к вечернему застолью.

Через полчаса она вернулась в мастерскую. Бесси в вычищенном платье и с отмытыми руками старательно работала.

— Бесси, — обратилась Джин к девушке, — если я не ошибаюсь, твой отец живет недалеко от Хеддингтона?

— Да… моя госпожа…

— Ну вот и славно. Собирай вещи и немедленно отправляйся к нему.

— Отправиться к отцу?! Моя госпожа…

— Да, Бесси. Я нахожу, что твои услуги мне больше не нужны.

Бесси вспыхнула, потом что-то забормотала сквозь слезы. Оставить этот замечательный дом, поселиться в убогом домишке отца, помогая ему в кузнице, заиметь в качестве любовника какого-нибудь деревенского мужлана — это было просто невыносимо.

— Ну, Бесси, не стоит так плакать. Иди собирайся и отправляйся немедленно. Я надеюсь, в течение часа ты уедешь.

Бесси ничего не оставалось, кроме как послушаться.

Узнав о произошедшем, Босуэл пожал плечами, а затем разразился жутким хохотом.

— Так ты ревнива, дорогая? Ты приревновала меня к швее?

— Это не ревность, — ответила ему жена. — Хочешь — можешь с ней встречаться. Не вижу смысла, чтобы она оставалась здесь. Просто меня не устраивает, что ты отвлекал ее, когда она работала для меня.

Босуэл был поражен. Он никогда не встречал такой женщины, как его жена.

После этой истории они виделись еще пару раз. Городские лавочники услужливо разрешали им воспользоваться своими домами для встреч и носили письма от Босуэла к Бесси и обратно. Однако Босуэлу все это быстро надоело. Он привык получать все без проволочек. Его страсть остыла.

Был субботний вечер. В трубах домов гудел мартовский ветер. Королева ужинала в маленькой комнатке рядом со своей спальней. Она была уже на шестом месяце беременности. Шел великий Пост, а врачи советовали ей кушать побольше мяса, чтобы укрепить здоровье, что и приходилось делать. Кроме того доктора советовали покой, и потому она полулежала на кушетке, что стояла рядом со столом. Слуги расторопно подносили разные мясные блюда. За столом сидели ее сестра — бастард Джейн, графиня Аргайлская, ее незаконнорожденный брат лорд Роберт Стюарт, управляющий дворца, Артур Эрскин — придворный, ведающий лошадьми и экипажами, королевский врач, Давид Риччо и несколько слуг.

Мясо было изумительным, и они запивали его французским вином.

— Это вино постоянно напоминает мне о Франции, — задумчиво произнесла Мария. — Какие же это были счастливые дни!

— Вы хотели бы вернуться, Ваше Величество? — спросил Роберт.

— Отнюдь. Вернуться — значит повторить тот же самый путь…

— Синьор Давид, вы просто великолепны сегодня, — сказала графиня.

Давид взглянул на свое платье, отороченное мехом. Его камзол был сшит из прекрасного атласа, а на ногах были вишневые бархатные чулки. Изумительное перо украшало его шляпу, а на шее висел громадный рубин — подарок Марии.

— Что правда, то правда, Давид, — сказала Мария.

— Я оскорбил бы Ваше Величество, надень я что попало… Этот наряд — лучшее, что у меня есть, — сказал Давид.

— Все верно, Давид, — сказала королева. — Я не люблю серости в одежде. Спойте-ка нам, пожалуйста, что-нибудь о Франции. Я очень хочу слушать французские песни этим вечером. Господин Эрскин, прошу вас, передайте Давиду гитару.

Она повернулась к одному из слуг и сказала:

— Не задерните ли вы немного? Кажется, здесь сквозняк.

— Сегодня очень холодный ветер, — заметил управляющий. Слуга подошел к окну. Некоторое время он вглядывался в темноту за стеклом, а потом заметил фигуры в стальных шлемах, с пистолетами и шпагами.

Что эти люди здесь делают? Он ничего не слыхал о том, что кто-то должен быть под окнами.

Может, это учения? — подумал он.

Он хотел, было, сказать об увиденном собравшимся, но услыхал, как запел синьор Давид, голос которого заполнил маленькую комнату.

Когда песня закончилась, слуга вышел из комнаты посмотреть, может, он зря беспокоился. Замок оказался полон вооруженных людей.

Как только он ушел, дверь распахнулась, и в комнату вошел Дарнлей. Марию охватила тревога. Казалось, что он был выпивши. Он подошел к ней и чуть было не рухнул на кушетку. Дарнлей положил горячую руку ей на ладонь.

— Вы уже поужинали? — холодно спросила она.

Собравшиеся напряженно замолчали, ожидая одну из тех сцен, которые, казалось, теперь неизбежны между королевой и королем.

Дарнлей ничего не ответил, и внезапно все, кроме королевы, вскочили на ноги, увидев в дверях Рутвена. Его лицо с отпечатком смерти отливало желтизной над сверкающими доспехами… волосы дико взлохмачены… На какую-то долю секунды всем показалось, что это призрак, ведь присутствующие знали, что Рутвен при смерти. Более того, народ был наслышан о его якобы дьявольской силе.

Никто не проронил ни слова, а он отсутствующим взглядом прошелся по комнате… Вдруг глаза его застыли на фигуре Давида Риччо.

Только сейчас Мария заметила, что Рутвен пришел не один и за его спиной стояли Мортон, Линдсей, Керр и другие… Внезапно Рутвен поднял руку и указал на Давида.

— Выйди, Давид, — медленно произнес он. — Ты нам нужен на минутку.

Давид стоял, не двигаясь. Казалось, его громадные глаза стали еще больше; дрожащей рукой он прикоснулся к платью королевы.

Рутвен заорал:

— Давид, выйди из комнаты королевы! Ты был здесь слишком долго!

Мария поднялась навстречу Рутвену.

— Да как вы посмели, господин Рутвен, врываться в мои покои?! Как вы посмели?! Вы дорого заплатите за это! Что означает это вторжение?! Что это за люди вместе с вами? Зачем вы пришли?!

— Мы пришли за Давидом Риччо, Мадам.

— Как пришли, так и уходите, — приказала королева. — Если Давид здесь, значит так захотела я.

Она с яростью развернулась в сторону Дарнлея:

— Что значат все эти бесчинства? Вы можете что-нибудь объяснить?

Дарнлей помолчал пару секунд, а потом промямлил:

— Н… нет… Просто… это неприлично… когда вы ужинаете с Давидом… а меня выставляете…

Рутвен вцепился в изнеможении за занавески, чтобы не упасть. Мария оглядела это страшное сборище. Поймав ее взгляд, вперед ринулись управляющий и Эрскин, но Рутвен заорал:

— Не прикасайтесь ко мне, вы пожалеете об этом!

Двое мужчин замерли, как бы удерживаемые невидимой силой.

Мария закричала:

— Немедленно уходите! Уходите! Я приказываю вам уйти!

— Я пришел за Риччо, — упрямо проговорил Рутвен и с этими словами выхватил из ножен кинжал.

Это был сигнал. Его дружки хлынули в комнату.

Риччо пронзительно закричал, падая на пол. Он вцепился в платье Марии и попытался спрятаться в складках материи…

Графиня Аргайлская схватила подсвечник и подняла его над головой.

Мария почувствовала, что ребенок в утробе забеспокоился. Ее замутило. Риччо не отпускал ее платья, а она попыталась преградить дорогу всем этим людям, которые, теперь это было очевидно, пришли убить его.

Джордж Дуглас схватил Риччо за руку и с силой крутанул ее; от боли Давид выпустил край платья Марии.

Она смутно видела людские лица, налитые кровью… Казалось, они пришли убить не только Давида, но и ее саму, и нерожденного младенца.

— Держите королеву, — произнес кто-то, и она увидела совсем рядом с собой Дарнлея. Он крепко схватил ее в объятия, но Мария с отвращением оттолкнула его от себя и в эту же минуту увидела, как Джордж Дуглас выхватил кинжал из ножен Дарнлея и вонзил его в присевшего от страха и пронзительно кричавшего Давида.

В истекающего кровью Риччо вцепились чьи-то руки… Она видела, как люди поволокли его через комнату, а он не сводил переполненных ужасом глаз с ее лица. Она протянула к нему руки:

— Дэви… Дэви… — разрыдалась она, — они убивают тебя, Дэви. Они убивают и тебя, и меня…

— Замолчи, — прошипел Керр. — Если не замолчишь, я порежу тебя на куски.

Она слышала крики в соседней комнате, куда утащили Давида; она слышала глухие удары, а потом звуки предсмертной агонии…

— Вы дорого заплатите за его кровь! — закричала она и рухнула в беспамятстве на пол.

Очнувшись, Мария увидела склонившегося над нею Дарнлея. Сначала она не могла понять, что произошло, но потом, увидев в мерцании свечей комнату с перевернутым столом, разбросанную еду, пролитое на ковре вино и полосы крови, все вспомнила.

Она повернулась к Дарнлею и в муке прокричала ему:

— Это все из-за вас! Почему вы сделали это? Я вытащила вас из жалкого поместья и сделала своим мужем! Что я сделала вам, что вы так обошлись со мной?

— Я вам скажу, Мадам, — прошипел Дарнлей.

Она увидела совсем близко его покрасневшие глаза; она почувствовала запах вина, исходящий от него, и поняла, что он еще не совсем протрезвел.

— С тех пор как Давид втерся в доверие к вам, вы уделяли мне слишком мало времени. Вы выставили меня из своих мыслей и из своих покоев. Вы припозднились с Давидом этой ночью.

— Потому что вы изменили мне.

— Каким образом? Я что, переспал с кем-то? Было время, когда вы были настолько без ума от меня, что сами приходили ко мне в спальню. С тех пор, как Давид стал вашим любимцем, вы пренебрегали мной. Чем я обидел вас, что вы были так холодны со мной? Вы просто вняли тому, что Давид говорил против меня.

— Лорд Дарнлей, все мои мучения этой ночью — ваша работа. Я больше не жена вам… Я не успокоюсь, пока вы не пострадаете так же, как и я этой ночью.

Она больше не могла смотреть на него и, закрыв лицо ладонями, горько расплакалась.

В покои возвратился Рутвен.

Он сказал:

— Его светлость, лорд Дарнлей — ваш муж, и у вас есть обязательства друг перед другом.

Сказав эту фразу, он в изнеможении опустился в кресло и потребовал, чтобы ему принесли вина.

Мария встала и подошла к нему.

— Господин Рутвен! — воскликнула она. — Если мой ребенок или я умрем после этой ночи, ваши титулы вас не спасут. У меня есть могущественные друзья. Люди из рода де Гизов Лотарингских… король Испании… Папа Римский… Не думайте, что вам удастся избежать правосудия.

Рутвен взял предложенный ему бокал вина. Он мрачно улыбнулся и сказал:

— Мадам, люди, о которых вы говорите, столь велики, что они не будут связываться с таким маленьким человеком, как я.

Мария немного отступила. Она прекрасно поняла, что он хотел сказать. Он намекал, что ее друзья слишком велики, чтобы разбираться с проблемами такой заброшенной страны, как Шотландия, чтобы помогать королеве, которую собственная знать лишила власти.

Марию охватил озноб. Она поняла, что Дарнлей разрушил все ее планы этой ночью; весь ее триумф последних месяцев был сведен на нет.

Комната заполнялась людьми. Она почувствовала облегчение, увидев среди входящих Босуэла. Может, он и лгун, но он предан ей. С ним пришли Хантлей и Мэйтленд.

Босуэл заорал:

— В чем дело? Кто осмелился прикоснуться к королеве?

Он вцепился в Рутвена и швырнул себе под ноги.

— Все, что было сделано, вершилось именем короля, — произнес Рутвен. — У меня бумага с его подписью.

Босуэл схватил бумагу. Мария заметила, как он и Хантлей изменились в лице. Слава богу, хоть они вне заговора, им тоже можно верить.

Тут закричал Мортон:

— Да весь дворец просто полон заговорщиков!

Глаза Марии замерли на Босуэле, и в этот миг донеслись крики с улицы.

Получилось так, что горожане, прослышав о беспорядках во дворце, собрались вокруг, требуя показать им королеву.

Со вздохом облегчения Мария ринулась, было, к окну, но ее удержали руки Керра. Она почувствовала, что в спину ей уперлась шпага. Он повторил свое предупреждение, что если она не будет молчать, то он порежет ее на куски.

Рутвен взглянул на Дарнлея и сказал:

— Ступай к окну и скажи, что с королевой все хорошо. Скажи им, что просто была перебранка между французскими слугами.

— Генрих! — воскликнула Мария. — Не делай этого.

Но ладонь Керра закрыла ей рот.

Дарнлей тревожно перевел взгляд с королевы на Мортона и его друзей. Он увидел зловещий огонь в глазах Мортона и, вспомнив надрывающегося от крика окровавленного Давида, подошел к окну.

— Добрые люди! — закричал он. — Ничего страшного не произошло, просто переругались несколько французских слуг. Сейчас все спокойно.

Он повернулся и взглянул в лицо Марии. Да, теперь Дарнлей явно встал по другую сторону баррикад…

Она вгляделась в толпу в комнате, ища Босуэла с Хантлеем, но они уже ушли. Не оказалось в комнате и Мэйтленда.

Она ощутила, что стоит с врагами один на один. Ее вновь замутило, и в тревоге забился в утробе ребенок, и во второй раз за ночь Мария в обмороке рухнула на пол.

Была глубокая ночь, но Мария лежала без сна, в который раз спрашивая себя:

— А что же дальше?

В спальне находились лишь несколько слуг, но среди них не было ни одной из ее подруг. Рядом была старенькая леди Хантлей — теща Босуэла. Все, кроме нее, были приставлены к Марии врагами. Видимо, теперь уже ей никто помочь не сможет.

Она уселась в кровати, и леди Хантлей подошла к ней.

— Где мои служанки? — спросила Мария. — Мне нужно, чтобы они немедленно были здесь. Я хочу покинуть дворец.

— Ваше Величество, — прошептала леди Хантлей, — это невозможно. Дворец окружен вражескими солдатами. Мой сын и граф Босуэл в спешке покинули Эдинбург. Останься они здесь — это была бы явная гибель. Вы ведь знаете, они были одни… лишь с несколькими слугами.

— Так что же, я заключенная? А как же жители Эдинбурга? Может, хоть они спасут меня?

— Ваше Величество, они не могут этого сделать. Король подписал бумагу, согласно которой все бюргеры, прелаты, пэры и бароны должны незамедлительно оставить Эдинбург. В городе звучат набаты.

— Господи, какой кошмар вокруг, — произнесла Мария. — Неужели во всей Шотландии нет ни единого человека, на которого я могу положиться?

— Ваше Величество, с вами мои сын и зять.

— Да они же убежали! Разве не так?! Они убежали, как только почувствовали опасность…

— Ваше Величество, они послужат вам лучше, если будут живыми, а не мертвыми.

— Слишком многие предали меня. Я никому не верю.

Она с трудом повернулась к стене и вдруг вспомнила про ребенка, неожиданно почувствовав в себе страшную силу. Она должна сражаться!

Ребенок! Она будет сражаться ради ребенка! Ее охватило волнение, и она поняла, что именно может помочь ей. Они не смогут отказать ей в акушерке, так ведь? Вообще-то могут подумать, что после всего пережитого у нее может случиться выкидыш…

На кого она может рассчитывать? Леди Хантлей… Она может встать на ее сторону. Кто еще? Ведь дворец в руках врагов!

Но нет! Есть еще один, кто несомненно предан. Есть один доверчивый дурачок… Есть еще один, чьи трусливые мозги она прекрасно понимает, — ее муж, лорд Дарнлей.

Она обратилась к леди Хантлей:

— Ведь мне не могут запретить видеться с собственным мужем, правда? Ступайте к нему и скажите, что его жена смиренно ждет его…

Пришел Дарнлей. Только взглянув на него, она поняла, что он боится ее, и в душе зародилась надежда. Он боится и ее, и тех людей, вместе с которыми убил Давида.

— Ах, лорд Дарнлей, — сказала она, протягивая ему руку.

Он с опаской взял ее.

— Что происходит между нами? — спросила она. — Что заставило вас встать на сторону моих врагов?

— Давид, — угрюмо ответил он. — Между нами встал Давид. Он был вашим любовником. Как я мог такое стерпеть?

— Генрих, вы позволяете этим людям играть вами. Они поступают с вами подло. Ведь это должно быть видно вам. Как они обращаются с вами после убийства? Они приказывают вам слушаться их. Это не было убийством из ревности. Это было политическое убийство. Они хотели убрать с дороги Давида, потому что он знал, как сделать нас сильными… именно нас, Генрих, вас и меня. Они сделали это вовсе не потому, что вы или они посчитали Давида моим любовником. Они просто использовали вас и продолжат делать то же самое, если вы будете с ними. Они обещали сделать вас королем, но вы будете королем без власти… А когда вернется мой брат, они убьют вас… они поступят с вами так же, как поступили с Давидом.

Дарнлей застучал зубами. Слушая Мортона, он верил Мортону… Но то, что говорила Мария, казалось вполне реальным. Они приказали ему распустить парламент… Прошлой ночью они приказали ему выступить перед жителями Эдинбурга… Ничего дельного он им не сказал. Он видел перед собой глаза Рутвена… он видел лицо Мортона с поджатыми жестокими губами…

— Они хотят, чтобы мой брат стал во главе их, — добавила Мария.

— Он… он… едет сюда, — заикаясь, произнес Дарнлей. — Он будет здесь с минуты на минуту…

— Ну вы и увидите, как они обойдутся с вами. Вы не проживете долго, мучаясь тем, что сделали с Давидом. Мой брат всегда ненавидел вас. Я хотела выйти за вас замуж… Он остался в стороне… Мы победили его тогда только потому, что стояли вместе. Сейчас вы перешли на сторону моих врагов, а они хотят уничтожить и меня, и нашего ребенка, и вас тоже, Генрих. Вам не удастся скрыться. Несомненно, вы будете первым, кого они уберут. Кто знает, может, меня они и оставят в живых… как их заключенную…

— Не говорите так… не говорите так… Вы понимаете, что они везде? Всюду солдаты…

— Генрих, давайте сделаем так: вы поможете мне, а я — вам. Вы и я должны держаться вместе. Нам нужно найти способ убежать отсюда.

В комнату вошла леди Хантлей и обратилась к Марии:

— Простите, что я прерываю вашу беседу, но думаю, вам надо знать, что во дворец прибыл ваш брат, граф Меррейский.

Дарнлей и леди Хантлей оставили ее. С минуты на минуту должен был прийти брат. Леди Хантлей удалось пронести письмо Марии, доставленное человеком Босуэла. Это стало самым утешительным событием за все последние кошмарные часы.

— Не отчаивайтесь, — говорилось в письме. — Не надо думать, что Босуэл и Хантлей бросили Ваше Величество. Они уехали из Эдинбурга, чтобы собрать силы вам на подмогу.

В послании говорилось, что как только все организуют, ей нужно немедленно покинуть дворец, и у Босуэла есть план, как это сделать. Она переберется по веревке через дворцовую стену, а по другую сторону ее будет ждать с лошадьми Босуэл.

Она положила руки на массивный живот. Похоже, Босуэл видит в ней такого же лихого искателя приключений, как и он сам, а не женщину на шестом месяце беременности… В ее-то состоянии лазать через стены?! Это просто немыслимо.

И все-таки так приятно знать, что по ту сторону дворцовой стены друзья и они хотят помочь.

Тем не менее надо искать способ выбраться из дворца. Она обязательно должна сделать это, но не по безумному плану Босуэла, а как-то более тонко, и ее собственный план побега стал понемногу вырисовываться в сознании.

В этот момент в покои вошел брат. Он преклонил перед Марией колени. Джеймс поднял к ней лицо, и на глазах у него заблестели слезы, когда он обнял ее.

— Джимми, милый мой, — произнесла она.

— Сестра, дорогая, я виноват перед тобой! Я не должен был оставлять тебя! Братья и сестры должны жить в мире! Будь я рядом, я ни за что не позволил бы тебе так страдать!

Слезы на его глазах выглядели совершенно естественно, но она уже больше не была той дурочкой, которой оказалась однажды. Неужто он и в самом деле верит, что ей неизвестно о его участии в убийстве Риччо? Неужели он действительно уверен, что она не понимает, зачем он возвратился в Шотландию? Было приятно думать, что она может обманывать его так же успешно, как и он обманывал ее.

— Джимми, — сказала она, — перед тобой больная женщина. Ребенку положено родиться только через три месяца, но…

— Но?!

— Джимми… я… в такой тревоге… просто в страшной тревоге. Я очень боюсь, что не доношу…

— Да это будет страшнее, чем все то, что произошло!

— Джимми, ты же видишь: они отняли у меня секретаря, а теперь отнимут и моего младенца!

— Ты уверена в этом?

Он нежно опустил руку сестре на плечо.

— Джимми, ведь ты не позволишь им отказать мне в помощи акушерки?

— Нет… нет… конечно, с тобою должен быть врач.

— И еще… Джимми… мне так тяжко видеть… вокруг себя солдат… и в такое то время… Я… в своих покоях… с солдатами под дверью… Посмотри на меня, Джимми… Ну как в таком состоянии я могу куда-нибудь сбежать?! Ну как?!

— Я пришлю тебе врача.

— Я уже просила, чтобы ко мне прислали врача… Пожалуйста, проследи, чтобы его не забирали у меня, я умоляю тебя, Джимми!

Застонав, она повернулась к стене. Она была в неописуемом восторге — ей удалось провести брата!

Она нащупала его руку и сжала ее.

— А… эти солдаты… мне так тяжко видеть их… Королева… в собственном дворце… несчастная больная женщина… умирающая женщина… и под такой охраной… Джимми, может статься… что… это вообще… мое последнее желание…

— Нет… нет… Тебе скоро полегчает… Сестра, дорогая, я сделаю все, что ты попросишь! Как только появится акушерка, я тотчас отправлю ее к тебе. Я посмотрю, может быть, удастся убрать солдат, что толпятся вокруг.

— Джимми, спасибо тебе! Да разве что-нибудь стряслось бы, будь ты здесь?! Господи, как же грустно, когда брат с сестрою ссорятся! В будущем, Джимми… мы обязательно должны понимать друг друга… если только… я смогу пережить… все это…

— Ты будешь жить… Между нами будет полное взаимопонимание… Я буду опекать тебя…

— Да, Джимми. Как же я рада, что ты вернулся!

Наконец появилась «акушерка». Она была служанкой Хантлеев. Через нее должны были идти письма от королевы к Босуэлу и Хантлею.

Мортон с графом Меррейским посчитали, что, ежели Дарнлей будет оставаться по ночам у королевы, то охрану у дверей ее спальни можно снять. Они были уверены в Дарнлее, да и королева в таком плохом состоянии не может встать с кровати.

Как-то вечером все лорды покинули дворец, собравшись неподалеку в доме Дугласа. Они решили закатить пир, отпраздновать успехи и обсудить новые планы.

Как только они ушли, а караул у дверей был снят, Мария поднялась и в спешке оделась. Мария внушила Дарнлею такой страх и, кроме того, пообещала вернуть ему свое расположение, что он окончательно перешел на ее сторону. Она сказала, что он получил горький урок, но отныне они будут доверять друг другу.

Она обрадовала его, сказав, что тех, кто держал их в плену, совсем немного. Неужели он не помнит, что, когда они поженились, граф Меррейский был совершенно уверен, что поднимет против них всю Шотландию! А помнит ли он, кто собрал могучие силы тогда против Джеймса? Она заверила его, что все, что требуется от него, так это покинуть вместе с нею дворец и присоединиться к Босуэлу и Хантлею. Именно сейчас они собирают народ им на подмогу. Она сказала, что Дарнлей сглупит, если не пойдет вместе с нею, да и ее друзей не очень обрадует такое его поведение. А те, с кем он связался, больше в нем не нуждаются.

Вот тогда Дарнлей и принял решение обмануть пировавших в доме Дугласа дружков. Он убежит вместе с Марией из Холирудского дворца, и они ускачут прочь.

— Пора идти, — сказала королева.

На ней был тяжелый плащ. Ребенок затих. Казалось, он разделяет их участь.

— По боковой лестнице вниз, — сказала Мария. — Дальше через кладовые и кухни… там, где французы… Если они увидят нас — ничего страшного, они нас не выдадут. Мы можем на них положиться.

Со страшно колотящимися сердцами они прокрались вниз по узенькой лестнице, потом через кладовки и кухни к одному из погребов, дверь которого выходила на кладбище.

Дарнлей аж стал задыхаться от страха.

— Нет! Только не этим путем! — закричал он.

— А как еще? — презрительно спросила Мария. — Ты идешь или остаешься дожидаться участи Давида?

Дарнлей все еще мучился сомнениями. При свете луны его лицо казалось мертвенно бледным. Идти ему было страшно, но у него не было никакого выбора, кроме как последовать за Марией… Он сделал шаг и тут же рухнул на свежую могилу.

Он пронзительно завопил, и Мария повернулась к нему, чтобы приказать ему вести себя тихо.

— О, Господи! — воскликнула она, глядя на могилу. — Да здесь же лежит Давид!

У Дарнлея затряслись руки и ноги, и он почувствовал, что дальше идти просто не может.

— Это дурной знак! — прошептал он.

В этот момент перед глазами Марии проплыло лицо Давида, которого волокут по полу… Она со злостью обратилась к мужу:

— Возможно… Очень может быть, что сейчас Давид смотрит на нас… и вспоминает…

— Нет… нет… — застонал Дарнлей. — Я невиновен…

— Не время сейчас, — произнесла Мария, отвернувшись от него и решительно направившись вперед.

Он пошел следом за нею через это жуткое кладбище, пробираясь между могил, и содрогаясь, когда взгляд натыкался на надгробные плиты…

На краю кладбища их поджидал с лошадьми Эрскин. В молчании Мария села в карету вместе с Эрскином, а Дарнлей поехал верхом.

— Скорее! — заорал Дарнлей.

Ему страшно хотелось уехать от этого места как можно дальше. Он представил, как призрак Давида встал из могилы и толкает его на свое место. Жуткий страх охватил Дарнлея, страх и перед смертью, и перед жизнью.

Однако лошади Эрскина не могли нестись так быстро, как того хотел Дарнлей.

— Я сказал быстрее! — нетерпеливо воскликнул он. — Промедление смерти подобно!

— Ваше Величество, я не посмею, — ответил Эрскин.

— Помните о ребенке! — сказала Мария. — Мы едем так, чтобы не навредить ему.

— Вы — дураки! — завопил Дарнлей. — Если они нас схватят, то убьют нас!

— Я предпочту быть убитой, нежели убить собственного ребенка.

— Да глупости это все! Что значит один какой-то младенец?! Этот помрет — другие будут. Скорее, я сказал, не то я упеку тебя в тюрьму, как только мы прибудем на место!

— Не обращайте внимания на него. Я прошу вас прежде всего помнить о ребенке.

— Да, Мадам, — ответил Эрскин.

Дарнлей заорал:

— Ну уж нет! Нас догонят и убьют, а я не хочу!

Он пришпорил лошадь и ушел вперед. Вскоре он исчез из виду.

Мария почувствовала, как по щекам катятся слезы. Она стыдилась человека, который был ее мужем. В ней больше не осталось ни капли страха. В такие минуты, как эта, когда ей грозила опасность, она ощущала, как великое мужество охватывает ее. Сейчас она действительно чувствовала себя королевой.

Она презирала Дарнлея. Она разрушила планы брата и интригана Мортона. Она вновь спасла свою корону.

Господи, как же стыдно за мужа-глупца! Она почти была готова умереть от стыда. Он был ведь не только глуп, но и труслив.

Как бы ей хотелось, чтобы он был мужественным и сильным, чтобы на него можно было положиться… И пусть бы на них сыпались невзгоды — они держались бы вместе…

Они ехали долго, и, когда забрезжил рассвет, Эрскин сказал, что они неподалеку от замка Данбар.

Вскоре он сообщил, что видит всадников. Мария с трудом разлепила отяжелевшие веки. Один из всадников ушел вперед и вскоре поравнялся с каретой королевы. Она с облегчением и обожанием взглянула на человека, именно непохожестью своей напомнившего ей о Дарнлее.

Она обратилась с приветствием к нему:

— Я никогда еще не была так рада видеть вас, граф Босуэл!

Стояла жаркая июньская ночь. Мария со стонами металась в постели. Последние месяцы принесли ей много страданий, но главное испытание было еще впереди.

Слуги не отходили от нее, и Мария чувствовала: они не уверены, что она останется в живых.

Ей было тяжко. После смерти Давида Мария стала еще больше опасаться людей, что были вокруг нее; она не могла ни на кого полностью положиться. Даже сейчас, мучаясь рождением ребенка, она не могла избавиться от мыслей о Рутвене, Мортоне, Линдсее, Аргайле… Старика Рутвена уже не было в живых — он умер в изгнании, но его сын был мастером создавать проблемы не хуже отца. Ее собственный брат, граф Меррейский, как ей стало известно, был посвящен в заговор, который включал в себя не только убийство Давида, но и свержение самой королевы. Граф Мэйтленд Летингтонский, лучший государственный муж Шотландии, человек, в знаниях которого она нуждалась, человек, который всегда проявлял такое почтение к ней, был под подозрением. Он скрылся вместе с Атоллом в горах… Почти не оставалось сомнений, что и он не без греха.

Воспоминания об этих людях удручали ее, но был еще один человек, при мысли о котором она впадала в такую подавленность, что была готова просто умереть. Зачем же она вышла замуж за этого Дарнлея?! Она страшно ненавидела его. Ей казалось просто невозможным, что кого-то можно так ненавидеть… Он предал всех. Он предал тех, с кем пошел против Давида. Сейчас он молил Господа только об одном: чтобы, ради всех святых, Мария не простила графов-изгнанников и они не вернулись отомстить тому, кто отступил от них. Он бесновался; он скулил и куражился; он лебезил и качал права. Его присутствие рядом было невыносимым.

В государстве тоже было неважно. Да, конечно, при поддержке сил, что собрали Хантлей и Босуэл, она с триумфом возвратилась в Эдинбург. Графы-мятежники, виновные в смерти Риччо, поспешили спрятаться, но были схвачены и четвертованы. Казнили всех, кроме графа Меррейского: Мария сделала вид, что верит в его непричастность. Казнь же остальных была естественным итогом всего, но Мария жалела, что никак не могла помешать этой казни — все сделал Босуэл. Бесспорно, он был самым мужественным человеком в Шотландии, но как государственный деятель он не может тягаться с Мэйтлендом или графом Меррейским.

Она заставляла себя думать о смерти мятежников без какого-либо раскаяния.

Сейчас она уже прекрасно видела свои ошибки. Ах, если бы только вернуться на год назад! Если бы можно было снова оказаться в том июльском дне, когда она венчалась в церкви Холируда с Дарнлеем… Ведь она и повела бы себя иначе, и жизнь бы тогда сложилась совсем по-другому…

Она начала понимать, что могла собрать вокруг себя людей и лишить брата его могущества…

Она оказалась замужем за самым подлым в Шотландии человеком… Надо быть сильной…

Но сейчас в ней была лишь только боль, сквозь пелену которой она видела склонившиеся над ней лица…

Иногда боль отпускала, и она видела рядом подруг…

Вот Битон… Бедняжка! Ее Томас Рэндолф был с позором отправлен в Англию. Оказалось, он был не только на стороне мятежников, но еще и шпионом английской королевы.

Несчастная Битон! — подумала Мария. — Ведь она, как и я, оказалась невезучей… А были такие надежды… А вот и Флем… Сердце ее разбито, потому что Мэйтленд скрылся со Двора, опасаясь наказания.

Семпила разжаловали, а милая Ливи осталась вместе с ним…

Не соверши Дарнлей предательства, Давид бы остался в живых… А будь он живой, все бы были счастливы…

Я ненавижу отца этого ребенка! — задумалась Мария. — По дворцу обо мне говорят кошмарные вещи. Они шепчутся сейчас в коридорах обо мне. Кто приходится отцом тому, кто рождается в эти мгновения, — Дарнлей или Давид? Кто отец ребенка — король или секретарь?

Может быть, рядом с ними сейчас Дарнлей… Что он делает: оправдывает меня или клевещет?

Господи, зачем я вышла за него замуж? — спрашивала она себя. — Сейчас, перед лицом смерти, мне ясно, что я хочу лишь одного: чтобы его никогда больше рядом со мной не было…

Битон поднесла ей к губам чашку с питьем.

— Битон, — начала, было, Мария.

— Милая моя, молчите, — сказала Битон. — Иначе вы потеряете силы. Поберегите их для ребенка.

…Поберегите их для ребенка! Не растрачивайте силы на ненависть к отцу младенца…

Казалось, прошла вечность, прежде чем она услыхала младенческий крик…

В неописуемом волнении Мэри Битон выбежала из покоев, крича:

— Все позади! Все в порядке! У королевы сын!

Она молилась, чтобы сын объединил ее истерзанную страну с королевством по ту сторону границы. Она понимала, иначе мира не будет.

Была лишь единственная вещь, в которой ей нужна полная уверенность. Не должны говорить, что маленький Джеймс Стюарт — бастард. Слухи, что он незаконнорожденный, могут сильно навредить будущему королю.

Она уже не раз замечала напряженно поджатые губы и оценивающие взгляды тех, кто был рядом с мальчиком. В кого он? В Дарнлея? А эти большие глаза? Интересно, может, из него выйдет искусный музыкант?

Перед Марией лежала задача не из приятных. Ей надо показать, что она в мире со своим мужем. Нельзя допустить, чтобы он лил отраву в людские уши. А ему так хотелось это сделать, даже зная, что он вредит этим самому себе.

Она пригласила Дарнлея и в присутствии всего Двора громко произнесла:

— Ваше Величество, я пригласила вас посмотреть на нашего ребенка. Взгляните в его личико. Господь благословил наш союз младенцем. Он — плоть от плоти вашей.

Дарнлей склонился над мальчиком. Она намекала, что ей известно о слухах. Он боялся жены, ведь она могла наказать его. Он боялся тех графов, которые были виновны в смерти Риччо. Да, сейчас они в ссылке, но позволь она им вернуться, и его постигнет участь Давида. Он совершенно не понимал, как поступить. Иногда ему страшно хотелось показать, что ему нет никакого дела до нее. Но сейчас-то совсем другая история: в моменты, как этот, он всегда был в проигрыше.

Мария взглянула на склонившегося над ребенком мужа, на лордов, наблюдавших за всей этой сценой… Ее голос зазвенел под сводами дворца:

— Я клянусь перед Господом, как если бы стояла перед Ним в Судный день: этот ребенок от вас, а не от другого мужчины. Я хочу, чтобы все присутствующие здесь запомнили мои слова. Я говорю — и Господь тому свидетель, — что ребенок этот настолько ваша плоть, что меня пугает это.

Она повернулась к знати, столпившейся у постели.

— Я надеюсь, — сказала она, — что этот мальчик объединит Шотландию и Англию. Я верю, этот союз примирит наши страны.

— Так будем же надеяться, — сказал граф Меррейский, — что он унаследует два королевства только после вас. Вы ведь вряд ли хотите, чтобы он опередил своих родителей.

— Его отец порвал со мной, — печально произнесла Мария.

Дарнлей заорал:

— Вы не можете так говорить! Вы сказали, что все должно быть прощено и забыто, что между нами теперь все, как было в самом начале.

— Я хотела бы забыть, — сказала Мария, — но как это сделать? Вы могли убить меня, вспомните… и не только меня… но и вот того ребенка, что сейчас перед вами…

— Да ведь все позади…

— Все позади… Я очень устала. Я хочу остаться с мальчиком одна.

Она тяжело повернулась к стене, в полном молчании все удалились из покоев.

Пока Мария спала, над дворцом продолжал витать шепоток.

Она поклялась, что Дарнлей — отец ребенка. А если бы это было не так… она все равно поклялась бы или нет? Призвала ли она бы Господа в свидетели, окажись отцом Давид?

И в Эдинбургском дворце, и на улицах города звучала лишь одна фраза и более ничего:

— Кто отец принца: Дарнлей или Давид?

Перед Марией было теперь два важных дела: заботиться о малыше и избавиться от мужа. Он неотлучно находился рядом с ней, то упрашивая, то угрожая. В нем не осталось и тени былого равнодушия. Он страшно хотел быть действительно мужем. Он кричал, что она не должна выставлять его из спальни. Она не должна ставить у дверей охрану, чтобы он не пробрался тайком.

Бывало, он рыдал перед нею, колотя кулаками по коленкам, как капризный ребенок.

— Почему вы выставляете меня из своей постели? Разве я не муж вам? Что вы обещали мне, когда уговаривали объединиться? Вы сказали, мы должны держаться вместе… Все — ложь! Ложь, чтобы сделать меня врагом Мортона и Рутвена. Вы забрали у меня их дружбу и ничего не дали взамен.

— А я ничего не могу дать взамен пустоты, — презрительно сказала она. — Они никогда не были друзьями вам.

— Вы жестокая женщина… жестокая… Кто ваш любовник сейчас? У такой женщины, как вы, должен быть любовник. И не мечтайте, что я не узнаю его имени!

— Вы ничегошеньки обо мне не знаете, — сказала она ему. — Запомните на всю жизнь: я презираю вас. Меня тошнит от вашего присутствия. Уж лучше я пущу в постель жабу, чем вас.

— Но так было не всегда. И так не будет… Что изменилось во мне? Ведь было время, когда вы с трудом дожидались часа встречи со мной. Не думайте, что я не помню, какой страстной вы были… значительно более страстной, чем я сам…

— Да, это правда. Но я не прощаю себе собственную глупость. Я просто говорю вам, что сейчас я вижу вас таким, какой вы на самом деле… Я содрогаюсь, когда вы рядом…

Эта ссора быстро стала достоянием Двора. Впрочем, Дарнлей и не делал из этого секрета. Когда он напивался, то становился слезливым. Он, бывало, посвящал дружков в подробности королевской страсти, но выслушивалось это теперь с неохотой. Иногда ему хотелось убить кого-нибудь… да любого… Но больше всего он хотел убить Босуэла, ставшего после смерти Давида фаворитом королевы. Некоторые говорили, что Босуэл займет место Давида, и казалось, он даже стал более надменен… Некоторые говорили, что на месте Давида будет теперь граф Меррейский. Да, королева не доверяет ему, но тем не менее он все еще не выдворен из страны.

Босуэла Дарнлей боялся. У графа была привычка вызывать врагов на поединок… Взгляд Дарнлея метался с Босуэла на графа Меррейского. Он чувствовал, что уж лучше выйти на поединок с графом Меррейским, чем с Босуэлом.

Он обеспокоился теперь тем влиянием, что оказывает граф Меррейский на королеву, вспомнив, что первым против его брака с королевой, был именно Джеймс Стюарт.

Однажды августовским вечером Дарнлей взорвался и учинил скандал. Он раскричался, что ему надоело быть в стороне от государственных дел и терпеть те оскорбления, что сыпятся на его голову, он больше не будет.

Мария особого значения всем этим крикам не придала и продолжала играть с Битон в шахматы. Казалось, она полностью ушла в игру.

Дарнлей швырнул стул через комнату.

— Битон, твой ход, — сказала Мария.

— Послушайте-ка меня! — заорал Дарнлей.

Мария сказала:

— Похоже, я выигрываю, Битон, дорогуша. Два хода назад у тебя еще был шанс.

— Да прекратите вы! — закричал Дарнлей. — Хватит не замечать меня. Подойдите ко мне! Подойдите немедленно ко мне! Я говорю вам, что устал от такого обращения. Вы сию секунду пойдете со мной, и мы возобновим наши отношения…

— Или вы выйдете отсюда, — сказала королева, поднимая голову от шахматной доски, — или, может, мне убрать вас отсюда силой?

— Послушайте меня. Если бы не мои враги, у меня была бы власть. Я был бы королем этого королевства. Я был бы хозяином ваших покоев. Я не позволю вам выставить меня…

— Ах, дорогой, как же это все надоело. Мы все это уже слышали и устали от бесконечных повторений…

За границами его терпения была лишь единственная вещь: он не выносил, если его не воспринимали всерьез. Он выхватил шпагу и заорал:

— Вы убедитесь в том, что я не шучу. Вы поймете, о чем я говорю, когда я принесу сюда окровавленную голову вашего брата! Он ведь против меня. И всегда был против. Я собираюсь убить графа Меррейского. Я не буду терять время даром.

С этими словами он бросился из комнаты.

Мария опустила голову на руки.

— Я ничего не могу поделать с этим, — расплакалась она. — Он позорит меня. Я молю Господа, чтобы никогда не увидеть Дарнлея вновь. Я прошу Бога, чтобы хоть кто-нибудь избавил меня от моего мужа. Битон… я сомневаюсь, что он что-нибудь сделает… но все-таки ступай немедленно к моему брату и передай ему все, что наговорил тут Дарнлей. Пусть он знает об этом… Если с Джеймсом что-то случится, скажут, это моих рук дело.

Битон поспешила исполнить приказ Марии, а королева осталась сидеть, с безнадежностью уставившись на шахматную доску. Ей хотелось бы не замечать Дарнлея, но как? Он все время унижает ее.

О, Господи, — подумала она, — до чего же я ненавижу Генриха!

А граф Меррейский прекрасно знал, как проучить Дарнлея за его глупости.

Он спокойно вызвал его к себе и в присутствии придворной знати учинил допрос, заставив Генриха подтвердить слова, сказанные против него. Дарнлей лебезил и отнекивался, и тогда были вызваны свидетели, подтвердившие все, им сказанное. Вообще-то для Дарнлея было проще врать и лебезить, но он посмотрел в лица обвинителей и понял, перед ним враги… Он рухнул на пол в рыданиях, что все против него.

Однако они настаивали, говорил ли он что-либо против графа Меррейского?

Да… да… он говорил… но все ненавидят его; они завидуют, что королева выбрала в мужья именно его… Да, сейчас, кажется, она ненавидит его… но это совсем другая история…

— Я требую, — сказал граф Меррейский, — чтобы вы поклялись перед собравшимися здесь, что вы не попытаетесь убить кого-либо, кого считали своими врагами. Если вы этого не сделаете, то будете немедленно арестованы.

Дарнлей понял, что проиграл. Его враги умнее его. У него не оставалось выбора. Он извинился перед Джеймсом и поклялся никогда больше не быть таким глупым.

Они презирали его и дали ему это понять. Они не видели необходимости арестовывать его; они просто решили сделать из него придворного дурачка.

Марии повезло: появилась возможность хоть на время забыть о всех неприятностях. Милая Битон, страшно мучаясь от того, что прогнали Рэндолфа, неожиданно влюбилась.

Марию так обрадовало это событие. Ей казалось, что она могла бы предвидеть вероломство Рэндолфа ради самой же бедняжки Битон. Увы, этого не произошло, Рэндолф был вынужден покинуть Двор, но, хвала Господу, Битон влюбилась, да к тому же в Александра Огивье.

Это было особенно приятным поворотом дел, ведь в свое время Мария дала согласие на брак Босуэла с Джин Гордон, а Джин тогда была помолвлена как раз с Александром Огивье. Должно быть, ему хотелось как-то смягчить боль потери Джин, и теперь он страшно торопился обвенчаться с Мэри Битон.

Она поделилась с Босуэлом своими размышлениями.

— Я так рада за нее. Битон такая очаровательная девушка… Мне хочется, чтобы брачный договор был подписан ну прямо сию минуту!

— Да, я понимаю вас, Мадам, — сказал Босуэл. — Разве как раз не Огивье была однажды обещана моя жизнь?

— А вы не помните, что было потом? Здесь все то же самое. Я надеюсь, вам удалось заставить милую Джин позабыть о романе с этим молодым человеком.

Ей было интересно, радуется ли Джин, выйдя замуж за этого человека. Ходили слухи, что Босуэл ни капельки не изменил своим привычкам после свадьбы. Но Мария утешала себя мыслью, что уж Джин-то знает, как справиться с такими проблемами. Мария с головой ушла в приготовления, связанные со свадьбой Битон. Был лишь единственный человек, с грустью смотревший на предстоящую свадьбу — бедняжка Флем! Мэйтленд все еще в ссылке. Флем несколько раз заводила с Марией разговор о нем, говоря, что он был лучшим государственным деятелем и держать его в ссылке неразумно, ведь его единственным желанием было служить королеве.

— Флем, милая, — отвечала Мария, — я могу понять твои чувства. Мэйтленд очень мил и умен. Я все это знаю, но если он был непричастен к убийству Давида, зачем ему было скрываться?

— Мадам, он понимал, что Босуэл ему враг и что Босуэлу вы доверяете больше, чем кому-либо…

— Я с таким же удовольствием доверилась бы и Мэйтленду, позволь он мне это сделать.

— Милая Мария, да вы же можете доверять ему. Он — верный вам подданный, и вы нуждаетесь в нем. Я знаю, что второго человека с таким умом нет. Вы же сами знаете, что он — крупнейший государственный муж Шотландии!

— Думаю, в этом ты права, Флем.

— А тогда, милая королева, простите его. Простите, если есть что прощать. Позовите его. Вы ведь знаете, он не был другом ни Мортону, ни Рутвену. Да, правда, он невзлюбил Давида. Но вспомните: Давид занял его место. А почему? Да лишь потому, что граф Мэйтленд был в это время в Англии. Вы отправили его туда, потому что более мудрого политика для такого места, как английский Двор, вам было не сыскать.

— Ах, Флем, до чего же ты хороший защитник, я смотрю… Я подумаю… Сдается мне, я действительно позову его обратно.

— Милая…

— Однако, я думаю, он не без греха. Но, если я позову его, ты будешь смотреть за ним. Ты предупредишь его, что он должен быть предан мне, как и его будущая жена… И что я прощаю его только потому, что люблю тебя…

Прослышав о предстоящем возвращении Мэйтленда, Босуэл громко выругался. Он недолюбливал Мэйтленда. Учтивый придворный был слишком хитер для него. Босуэл опасался, что вот Мэйтленд вернется, пройдет некоторое время, и он в чем-нибудь обвинит Босуэла, а тогда ему придется распрощаться со своим местом фаворита королевы. Босуэл совсем не забыл, как Мэйтленд приложил руку к тому, чтобы прогнать его с шотландского Двора. У него были также подозрения, что Мэйтленд принимал некоторое участие в истории с его отравлением во Франции. Они по жизни были врагами, и Босуэл понимал, что просто обязан сделать все возможное, чтобы Мэйтленд не вернулся.

Но как этого добиться? Он понял, что нужно тайно встретиться с королевой. Он решил, что, окажись он с нею наедине, ему будет легче доказать, почему появление Мэйтленда здесь некстати. Ведь королева всего лишь легкомысленная плаксивая барышня. Надо ей объяснить, что Мэйтленд — его вечный враг и что он никогда не был предан королеве… Можно напомнить, что он, Босуэл, никогда не покидал королеву в беде… Глядишь, и удастся отговорить ее.

Он знал: на днях королева собирается посетить небольшую швейную мастерскую в Эдинбурге, чтобы заказать несколько обновок для сына. Она хотела отправиться туда без слуг, чтобы провести в одиночестве несколько дней. По соседству с мастерской был дом, где жил слуга Босуэла…

Казалось, все только на руку ему.

Он не хотел просить встречи, опасаясь отказа. Она могла догадаться, о чем пойдет разговор, и тогда не захочет его видеть. Несомненно, Мэри Флеминг уже поговорила с ней, а ему придется переубеждать ее. Королеве хочется угодить им обоим, и она лучше не встретится с Босуэлом, чем откажет ему.

Он прекрасно понимал ее — эту слезливую барышню в окружении стаи волков.

Он просто обязан встретиться с ней, но без какой-либо договоренности, а просто явиться перед ней и все. Для него места лучше, чем она выбрала, не найти, ведь этого плана не было бы, не надумай королева отправиться в эту мастерскую.

Слугу Босуэла, жившего в соседнем с мастерской доме, звали Давид Чамберс. Сады двух домов разделяла высокая стена, но в ней была дверца, и перейти из дома в дом было очень легко. Давид был хорошим слугой, и за это Босуэл щедро награждал его. Множество женщин Босуэла побывали в доме Чамберса. Когда он хотел с кем-нибудь встретиться, он просто говорил об этом Давиду, и тот все устраивал. Его дом был изумительным местом для любовных свиданий.

Все складывалось как нельзя лучше. Одним из двух слуг, сопровождавших королеву, был француз Бастиан, а вторым человеком оказалась леди Ререс, она же Маргарита Битон, сестра Жанет. О Бастиане можно не беспокоиться — он будет жить во флигеле. А Маргарита… Во времена его романа с Жанет, всегда, когда он приходил к ней, дверь ему открывала только Маргарита. Она была очень похожа на сестру — это дивное страстное создание, всегда готовое немного повеселиться… Такие женщины, как сестры Маргарита и Жанет, были самыми лучшими друзьями для мужчин. А вот женщины, похожие на Анну Тродзен, всегда приносили кучу проблем с собой. Он был только рад, что она вернулась в Данию, оставив их сына под присмотром слуг его матери. Ой, не надо сейчас думать об Анне… Хорошо, что Маргарита будет фрейлиной королевы в этом доме, а значит, ему будет легко проникнуть туда.

Устроить все было очень легко. Он прошел через дверцу в стене, разделяющей сады, и попросил Бастиана позвать леди Ререс, но никому не говорить о том, что он здесь. Вскоре появилась Маргарита. Она была безмерно рада видеть Босуэла.

Она полюбопытствовала, что за дьявольские планы у него.

— Да просто нужно увидеться с королевой… Достаточно важное дело… Мне надо посекретничать с нею. Я думаю, что во дворце у меня ничего бы не вышло. Поэтому я и пришел сейчас, когда она в уединении. Маргарита, не проводишь ли ты меня к ней?

— Я спрошу, хочет ли она видеть тебя.

— А вот этого делать не надо. Она скажет «нет». Она отправит за своими министрами, слугами или еще за кем-нибудь. Это секрет, и я не хочу, чтобы кто-нибудь, кроме нее, прослышал о нем…

— Ваша светлость, вы слишком много просите.

— Ну только не у тебя, Маргарет, — сказал он и шутливо подтолкнул ее к стене. — Ты помнишь наше славное времечко?

— Очень даже хорошо, но все в прошлом, — ответила со смехом она.

— Но ни ты, ни я об этом никогда не забудем.

— Что это ты решил выбрать именно меня из шести тысяч… или я скуплюсь на счет?

— Я никогда не подсчитывал, но ты — та, кого я помню хорошо.

Леди Ререс вновь рассмеялась и произнесла:

— Господи, ну конечно же я помогу тебе. Но как я проведу тебя к ней? Я ведь говорю: она живет здесь отдельно от меня и Бастиана. Что она скажет, узнав, что я пропустила тебя?

— А ей и не надо знать об этом. А тебе не нужно меня провожать туда. Просто не запирай дверь. Я проберусь по потайной лестнице. А вы с Бастианом обсудите во флигеле завтрашний ужин и подслушивать нас не будете.

— Мы отвечаем за безопасность королевы.

— Ты что, думаешь, я хочу навредить королеве? Я говорю тебе: это дело чрезвычайной важности… касается королевства… Мне очень важно встретиться с ней. Ей это так же выгодно, как и мне. Ну ладно… Ты меня не выдашь? Ничего не говори ей, оставь ее после ужина и не закрывай дверь…

— Не нравится мне все это.

— Ну ты можешь сделать это для старого друга, а?

— Да мне ничего неизвестно, что ты собираешься делать…

— Ах, Мэгги… ну смилуйся… Я буду последним дураком, если полезу на рожон.

Он подарил ей поцелуй благодарности, и она ушла, с тоской вспомнив о тех днях, что они проводили вместе. Да, он изменился… Возможно, женитьба несколько отрезвила его. Ах! Как же они были когда-то счастливы. Она почувствовала, что просто молодеет от этих воспоминаний…

Королева уже отужинала, но на столе еще оставались неубранные кушанья. Она страшно устала и радовалась одиночеству, лишенному всякой чопорности.

На ней было свободнооблегающее бархатное платье… Каштановые волосы рассыпаны по плечам… Она чувствовала себя очень удобно в таком простом наряде.

Вдруг на лестнице послышались шаги. Должна была вернуться Маргарет. Мария задумалась, что, возможно, послезавтра надо уже уезжать отсюда. Хорошо, что есть еще один спокойный день.

Дверь открылась, и Мария в изумлении уставилась на застывшего в дверях Босуэла.

— Граф Босуэл?! — воскликнула она.

— Да, Мадам, — поклонился он.

— Как вы попали сюда? Почему вы не предупредили, что придете?

— Я все объясню, — сказал он.

— Я не желаю выслушивать никакие объяснения, — сказала она. — Я попрошу Бастиана вывести вас отсюда.

Он стоял неподвижно в дверях, как бы преграждая ей путь.

— Граф Босуэл, — спросила она, — что все это значит?

Он не ответил. Он разглядывал ее вспыхнувшее лицо… распущенные волосы… Он смотрел на нее так, как никогда раньше. И в это мгновение она испугалась его. Она попыталась оттолкнуть его с дороги, но он схватил ее, сделав ей больно, и она закричала, пытаясь высвободить хотя бы руку.

Заикаясь, она произнесла:

— Это… неслыханная… наглость… Как… как вы смеете! Вы поплатитесь за это!

Он перевел руки с ее талии на плечи и отвел ей голову назад.

— Можно? — спросил он, и глаза его засверкали на загорелом обветренном лице. — А потом и будет за что платить…

— Вы явились сюда, — задыхаясь, произнесла она, — вы явились без предупреждения… Немедленно уходите. Вы дорого заплатите за это.

Но Босуэл теперь уже был южанин. Он забыл, что пришел поговорить о Мэйтленде. В нем заговорило естество. Он слышал дикий голос плоти… Это была пикантная ситуация… он и королева!

Ему ни до чего не было дела, кроме как покорить эту женщину. Если это смерть, пусть будет смерть. Он впервые видел, что скрывалось под маской королевы… Он почти кожей ощутил ее притягательность…

Он привлек ее к себе и грубовато заласкал. Мария задрожала и разрыдалась от ужаса. Она поняла, что именно этой встречи она боялась столько раз. Смысл его наглых взглядов стал ясен ей. Он обращался с ней, как с деревенской женщиной, а не с королевой. Для него существовала лишь единственная цель в мире — удовлетворение своей природы.

Она попробовала пнуть его, это все, что она могла сделать, ведь руки-то были зажаты. Она вывернулась, поправила одежду и прикрыла дверь. Затем она, заикаясь, произнесла:

— Это… это… наглость… Это самое отвратительное, что когда-либо происходило со мной…

— Это с таким же успехом могло бы быть самым радостным, — проговорил он.

— За эти слова вы лишитесь головы.

— Нет, — сказал он. — У вас еще не было любовника, моя королева. Подождите… имейте терпение… Не надо сопротивляться… и вскоре вы растворитесь в удовольствии…

Он сорвал с плеч ее платье. Ее поразил контраст между ее безмерной слабостью и его безмерной силой. Он поднял ее на руки…

— Не надо кричать, — сказал он. — Никто не услышит. Они же не полезут под дверь. Хилый Бастиан, толстушка Маргарет? Не бойтесь. Никто не помешает нам.

— Вы с ума сошли, — произнесла она.

— Говорят, такое иногда бывает…

— Вы забываете… я королева.

— Давайте вместе забудем об этом.

— Опустите меня. Я приказываю вам… Я прошу вас…

— Я это и хочу сделать… уложив вас на кровать.

Он положил ее на кровать. Она попыталась, было, встать, но он вновь уложил ее. Она сопротивлялась, пока не почувствовала изнеможение. У нее закружилась голова. Она слышала, как ее тело бьется в унисон с сердцем…

Она бессильно распласталась на кровати. В ней не осталось ни сил сопротивляться, ни гнева, ни ярости… Только возникло, разрастаясь новое чувство — смесь ужаса и удовольствия, жуткого стыда и неописуемой радости…

Она долго лежала после того, как он ушел.

Что происходит со мной? — спрашивала она себя. — Почему я не послала за братом? Почему я не приказала немедленно арестовать Босуэла? За что? За изнасилование королевы?

Она подумала, что если придет леди Ререс, то застанет странную картину… Она встала и взглянула на разорванные одежды, что были разбросаны по полу… Как это все объяснить? Вещи станут теми уликами, что она принесет ему на эшафот. Изнасилование королевы! Этих слов она больше слышать не могла. Она вспомнила, как эту же фразу кричал Джон Нокс с кафедры пресвитерианской Церкви. Он, пожалуй, может сказать, что она дала Босуэлу повод.

— Нет! — почти прокричала она в ответ на воображаемое обвинение. — Это неправда! Он никогда не был приятен мне. А сейчас я его ненавижу. Как он посмел?! Стыдно… стыдно!

Каждая деталь была так свежа в памяти… Его лицо… глаза… руки, срывающие одежду…

— Он взял меня силой! — бормотала она. — Он посмел… а ведь я королева! Сейчас он, должно быть, со всех ног несется на Юг. Ему страшно от того наказания, которое вряд ли будет лучше, чем смерть…

Она подняла с пола одежду и спрятала в шкаф, торопливо набросила на себя платье и пригладила волосы. Вот так уже спокойнее… На лице, шее и теле еще виднелись красные пятна. Она осторожно прикоснулась к левой щеке.

Господи, — подумала она, — неужели эти следы так и останутся?

Она забродила по комнате. Опозоренная королева! Совращенная королева! Он все это задумал! Он знал, что она будет здесь. Граф Меррейский как-то сказал, что Давид Чамберс занимался сводничеством для Босуэла. Он приводил в дом женщин, и туда приходил поразвлечься с ними Босуэл. Он, должно быть, для того и снял этот дом. Босуэл свободно прошел из дома Чамберса в соседний, где была королева, и, зная, что она почти без охраны, пробрался в ее покои.

Она больше никогда не сможет взглянуть ему в лицо. Да и не нужно этого! Он будет заключен в тюрьму и наказан. Ему не удастся похвастаться своим завоеванием. Но как ей объявить о преступлении? Она представила, что рассказывает эту историю графу Меррейскому:

«Он пришел в мою комнату… Я не смогла удержать его… Он взял меня силой…»

Она представила улыбки… перешептывания…

«А зачем это королева отправилась в эту мастерскую? Ах, так это по соседству с домом Давида Чамберса, сводника Босуэла…»

«Что же мне делать? — спросила она себя. — Что я вообще могу теперь сделать?»

В комнату вошла леди Ререс. Мария могла бы отчитать ее за то, что недоглядела. Она и Бастиан должны держать двери запертыми на щеколду… Господи, ну как же сказать леди Ререс о том, что произошло?

— Вы расстроены, Мадам? — спросила леди Ререс.

— Расстроена?! — вскричала королева. — Нет… нет… что вы… я устала сегодня… Да и нездоровится мне… Похоже, я вновь заболеваю, как тогда во Франции…

— Может, отправить за врачом, Ваше Величество?

— Нет… нет… Надо просто отдохнуть. Оставьте меня. Я лягу спать. Мне нужен только отдых. Нет никакого повода для беспокойства. Но… спите сегодня ночью у меня. Я… что-то мне не хочется спать сегодня одной…

Леди Ререс задернула шторы, и комната погрузилась во мрак.

Мария не спала всю ночь, Казалось, она заново переживала произошедшее…

На следующий день она возвратилась в Холирудский дворец.

У Босуэла хватило наглости дожидаться ее, стоя в толпе придворной знати.

Он преклонил перед нею колени, и она почувствовала, как жутко заколотилось сердце. Он поднял на нее нахальные глаза, и на лице возникла заговорщицкая улыбка.

У нее чуть было не сорвалось с языка:

— Арестуйте этого человека!

Она почти была готова сказать это, но в ту же секунду представила следующую сцену: граф Меррейский спросил бы:

«За что, Мадам?»

«За изнасилование».

«Кого, Мадам?»

«Королевы…»

Она ничего не могла поделать. Скажи она то, что хотела, и она опозорит себя. А этот плут, разрушитель ее невинности, все прекрасно понимал. Испугавшись, она не решилась ничего сказать. Она не могла выставить на всеобщее обозрение свой стыд. Она боялась опозориться перед Ноксом. Похоже, что великий грешник уйдет безнаказанным…

Но она должна найти способ расквитаться с ним. Нужно найти повод выставить его со Двора, потому что своим присутствием он будет постоянно напоминать ей о произошедшем.

Он нашел-таки возможность перемолвиться с нею. Она почти кожей ощутила его, когда он оказался рядом, и, казалось, она снова почувствовала его руки, разрывающие ей платье… его руки, укладывающие ее в постель…

Он сказал:

— Ну что же, теперь мы такие друзья, Мадам, что я могу просить вашей милости. Не позволяйте Мэйтленду вернуться ко Двору.

Воспоминания вновь нахлынули на нее. Но здесь, в присутствии других, она не могла обойтись с ним резко. Ведь еще днем раньше он был таким любимцем. Люди сразу заинтересуются, в чем причина перемены ее настроения. Они даже попытаются что-нибудь предположить. Все нужно держать в секрете.

Она произнесла низким напряженным голосом:

— Вы никогда не были и не будете мне другом. Никогда больше не просите ничего у меня, потому что ничего не получите. Вы поплатитесь головой за то, что сделали. Не думайте, что если она еще на плечах, то она там и останется.

— Жаль, — сказал он. — А мне показалось при последней встрече, что я вам приятен.

— И напрасно, — ответила она, заставив себя улыбнуться. — Вы думали, что вели себя правильно. Вам известно, что я не могу сообщить о вашем поведении, потому что мне стыдно. Но не думайте, что мой стыд спасет вас.

— Мадам, не надо делать вид, что вам прошлой ночью было менее приятно, чем мне. Это произошло… неожиданно. Я ничего не рассчитывал, но как я рад тому, что случилось! Ту радость, что мы приносим друг другу, сдержать просто невозможно!

— Мне никогда не доводилось слышать подобного хамства.

— У вас никогда не было достойного вас любовника, Мадам. Поразительно, не правда ли? Будь мы одни, мне было бы проще вам объяснить…

— Надеюсь, мне никогда не доведется оказаться с вами наедине еще раз. Более того, я хочу, чтобы вы поклялись в дружбе графу Мэйтленду, когда он вернется, а вернется он совсем скоро.

Он с поклоном ответил:

— Мадам, Ваше желание для меня закон.

Несколькими днями позже она возвратилась в мастерскую.

Надо было так много всего приготовить для крещения сына, и, коль уж она сказала себе, что надо сделать, то надо сделать. После той незабываемой ночи ей казалось, что она никогда больше не ляжет в эту постель. Однако было странно: она хотела лечь в нее…

Она не могла сосредоточиться. Она не могла решить, во что должны одеться слуги… Она не могла решить, что надеть самой… Она могла лишь думать о Босуэле.

Я делаю то, что могу, — утешала она себя. — Больше я ничего не могу поделать. Неужели я могла кому-нибудь рассказать о том, что случилось?

В первый же вечер ее пребывания в этом доме пришедшая к ней леди Ререс сообщила, что внизу ее дожидается граф Босуэл.

Она быстро отвернулась, и леди Ререс не заметила выражения ее лица.

— Нет, — кратко сказала Мария. — Я занята.

— Он говорит, что это дело государственной важности, Мадам. Он умоляет вас о встрече.

Она ничего не ответила, но задумалась: «Надо показать ему, что я его не боюсь. Но в этот раз нельзя закрывать дверь».

Она попросила леди Ререс передать ему, что он может прийти и изложить дело, но только если будет краток.

…Он стоял, возвышаясь над нею, как бы напоминая о своей силе.

— Для меня удивительно, — сказала она, — что вы осмелились прийти в эту комнату во второй раз.

— Мадам, я обожаю эту комнату. Я всегда буду помнить, что в этих стенах я сделал величайшее открытие в вас.

— Ваша дерзость несносна!

— Я просто стараюсь говорить правду, Мадам.

— Граф Босуэл, я не потерплю вашу дерзость. Вы не избежите наказания за то, что сделали. Я не могу сообщить о ваших последних выходках только потому, что приняла в них такое неудачное участие.

— Неудачное?! Да вы не знаете сами себя! У вас величайшая способность к любви, Мадам. Вы даже не понимаете, сколь она велика! А я понимаю. Ваше Величество, обратите ваши мысли к той ночи и сами с собой будьте откровенны. Спросите себя, что, когда вы сопротивлялись, а потом сдались, не нашли ли вы, что мое желание было вашим собственным?

Пораженная, она посмотрела на него. Она протянула руки, как бы защищаясь от него. Босуэл приблизился к ней, не обращая внимания на жест, привлек к себе и рассмеялся. Затем он запрокинул ей голову… поцеловал… и она осознала правду его слов.

Было что-то варварское и первобытное в Босуэле, что влекло ее.

— Почему вы вернулись? — прошептал он. — Скажите мне! Почему… почему?!

Она промолчала. У нее перехватило дыхание, потому что ей вдруг стало ясно, почему она пришла в этот дом снова. Она бросала ему вызов. Она звала его вернуться.

Он понимал ее лучше, чем она сама.

Она возвратилась, потому что он раздул огонь, доселе только тлевший. Она хотела его с той же силой, с какой он желал ее. А когда вот такие двое, как эти, осознают свою потребность друг в друге, нет ничего, что может остановить их.

Она почувствовала, что он поднял ее на руки. И вот все повторяется вновь… но не мысленно, а наяву.

Отныне они любовники. Она едва могла думать еще о чем-нибудь или о ком-нибудь, кроме Босуэла. Последняя встреча… следующая встреча… Время между ними — досадное ожидание.

Флем стала леди Мэйтленд Летингтонской; Битон вышла замуж за Александра Огивье; из всех четырех подруг Марии рядом оставалась лишь Сетон.

Кое-кто уже прознал об их связи. Было просто невозможно держать все в полной тайне. Если знал Бастиан, то, узнала и леди Ререс. Кое-что было известно и Сетон. Некоторые нашептывали, что Босуэл, похоже, станет большим любимцем королевы и вскоре займет место Давида Риччо. При шотландском Дворе был сейчас брат Давида, Джозеф, которого Мария назначила на высокий пост. Но ее мало заботил этот молодой человек. Ее вообще мало что заботило, кроме Босуэла.

Дарнлей пристально наблюдал за нею. Последнее время он жил в замке отца, но, бывало, появлялся при Дворе, настаивая на своих правах. Он вел себя с Марией более отвратительно, чем когда-либо.

Как я вообще могла подумать, что смогу полюбить такого человека, — спрашивала она себя снова и снова.

Объяснений этому не было. Она просто была слепа — слепа в жизни, в страсти и в любви.

И вдруг она чудесным образом прозрела. Вот она жизнь! Вот то, для чего она родилась!

Дарнлей жил теперь в постоянном страхе. Мэйтленд вернулся, и Дарнлей знал, что теперь граф Меррейский и Мэйтленд начнут уговаривать королеву простить Мортона и молодого Рутвена, вернуть им их земли и разрешить возвратиться ко Двору. А что те сделают сразу по возвращении?

Хоть Дарнлей был и дураком, но ответ на такой вопрос известен любому дураку.

Он был при убийстве Риччо; он поддержал убийц; убийство было совершено его именем. Ко всему, он еще оказался предателем: в самый сложный момент он перебежал из одного лагеря в другой, и тогда заговор не удалось осуществить до конца. Риччо мертв, но королева смогла спастись. Она собрала своих сторонников и с Хантлеем и Босуэлом с триумфом возвратилась в Эдинбург. Убийцы были схвачены и сосланы. А кто во всем виноват? Дарнлей!

Они никогда не забудут и никогда не простят. Все повторится, но на месте Риччо теперь будет Дарнлей.

Он не решится остаться при Дворе, когда все вернутся. А Мэйтленд уже возвратился…

Дарнлей был в отчаянии и начал строить планы. Он наладит связи с Папой Римским… он напишет Филиппу Испанскому… И вообще, разве он плохой католик? Он ведь католик получше Марии с ее разговорами о терпимости. Праведные католики о терпимости не говорят. Неужели он не найдет поддержки в католическом мире? Неужели он не сможет отнять у Марии трон? Однажды он станет королем не только Шотландии, но и Англии. Более того, он — отец наследника английского престола!

Ленокс, его отец, прослышав о планах сына, не на шутку встревожился. Дарнлею обязательно нужно было выговориться, и единственным человеком, кому он мог доверять, был его отец.

— Но, сын мой, — сказал граф Ленокс, — это нелепо. Папа римский не поможет тебе, а король Испании — человек осторожный и не поддержит такого мятежника как ты.

— Мятежника?! Да я король!

— Одно лишь название. Король без короны.

— Это так несправедливо! Мне обещали. Сначала мне помешал Риччо… а теперь вот граф Босуэл с графом Меррейским. Вернулся Мэйтленд… мой старый враг… Он убьет меня. Я знаю наверняка, что он убьет меня. Он позовет убийцу Мортона, и они вместе убьют меня…

Ленокс, в ужасе от истерик сына, написал письмо королеве, сообщив, что Дарнлей собрался в Испанию.

Мария приказала Дарнлею явиться и потребовала объяснений.

— Что это у вас за дикие планы? — спросила она.

— Я не скажу вам.

— Генрих, я настаиваю.

— Зачем мне здесь оставаться? — завопил он. — Кто я такой? Вам нужно, чтобы я остался лишь за тем, что вы боитесь скандала, который вызовет мой отъезд. Примите меня обратно. Я требую этого. Я хочу быть действительно вашим мужем. Позвольте мне остаться с вами и разделить постель и стол. Тогда вы не отыщете слуги более преданного, чем я.

Он бросился к ней и попытался обнять, но она в отвращении отпрянула.

— Мария… Мария… — взмолился он. — Вы ведь любили меня. Помните, вы приходили ко мне, говоря, что хотите побыть наедине со мной, пусть даже самую малость.

Она оттолкнула его. Ей было противно вспоминать об этих минутах, а сейчас в особенности, ведь она сравнивала его с другим! Она никогда больше не позволит Дарнлею прикоснуться к себе.

Она сказала:

— Если вы попытаетесь прикоснуться ко мне — я позову охрану.

Он захныкал:

— Что я такое сделал? В чем я изменился? Вы всегда были страстны со мной!

— Если вы еще раз повторите эти слова, то вы пожалеете об этом!

— А я повторю… повторю!

— Уходите по-хорошему, или я позову охрану. Утром вы сможете изложить ваше дело перед придворной знатью.

Ему ничего не оставалось, кроме как уйти, а утром, весь на нервах, он встретился с именитой шотландской знатью. Граф Меррейский и Мэйтленд тоже были там. Он был уверен, что они ненавидят его и хотят убить и не успокоятся, пока не вернут ко Двору всех его врагов.

Ни граф Меррейский, ни Мэйтленд не собирались ничего прощать ему. Их холодные и ядовитые взгляды наводили ужас на Дарнлея. Он прошел в зал, шаркая и глядя себе под ноги.

Почему это он собирался удрать? — размышляли они.

Он и сам не знал. Он просто хотел уехать из Шотландии, а теперь, после всего, он вообще не знал, как это сделать. Он хотел заставить королеву понять, как плохо она обращается с ним.

— Ваш отъезд в Испанию может рассматриваться как измена, — сказал граф Меррейский. — Почему вы хотели уехать?

— Чтобы заставить королеву вернуться к ее обязанностям… Чтобы вновь стать ее любимцем…

— Для изменника трудновато, — обходительно произнес Мэйтленд, — завоевать расположение королевы…

— Я не изменник. Не изменник я! — завопил Дарнлей.

Терпение у Марии кончилось. Ее самым большим желанием было избавиться от Дарнлея. При взгляде на него ее охватывал жуткий стыд.

Она сказала:

— Мы простим его, если он пообещает не уезжать из Шотландии… отправим его в замок к отцу… пусть там и остается…

Лицо Дарнлея побелело от ярости. Он затрясся от страха, но, когда повернулся к собравшимся спиной, заорал:

— До свидания, Мадам. Вы меня теперь долго не увидите, — и торопливо вышел из зала.

…Был октябрь, когда с юга Шотландии пришли вести о сражении близ Джедборо. Босуэл немедленно оставил Двор и направился туда, чтобы возглавить своих людей.

Мария почувствовала себя брошенной. Она ведь умоляла его отправить туда еще кого-нибудь, потому что без него она просто не сможет быть, но он лишь расхохотался в ответ. Юг был его стихией. Если там не все гладко, то кто, кроме Босуэла, должен быть там? И Мария начала понимать разницу их страстей. Она осознала, что значит для него меньше, чем он для нее.

Он именно хотел уехать. Предвкушение боя звало его так же, как и вожделение в ту маленькую мастерскую…

Тревога и ревность приводили Марию в отчаяние. Несомненно, перед возвращением ко Двору он заедет повидать жену. Она представила себе Джин Гордон… Господи, конечно, она не красавица — круглолицая… соломенные волосы… длиннющий гордоновский нос… Но еще в первые дни их семейной жизни поговаривали, что ни одной женщине Босуэл не был так верен, как Джин…

Но не теперь, — пыталась убедить себя Мария. — Он отправится прямо в Эдинбург. Он просто обязан. Почему же она не взяла с него обещания не заезжать домой вообще? Мария прекрасно понимала, что никто в таком духе не может управлять Босуэлом. Она знала, что попроси она его не заезжать к Джин — и он сделает наоборот. Да, он из той породы мужчин, кто не дает такие обещания, но он никогда не будет и обманывать. Если бы он собирался навестить жену, то он прямо бы и сказал. Она любила его надменность и обескураживающую наглость. В этом была его независимость.

Как долго он пробудет в Джедборо? Пока не захочет вернуться?

Почему я позволила ему уехать? — спрашивала она себя и сама отвечала, — ты ничего не могла сделать. Если Босуэл хочет чего-либо, никто и ничто не может остановить его.

С какой же радостью она узнала о судебном разбирательстве в Джедборо, на котором ей надо бы присутствовать.

У нее теперь появилась прекрасная возможность последовать за Босуэлом. Судьба оказалась к ней благосклонной!

Сетон с тревогой наблюдала за госпожой.

Еще никогда, — размышляла Сетон, — Мария не была так красива. Она очень изменилась со дня встречи с Босуэлом. Но Босуэл был не тем мужчиной, которого Сетон выбрала бы для Марии. В нем не было ни капли нежности, а только грубость и инстинкт. Что скрыто за его вожделением к Марии?

На подъезде к Джедборо они увидели всадника, летящего им навстречу. У Марии оборвалось сердце, потому что она признала во всаднике одного из слуг Босуэла.

— Какие новости? — с горячностью спросила она.

— Плохие, Ваше Величество.

Ее рука судорожно вцепилась в поводья.

— Босуэл?! — закричала она.

Казалось, слуга помедлил с ответом:

— Джон Эллиот… этот знаменитый разбойник… Ваше Величество. Мой господин, узнав, что в округе появился Эллиот, отправился, чтобы поймать его. Разбойника ранили… но… но там ничего серьезного… а вот Босуэл… Эллиот…

— Он… он убил его? — пробормотала Мария.

Рядом была Сетон… Ее глаза молили королеву: «Не выдавайте себя перед этими людьми. Вы любили его… Он был для вас всем… но… не выдавайте себя перед такими свидетелями».

— Босуэл убит, — произнесла с отсутствующим видом Мария.

Она взглянула на Сетон, ища поддержки.

Ее глаза говорили: «Меня больше нет. Мне ни до чего нет дела. Я хочу умереть».

Сетон сказала:

— Это страшное потрясение… Уже поздно, и Ее Величество неважно себя чувствует. Я думаю, мы должны остановиться на отдых.

Сетон проводила Марию в приготовленный для нее дом. Королева поднялась в спальню и легла на кровать, а Сетон пристроилась рядом, обняв ее. Они не плакали, а просто лежали, прижавшись друг к другу, и Сетон гладила ее по голове. Потом королева сказала:

— Жить больше незачем, Сетон. Я хочу смерти.

Она не знала, как высидеть на этом судебном разбирательстве, ведь никто не должен заметить того, что происходит в ее душе. Она была в таком страшном напряжении, что, казалось, вот-вот потеряет сознание. Старая свербящая боль загудела в ней.

На суде она была снисходительной, впрочем, как всегда. Ей хотелось помочь всем страждущим. Но в голове крутилась одна-единственная мысль: я хотела бы умереть вместо него.

Когда суд закончился, прибыл нарочный из замка Босуэла. Нарочный сказал, что Босуэл жив. Просто раны столь серьезны, что он вряд ли выкарабкается. Марию охватила надежда. Она должна немедленно отправиться к нему. Она вернет его к жизни. Мария постаралась скрыть радость и спокойно произнесла:

— Он пострадал, служа мне. Я должна убедиться, что для его спасения делается все возможное.

Она отправилась из Джедборо в замок Эрмитаж, где и нашла его. Он был ранен в бедро, голову и руку. Раны были такими страшными, что для обычного человека наверняка бы оказались смертельными. Он лежал весь в бинтах, но смотрел на Марию таким хорошо знакомым нахальным взглядом.

— Я благодарю Бога, что вы живы! — пылко произнесла она и, сказав эту фразу, рухнула в обмороке. Напряжение последних дней дало о себе знать. Она отсидела на суде, уверенная, что возлюбленного больше нет; она никак не выдала своего горя. А сейчас она увидела его, пусть в страшных ранах, но все-таки живого. Она теперь знала, что не потеряла его.

Она была в доме леди Фернихерст, куда ее привезли после обморока. Она лежала в постели, погрузившись в ужасную меланхолию.

Я люблю его, — говорила она себе, — но кто я для него? Одна из тысяч, очарованных им… Хоть я и королева, но для него всего лишь пустышка…

Она замужем, а он женат. Разве здесь может быть надежда на то, что они когда-нибудь поженятся? Больше всего на свете Мария хотела выйти за него замуж. Только брак с ним принесет ей утешение и покой. Ей страшно хотелось прекратить их прелюбодеяние, но это возможно, лишь обнародовав их связь.

Все дни, что она была в Джедборо, ей казалось, что она умирает. Босуэла перевезли в тот же самый дом, где была она. Хоть раны и были очень серьезны, по прошествии нескольких дней не осталось сомнений, что он выживет.

Комната Марии была над его комнатой. Пока ее придворные развлекали ее музыкой, она постоянно думала о Босуэле. Она поняла, что между ними встали Дарнлей и Джин Гордон…

Она попыталась уйти от грустных мыслей, задумавшись о своем новом наряде. На новое платье собирались потратить уйму тканей: двадцать с лишком метров шелковой ткани, четыре метра тафты, три метра великолепного черного бархата и около двадцати метров роскошной шотландки…

Да к чему это все?! То, что раньше радовало, не представляло для нее больше никакого интереса…

К ней как-то заходил Дарнлей. Он был, как всегда, угрюм. Он отправил за границу несколько писем, сообщив Филиппу Испанскому, что друзья Марии — Джеймс Стюарт, Босуэл и Мортон — протестанты. Именно граф Меррейский причинил так много вреда католической вере в Шотландии. Дарнлей ожидал, что Филиппу сразу станет ясно, насколько по-другому пойдут дела в Шотландии, стань Дарнлей королем.

Ему даже не было особого дела до того, что она повернулась к нему спиной. Она вообще с ним редко когда разговаривала. Она намекает, что не хочет с ним говорить? Ну и ладно. И без Марии на свете полно женщин. Он вскоре ушел, и голова его кишела мыслями о собственном величии.

Мария поднялась с постели и отправилась навестить Босуэла. Рана на бедре не зажила, и двигаться он еще не мог.

— Эх, — сказал он, увидев ее, — нам обоим не повезло, да?

— Я думала, вы умерли, — тихонько проговорила она. — Мне так сказали…

— Я встану, как только затянутся раны.

— А что у вас с головой? — тихо спросила она, приподняв повязку и взглянув на рану.

Марию затрясло.

— Милый мой… мне страшно подумать, как легко могло случиться самое ужасное…

Он взял ее руку и поцеловал.

— Я сегодня ничего не могу… — сказал он, — а жаль…

— Вы скоро поправитесь. Я сама буду ухаживать за вами.

— Может, я должен вызвать Джин, чтобы она присмотрела за мной…

Лицо Марии вспыхнуло.

— Не надо! Я сама присмотрю!

Он ухмыльнулся.

— Вы ездили в Криктон? — требовательно спросила она. — Вы виделись с ней?

— Да.

— И вы…

Он рассмеялся.

— Я обещаю, что вскрою себе раны, если вы будете говорить такие вещи.

— Так вы… вы!.. — закричала она.

— Моя дорогая королева, а что вы думаете? Я ей муж, не так ли? Я ее давно не видел…

Слезы ярости выступили у Марии на глазах.

— Иногда я спрашиваю себя, как долго я буду любить вас.

— Я понимаю вас, но вы не должны задавать себе такие вопросы. И не надо ревновать. Она моя жена, а вы — любовница. Я доволен этим.

— А я нет!

— Ну хватит. Как вы можете изменить это? Вы можете уйти от меня, если хотите.

— Вам нет никакого дела!

— Вы увидите, есть ли мне дело или нет… Как только я встану, мы встретимся в той славной мастерской… как в первый раз…

— Вы не должны были появляться в Криктоне, — настаивала она.

Он лишь пожал плечами.

— Вы ее цените больше, чем меня! — возмущалась Мария. — А я слышала, что она не очень-то вас любит. Она мечтает об Александре Огивье. Она предпочитает его вам, а вы… вы едете увидеться с нею!

— Она нравится мне, — сказал он спокойно. — Я в восторге от нее. Нет никого, даже отдаленно похожего на Дженни.

— Да, и есть множество похожих на королеву!

— Нет. Есть только единственная королева и единственная Дженни. Я в восторге от обеих.

— Но я… я могу дать вам значительно больше, чем она.

— Что именно?

— Мою любовь… себя… мое уважение… мое…

Она обвила руками его шею.

— Пожалуйста… не будьте таким жестоким. Вы должны любить меня. Как вы можете ехать к ней… зная о моих чувствах?

— Она может задать похожий вопрос… и у нее на то больше оснований… Вы спрашиваете, что она мне может дать такого, чего вы не можете… Она может родить мне детей.

— А я нет?

— Они будут незаконнорожденные. Теперь вам все понятно.

— Да замолчите вы! — закричала Мария. — Есть одна вещь, которую она никогда вам дать не сможет, а я смогу. Я говорю о короне.

Его глаза загорелись, и это было единственным знаком, что она затронула самое нежное в нем — его честолюбие. Они поняли, что отныне между ними все будет по-другому.

Королева в окружении знати отправилась из Джедборо в Эдинбург. Босуэл чувствовал себя достаточно хорошо для путешествия и тоже поехал вместе с ними. Рана на бедре зажила, но голова была еще в бинтах, однако это мало беспокоило его, ведь ходить-то уже было можно.

Они остановились на отдых в Крейгмиллере, где Мария и сидела этим вечером в одиночестве в своих покоях.

Она представляла себе, что за планы бродят в голове у Босуэла. Мария обратила внимание, что его отношение к ней несколько изменилось. Он был страстен как и прежде, стараясь, как, впрочем, и она, восстановить прежнее взаимопонимание. Но было еще кое-что: она могла предложить нечто большее, чем Джин Гордон; она сказала об этом, и он принял ее предложение.

Мария была не в состоянии избавиться от мыслей о Дарнлее. Иногда у нее перед глазами возникала картина: муж лежит на полу, вцепившись ей в платье… Как только она с отвращением начинает отворачиваться от него, то вместо его лица возникает лицо Давида…

— Пресвятая Дева Мария, — часто молилась она, — заступись за меня. Позволь мне умереть, я знаю, так будет лучше… Я — прелюбодейка. Дай мне умереть до того, как я совершу более страшный грех…

Дверь покоев открылась, и она подумала, что пришел Босуэл. Она не ошиблась, но он был не один. С ним вместе пришли граф Меррейский, Мэйтленд, Аргайл и Хантлей. Они встали перед нею — пятеро мужчин, непримиримые в борьбе за власть. К ней обратился Мэйтленд:

— Мадам, есть один человек, который принес много горя не только вам, но и всей стране. Я говорю о вашем муже, лорде Дарнлее.

Она подняла склоненную голову и натолкнулась на горящие глаза Босуэла.

— Как известно, — продолжал Мэйтленд, — он пытался наладить связи с Испанией и Римом. Его цель — причинить вам вред, вам — человеку, который всегда делал ему только хорошее! Мадам, конечно, он ваш муж, но неужели вы будете терпеть такое поведение?

— Я ничего не могу с этим поделать. Все, что возможно, так это держать его под присмотром, чтобы он действительно не сделал чего-нибудь плохого.

— Вовсе нет, Ваше Величество. Если вы простите Мортона, Рутвена и всех остальных, кто сослан, мы, ваши подданные, найдем способ, как развести вас с вашим мужем. Это необходимо не только для успокоения Вашего Величества, но и для мира в королевстве… Он ведь говорил, что не успокоится, пока не сделает какую-нибудь гадость вам или стране.

Мария почувствовала на себе взгляд Босуэла. Его глаза мерцали так же, как в тот его первый визит в мастерскую… О чем он грезил сейчас, о ее теле или о ее короне? Она постаралась не выдать волнения.

— Я согласна с вами, граф Мэйтленд. Но развод обязательно должен быть законным, и я не соглашусь ни на что, что может поставить под сомнение право моего сына на наследование трона.

Босуэл произнес:

— Все будет в порядке. Мои родители разведены, но за мной сохранено право наследования.

— Но мой сын — принц, граф Босуэл.

— Не имеет значения, Мадам. Мы устроим это дело так, чтобы не навредить принцу.

Заговорил граф Меррейский:

— Пресвитерианская Церковь будет против развода.

Босуэл скривил губы, а Мэйтленд сказал:

— Наш граф Меррейский — суровый протестант, а потому мы должны так избавиться от вашего мужа, чтобы ваш брат на все посмотрел сквозь пальцы и не сказал ни слова против.

У Марии перехватило дыхание. Что имел в виду Мэйтленд? Возможно ли, чтобы глубоковерующий брат одобрил развод?

Ведь чтобы избавиться от Дарнлея, его надо убить…

Она задрожала. Ей нельзя смотреть на возлюбленного. А не он ли подговорил Мэйтленда и Джимми на все это? Ей уже стало ясно, что эти люди полны решимости убить Дарнлея. У каждого из них была на то причина. Для одних Дарнлей был предателем. Поддержав убийство Риччо, он позднее перебежал на другую сторону и разрушил планы бывших друзей. И за это он должен умереть. Но среди пришедших к ней сегодня был один человек, стоявший в стороне от заговора. Был один, который мог свести на нет ее совесть, любовь к справедливости, заменив все на всепоглощающую страсть. Он страстно мечтал избавить Шотландию от Дарнлея, ведь смерть Дарнлея даст ему корону.

Мария была рада, что Босуэл пришел не один. Нельзя, нельзя смотреть на него!

Она холодно произнесла:

— Я не сделаю ничего, что может запятнать мою честь и достоинство.

Мэйтленд снисходительно заулыбался и сказал:

— Мадам, разрешите, мы возьмем дело в свои руки, и Ваше Величество увидит, что все будет сделано так, как решит парламент.

— Помните, — с настойчивостью повторила она, — ничто не должно запятнать честь и достоинство королевы.

— Все будет так, как вы хотите.

После их ухода она прилегла, глубоко задумавшись над тем, что же стояло на самом деле за их словами.

Мальчика окрестили Джеймсом. В Стирлинге был устроен роскошный праздник. Замок был полон иностранцев, собравшихся со всего света.

А Дарнлей приехать отказался. Вообще его поведение вызывало ворох сплетен. Сам он нашептывал, что мальчонка все больше и больше начинает походить на итальянского музыканта. А на следующий день мог заявить, что это его ребенок…

Как же хочется избавиться наконец от Дарнлея, — размышляла Мария. — Неужели можно будет развестись?

Ко всему прочему оказалось, что она ждет от Босуэла ребенка. Она спрашивала себя, как же все теперь объяснить. Нужно что-то делать, причем очень быстро.

Она никому ничего не рассказывала. Надо все держать в секрете до той поры, пока не найдется какой-то выход. Казалось бы, она так страстно любит и должна быть счастлива. Но, увы, ее любовь несла ей только страдание.

Она постоянно повторяла про себя:

— Лучше было бы умереть, чем так любить…

Как же ей исповедоваться в том грехе, что она совершила? Разве можно найти утешение в религии, если ты не можешь исповедоваться? Как она может обещать исправиться, если ее возлюбленный поработил ее?

В сочельник она подписала документ, согласно которому помиловала Мортона, Рутвена, Линдсея и прочих мятежников и разрешила им вернуться в Шотландию. Она понимала, что подписала этим и смертный приговор Дарнлею.

Дарнлей понимал это так же хорошо, как и она. Осознав, что произошло, он, не теряя времени, покинул замок Стирлинг и отправился в Глазго — во владения отца. Только там он смог почувствовать себя в безопасности.

В этом году в январе стояли жестокие морозы.

Мария, один на один со своими раздумьями, в очередной раз повторяла себе:

— Я не могу этого сделать.

И каждый раз сама же отвечала:

— Но я должна.

Дарнлей под охраной солдат отца скрывался в его замке, страдая от оспы.

Когда Мария объявила Босуэлу о ребенке, он ничуть не обрадовался.

— Медлить нельзя, — сказал он. — Промедление опасно для нас обоих.

— Почему ты говоришь такие вещи? — спросила она, чувствуя себя на грани сумасшествия. — Что нам даст избавление от Дарнлея? Какая тебе от этого польза?! Ты же женат!

Он расхохотался:

— Я буду свободен, как только освободишься ты.

— А Джин?

— Мы родственники с ней, и это будет причиной для развода.

— Так мы оба разведемся и…

— Разведемся! Королевский развод отнимает кучу времени… Не забывай о ребенке. Он не должен родиться вне брака, и потому нельзя терять время.

Она закрыла глаза и попыталась освободиться от его почти магического влияния на нее. В голове пронеслась мысль: если бы можно было уйти в монастырь… оказаться от всего в стороне…

Но Босуэл обнял ее… грубовато заласкал… и эти ласки сразу напомнили ей все…

Он сказал:

— Его нужно вытащить из владений отца… Он там под охраной людей Ленокса. Его нужно привезти в Эдинбург.

— И кто привезет его сюда?

— Есть только один человек, кто может это сделать.

— Нет!.. — закричала она.

— Да, — сказал, улыбаясь, Босуэл. — Он пойдет за тобой. Ты можешь вытащить его оттуда. Он нужен нам здесь, в Эдинбурге.

— Он болен.

— Великолепная причина для того, чтобы присмотреть за ним.

— Я уже сказала ему, что между нами все кончено.

— Женщины… даже королевы… склонны менять свои решения.

Она с горячностью сказала:

— Говорил бы ты яснее.

— Поезжай к нему. Пообещай ему все, что угодно, но вытащи его из укрытия.

— Пообещать ему… все, что угодно?!

Босуэл расхохотался:

— Да, это трудновато, ведь он может потребовать выполнения обещаний…

Она отвернулась и сказала:

— Я не могу этого сделать.

Он схватил ее и заставил посмотреть ему в лицо.

— Ты сделаешь это, — сказал он. — Подумай, что это значит для нас…

Она не могла ему ни в чем отказать, и оба они знали об этом. Она закричала:

— Нет, я не могу! Да, я не хочу его больше видеть, но я не могу этого сделать!

Он не стал ее больше убеждать. Он расхохотался… стал осыпать ее ласками… доведя почти до исступления…

— Ты сделаешь это, — сказал он, — ради меня.

И она поняла, что так и будет.

Мария осталась одна, и жуткие муки охватили ее.

Она схватила перо, потому что рука сама тянулась доверить листу бумаги тот кошмар, что творился в ее сознании. И она написала о страсти… о слезах… и о первой близости, когда они были скорее животными, нежели людьми, о близости, что положила начало всепоглощающей любви.

Отправляясь в Глазго, Мария понимала, что ей предстоит сыграть ту роль, что ждут от нее. Ее собственные желания были порабощены. Ее возлюбленный владел ее разумом так же безгранично, как и ее телом. Единственно, что могло ей помочь сделать требуемое, была ее ненависть к Дарнлею.

Сразу по прибытии в замок ее проводили к Дарнлею. Ее и раньше мутило от него, а сейчас в особенности. На лице были следы болезни, а в комнате неприятно пахло. Он прикрыл, насколько возможно, лицо тканью.

Он обрадовался, увидев ее.

— Хорошо, что вы приехали навестить меня, — смиренно проговорил он.

— Мне многое нужно вам сказать… Я смотрю, вы очень больны.

— Я поправлюсь.

Смотреть на него было невыносимо. Она сказала:

— Почему вы так отвратительно себя ведете? Если бы вы… Что я такое сделала, чтобы вы так ко мне относились?

— Вы не хотите простить меня, вы отворачиваетесь от меня. Я очень хочу вернуть все, что было между нами. Я понимаю, что вел себя очень глупо, даже жестоко. Мадам, я очень молод, мне ведь нет еще и двадцати одного. Я моложе вас. Давайте попробуем еще раз. Ах, Мария, вы ведь любили меня! Вы забыли?

Она содрогнулась:

— Это было так давно. Я еще не знала вас тогда.

— Вы знали часть меня. Я был другим. И могу им вновь стать. Меня вела собственная глупость и глупость других. Я все время думаю о вас… как о королеве и моей жене. Однажды узнав вас, как же я смогу обойтись без вас?

— Я не могу поверить в то, что вы можете быть искренним. Не забывайте, я ведь знаю вас. Если я возьму вас обратно, снова начнутся эти глупые постыдные унизительные сцены. Я не могу забыть, что вы говорили мне… как вы унижали меня… не только, когда мы были одни, но и перед моими подданными.

— А вы хотели бы взять меня обратно?! Вы хотите позволить мне быть вновь рядом с вами?!

— Да как я могу доверять вам?

— Можете! Можете!

— Тихо! Не заводите себя, для вас это вредно… Лежите спокойно и говорите потише.

— Говорить потише, когда вы здесь?! Когда вы приехали повидать меня?!

— Я не очень-то верю вам, — начала, было, она.

— Мария, я буду хорошим мужем. Мария, почему нам не стать счастливыми? У нас есть ребенок… сын… Мы можем быть счастливы.

— Возможно, если бы мы не были женаты. Я… я с каретой для вас.

Он с тревогой посмотрел на нее:

— А карета зачем?

— Я хочу забрать вас в Эдинбург.

— Забрать меня?! У меня там слишком много врагов. Они поклялись отомстить мне за…

— За смерть Давида, — сказала она. — Прошел всего лишь год, как его нет.

Воспоминания о Давиде прибавили ей решительности. Она сказала:

— Ведь об этом вы думаете, да? Вы боитесь их, потому что были с ними в сговоре, а потом бросили их да еще и донесли на них.

Он медленно закивал и сказал:

— Я слышал, они сговорились против меня. Но я ни за что не поверю, что вы вместе с ними. Зачем вы хотите отвезти меня в Эдинбург?

— Много говорят о напряженных отношениях между нами. Вот я и хочу показать миру, что мы живем в дружбе и согласии.

— Мария, — сказал он, — я вернусь, но при одном условии: вы дадите обещание быть моей женой… во всем.

Она заметалась в сомнениях, а он продолжил:

— Если нет, я остаюсь здесь. Мне нужно ваше обещание, Мария. Мы будем… в одной постели… за одним столом… как муж и жена. Пообещайте мне, и я завтра же уеду вместе с вами.

Она молчала так долго, что он не выдержал и мрачно произнес:

— Ну что ж, отлично, я остаюсь. Слишком холодно для путешествий…

— Вам будет удобно в вашей карете. Вы будете окружены заботой. В Эдинбурге мы наконец-то будем все вместе — вы, я и наш ребенок. Я буду сама ухаживать за вами.

— Я поеду, если вы пообещаете мне единственное: мы будем как муж и жена, и, покуда я жив, вы не покинете меня.

— Покуда вы живы, — повторила она, и ее снова затрясло. — Но… мы не можем быть вместе, пока вы не поправитесь.

— Я быстро встану на ноги! — с жаром произнес он.

— Очень хорошо. Мы завтра отправляемся.

— Ваше обещание, Мария?

— Я обещаю.

— И, пока я жив, вы не оставите меня?

— Пока вы живы, я не оставлю вас.

— Так, значит, завтра в путь!

Дарнлей крепко спал, отвернув от Марии обезображенное болезнью лицо. Она сидела, напряженно вглядываясь в ночь за окном. Она была слишком подавлена, чтобы спать или даже просто сидеть без дела. Взяв лист бумаги, она начала писать Босуэлу: «Я очень устала и хочу спать, но не могу удержаться, чтобы не покрыть весь лист бумаги словами, обращенными к тебе…»

Некоторое время она писала, не обращая внимания на то, что именно она пишет, а просто перекладывая на бумагу мысли, крутившиеся в голове… Она посмотрела на листок и начала читать:

«Он не дал мне уйти, потому что хотел, чтобы я присмотрела за ним. Прощу ли я себе глупое сидение рядом с ним?..»

«…Я делаю то, что ненавижу…»

«…Прости мне, что я пишу как в бреду. Я действительно больна… я рада, что могу написать тебе, пока все спят…»

«…Меня ведет моя страсть… я в твоих руках…»

«…Я молю Господа, чтобы он защитил тебя от всех болезней…»

На глазах выступили слезы и закапали на бумагу…

Неужели эта ночь никогда не кончится? — спросила она себя.

Она взглянула на лежащего в кровати человека и сказала, не обращаясь ни к кому:

— Лучше бы я никогда не родилась или умерла еще в детстве.

Они оставили Глазго на следующий день.

— Мы едем в Холируд или во дворец в Эдинбурге? — спросил ее Дарнлей.

— И ни туда, и ни сюда, — ответила Мария. — В вашем состоянии нельзя там появляться. Многие страшатся вашей болезни. Я подыскала для вас дом, где вы будете до той поры, пока не поправитесь. А потом вы вернетесь во дворец.

— И разделю с вами ваши покои, — напомнил он ей.

— Да, — сказала Мария.

— Постель и стол, — с улыбкой добавил он. — А где этот дом?

— В южной части города. Вы знаете развалины церкви Святой Марии? Там есть несколько домов, один из которых Роберта Бэлфора. Вот там вы и остановитесь.

Дарнлей встревожился.

— Среди этих развалин?!

— Да.

— Странное место вы выбрали для меня.

— Это рядом с Холирудом, только и всего. Да, дом старенький, но внутри мы все устроили по-королевски. Вот приедем, и вы посмотрите на свою кровать… я повесила там такие роскошные занавеси… Вы увидите, что обустроены так же удобно, как и в замке отца.

— А вы… Вы останетесь там?

— Надо перевезти туда мою кровать. Я буду спать в комнате, что сразу под вами. Вы не будете в одиночестве. С вами будет Тейлор и еще несколько слуг… ну и я тоже…

Он покачал головой и сказал:

— Но эти развалины! Гадкое это место!

— Только снаружи. А внутри — королевский дворец.

Они прибыли на место. Дарнлею стало как-то не по себе. Он с неприязнью смотрел на дом Роберта Бэлфора. Это было двухэтажное жилище с башней. В башне — винтовая лестница, по которой можно без труда пройти в спальню на первом этаже или подняться наверх в холлы. На каждом этаже было по нескольку комнат, больше похожих на шкафы, чем на комнаты. В эти комнатенки вели раздвижные двери. Под домом был старый склеп.

— Какая мерзость! — произнес Дарнлей. — Такое место для короля!

— Но подождите хотя бы, пока не увидите свою комнату, — сказала Мария.

Она показала ему спальню на первом этаже, где уже стояла ее кровать.

— Здесь буду спать я… прямо под вашей комнатой. Пойдемте… я покажу вам ваши покои, а потом будем кушать.

Увидев свою комнату, Дарнлей приободрился. Здесь висели гобелен и бархатные шторы, стояла восхитительная кровать, да и вообще мебель была просто восхитительной. Все это было отобрано у опального Хантлея.

Дарнлей от восторга не проронил ни слова…

Измученный за день, он прилег на свое новое место и призадумался. Он был в твердой уверенности, что поступил мудро, помирившись с королевой. Он скоро выздоровеет и вновь станет красавчиком; он будет нежным супругом… А потом он получит все, что хочет.

Четверг и пятницу этой недели Мария провела в доме Роберта Бэлфора. В пятницу, поздно ночью, она услышала, что кто-то, крадучись, подошел к дому. Она не стала будить леди Ререс, которая была теперь все время рядом с Марией, а тихонечко пробралась к окошку. Она увидала Николя и людей Джеймса Бэлфора — брата Роберта. Они открыли дверь часовни и затащили во внутрь что-то громоздкое. Марию пробила дрожь. Она вернулась в постель, размышляя о том, что увидала.

На следующий день, возвратившись в Холируд, она встретилась с Босуэлом. Он сгреб ее в объятия и сказал:

— Ну и славная же у тебя кровать там, у Роберта…

Она с недоумением посмотрела на него.

— Я ее видел, — сказал он ей. — У меня ключи от всех комнат. Изумительная кровать… Я уже помечтал… Мы разделим ее с тобой в нашу первую брачную ночь. Убери ее оттуда завтра и поставь что-нибудь похуже.

— Почему… завтра? — спросила она.

— Я так прошу.

Дарнлей спросил ее:

— Зачем вы увозите свою постель?

— Она слишком хороша для той комнаты, где стоит.

— Но… увозить… ведь было так тяжко привезти ее сюда!

— Я хочу, чтобы ее почистили и приготовили…

— Приготовили?!

— Для нашего перемирия.

Он заулыбался.

— Все будет, как будто мы только-только поженились… Мария, вы будете здесь этим вечером?

— Я навещу вас, но мне нужно сегодня вернуться в Холируд — там свадьба, на которую меня пригласили… Женятся Бастиан и Маргарита Кэрвуд. Вы же знаете, как я люблю их. Я обещала Маргарите, что буду танцевать на ее свадьбе.

— Как бы мне хотелось тоже там потанцевать!

— Было время, когда вы считали зазорным танцевать на свадьбах подданных.

— Я был молод! Это все гордыня! Посмотрите, куда меня завела собственная глупость!

Он немного помолчал, а потом произнес:

— Странный дом… Тебе не кажется, что он заколдован? Я слышал какие-то шаги ночью… Сдается мне, что я даже слышал шепот. Всю ночь был какой-то странный шум… по-моему, из склепа…

— Дом такой маленький, что здесь отовсюду можно услыхать шум.

— Возможно, это и так. Мария, знаешь, я все думаю о той постели…

— Да, — с деланной легкостью сказала она.

— Ты увидишь, я изменился. Я был так молод, Мария, и столько почестей сразу… Ты… ты такая красивая… тебя хотели все, а ты полюбила меня. Потом я стал королем. Почему ты плачешь? Из-за прошлого?

Она утвердительно кивнула, а сама подумала: из-за прошлого, из-за настоящего… из-за будущего…

Дарнлея пришел навестить Роберт, брат Марии. На душе у него было тяжко. Фамильные черты явно проступали в нем: мягкие по своему характеру, Стюарты ненавидели всяческое насилие и были безгранично нежны в общении с друзьями.

Слухи о Дарнлее повергли Роберта в глубокое уныние.

Зачем, — спрашивал себя Роберт, — Дарнлея привезли в этот дом? Ведь он же не дурак, чтобы ничего не видеть. Против него заговор, и он окружен врагами. Даже королева его ненавидит и мечтает избавиться от него. Почему же Дарнлей не видит того, что так хорошо видно всем остальным?!

— Что-то ты грустен, — заметил Дарнлей.

— А ты — нет? — спросил Роберт.

Он посмотрел вслед уходившему слуге и добавил:

— Куда он может выйти из этой комнаты?

— В маленький коридор, а дальше в комнаты… Это даже не комнаты, а гардеробы какие-то… Во всем доме только две нормальные комнаты: моя и Марии… Очень маленький дом…

— Ты как-то на отшибе здесь…

— Я здесь ненадолго. Должен скоро уехать.

Это было уже слишком для Роберта.

— Немного не так… Есть кое-какие планы, что касаются тебя. Если не обратишь на них внимание, то на этом свете ты не задержишься…

— О чем ты?!

— А ты подумай, почему тебя привезли в это отвратительное место? Ты помирился с королевой… Так отчего же не Холируд или замок в Эдинбурге? Почему эта развалюха?

— Потому что… потому что я болен… Потому что… многие боятся заразиться… Как только я поправлюсь, то вместе с королевой вернусь в Холируд. Она уже перевезла отсюда кровать… нашу кровать!

— О, Господи! — закричал Роберт. — Ну и что из этого?! Кровать перевезли! Не теряй ни минуты в этом проклятом доме! Пока еще есть время… беги отсюда!

— Но королева — мне друг! Королева пообещала мне, что я буду ее мужем!

— Послушай меня! Босуэл, Мортон, Джеймс Стюарт, Мэйтленд… все против тебя! Ты стольких выдал после убийства Риччо. Они хотят развести тебя и королеву. Против тебя заговор. Не спрашивай меня больше ни о чем. Уходи отсюда! Я тебя предупредил.

— Но… я… верю королеве, — заикаясь, проговорил Дарнлей.

— Ну и дурак! Тише! Кто-то идет.

— Это королева! — сказал Дарнлей, приподнимаясь в постели.

— Ничего не говори из того, что я тебе сказал, — произнес Роберт.

Но, увы, чего-чего, а мудрости Дарнлею недоставало.

— Мария, — закричал он, едва она вошла, — я только что услышал страшную вещь: Роберт говорит, что есть заговор с целью убить меня!

Побелев как полотно, Мария взглянула на брата.

Роберт подумал: ну зачем я хотел помочь дураку? Пусть лежит здесь и дожидается смерти. За свою глупость он ничего больше не заслуживает.

Он рассмеялся и запротестовал:

— Я?! Да ты ослышался, братец. Ни о каком заговоре я ничего не знаю.

— Да ты только что говорил… — начал, было, Дарнлей.

Роберт пожал плечами и посмотрел на сестру.

— Похоже, он бредит, — сказал Роберт.

Дарнлей заорал в ярости:

— Да ты же только что предупреждал меня! Мария, есть заговор или нет?

— Я… я не очень понимаю, о чем вы говорите, — сказала она.

Роберт нежно улыбнулся:

— Ты меня не понял. Я ничего не говорил ни о каком заговоре.

— Так… так значит… это шутка?

Ну и дурак ты, — подумал Роберт. — Шутка! Когда королева спит и видит, чтобы избавится от тебя… Когда нет ни одного человека, который бы не ненавидел тебя… который не хотел бы свести с тобой счеты…

Роберт холодно произнес:

— Ты совершенно не понял меня.

— Так значит… все ерунда… — начал, было, Дарнлей.

— Все — ерунда.

— Не нравятся мне такие шутки, — со злостью проговорил Дарнлей.

— Роберт, — вмешалась королева, — надо бы помнить, что Генрих еще очень слаб. Нельзя его так волновать.

Пожав плечами и улыбнувшись колдовской улыбкой Стюартов, Роберт заговорил о предстоящей свадьбе Бастиана.

Воскресным вечером в обществе Хантлея, Босуэла и Кассилиса Мария ужинала в доме Джеймса Бэлфора. Босуэл уже знал о том, что Роберт Стюарт предупредил Дарнлея, и видел, как напугана Мария. Ей было известно, что граф Меррейский под тем предлогом, что заболела жена, уехал из Эдинбурга. Братец был ханжа. С одной стороны, он не мог смотреть «сквозь пальцы» на то зло, что собирались учинить, а, с другой стороны, вроде участвовал во всем и понимал, что за это будет осужден людьми.

Мария встала из-за стола, сказав, что обещала Дарнлею навестить его сегодня вечером.

— Не забыли ли Ваше Величество о свадьбе? — спросил Босуэл.

— Нет, нет. Но я должна навестить его, если уж обещала.

— Ну что ж, — сказал Босуэл, — пойдемте к нему.

— А не навязываемся ли мы? — спросил Кассилис.

— Вовсе нет, — ответил Босуэл. — Мы пристроимся в углу и сыграем в кости, а королева поговорит с мужем.

Мария почти кожей ощущала присутствие любовника. Она понимала: то, что случится сегодня ночью, крайне важно для него, а значит, и для нее.

Увидев ее, Дарнлей обрадовался, но ее эскорт особого восторга у него не вызвал.

— Ваша светлость, — сказал Босуэл, — мы просто сопровождали королеву.

— Иди сюда, сядь рядом со мной, — пылко произнес Дарнлей Марии.

Босуэл разулыбался:

— Да вы оба можете забыть о том, что мы здесь… Мы сыграем в кости вот здесь, в углу…

Мария присела к Дарнлею на кровать, и он тихо сказал:

— Хорошо бы, если бы ты осталась на ночь…

— Мне бы хотелось, но я должна быть на свадьбе, а там танцы до трех утра. Я не смогу вернуться.

— Так, значит, тебя не будет до завтрашнего вечера?

— До завтрашнего вечера, — сказала королева.

Он заговорил о планах на будущее… он уедет из этого дома… как счастливы они будут вместе… Мария хоть и слушала его, но думала о тех, кто сидел в углу. Поднимая глаза, она все время сталкивалась с взглядом Босуэла.

Была ли когда-нибудь женщина, которой выпадала такая же участь? — спрашивала она себя.

В конце концов она встала и произнесла:

— Мне нельзя забыть о свадьбе.

— Но еще так рано, — взмолился Дарнлей.

Она покачала головой в знак протеста и обратилась к игрокам:

— Я еду на свадьбу.

Они встали, попрощались с больным и оставили его под присмотром Тейлора.

Они только вышли из дома, как Мария с удивлением обнаружила дожидавшегося их с хозяйской лошадью Николя.

— Ну и чумаз же ты, Николя! — воскликнула Мария.

— О да, Ваше Величество, — недобро усмехнувшись, ответил он.

Когда они приехали в Холируд, свадьба была в полном разгаре. Мария влилась в это веселье. Со стороны казалось, что она пляшет и поет с такой же радостью, как и все остальные. Наступила полночь, и она заявила, что стыдно должно быть лишать молодоженов свадебных обрядов. Она обратилась к Маргарите с просьбой разломить свадебный пирог над головой новобрачного, а молодой жене преподнести серебряную чашку для поссета.

…Все закончилось, королева возвратилась в свои покои, и, как только слуги приготовили постель, Мария немедленно легла спать, чувствуя просто смертельную усталость…

Дарнлей, ворочаясь с боку на бок, никак не мог заснуть Комната, казалось, кишела мрачными тенями. Он размышлял над словами Роберта, а потом вспомнил о взглядах, которые бросал Босуэл, сидя за игральным столом, на королеву. Все выглядело так, как если бы Босуэл был королем, а Мария — его смиренной подданной. Что натолкнуло его на такие мысли? Может, все дело в этом заброшенном доме? Или он вспомнил о ненависти, которую однажды заметил в глазах Марии? А что означали эти голоса в ночи? Может, в склепе под домом живут злые духи? Может, там прячутся его враги, чтобы однажды ночью убить его? Он приподнялся в постели, опершись на локоть, и попытался разглядеть лежавшего в ногах Тейлора.

— Тейлор! — произнес он громким шепотом, и тот в тревоге вскочил.

— Что случилось, ваша светлость?

— Ты знаешь, я никак не могу заснуть. Все время слышатся какие-то голоса. Кто-то ходит по дому!

Тейлор прислушался и сказал:

— Ваша светлость, это же ветер…

— Нет, Тейлор… Ну-ка, тихо! Послушай!

— Ваша светлость, может, разбудить слуг?

— Сколько их в доме?

— Всего трое, ваша светлость: Нельсон, Саймонд и мой слуга.

— Они что-нибудь говорили о шуме в последнее время?

— Нет, Ваша светлость, ничего.

— Они там у себя крепко спят сейчас… Но… ведь те, кто придут, придут не за ними! О, Господи! Как же я буду рад, когда мы наконец уедем отсюда. Не нравится мне все это. Завтра же и уедем…

— Ваша светлость, кто-то крадется по лестнице!

Дарнлей вскочил с кровати. Тейлор схватил плед и хотел, было, закутать его, но Дарнлей уже стоял у двери.

— Тейлор, скорее! Мы должны уходить отсюда! Они идут убить меня!

— Ваша одежда!

Но Дарнлей больше ждать просто не мог. Он подтащил Тейлора к двери, но в этот момент она осторожно открылась, и в комнату бесшумно вошли два человека.

Они не увидали стоявших за распахнутой дверью Дарнлея и Тейлора и прошли немного вперед к кровати Дарнлея. В следующее мгновение Генрих и Тейлор выбежали из комнаты и бросились вниз по лестнице. Они выбежали в сад и услыхали позади чей-то крик:

— Догнать их!

Дарнлей узнал голос Арчибальда Дугласа.

От холодного ночного ветра у Дарнлея перехватило дыхание и свело тело, ведь кроме ночной рубашки на нем ничего не было… Вокруг возникли темные фигуры, и в следующий миг он почувствовал, как его держат сильные руки…

Он закричал:

— Да как вы смеете… так обращаться… с королем!

Болезнь подорвала его силы, но просто удивительно, сколько мощи может быть в больном человеке, если он борется за свою жизнь…

Дарнлей почувствовал на лице влажную тряпку, потом запах уксуса и в следующую секунду замертво рухнул на землю. С Тейлором обошлись точно так же. Последним, что слуга услыхал перед смертью, были слова:

— Надо бы затащить их в дом…

— Нет, — последовал ответ, — уж слишком они тяжелые, да и времени у нас нет… Через десять минут мы должны быть далеко отсюда… Бросим их здесь: они совсем рядом с домом, и к утру от них ничего не останется…

…Все пошло насмарку. Дарнлея и Тейлора должны были удушить прямо в комнате. Времени оттащить их обратно не хватило. Заговорщики едва успели убраться подальше от этого дома. Они еще не добрались до дворца, когда раздался оглушительной силы взрыв. Горожане начали выбегать из домов. Дворцовая охрана видела, как мимо них промчались всадники с лицами, от грязи неузнаваемыми, но среди них был один человек, которого легко можно было опознать благодаря внушительным размерам…

Ночной взрыв буквально вырвал королеву из сна. Она вскочила в постели, закричав от ужаса. Рядом с нею оказалась Сетон.

— Сетон, что это?

— Я не знаю, — ответила Мэри и бросилась к окну. — Похоже, что-то горит и очень сильно! Все небо полыхает и страшно много дыма!

— Сетон, где это?

Мария была уже рядом с Сетон… Она уже знала ответ на свой вопрос еще до того, как взглянула в окошко… У нее застучали зубы, и тело забилось, словно в лихорадке…

В городе началась суматоха; народу на улицах прибывало; а по замку поползли слухи.

Слуги нашли Босуэла, спящим мертвым сном прямо в одежде. Его лицо и камзол были перепачканы грязью. Они с трудом разбудили его.

— О, Господи! — заорал он, подбежав к окну. — Что это?! Кто-то поджег город? Похоже, это где-то рядом с развалинами церкви Святой Марии…

Прихватив с собой несколько людей, он выехал в город.

— Возвращайтесь в дома! — выкрикивал он, пытаясь успокоить людей и разъезжая по улицам.

Кто видел его, быстро отводил глаза в сторону — слухи ведь разносятся быстро…

Охрана Холируда проболталась, что одним из тех, кто поспешно возвратился во дворец вскоре после взрыва, был граф Босуэл…

Как только забрезжил рассвет, можно, наконец, было разглядеть место трагедии. От дома остались одни развалины.

Как же объяснить то, что случилось? Все походило на то, что в склепе, что под домом, взорвался порох. Но кто это сделал? Кто осмелился подсунуть порох в дом, где находился больной муж королевы?!

Два человека сразу же попали под подозрение: попавшийся на глаза дворцовой охране Босуэл и Арчибальд Дуглас, чей ботинок, отлично сохранившийся после взрыва, нашли рядом с домом.

Поиски продолжались, и позднее в руинах были обнаружены обгоревшие тела трех слуг, но от Тейлора и короля, казалось, не осталось и следа. Неужели тела их сгорели дотла?

Однако вскоре тела и этих несчастных были найдены. Их нашли в саду в одних ночных рубашках… Рядом валялся бархатный плащ Дарнлея, что навело на мысль, что одежда была схвачена второпях и надеть ее просто не успели…

Дело стало проясняться: Дарнлея и Тейлора убили, а взрывом хотели все скрыть, но получилось наоборот — взрыв все и выдал.

Эдинбург кипел от подозрений. Кто убийца короля? На этот вопрос жители были полны решимости получить ответ.

Королева впала в какое-то оцепенение. Ей было совершенно не понятно, как быть дальше. Вся Шотландия только и говорила об убийстве короля. И вскоре должен будет заговорить об этом весь мир.

— Убийцы должны быть найдены! — говорили люди.

Что оставалось делать Марии? Что же ей делать, если главным убийцей был ее возлюбленный?!

А Босуэл с гордым видом слонялся по городу в окружении толпы сподвижников, и никто не мог решиться высказать хоть какие-то подозрения, опасаясь за собственную жизнь…

Королеве надо было бы облачиться в траур, но она была просто в шоке. Она не шевельнула и пальцем, чтобы отыскали убийц. Да и как она могла решиться на такое? Ведь она же была замешана во всей этой истории, и Эдинбург знал об этом. Да что там Эдинбург — вся Шотландия. Со страшной скоростью новость добралась до Англии и разлетелась по всей Европе.

— Ты обязана сделать хоть что-нибудь, — сказала ей Сетон.

Бедняжка Сетон, она была просто в ужасе. Она знала слишком много… Она знала, Босуэл мог делать с Марией все, что ему угодно; она знала, ее госпожа безмерно любит его, но все равно не могла поверить, что королева согласилась на убийство собственного мужа!

— Что мне делать? — спрашивала Мария. — Я не хочу жить… Я хочу оказаться на месте Дарнлея…

— Ты должна сделать хоть что-то, чтобы показать людям, что ты — на стороне закона! — настаивала Сетон.

Мария зашлась истерическим смехом, а потом смех перешел в рыдания…

На следующее утро на площади перед тюрьмой Толбуф собрались толпы людей. Они вчитывались в плакаты, кем-то развешанные ночью.

На самом большом из них было написано: «Убийца короля — кто он?» На другом плакате можно было прочесть: «Убийцы короля — Босуэл…», а дальше шли имена слуг Марии, среди которых было и имя Джозефа Риччо, брата Давида.

Намеки становились совершенно ясными: убийство совершено Босуэлом при помощи слуг королевы Марии.

Босуэл явился к королеве. Никого не спросив, выставил ее прислугу. Уверенный в своей власти, он выглядел еще более надменным, чем когда-либо, ведь он — самый могущественный человек в Шотландии, его слушается сама королева. Казалось, ему надо бы поумерить пыл, ведь над ним нависла угроза. Но нет, он был более чем самоуверен, но понимал, что теперь надо действовать с осторожностью.

Королеве не следует оставаться в Эдинбурге, потому как беспокойство среди жителей все более возрастает. А Дарнлея надо перевезти во дворец.

— Мы объявим о награде в две тысячи фунтов за любую полезную информацию об убийстве. А тех, кто принесет новости, немедленно вышлем из страны, ведь нет никакой уверенности в том, что, когда их схватят, они будут молчать…

— О чем это ты? — спросила королева.

— Я просто хочу обезопасить себя, — сказал Босуэл, привлекая ее к себе. Потом он рассмеялся и добавил: — Ну и тебя тоже.

Она понимала, что поступает нехорошо, неправильно, но ничего не могла поделать. Оставалось только надеяться, что более плохого ничего уже не случится. Она и не думала надевать траур. Она даже начала готовиться к свадьбе, приведя этим горожан в состояние шока. Но никто из них и не догадывался, что стоит за лихорадочным весельем королевы, а она между тем каждую ночь была близка к смерти.

Она уехала из города в замок Сетон. С нею вместе туда отправились Босуэл, Мэйтленд и еще несколько именитых лордов. Они все сидели в этом замке как на иголках, со страхом ожидая, что же произойдет дальше. Переживали все, кроме графа Босуэла, чьи намерения теперь были буквально написаны у него на лице.

А над улицами Эдинбурга разносились крики:

— Наказать Босуэла! Он… его слуги… и королева… убили короля!

Не остался в стороне и отец Дарнлея, граф Ленокс, потребовав суда над Босуэлом.

В замке Сетон любовники могли уединиться; вроде теперь им ничто уже не мешало, но Босуэл теперь был весь в мыслях о будущем и совершенно не хотел предаваться любовным играм.

— Ну вот, теперь, — сказал он, — ты свободна. Твой беспокойный мальчик больше не обременяет тебя.

— Свободна?! — закричала она. — Я никогда не буду свободна! Он всегда будет рядом! Я не смогу забыть его!

Босуэл выглядел совершенно бесстрастным.

— Он умер. Его больше нет. Разве ты не хотела его смерти? Не ты ли мечтала стать моей женой?

— Если бы встретились раньше, гораздо раньше…

— Ну что ты заладила «если бы, если бы…»? Теперь мы можем пожениться, и нет ничего, что остановит нас.

— Есть твоя жена…

— Да я же тебе уже говорил, что мне избавиться от нее — пара пустяков.

— Нет…

— Да разведусь я… Джин против не будет… Медлить нельзя. Помни: у нас же ребенок.

— Да как мы можем сейчас пожениться? Весь свет знает: мы виновны в смерти Дарнлея.

— Мы должны пожениться, и мы поженимся.

— У меня не хватит на такое смелости. Я очень хочу выйти за тебя замуж, но я просто не решусь. Ты и мои слуги обвиняетесь в убийстве. Люди уверены, что все сделано моим именем. Поженись мы, и весь мир скажет, что мы для этого и убили Дарнлея.

Босуэл взял ее за плечи и произнес:

— Я тебе сказал, что мы поженимся? Что бы там ни произошло, я все равно женюсь на тебе.

— Тебе придется заставить меня… Я не могу пойти на такое добровольно, или вся Шотландия восстанет против меня. Милый мой, что же мы натворили с тобой!

— Сейчас мы должны отбросить все сомнения. Что ты хочешь? Сказать всему свету, что я совратил тебя, и потому ты считаешь, что надо выходить за меня замуж?

— Да, — пробормотала она.

— Все так. У тебя лишь единственная причина для того, чтобы выйти за меня замуж: после первого потрясения ты поняла, что у тебя никогда не было такого любовника…

— Ты не любишь меня! Тебя больше заботит Джин Гордон, а не я!

— Я готов развестись с нею. Я делаю все только из-за любви к тебе.

— Нет! Из-за любви к моей короне!

Он рассмеялся и сказал:

— Давай-ка не будем говорить такие вещи. Ты — королева, и потому корона — часть тебя. Если я делаю что-то ради короны, значит, делаю ради тебя. Ты — моя госпожа, но в постели ты — моя наложница. Вот как должно быть: когда мы одни, я властвую тобой, а когда мы на людях, то ты — королева, а я — твой подданный.

Он замолчал и, казалось, над чем-то задумался…

Потом он снова заговорил:

— Может, ты и права. Да, я хочу покорить тебя. Ты будешь моей пленницей. У тебя лишь единственный путь сохранить достоинство — выйти за меня замуж. Ты сделаешь все возможное для этого. Сейчас ты вдова. Скоро я разведусь с Джин, и ничто не остановит более нас, вот так.

— Я ничего не могу поделать, — сказала она, — но вся моя жизнь, все мое счастье — в тебе.

Она не думала ни о чем, кроме любви. Она полностью доверилась Босуэлу, веря, что он выведет их из той беды, той опасности, в которой они оказались.

Мария выслала из страны Джозефа Риччо и других подозреваемых, надеясь, что это убережет их, а Босуэл и Джеймс Бэлфор сами знали, как обезопасить себя.

Босуэл разгуливал по улицам в окружении почитателей и выкрикивал, что готов сразиться один на один с любым, кто посмеет обвинить его в убийстве.

Мария, стремясь выразить свою любовь, задаривала Босуэла подарками… Ему перешли все меха и драгоценности, что принадлежали Дарнлею. Она слагала в его честь стихи, в которых так ясно было видно, что молодая женщина на грани помешательства от чувств, переполнявших ее, от желания и ревности…

А Босуэл был готов и даже рвался встретиться лицом к лицу с обвинителями. Суд должен был состояться в Толбуфе. Все было подстроено заранее, и Босуэла не тревожило решение суда. Верховный судья был старым другом Босуэла и Аргайла, а присяжных подыскали специально. Каждый понимал: нужно быть полным дураком, чтобы поддержать Ленокса, а не Босуэла.

Дело было не только в том, что люди боялись Босуэла. Может, они даже с подозрением относились к его связи с королевой. Но город был заполнен пятью тысячами его сторонников, а пушки Эдинбургского замка были под командованием его людей…

Горожане видели, как торжественно Босуэл отправлялся на суд. Облаченный в богато украшенный атласный камзол, бархатные чулки, расшитые серебром, в драгоценностях, подаренных королевой, верхом на изумительной лошади, он как гора возвышался над людьми. Он не скрывал того, что он — будущий король.

Суд прошел страшно торжественно, почти как настоящий. Они сделали вид, что слушают обвинения Ленокса, а потом удалились на совещание. Их долго не было, а когда они возвратились, то был оглашен вердикт:

— Джеймс, граф Босуэлский, оправдан по каждому пункту обвинения по делу об убийстве Генриха Дарнлея, короля Шотландии.

Босуэл с триумфом проехал по улицам Эдинбурга, крича:

— Жители Эдинбурга, я оправдан! Меня объявили невиновным! Если есть хоть один, кто сомневается в вердикте суда, пусть выйдет вперед! Я вызову его на поединок! Пусть он подкрепит свои обвинения шпагой!

Люди слушали его, не выходя из домов. Выйти не решился никто, хотя вряд ли можно было сыскать во всем городе хоть одного человека, кто бы думал, что не Босуэл убийца короля.

Он метался по городу, останавливаясь то здесь, то там и вызывая хоть кого-нибудь на дуэль. Но все это было тщетно. В конце концов он возвратился в Холирудский дворец, чтобы сказать королеве, что все идет так, как им нужно.

Марию бросало то в безумную радость, то в столь же безумное отчаянна Ее страсть к Босуэлу разыгралась как никогда. А Джеймс просто радовался их взаимопониманию, был столь же неистов в любви, но воспринимал все легче и проще. У нее было единственное отличие от других женщин: она владела короной, которую предложила ему.

Частенько, будучи в одиночестве, она перечитывала стихи, посвященные ему. Вот одно из них, которое объяснит ее чувства лучше, чем что-либо еще:

Она вновь и вновь перечитывала его. Стихотворение было написано давно, но было столь же правдиво, как и в тот миг, когда сложилось…

«…Brief, du vous seul je cherche alliance…»[41]

…Через несколько дней Босуэл решил повидаться с женой.

— Я должен поговорить о разводе, — сказал он Марии.

— Мне противно слышать, что ты собираешься к ней! — закричала она.

Он громко захохотал, а потом сказал:

— Я еду к ней просить, чтобы она отпустила меня. Что в этом может вызвать ревность?

Она находила утешение лишь в стихах, которым доверяла все свои мысли. Он позже найдет их, прочтет и улыбнется. А потом положит их в шкатулку, где они и останутся навсегда забытыми.

Он передумал ехать к Джин, опасаясь, что враги могут выкрасть королеву и сделать из нее заключенную. Вместо того, чтобы ехать к Джин, он переговорил с ее братом Хантлеем. Хантлей решил помочь ему в этом деле, видя выгоду и для себя.

Все нужно устроить очень быстро. Босуэл объяснил Хантлею, что в этом деле можно сослаться на их, пусть и дальнее, но все же родство с Джин.

А слухов тем временем становилось все больше. Муж королевы убит… Босуэл разводится… Похоже, все было ясно без слов.

Шотландия была накануне великих событий. Граф Меррейский покинул Шотландию, уехав во Францию. Ему не хотелось ни в чем участвовать. Он мечтал лишь об одном: отхватить себе хороший кусок власти, так как королева, похоже, скоро лишится всего.

Босуэл был на вершине славы: ему удалось остаться безнаказанным, хотя он и был зачинщиком убийства. Его люди шатались по городским улицам, бряцая оружием.

Он устроил званый ужин для именитых людей города. Не нашлось ни одного, кто рискнул бы отказаться.

…Пирушка была в полном разгаре, когда вдруг все осознали, что таверна окружена, а в дверях встала охрана.

Босуэл обратился к гостям:

— Мои милые господа, спасибо, что пришли. Вот мы все вместе… и вы знаете, что я вам друг. А теперь я хотел бы убедиться, друзья ли вы мне. Для этого я принес сюда одну бумагу и хочу, чтобы вы подписали ее.

…Графу Элингтонскому повезло: он сидел около окна и ему удалось незаметно улизнуть, а вот все остальные оказались как в ловушке.

Мортон закричал:

— Эй, дружище Босуэл, что это за бумага?

— А я сейчас зачитаю ее, — сказал Босуэл, залезая на стол.

Он развернул свиток и громким голосом начал читать:

«Джеймс, граф Босуэлский, оклеветанный злобными пасквилями в убийстве короля, был признан невиновным в присутствии знатных господ Шотландии. Мы, нижеподписавшиеся, клянемся: если хоть кто-то осмелится обвинить Босуэла в причастности к вышеназванному убийству, то мы, наши друзья и близкие восстановим справедливость и поддержим Босуэла.

Ради общего блага недопустимо, чтобы затянулось вдовство королевы, и мы считаем, что граф Босуэлский достоин ее руки. Мы клянемся, что не позволим никому помешать этому браку или расстроить его.

Подписано и скреплено печатями 19 апреля 1567 года.

Эдинбург.»

Вся знать была ошеломлена. Они могли предположить, что их попросят поддержать Босуэла в борьбе с его врагами, но представить себе, что будут говорить королеве, за кого ей выходить замуж, они не могли. Такого они от Босуэла не ожидали.

Их раздирали сомнения. Им было как-то не по себе в окружении вооруженных людей. Об их жестокости они были наслышаны.

Неожиданно из-за стола поднялся Мортон и сказал:

— Графа Босуэла оправдали, и потому каждый честный человек должен стоять на его стороне, если кому вздумается еще разок обвинить его в убийстве короля. Кроме того, я согласен, что для блага страны королева должна выйти замуж. Если Ее Величество умерит гордыню и возьмет себе в мужья подданного своей страны графа Босуэла, то я скажу, что для Шотландии это пойдет на большую пользу, и я с радостью первым ставлю свою подпись!

Босуэл выглядел обескураженным. Уж чего-чего, а он никак не ожидал поддержки от такого человека, как Мортон.

…Один за другим знатные шотландские графы подходили к столу с тем, чтобы подписать бумагу. Они прекрасно понимали, что просто должны это сделать или их ждет смерть. Было ясно: Босуэл не пощадит никого.

Лишь один человек в таверне наблюдал за происходящим без особого восторга — Мортон.

Боже мой! — размышлял он. — Эти тупицы так и рвутся подписать бумагу. Но на самом-то деле они подписывают смертный приговор Босуэлу. А он, жалкий дурак, даже не понимает этого. Поженись они, и оба будут обречены. Этим браком они всему миру покажут, кто убил Дарнлея. Этот брак будет самым глупым шагом, который только можно придумать.

Он решил немедленно отправить графу Меррейскому письмо. Пора ему возвращаться принимать регентство.

Во всем мире был еще один человек, прекрасно понимавший Мортона — Елизавета Английская. Семь лет назад она оказалась в схожей истории: при загадочных обстоятельствах умерла жена Роберта Дадлея, ее любовника. Подозрения пали на Елизавету и Роберта. У Марии был уже пример того, как себя вести в такой ситуации. Выйти замуж за Босуэла — значит уничтожить саму себя. То же самое случилось бы с Елизаветой, выйди она замуж за Дадлея.

Королева Англии ни капельки не любила свою шотландскую соперницу, но у нее было страшное желание сберечь честь королевского рода. Она написала письмо Марии, но той не было ровным счетом никакого дела до тревог английской королевы. Елизаветой правило честолюбие, а Мария жила чувствами. Ее руку сжимала рука любовника, она была ведома им, пусть даже к смерти. Он был рядом с нею, и ничего более важного для нее уже не существовало.

В один из солнечных апрельских дней Мария отправилась в замок Стирлинг навестить сына. На этом настоял Босуэл, сам собираясь съездить в Лиддесдейл. В этом месте шли бои, и нужно было быть там.

С нею вместе в Стирлинг поехали Мэйтленд, Хантлей и Джеймс Мелвил.

Когда они проезжали через Эдинбург, жители города вышли из домов взглянуть на королеву. Милое печальное лицо Марии смягчило их сердца, да так, что они уже с трудом верили, что королева могла быть соучастницей в убийстве короля.

— Да хранит вас Господь! — кричали они, но добавляли: — Если вы невиновны!

Если я невиновна! — повторяла, содрогаясь, Мария. Она была готова отдать все, чтобы быть невиновной, все… кроме любви к Босуэлу.

А граф Мэйтленд, казалось, не обращал на происходящее вокруг никакого внимания, совершенно погрузившись в раздумья. Он весь кипел от ярости на королеву и Босуэла. Теперь ему было прекрасно видно, как Босуэл обвел вокруг пальца всех. Убийство Дарнлея не принесло облегчения Шотландии; оно было на руку лишь Босуэлу и королеве.

Мэйтленд дал себе слово сделать все, что можно, только чтобы эти двое никогда не правили страной.

Он взглянул на Хантлея… У того был вид заговорщика. У Мэйтленда не было сомнений, что Босуэл очень даже нуждался в помощи Хантлея, чтобы избавиться от своей жены… С Хантлеем надо быть начеку.

Вот такие безрадостные мысли крутились в голове у Мэйтленда по дороге в замок Стирлинг.

Опекунами маленького принца были граф Марский и его жена. Они подозрительно взирали на появившуюся в замке королеву. Новости разносятся быстро, и им было уже известно о бумаге, которую заставил подписать Босуэл именитую шотландскую знать. Граф с женой стали, было, подозревать, что королева и Босуэл хотят выкрасть мальчика.

Мария взяла малыша на руки. Ему было уже десять месяцев. Он с любопытством смотрел на мать, а она, улыбаясь, запускала руку ему в кудряшки…

Ах, если бы она только могла забрать его отсюда… поселиться в монастыре… тихо жить там, забыв обо всем и уйдя с головой в заботу о маленьком сыне… Но ей никогда не дадут этого сделать. И вот уже подозрительный граф не разрешает ей быть один на один с мальчиком в детской и отбирает младенца.

— Прошу прощения, Мадам, — говорит он. — Я отвечаю за принца и поклялся денно и нощно оберегать его.

— Даже когда с ним рядом его мать?!

— Все время, Мадам.

Ее унизили! Она — мать, но ей не позволили побыть наедине с собственным ребенком! Она сказала себе:

— Ну ничего, скоро все будет по-другому. Я выйду замуж, и рядом со мной будет муж, и никто больше не посмеет со мной так обращаться.

Через три дня они оставили Стирлинг. Она вновь в седле, и от этого ощущение какой-то удивительной легкости. Ей было известно, что ждет ее впереди…

Сейчас появится Он… во главе кавалькады… Он отвезет ее как пленницу в Данбар… Пусть весь свет думает, что он покорил ее… Все будет хорошо, ведь ее будущее в его руках!

Но на подъезде к Эдинбургу ее охватило какое-то гнетущее чувство. Он должен был встретить ее раньше. Они были уже в миле от Эдинбургского замка, и не появись он сейчас, их планы будут разрушены… На переезде у ручья она вдруг услыхала стук конских копыт. Приглядевшись, она увидала могучую фигуру возлюбленного.

Его свита с обнаженными шпагами окружила Марию и ее спутников. Подъехал Босуэл.

— Что все это значит? — спросила она.

— Мадам, — обратился Босуэл к ней, — я прошу вас следовать за мной в Данбар. Вы у меня в плену, но не пугайтесь. Если вы послушаетесь меня, ничего дурного с вами не случится.

Молоденький капитан из свиты королевы выехал вперед, обнажив шпагу…

— Друг мой, спрячьте вашу шпагу, — сказала ему королева. — Это приказ.

— Я позабочусь об этом юном дуралее, — прорычал Босуэл.

— Только без крови, — взмолилась королева.

Юный солдатик повернулся к Марии, и глаза его светились так хорошо знакомым ей обожанием:

— Мадам, я готов умереть, защищая вас.

Ее улыбка все сказала ему. Он понял, что она хотела стать пленницей Босуэла…

Мэйтленд закричал:

— Что все это значит?

Босуэл подарил ему ослепительную улыбку и сказал:

— Немного терпения, мой милый граф. Вы скоро все узнаете.

Босуэл отпустил почти всех ее спутников, кроме Мэйтленда, Хантлея и Джеймса Мелвила, и они направились в замок Данбар.

В покоях, специально приготовленных для нее, Мария дожидалась Босуэла.

Ей можно было закрыть глаза и легко представить тот вечер в маленькой мастерской, с которого все и началось. Сегодня это случится еще раз. Они разыграют действо, чтобы весь мир поверил, что это впервые…

Босуэл предстанет как совратитель королевы, а она — его несчастная жертва. Потом она объявит, что должна выйти за него замуж. А что касается нерожденного младенца — так с этим можно будет разобраться попозже.

Она вспомнила, как они ехали в Данбар. Их лошади неслись рядом, и Мария взглянула на суровое лицо возлюбленного… Как ей хотелось быть покоренной! Каким же сладостным было для нее ожидание собственного совращения. А в соседней комнате Босуэл увещевал Мелвила. Рядом стоял Мэйтленд, но ему было все ясно. Мэйтленд понял, что королева и Босуэл уже давно любовники.

Мелвил обратился к Босуэлу:

— Вы понимаете, что это измена? Вы украли королеву! Зачем?

— Я хочу жениться на ней.

— Она никогда не согласится.

— Неважно. Я женюсь на ней независимо от ее желания. Кстати, может, к тому времени, когда я ее выпущу отсюда, она уже захочет выйти за меня замуж…

Мелвил пришел в ужас, осознав смысл этих слов, а Босуэл расхохотался и отправился к королеве.

Мелвил повернулся к Мэйтленду и посмотрел на него. Да как он может быть таким невозмутимым?! Разве он не слышал, что Босуэл собрался совратить королеву?!

Мэйтленд недобро улыбнулся. Особого дела до происходящего ему не было. Больше всего Мэйтленда беспокоила собственная жизнь. Если в течение ближайших недель его не убьют, то у него не останется и тени страха ни перед Босуэлом, ни перед королевой…

Он вошел в ее покои и замер в дверях. На лице Босуэла играла та же улыбка, что и в тот вечер…

Она закричала в притворном испуге:

— Граф Босуэл… что все это значит?

Он продолжал улыбаться. А то она не знала, что это значит! Однако он радовался этой игре так же, как и она. Его заводило это легкое сопротивление, которое она демонстрировала.

Да, она была против, но в сердце не было ни капли протеста. Она была так рада раствориться в его страсти…

Он держал ее в замке Данбар двенадцать дней — свою страстную госпожу и самую желанную рабыню…

Они возвращались в Эдинбург вместе. Они проехали по городу плечом к плечу, а Босуэл держал поводья лошади королевы. Весь город теперь мог видеть, что она — его пленница.

Мэйтленд ехал вместе с ними, все строя свои планы. Они поженятся — эти двое дураков — и тем самым убьют себя. Мортон уже отправил тайное письмо графу Меррейскому. Страну поднимут против королевских убийц… Этот глупый план с похищением и совращением скоро станет известен… Вокруг королевы не останется никого, кроме Босуэла. Заполучив его, она лишится всего на свете…

А Босуэл и Мария далеко не заглядывали. Каждый хотел исполнения собственного желания: Босуэл — стать королем, а Мария — стать женой своего возлюбленного.

Однако оставался один щекотливый момент: Босуэл не был разведен. Хотя настоятель храма Святого Андрея и подписал бумагу, согласно которой брак признан недействительным из-за того, что Джин и Босуэл родственники, Джин была совсем не в восторге от такого решения. Она заявляла, что она совсем не прочь разойтись с Босуэлом, но должна быть указана совершенно другая причина развода — супружеская неверность.

Возникло замешательство. Босуэл прослыл убийцей, а теперь еще стал известен и как неверный муж… Весь мир, включая Филиппа Испанского, Екатерину Медичи и Елизавету Английскую, мог теперь видеть, как низко он пал. Джин подлила масла в огонь, назвав имя любовницы: Бесси Краффорд.

Назревал большой скандал. История между Босуэлом и Бесси обрастала подробностями. Один из хеддингтонских торговцев рассказал, как однажды Босуэл велел ему доставить Бесси в монастырь, что при хеддингтонском аббатстве. Привезя ее туда, торговец запер девушку в одной из келий, а ключи отдал Босуэлу, и Бесси с графом пробыли в уединении достаточно долгое время…

— И это наш будущий король? — спрашивали с изумлением друг у друга люди.

Нашлись и те, кому доставило удовольствие покопаться дальше в любовной истории Босуэла и Бесси. Более того, эти любопытствующие считали, что подробности должны узнать все вокруг.

Враги Босуэла были готовы к бою, но он не придавал этому ровным счетом никакого значения. Ну и что из того, если развод будет столь же долгим, как семейная жизнь с Джин? У него есть бумага, подписанная шотландской знатью; он свободен; Мария свободна; и они больше не намерены ждать…

После убийства Риччо Нокс уехал в Англию, а его место занял Джон Крейг. Босуэл потребовал от него обнародовать «тавернский» документ, но тот особого желания не проявил.

Босуэл попытался припугнуть Крейга, но тщетно: у этого проповедника было достаточно мужества, чтобы стоять на своем.

Он сделал попытку объяснить Босуэлу, что Церковь не поддерживает неверных супругов и разврат; он предупредил Босуэла, что история с его разводом окружена подозрениями, а его и Марию подозревают в убийстве Дарнлея.

— Или ты огласишь эту бумагу, — проревел Босуэл ему в ответ, — или я вздерну тебя на виселицу!

Крейг отказался зачитать документ, но сказал:

— Меня заставит это сделать только единственная вещь — письменный указ королевы!

Босуэл расхохотался. Письменный указ королевы?! Да что может быть проще!

Босуэл и Мария все еще как-то пытались выкрутиться из той истории, в которую попали, и Мария теперь заявляла, что такой поступок заслуживает прощения, если женщина впоследствии согласилась сама, что и произошло в их с Босуэлом истории. Она старалась оказать ему как можно больше почестей. Босуэл получил титулы графа Оркнейского и лорда Шетланда. Но слухи лишь разрастались, и вот уже вся Шотландия обсуждает распутство королевы и ее любовника.

— Королева-то оказалась, — говорили они, — не намного лучше Бесси Краффорд.

Мария ничего не могла ни сделать, ни сказать, чтобы переубедить людей по отношению к Босуэлу. Они видели в нем только совратителя, развратника да убийцу, но никак не будущего короля…

В ночь накануне свадьбы на ворота дворца повесили плакат. Он гласил:

«Mense malas Maio nubre vugus ai».[42]

Однако майским утром в присутствии Хантлея, Глеймиса, Флеминг, Ливингстонов и многих других в церкви Холируда Мария обвенчалась с Босуэлом.

Но где же то блаженство, которого она искала? Босуэл никогда ни в чем не притворялся… И вот сейчас времени на нежности у него не было; ему нужно было удержаться на той высоте, куда вознесся. По всей стране знать открыто выражала свое недовольство им. И он приготовился к бою… Он ведь любитель подраться, а уж за корону Шотландии — тем более…

А Мария тем временем начала наконец понимать, какое зло она сотворила своими же руками. Она вышла замуж за возлюбленного с репутацией совратителя… Она унизила весь королевский род, а ведь это — грех вообще непростительный…

Вся французская родня, казалось, была просто в шоке. Екатерина Медичи на людях заявила, что так потрясена и расстроена, что у нее даже и слов-то никаких не находится… А в частных разговорах было видно, до чего же она довольна происходящим в Шотландии. Филипп Испанский ответил на все презрительным молчанием. А вот Елизавета Английская, с одной стороны, радовалась, а с другой, была действительно страшно потрясена тем, что Мария продала честь короны и саму себя… Елизавета все время вспоминала, как сама была в точно такой же ситуации, но, хвала Господу, у нее хватило мудрости вовремя остановиться.

А в Марии продолжали кипеть страсти. Теперь ей не давала покоя холодность Босуэла. Для него она оказалась просто женщиной с короной. А сейчас эта корона в его руках, а он достиг того, о чем мечтал. Ах, если бы только Мария смогла разлюбить его… Тогда ведь и страданий было бы меньше… Но сделать такое было не в ее власти, его равнодушие лишь раздувало тот огонь, что горел в ее сердце…

В последнее время он частенько надолго оставлял ее, и она была абсолютно уверена, что он ездит к Джин. Бывало, бессонными ночами она лежала в постели, представляя их вместе…

Однажды по возвращении она учинила ему допрос, а он лишь рассмеялся в ответ, ни подтвердив, но и не опровергнув ее подозрения.

— Да как ты можешь заводить разговоры о Джин, когда вокруг нас страшная опасность?! — вскричал он. — Тебе известно, что наши враги объединяются против нас?

— Но ты ведь виделся с ней! Я просто уверена, что ты до сих пор воспринимаешь ее как жену!

— Точно, в ней есть кое-что, заставляющее меня воспринимать ее именно так… А ты всегда для меня была только любовницей.

Он действительно думал, как говорил, или это его извечная грубость? — Ответа Мария не знала.

Бессонница совершенно измучила ее. Ей все грезился призрак Дарнлея, насмехающегося над нею:

— Ну вот ты и поменяла мужей… Но неужели замена лучше того, что было?

Однажды, не в силах более терпеть его отчуждение, она оттолкнула его руки от себя, бросилась к дверям и, выбежав в коридор, стала звать Джейн Кеннеди, прося, чтобы та принесла нож.

— Нож, Мадам?! — с недоумением переспросила Джейн.

— Да… Я вырежу себе сердце… Я не могу так больше жить… Лучше умереть…

…Потом она бросилась на кровать и горько расплакалась.

По всей стране знать объединялась против королевы и Босуэла. Граф Меррейский томился ожиданием, чтобы вернуться в Шотландию и принять регентство. Мортон собрал Аргайла, Атолла и графа Марского и сообщил, что Керколди готов возглавить армию. В этой же компании были Гленкэйрн, Кассиллис, Монтроуз, и много других.

Мэйтленд сидел пока в Холируде, дожидаясь удобного случая улизнуть и присоединиться к мятежникам. Он сделал свой выбор. Королева, по его мнению, была совершенно не в состоянии править страной. Год назад она собрала армию в защиту будущего мужа и подняла страну против графа Меррейского. А сейчас это уже совершенно другая женщина, больная любовью и не замечающая ничего вокруг. Год назад она была так близка к величию, потрясающее будущее было просто заказано ей, но, увы, она пошла по иному пути.

Все эти приготовления в стране встревожили Босуэла, и он, оставив Эдинбургский замок под присмотром Джеймса Бэлфора, уехал вместе с Марией в Бортвик.

Он сделал это не из-за любви к ней, а потому что побаивался, что мятежники возьмут ее в плен.

Крепость, где они спрятались, стояла на краю обрыва, окруженная крепостным рвом. Она выглядела совершенно неприступной, но они не провели там и нескольких дней, как заявился лорд Хьюм и потребовал, чтобы Босуэл сдался. А Босуэл ожидал, что вот-вот прибудут его южане на подмогу, и потому прорычал, что никакой капитуляции не будет. Однако время шло, а помощь не появлялась, и он начал считать, как долго он сможет выдержать осаду. Эта крепость смотрелась суровой, снаружи к ним никто не пробьется, но Босуэлу совершенно не хотелось умереть здесь от голода, так как запасы еды были очень скудные. Он решил бежать из замка.

— Возьми меня с собой, — взмолилась Мария.

Он затряс головой и сказал:

— Это невозможно. Выбраться может только один человек. Двоих наверняка схватят. Если мне удастся пробиться через охрану, я поскачу в Данбар, соберу людей и, клянусь, Хьюм лишится своей головы! Я заполучу головы всех мятежников!

— Милый мой, будь осторожен, чтобы они не обошлись с тобой так, как ты хочешь поступить с ними.

— Мои голова и плечи в таком же союзе, как мы с тобой!

Она бросилась к нему, утопая в собственной нежности и моля его об осторожности.

…Ему удалось вырваться из осадного кольца и ускакать в Данбар за подмогой.

Охрана замка, обнаружив, что Босуэл обвел их вокруг пальца, не решилась тронуть королеву и отправилась в погоню за Босуэлом, но… в Эдинбург, думая, что он отправился туда.

Когда все уехали, Мария, переодевшись в мужское платье, выбралась из замка через окошко банкетного зала, спустилась с обрыва и там, в низине, нашла приготовленную для себя оседланную лошадь. Прошло много часов, прежде чем она добралась до Данбара. Услыхав о ее прибытии, Босуэл вышел встретить ее. Она так устала, что ему пришлось снять ее с лошади и отнести в замок на руках.

— Какой же славный из тебя мальчишка! — произнес он с улыбкой, неся в замок.

Проведенная в замке ночь вновь сделала ее счастливой…

Они любили друг друга… строили планы на будущее… а потом вновь любили…

Позднее Босуэл сказал:

— Здесь оставаться нельзя. Мы должны выехать им навстречу.

— Милый, мы победим! — воскликнула она. — Ты просто не можешь не победить! Ты получишь все, о чем мечтаешь!

— К сожалению, трон не такая легкая добыча, как королева.

— А королева совсем нелегкая добыча, — ответила она. — Вот если королева любит кого-то, то для этого человека она — легкая добыча… А вот для тех, кого любит Фортуна, трона иногда добиться проще, чем любви королевы…

Он начал целовать ее, и они вновь любили друг друга…

Не потому ли он так страстен этой ночью, — подумала Мария, — что потом у нас просто не будет на это времени?..

Мария была полна решимости поехать рядом с Босуэлом во главе армии.

Она приехала в Данбар в мужской одежде. Ничего из ее гардероба в этом замке не было. Все, что смогли найти для королевы, так это наряды простой горожанки. Облачившись в алую юбку, в корсаж с рукавами, вывязанными крючком, черную бархатную шляпу, накинув красный шарф, она с гордым видом правила лошадью бок о бок с Босуэлом…

Армии сошлись в Массельбурге. Королевские солдаты разбили лагерь на Карберрийском холме, совсем рядом с тем местом, где около двадцати лет назад была знаменитая битва при Пинки.

Казалось, две армии стоят друг против друга, и вот-вот начнется бой. Но они постояли так весь день: сначала ждали одни, чтобы солнце не слепило глаза… потом другие… Ни мятежникам не хотелось воевать с собственной королевой, ни королеве не хотелось бороться со своим народом. Так они и стояли, в тревоге и ожидании, на двух холмах, разделенных небольшой речушкой…

Вечером французский посол де Крок отправился к мятежникам и сказал, что готов выступить посредником на переговорах о перемирии.

— Мы не собираемся просить прощения, — заявил Гленкэйрн, — мы ждем, что попросят прощения у нас! Пусть Мария отречется от негодяя, совратившего ее, и мы признаем ее нашей королевой. А Босуэл пусть выйдет сюда… Среди нас есть достойные ему противники. Если он захочет сразиться не с одним, а с несколькими, то мы найдем пять, десять человек.

— То, что вы говорите, несерьезно. Я не могу делать такие предложения королеве, — запротестовал де Крок.

— А больше вы ничего и не дождетесь, — сказал Гленкэйрн. — Пусть мы погибнем, но разберемся с делом об убийстве короля до конца.

Когда де Крок возвратился к королеве, рядом с ней был Босуэл.

— Что им надо? — заорал он.

— Они заявляют, что будут преданы королеве, но для вас они смертельные враги, — ответил де Крок.

— У них от зависти помутился разум, — сказал Босуэл. — Они просто спят и видят оказаться на моем месте. А разве не они подписали бумагу, что будут служить мне верой и правдой и не пожалеют ради меня своих жизней?

— Любое оскорбление, нанесенное моему мужу, я буду считать своим собственным, — быстро произнесла Мария. — Я хочу, чтобы они знали об этом.

Де Крок передал, что они вызывают Босуэла на поединок. Мария изменилась в лице.

— Никаких поединков не будет, — заявила она.

— Если не будет поединка, — сказал де Крок, — то здесь будет бой.

— Оставайся здесь, да смотри, что будет, — сказал ей Босуэл. — Я могу тебе пообещать, что ты приятно проведешь время.

— Мне жаль, что все так закончилось, — сказал де Крок, — но это необходимо для королевы и обеих армий.

— Да брось ты, — прорычал Босуэл. — Я выйду сегодня победителем. У меня четыре тысячи солдат и триста орудий. У них же орудий вовсе нет, а народу только три тысячи.

— У вас есть только ваш талант полководца, — сказал де Крок. — Не забывайте: на их стороне лучшие солдаты Шотландии. Более того, в вашем лагере не все так гладко между людьми, как хотелось бы.

Он ушел, а Босуэл и королева оглядели свое войско. Увы, французский посол говорил правду. Ряды их сторонников редели. Люди не хотели идти под знаменем развратника и женщины, которая, как они считали, приложила руку к убийству собственного мужа.

Босуэл выехал перед армией мятежников и крикнул:

— Эй, кто там? Выходите-ка! Есть хоть кто-нибудь, кто сразится со мной?

Навстречу ему вышел Керколди.

В ужасе за своего возлюбленного, Мария пустила лошадь во весь опор к тому месту, где стояли Босуэл с противником.

— Я запрещаю это! — закричала она. — Пусть выходит достойный соперник. Такой противник — оскорбление для моего мужа!

Босуэл крикнул:

— Пусть лучше выйдет Мортон! Я буду драться с ним!

Но у Мортона не было ни малейшего желания сражаться. Вокруг него столпились друзья, заявляя, что такому человеку, как он, нельзя сталкиваться лицом к лицу с опасностью. Да и вообще, он один стоит сотни таких, как Босуэл.

А Босуэл не хотел сражаться ни с кем, кроме Мортона, и отказался от всех прочих противников. Пока шел спор, Мария с грустью смотрела, как скудеют ряды их сторонников. Вот уже осталось не больше, чем шестьсот человек…

Она попросила, чтобы к ней подошел Керколди. Он подошел, и она спросила, какие требования они выдвигают.

— Оставьте своего мужа, Мадам, и мы перейдем на Вашу сторону.

— Если я вернусь вместе с вами в Эдинбург, он сможет свободно уехать?

— Да, Мадам. Таковы наши условия.

Она с отчаянием огляделась вокруг… С Босуэлом было лишь несколько его друзей. Она понимала, есть два пути: или она расстается с возлюбленным или он будет убит у нее на глазах. Она попросила разрешения поговорить с ним.

Она отвела его в сторону и сказала:

— Мы должны расстаться. Другого пути у нас нет. Тебе с твоими людьми разрешат беспрепятственно уехать.

— А тебя вернут в Эдинбург. Ты хоть понимаешь зачем?

— Я — их королева. Они вспомнят об этом… Я заставлю их вспомнить.

— Ты слишком доверяешь им.

— Мне больше ничего не остается.

— Садись в седло… Сделай вид, что прощаешься со мной… а потом… галопом в Данбар. Мы спасемся… Мы укроемся в замке, пока не наберем солдат.

— Они хотят разлучить нас и сделают это… неважно как… отправят нас в разные стороны или убьют… Вот в чем дело…

— Делай то, что я говорю, — приказал Босуэл.

Грустно улыбнувшись, она покачала головой. Она — королева, и он больше не мог заставить ее делать то, что хочется ему. Да, она рвалась уехать с ним, но страх за его жизнь был сильнее желания быть рядом.

— Я уезжаю с ними, — сказала она.

Подъехал Керколди.

— Мадам, времени у вас больше нет, — сказал он. — Если Вы немедленно не примите решение, я не удержу своих людей…

Босуэл прижал ее к груди. Последние мгновения нежности… Она сделала свой выбор. Он был уверен, что чувства обманывают ее и, ведомая ими, она сдается врагам. Его поцелуй переполнила мольба: не верь им; садись на лошадь… Черт с ней, с этой армией… Мы уедем в Данбар…

Но в этой хрупкой слабой женщине была заключена великая сила!

Пусть они делают со мной, что хотят, — думала она. — Пусть обманывают меня, но он спасется…

Ее охватило тоскливое предчувствие, что они никогда больше не увидятся. Она прильнула к Босуэлу, а рядом бесстрастно наблюдал за происходящим Керколди.

Босуэл помог ей сесть в седло; Керколди взял повод королевской лошади и повел ее прочь. Босуэл вскочил в седло, потом пожал плечами, как бы недоумевая, развернул лошадь и, пришпорив ее, понесся в сторону Данбара…

Когда Мария оглянулась, он был уже далеко, почти неразличим.

Он был абсолютно прав, говоря, что им нельзя доверять.

Позади двадцать с лишним лет жизни, но она никогда и не думала, что придется пройти через тот ужас и унижение, что теперь ожидали ее.

… На нее с любопытством пялились солдаты — мятежники, по новой повторяя сплетни и слухи о ней. Они припомнили, какой отборной бранью осыпал ее Джон Нокс. Они веселились, оскорбляя и унижая ее.

Один из солдат ядовито прошептал:

— А кто убил короля?

Все затихли, а через мгновение раздался крик:

— Прелюбодейку и убийцу в огонь!

Толпа хлынула к ней, и Керколди был вынужден шпагой отгонять людей.

— В город ее — место ее позора! — кричал народ. — Пусть послушает, что говорят о ней люди!

Ее повезли в город, а перед нею шествовали двое солдат, неся растянутое на пиках полотнище ткани. На этом импровизированном флаге нарисовали фигуру убитого Дарнлея, а рядом с ним — Марию и стоящего на коленях маленького принца Джеймса. Его изобразили молящимся:

— Господи, к тебе взываю о суде и мести!

— Дорогу! Дорогу! — кричали солдаты. — Шотландцы, мы привели сюда убийцу. Эта женщина вместе с любовником убила своего мужа! Прелюбодейка!

Она была в полном одиночестве, отдав себя на растерзание сплетникам.

Но, как всегда с нею бывало в трудные минуты, она вдруг ощутила в себе великое мужество и, повернувшись к графу Линдсею, воскликнула:

— Клянусь, вы поплатитесь головой за это надругательство!

— Мадам, — ответил ей Линдсей, — смотрите, как бы вам собственной головы не лишиться.

Час за часом продолжался этот кошмар. Она смертельно устала, и лишь гордость не позволяла ей расплакаться на людях. Никогда еще с королевой так не обращались. Будь здесь ее возлюбленный, никто не решился бы рта раскрыть. Надо было послушаться его. Сейчас бы они ехали в Данбар…

Она потеряла все: своего возлюбленного, своего ребенка, свой трон.

Когда они въехали в Эдинбург, уже смеркалось. Канонгейт был забит людской толпой, что пришла посмотреть на королеву, и среди этой толпы не было ни единого человека, кто мог бы сказать ей хоть слово утешения.

— Убийца! — кричали люди. — Сжечь ее!

Мортон сделал так, что вся процессия отправилась через город. Мария сначала не поняла, что он задумал, а позже все прояснилось: он хотел привезти ее к развалинам церкви Святой Марии…

…Они остановились у развалин дома, где был убит Дарнлей.

— Сжечь ее! Сжечь ее! Прямо сейчас!.. Чего мы ждем?! Она сама себя выдала!

— Люди! — вскричала Мария. — Я прошу вас: дайте мне сказать!

Ее слова утонули в презрительном гоготе толпы, вновь хлынувшей к Марии. Народ подошел так близко, что Керколди с Линдсеем, Мортоном и Атоллом были вынуждены вновь пригрозить людям шпагами.

В полуобморочном от усталости и напряжения состоянии Марию затащили в дом, в ту самую комнату, и подвели к окну. За окном колыхалось людское море. Взгляд Марии постоянно натыкался на импровизированное знамя, растянутое на пиках.

Керколди засомневался, переживет ли Мария эту ночь. Он вообще не ожидал того, что произошло. Он обещал ей, что все будет в порядке и должен был сдержать слово. А вот Мортона совесть не мучила. Он знал: граф Меррейский на пути в Шотландию. Знал он и о Хантлее, который задумал с некоторыми католиками поддержать королеву, но большинство людей было против.

В толпе вновь раздались крики:

— На кол ее! Лучше места для таких грешников, как она, не найти!

Ей предстояло провести в этом доме ночь. Здесь не было ни еды, ни питья; не было никакой кровати, и она даже и подумать не могла о том, чтобы умыться или сменить одежду…

Она со стоном опустилась на пол комнаты… Всю ночь под окнами дома толпился люд. Они зажгли факелы, и в комнате было светло, как днем.

Она еще не раз пыталась заговорить с народом, но тщетно. Доведенная до отчаяния она порвала в клочья платье, обнажив грудь. Потом Мария забилась в истерике о стены, и в конце концов рухнула на пол в стонах и рыданиях. А в окно неслись крики:

— Прелюбодейку в огонь! В огонь убийцу!

Настало утро. Она подошла к окну. Разорванная одежда висела на ней лохмотьями, а грудь и плечи прикрывали лишь распущенные волосы.

— Люди, — проговорила она. — Люди…

— Сжечь ее! В огонь убийцу собственного мужа! — донеслось в ответ.

…Перед глазами Марии вновь заколыхалось все то же знамя. Она разрыдалась и тут увидала Мэйтленда, переходящего улицу. Она окликнула его. Ему страшно захотелось уйти подальше от этого места, но он вдруг понял, что если не откликнется на ее зов, то ее молящие глаза будут преследовать его всю оставшуюся жизнь.

Она внимательно смотрела на него — мужа милой Флем, — тоже предавшего ее.

— Так вы теперь с ними? — спросила она. — Вы… с моими врагами… Мэйтленд?

— Мадам, — ответил он, — я был предан вам, пока вы не заменили меня на того, кто показался вам преданнее меня.

Он не простил ей выбор Риччо и никогда не простит брака с Босуэлом…

Она закричала:

— А вы разве не знали о заговоре против Дарнлея?! И разве не были участником?!

— Мадам, — донеслось в ответ, — вы уничтожили сами себя, выйдя замуж за Босуэла. Не станьте вы его рабыней и рабыней собственной страсти, вас бы ни в чем не обвиняли сейчас здесь.

Толпа взревела:

— Убийцу в огонь!

Мэйтленд отвел глаза в сторону и пошел прочь, а Мария наконец поняла, что все заговорщики против нее. Они хотят отдать ее на поругание, чтобы отвести от себя беду; они хотят свалить всю вину на ее плечи.

Ее бросили все, теперь она это знала. Да, в прошлом Мэйтленд был вежлив и обходителен, он был одним из тех немногих, кому Мария могла довериться. А сейчас его жизнь и репутация стали для него всего дороже.

…Еще один день мучений был позади. К вечеру ее перевезли в Холирудский дворец. Ее провезли как пленницу под конвоем: с одной стороны Мортон, с другой — Атолл. Их окружали солдаты, чтобы защитить, на случай чего, от толпы. Перед ее лицом вновь появилось знамя с изображением Дарнлея, ее самой и их сына, и Мария взмолилась о смерти.

Однако когда они приехали в Холируд, от души немного отлегло — она встретила там своих слуг, а среди них — Мэри Сетон и Ливи. Она бросилась с рыданиями к ним в объятия, и обе служанки поклялись, что никогда не покинут ее.

Но ее захватчики не собирались держать ее в Холируде. Поздно ночью ее спешно вывезли из дворца и перевезли в Лохливен. Там ее оставили под надзором Дугласов — Уильяма и его жены, матери графа Меррейского. Эти люди и стали ее тюремщиками.

Вот там, в древнем замке, расположившемся на острове посередине озера, и закончилось правление Марии Стюарт. Ей было всего двадцать четыре, и судьба отпустила ей еще немало лет жизни, но все оставшиеся дни она проведет в заключении.