РОМАН

TSING-BOUM

В январе 1968 года в числе новостей о землетрясениях, пожарах, снежных обвалах и пропавших субмаринах появилась информация о том, что вьетнамская народная армия окружила и подвергла осаде укрепленный лагерь с пятью тысячами морских пехотинцев Соединенных Штатов Америки. В воскресенье 28 января пресса сообщила, что количество защитников лагеря было спешно увеличено до десяти тысяч человек или даже больше, что в лагерь с огромными трудностями был переброшен вертолет и что ожидается высадка крупного десанта. Сообщение заканчивалось фразой: «Слово Дьенбьенфу остается значимым понятием для Вьетнама».

Вьетнамское командование, как предполагалось, возглавлял лично генерал Джиап. В далеком 1953 году в прессе слово «генерал», как правило, заключалось в кавычки.

Превосходство американских военно-воздушных сил и артиллерии, конечно, настолько несомненно, что все мы охотно верим американским властям, заявившим, по слухам: «Повторение Дьенбьенфу полностью исключено». Нелегко нам было усомниться во всеведении и всемогуществе генерала Наварра в январе 1954 года.

Поскольку все, кроме этого имени, давно уже забыто, уместно было бы слегка освежить память. Дьенбьенфу — это широкая неглубокая долина с размещенной в ней взлетно-посадочной полосой, которая давала возможность для маневров и представляла в то время важную стратегическую ценность. Долина эта находится на высокогорном плато в северо-западной части Вьетнама, вблизи границы с Лаосом.

Французские войска располагались в долине, предоставив вьетнамской армии свободу занять все окрестные холмы, что не создавало никаких неудобств, поскольку в распоряжении французов были артиллерия и авиация. Скорее наоборот: главная идея заключалась в том, чтобы привлечь как можно большее количество вьетнамских солдат туда, где их можно было уничтожить превосходящими силами огня.

Через долину прошло примерно четырнадцать тысяч солдат французских соединений. Армия Вьетнама насчитывала около тридцати тысяч.

Французские войска, подвергавшиеся бомбардировке, были неподготовленными и в основном незащищенными перед шквалом артиллерийского огня. Мало кто из солдат сохранил боевой дух для ответной атаки, и оборону лагеря, которая длилась с 13 марта до 8 мая 1954 года, держали примерно 2500 отборных солдат, главным образом десантников. Бытует мнение, что это были в основном германские легионеры. На самом же деле состав был смешанный: в большинстве вьетнамцы, под началом французских офицеров, частично легионеры, марокканцы и алжирцы из регулярной колониальной армии. Командовали этими разрозненными частями те, кого называли «парашютной мафией».

Эта группа довольно молодых офицеров во главе с подполковником Ланглэ и его заместителем, командиром Бижаром, с предельной твердостью руководила обороной, прорвали которую только тогда, когда у них кончились боеприпасы.

Основным источником для всех тех, кого интересует эта тема, по-прежнему может служить книга Жюля Роя «Битва при Дьенбьенфу». Другая книга с очень удачным названием «Ад в одной небольшой точке», написанная Бернардом Фоллом, содержит статистические данные и множество полезных деталей. Полковник Ланглэ, доктор Пол Гровэн и капитан Жан Пожэ описаны в ней с положительной стороны; генералу Наварру, командующему войсками при Сайгоне, генералу Коньи, командиру театра военных действий в Ханое, и многим другим лицам предъявлены длинные списки обвинений.

Даже кратчайший отчет об этой битве был бы слишком пространен и неуместен здесь, но приведенные ниже цитаты показывают, как энергичная уверенность французской стороны сменилась чувством полнейшей безысходности. Эти цитаты, приведенные в хронологической последовательности, взяты из сообщений прессы и свидетельств очевидцев.

Ван дер Вальк был недоволен. Неужели обязательно обнаруживать преступления во время обеда? И другим людям тоже пришлось бросить свой обед, а у кого-то, о ком он только что услышал, оборвалась жизнь, не только обед прервался… «Старый занудливый бедолага, занудливый старый бедолага», — повторял он про себя.

Прощайте баклажаны с хрустящей сырной корочкой, запеченные в духовке. Положив трубку, он все еще продолжал держать в руке вилку. Его жена, не сдержавшись, фыркнула. Ван дер Вальк раздраженно швырнул вилку, не усмотрев ничего смешного в своем поведении, и вышел на улицу, на ходу застегивая плащ. Был промозглый серый день с ледяным ветром и непрекращающимся ливнем — на самом деле ничего удивительного, потому что стояла поздняя осень. Но поскольку это была Голландия и поскольку он находился в отвратительном настроении из-за покинутых баклажан, он громко и сердито произнес: «Типичный август». Его никто не услышал, потому что вокруг никого не было.

Ван дер Вальк с минуту постоял на пороге своего дома, стараясь настроиться на работу. Кто-то умер — кто-то, кто так и не пообедал. Патологоанатом тоже, должно быть, с большим сожалением отложил в сторону свою вилку («Хотя, бьюсь об заклад, он не ел баклажаны»). А патрульная полиция?

Ван дер Вальк, полицейский комиссар, руководивший оперативно-разыскной группой, взглянул на свои часы — без двух минут час. Куда запропастилась эта машина? Без всякой видимой причины люди вдруг исчезают, напыщенно подумал он, снял шляпу и снова надел ее, но поглубже, чтобы ее не сорвало порывом ветра. Размокшая картонная коробка с яркой рекламой лакричных конфет неслась по тротуару, едва касаясь поверхности, и замерла в шаге от него. Микроавтобус «пежо» с мигающим маячком на крыше сделал то же самое, и едва Ван дер Вальк успел сесть, как снова полил дождь.

— Куда едем?

Ему сказали по телефону, но это не отложилось в его голове. Он становится глупым стариканом, не только брюзгливым.

— Ван-Леннепвег.

Ну конечно. Пыльный, широкий, скучный проспект на окраине города. Новый квартал, бесконечные ряды муниципальных домов — обиталищ людей. Муниципальное убийство.

Бесполезно расспрашивать шофера о каких-то деталях. Он тоже из числа тех, кому пришлось отложить вилку и нож и с набитым ртом отвечать на телефонный звонок. «Пежо» повернул на Ван-Леннепвег: отвратительно безжизненный, обветшавший, унылый… Продуваемые автобусные остановки на слишком широких, а потому загроможденных небрежно припаркованными машинами, металлическими стойками для велосипедов и рекламными щитами тротуарах. Надписи: «Лимонад «Хироу», «Сигареты «Кабальеро», «Газонокосилки «Вольф», «Штамповка — за час» мелькали перед его глазами, пока машина замедляла ход.

— Здесь.

Он увидел машину «Скорой помощи». Полицейские в форме едва сдерживали человек пятьдесят охотников до отвратительных зрелищ всех полов и возрастов. Увидев Ван дер Валька, зеваки стали перешептываться и подталкивать друг друга локтями. Он с отвращением взглянул на них. Когда, был помоложе, он приходил в такое возмущение, что часто разгонял ротозеев. Но это было довольно бессмысленным занятием, поскольку они тут же, как вода, просачивались обратно. Эти люди получали настоящее плотское удовольствие. Не от чужих страданий, надо отдать им справедливость, и даже не от того, как ловко они затрудняли профессионалам работу. А просто от того, что им случилось оказаться достаточно близко, чтобы не пропустить ни слова и наблюдать за происходящим не хуже, чем по телевизору. Он видел, как они стояли и следили за неподвижным, истекавшим кровью человеком. Он почти ничего не мог сделать. Все они умирали так легко…

Это приводило в неистовство Арлетт, его жену. Он вспомнил, как однажды она налетела на одного из их сынишек, которому не было и десяти, и трясла его так, что у того чуть не оторвалась голова. Она побелела от ярости и негодования и приговаривала шепотом: «Еще раз увижу, что ты глазеешь на попавших в беду людей, и я убью тебя, слышишь?» Ребенок смотрел на пожар…

Ван дер Вальк протиснулся сквозь толпу, люди отступили на шаг.

— Четвертый этаж, — произнес полицейский.

Лифта не было. Это был один из малоэтажных домов, и четвертый этаж был последним. На лестничных площадках и в дверях квартир толпилось еще больше народу, а из-за их спин доносились громкие звуки забытых телевизоров. Некоторые из людей все еще продолжали жевать. Нога Ван дер Валька разболелась, как всегда, когда он поднимался по лестнице. Его преследовал запах растопленного маргарина и баночного горошка. Голландский улей. Здесь не найдешь ни пылинки: каждая хозяйка содержит свою часть лестницы в чистоте, а всякий вероотступник будет иметь дело с Ассоциацией Дружных Соседей.

На четвертом этаже все двери были закрыты. Скучные маленькие двери из клееной фанеры, выкрашенные светло-серой краской. На площадке стоял полицейский.

— Сюда.

Спецгруппа уже находилась здесь. Их было трое или четверо, с мотками веревки, мелом и пластиковыми мешками. Фотографы деловито переместились на другие позиции. Обычная муниципальная квартира: крохотный коридор, ведущий к кухне и туалету; сносного размера жилая комната в голландском духе: наполовину гостиная, наполовину столовая. Еще один коридор, в ту часть квартиры, где, по-видимому, находились две или три спальни и ванная. Здесь было много света, поскольку всю стену занимало большое окно. Стеклянная дверь из кухни на крохотный балкон, на котором висело на веревке выстиранное белье, покрытый циновкой пол… Все разглядывали разбросанные вокруг блестящие металлические гильзы. Сержант выпрямился, увидев его.

— Никаких следов на полу… этот парень тщательно вытер ноги, прежде чем войти сюда. Похоже, вел себя хладнокровно. Но сделал семь выстрелов. Семь! Что вы думаете об этом, шеф?

Ван дер Вальк понял его. Даже один ружейный выстрел — редкость в Голландии. Семь — это уже перебор.

— Кто убит?

— Домашняя хозяйка.

— Где ее муж?

— Не знаю, сэр. Еще не успел узнать. Она здесь, за креслом.

Молодая женщина лежала в неловкой позе, изо рта у нее вытекала кровь. Хорошенькой ли была эта молодая женщина, никто уже не мог сказать; мертвые лица говорят так мало. В комнате сильно пахло гарью.

— Отчего произошел пожар?

— Картошка сгорела, — сказал сержант, чуть ли не извиняясь.

Ван дер Вальк притронулся к съежившемуся лицу:

— Это случилось примерно час назад… почему такое промедление? Неужели никто ничего не слышал? Семь выстрелов!

— Телевизоры включены. В этом доме очень шумно в обеденное время. Люди приходят домой, двери постоянно открываются и закрываются… Тут был ребенок… соседка присматривает за этой девочкой. Соседка и подняла тревогу.

— Отправьте гильзы на баллистическую экспертизу в Амстердам. Семь выстрелов… Должно быть, какое-то автоматическое оружие. Чистейшая истерия, а этот парень спокойно выходит на улицу, так? И никто ничего не видел?

— Нет, насколько нам известно, сэр, — флегматично произнес полицейский. У него и без того хватало забот — сдерживать толпу!

Пришел медицинский эксперт, бросил беглый взгляд на труп.

— Бог мой, — сказал он и перевернул тело. — Господи помоги. Ее буквально разнесло на куски. Умерла в считанные секунды. Можно подумать, что ее расстреляли из автомата.

— Возможно, так оно и было.

— Сделано профессионально. Это единственное, что я могу сказать.

— Профессионал… — тяжело вздохнул Ван дер Вальк. Он взял себя в руки. — Сняли?

— Все полностью, шеф. С головы до пят. В таком месте, как это, не много времени надо.

— Мне нужны ключи и все документы, удостоверяющие личность, посмотрите в ее сумке. А я пойду к этой соседке. — Он бросил взгляд через всю комнату на своего сержанта. — Полчаса. Кто видел незнакомого человека в этом доме?

— Вы не видели человека с автоматом? — пробормотал сержант из спецгруппы.

— Вы не видели отпечатков пальцев на сливной струе унитаза? — в свою очередь язвительно поинтересовался сержант.

— Кто позвонил в полицию? — спросил Ван дер Вальк.

— Консьержка.

На пластиковых плитках пола в коридоре теперь не было живого места от множества грязных следов. Мимо комиссара прошли два хмурых санитара, которым предстояло нести по лестнице труп с четвертого этажа. Он постучал в дверь напротив, которую в ту же секунду распахнул взволнованный мужчина с лицом здравомыслящего мастерового. Ван дер Вальк предъявил свой жетон и прижал палец к губам.

— Девочка здесь? — тихо спросил он. — Она еще не знает?

Мужчина сначала кивнул, потом покачал головой. Он знаком пригласил Ван дер Валька войти, явно обрадовавшись тому, что теперь кто-то сможет сказать ему, что делать.

За столом сидели женщина и трое детей. Двое ребятишек были светлоголовыми, а одна девочка, лет десяти, — темненькой. Перед ней стояла тарелка с едой, но она ни к чему не притронулась. Атмосфера была напряженной.

— Извините, что помешал. — Комиссар выдвинул стул и сел.

В дверях появился его шофер:

— Я позвонил, чтобы прислали еще людей.

Ван дер Вальк кивнул и повернулся к мужчине:

— Если вы уже закончили обедать, будьте так любезны и сообщите ему все, что он захочет узнать, — имя, где работаете и тому подобное. — Он повернулся обратно и встретился с пристальным взглядом девочки.

— Значит, ты обедаешь сегодня с соседями, потому что твоя мама заболела. Мы увезли ее в больницу. И теперь должны позаботиться о тебе, не так ли? Я полицейский и должен проследить тут за всем. Ты, наверное, только что вернулась домой из школы?

— Мама умерла? — прямо спросила девочка тихим твердым голосом.

— Доктор сейчас занимается ею, и я не могу беспокоить его. Она тяжело пострадала. У тебя есть братишки и сестренки?

Женщина открыла было рот, но он предостерегающе поднял палец:

— Минутку, госпожа.

— Нет. Я пришла из школы, а госпожа Паап сказала мне, что мамы нет дома. Но я поняла, что что-то случилось.

— Мы пока еще не знаем точно, что случилось. Мы это выясним — это моя обязанность. А ты пообедай, чтобы не показаться невежливой, пока я поговорю с госпожой Паап, хорошо?

— Не балуйтесь за едой, — строго сказала женщина своим детям. — Доедайте, а потом покажите Рут свои игрушки. Я дам вам пудинг, когда освобожусь.

Комиссар прошел за женщиной в спальню. Она в испуге повернулась к нему.

— Это было всегда так подозрительно… — начала она задыхаясь.

— Секундочку. Будет проще, если я стану задавать вопросы, а вы — отвечать на них. Вам известно, кто нашел ее?

— Я нашла. Я услышала ужасный грохот и подумала… не знаю… что кто-то упал со стремянки или что-то в этом роде. Вообще-то… я едва знаю ее… знала ее… — Она запнулась и замолчала.

— Так. Вы увидели ее?

— На лестнице никого не было, но у меня никак не выходило это из головы… я сама однажды падала со стремянки… и с лестницы с подносом посуды… Так что я подумала, что позвоню в ее дверь, вдруг она расшиблась.

— Кто открыл дверь?

— Вот это-то и странно. Дверь открылась, но там никого не было. Никто не вышел, и я позвала: «Госпожа Макс», а потом еще раз, громче. Ответа не было, и чувствовался такой странный запах, какой бывает при фейерверках… Я вошла в гостиную и увидела, что она лежит там, и я так страшно перепугалась, что прибежала сюда и заперлась. Я так разволновалась…

— Вы никого не видели?

— Ни души.

— Во сколько это было?

— Примерно в четверть первого. И я подумала, что сейчас вернется ее девочка из школы, и мои дети тоже, и что я не должна позволить девочке увидеть это. Я должна была перехватить ее, и тут, к счастью, вернулся мой муж. Он работает на соседней улице. Я сказала ему, что случилось что-то ужасное. Он побежал и попросил консьержку немедленно сообщить в полицию, и они приехали довольно быстро. Они сразу вошли туда.

— Значит, вы оставили ту дверь открытой?

— Да, но свою захлопнула из-за детей… Она ничего не видела, слава богу.

— Вы сказали, что были едва знакомы с мадам Макс. А ее мужа вы знаете?

— Ну… я постараюсь объяснить… понимаете, она не мадам Макс… во всяком случае, я так думаю. Его фамилия Зомерлюст… он — военный. В основном он отсутствует, но на уикэнды обычно возвращается. Но я помню, что однажды спросила девочку, как ее зовут, когда ей было… ну, когда они приехали сюда, и она ответила: «Рут Макс», поэтому я, понимаете ли, здоровалась: «Доброе утро, госпожа Макс», но она никогда ничего не говорила, ни с кем не разговаривала. Как я уже сказала, я едва знала ее, просто здоровалась по утрам.

— А она была с кем-нибудь дружна… не знаете?

— Я не думаю, что она была хоть с кем-то дружна. Очень замкнутая. Я имею в виду, что она всегда улыбнется, ответит, если спросить, нельзя сказать, что невежливая, но больше от нее ничего не добьешься. Комиссар, что же мне делать с этой девочкой? То есть я могу присмотреть за ней, конечно, но… ее одежда и все остальное… я хочу сказать…

Ван дер Вальк быстро подытожил все в голове. Этого военного не составит труда найти, а вот ребенок, похоже, был либо от предыдущего брака, либо незаконнорожденный. Возможно, это зацепка. Женщину убили из автоматического оружия. Оружия военного?

Можно было бы обратиться к социальному работнику. Это были добрые, живые, опытные женщины. Но общественные институты, какими бы добрыми они ни были, всегда приводят к одному несомненному результату: ребенок замкнется и откажется разговаривать. Девочке десять лет. Что может она знать и что смогла бы рассказать? Внезапно комиссар принял решение:

— Я забираю девочку. — Он чуть не улыбнулся. Облегчение разлилось по лицу этой доброй души, как молоко по чистому кухонному полу.

— Не подумайте, что я не знаю, каков мой христианский долг, комиссар.

— Нет, что вы. Я забираю ее. Прямо сейчас — чем раньше, тем лучше… Госпожа, я приду к вам снова, возможно сегодня вечером. Должен предупредить вас кое о чем. Срочно. Серьезно. Ничего не говорите. Никому, никаким соседям, а особенно прессе. Скажите, что это я так распорядился. — Вообще говоря, он не имел никакого права говорить ей подобные вещи, но это была правильная тактика. «Мне так сказал комиссар» — это придало бы ей значительность и создало иллюзию, что она владеет важными секретами.

Рут, державшая куклу, отнеслась ко всему без всякого интереса, но с мудрой готовностью сделать то, что от нее требовалось. Комиссар разучился разговаривать с маленькими детьми. Дети больше любят строгое обращение, чем когда с ними сюсюкают. Детям нравится знать свое место.

— Надень пальто, Рут. И возьми свои школьные вещи, ты пойдешь со мной.

— Мы поедем к маме?

— Не сейчас. Доктор еще не дал нам разрешения. Я знаю такое место, где заботятся о детях, чьи мамы находятся в больнице, но я хочу отвести тебя к себе домой. Госпожа Паап очень любезна, но у нее много своих дел.

— А как же мои вещи, моя одежда?

— Мы заберем их потом, не беспокойся. Пошли, Рут.

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

— Госпожа Паап сказала мне, иначе мне пришлось бы обратиться к тебе так: «Госпожа Макс? Я мистер Ван дер Вальк. Как дела, мадемуазель? Очень рад с вами познакомиться».

Девочка сдержанно засмеялась.

— У нас есть кот, у которого на спинке лампа. Если захочешь, сможешь ее зажечь.

Она не поняла, о чем он говорит — он привык общаться с мальчиками.

В офисе царило оживление, все суетились. Вероятно, как подумал комиссар, по той же причине, какая была и у него: все чувствовали, что дело пахнет широкой оглаской. И в этом нельзя было винить прессу, поднявшую шум. Разве мог кто-то ожидать, что в одном из кварталов муниципальных домов в голландской провинции найдут женщину, в которую всадили семь пуль (неужели это действительно был автомат?)? Ничего столь выдающегося не происходило с ним долгие годы. Был, правда, один случай, с той девушкой в белом «мерседесе», но та просто ударила своего любовника перочинным ножом, хотя, безусловно, воспользовалась бы автоматом, окажись он у нее под рукой. Он усмехнулся. Милая Люсьена, в которую он и сам был глупо влюблен. Интересно, она все еще замужем за своим бывшим боксером? Батареи центрального отопления были, как всегда, раскалены. Комиссар снял пиджак.

«Вперед, в бой!» Эта фраза понравилась ему. Мы будем вести наступление на эту Макс мелкими отрядами. И заметьте, она вовсе не Макс, а Маркс. Телефонный звонок в городскую мэрию, стремительный поиск в их бесценных архивах, и он услышал, что Эстер Маркс вышла замуж за Джозефа Эгберта Зомерлюста во Франции (во Франции!), а вскоре после этого у вышеупомянутой Эстер родился (во Франции!) ребенок женского пола, зарегистрированный под именем Рут Сабина Маркс. Вышеназванную Эстер Маркс не рассматривали как иностранку, вышедшую замуж за гражданина Голландии. Она значилась домашней хозяйкой, не имевшей никакой профессии. Зомерлюст был сержантом, профессиональным военным, с местом службы в Джулиана-Сазерне в черте города.

Ван дер Вальк позвонил в спецгруппу и подозвал сержанта, который на самом деле был вахмистром.

— Что-нибудь прояснилось?

— Нет. Мы стараемся как можно быстрее разобраться с отпечатками, хотя у нас довольно слабый микроскоп. Никаких чужих пальцев. Она находилась в кухне, предположительно, открыла дверь на звонок, убийца, вероятно угрожая автоматом, заставил женщину отступить назад. Он особенно не задерживался и ни до чего не дотрагивался. Разумеется, мы делаем для вас план в масштабе.

— Держите меня в курсе… Дженет, соедините меня с отделом баллистики в Амстердаме… Алло, Сэм? Получил мое послание?

— Получил. Оно пришло по телексу. Но доказательств пока нет. Сразу же посмотрю, когда получу.

Ван дер Вальк был слегка возмущен. Прошло уже немало времени, хотя нет, меньше часа с тех пор, как уехал курьер, а тому надо было проехать на мотоцикле пятьдесят километров.

— Позвони мне сразу же. Случай из ряда вон выходящий, как я подозреваю.

— Хорошо, мистер. — Сэм называл всех мистерами. Он собирался в прошлом году в Израиль, но его остановили некоторые трудности. Он сказал, что ему осточертело иметь дело с пулями, выпущенными из пневматического оружия.

Ван дер Вальк оставил своего дежурного инспектора и двух детективов в штатском поработать в доме на Ван-Леннепвег, но они ему еще не звонили. Это означало, что им пока нечего ему сказать.

На его рабочем столе лежала сумочка Эстер. Ее нашли на кофейном столике. После того как сняли отпечатки пальцев и сфотографировали сумочку, комиссар велел своему шоферу забрать ее. Дамская сумочка могла… должна была… многое поведать о своей владелице.

Сумочка как сумочка. Нельзя сказать, что аккуратная, но и не неаккуратная. Искусственная кожа, но хорошего качества. Довольно дорогая, наклейка крупного универмага, сравнительно новая, а вот модная она или нет, он не знал. Одежда убитой тоже ни о чем ему не сказала. Эстер находилась на кухне, и на ней был нейлоновый фартук.

Обычное содержимое женской сумочки. Возможно, многовато теней для век, но он как-то не обратил внимания на ее глаза. Может, должен был? Кошелек со средней суммой денег на покупки — гульденов сорок. Список того, что необходимо купить. В конце списка: «Свекла, кофе, молоко, Р. носки». Рут нужны носки. Надо будет сказать Арлетт. Никаких документов, удостоверяющих личность, никаких бумаг или писем, даже ни единого конверта. Неужели у нее не было родственников? Кредитная карточка из обувного магазина — «Мадам Зомерлюст». Обычная ерунда: талоны на мыло, чеки, пуговицы и подвязки для чулок. Никаких шпилек — она коротко стригла волосы. Зазвонил телефон. Ван-Леннепвег.

— Ничего, шеф. Несколько туманных заявлений о незнакомце, но все описывают его по-разному. Одна женщина думает, что видела мужа жертвы — но со спины. Светлые волосы, крепкого телосложения, желтовато-коричневый плащ — и что это нам дает? Она не очень уверена. Они жили в этом доме полтора года. Никто о них не может сказать ничего особенного. Женщина держалась замкнуто. Безобидная, спокойная. Никаких близких друзей не замечали. Но она часто уходила одна. Ее муж нередко отсутствовал. Вам известно, что он военный?

— Да. Продолжайте в том же духе — соседи, магазины и так далее.

Странная смерть. Убийство прошло так гладко — слишком гладко. Когда соседка, услышав выстрелы, позвонила, убийца открыл дверь, спрятался рядом, в туалете, подождал, пока эта добрая душа прошла в гостиную, и спокойно выскользнул на лестницу. Все просто? Да, но только для человека, который привык бесшумно передвигаться и быстро соображать в таких ситуациях. Не похоже на эмоциональное убийство. К тому же муж — военный… Довольно уныло Ван дер Вальк попросил телефонистку соединить его с комендантом военного лагеря.

— Подполковник Бэккер, — неожиданно раздался в трубке низкий строгий голос.

— Полиция города, комиссар Ван дер Вальк, криминальный отдел.

— Чем могу быть полезен?

— У вас есть один военнослужащий — не новобранец, сержант, по фамилии Зомерлюст. Возможно, он вам известен.

— Так точно. Инструктор по оружию. — «Инструктор по оружию — нарочно не придумаешь».

— Он на месте сейчас?

— Я должен проверить… но лучше скажите мне.

— Его жена умерла, при трагических обстоятельствах. Я хотел бы первым сообщить ему эту новость. Такого рода вести распространяются быстро. Я бы хотел, чтобы вы выяснили, где он в данный момент находится, и задержали его там на часок.

— Это можно. Я вам позвоню.

Гм… ему бы следовало быть немного осмотрительней. Военное начальство не любит выносить сор из избы и не всегда с энтузиазмом относится к тому, что городская полиция дает о себе знать и сообщает новости из разряда тех, которые появляются в вечерних газетах. Но ответный звонок последовал менее чем через пять минут.

— Комиссар? Он здесь. Я попросил его зайти ко мне через полчаса. Если хотите, вы могли бы подъехать минут через двадцать. Я бы хотел, чтобы вы сначала поговорили со мной. Устраивает?

— Я приеду. Пусть часовые не спрашивают у меня пароль.

— Хорошо, — коротко ответил низкий голос. Трубку повесили.

Ван дер Вальк набрал номер своей внутренней связи:

— Машину с шофером немедленно. Я уеду на час-полтора. Все рапорты и сообщения кладите мне на стол.

Типичные проволочные заграждения и кирпичные строения не в меру бережливой военной администрации. Ряды грузовиков и полугусеничных машин строго выстроились вдоль линии, нанесенной на асфальт белой краской. Внутри — старушечья суета, отполированный красный линолеум, в коридорах — сплошная предупредительность, невыносимо блестят сапоги и значки. Типичный тыловой старшина с усами и медалями. «Тук-тук». Весь этот бред, слава богу, закончился в ослепительной чистоты кабинете с неожиданно приветливым офицером лет пятидесяти, поджарым благодаря усердным физическим тренировкам. Не теряя времени, тот приступил к делу:

— Комиссар! Добрый день. Какая печальная миссия.

Ван дер Вальку, который не очень уверенно отличал подполковника от полковника, ничего не оставалось, как сказать:

— Добрый день, полковник. Боюсь, что так.

— Наш человек придет через десять минут. Так вы говорите, трагические обстоятельства?

— Ее застрелили из автоматического оружия, сегодня в обеденное время.

— Ужасно. Но вы же не думаете…

— Нет. Но я должен быть уверен. Я бы с облегчением вздохнул, если бы все его перемещения сегодня можно было тщательно отследить.

— Так вздохните. Он был здесь весь день, и десяток людей могут подтвердить это. Сразу могу вам сказать — он хороший человек. Личная жизнь — это его личное дело, несомненно, но человек он хороший… Надеюсь, что могу утверждать это с гордостью. Как там говорится? «Предположения о преступных намерениях, поскольку его нахождение здесь не доказывает или не может доказать ничего ни с той ни с другой стороны, встречают… или могут натолкнуться на довольно прочный барьер скептицизма». — Он помолчал, решил, что недостаточно хорошо выразил свою мысль, улыбнулся, показав белые ровные зубы, и добавил: — Я пытаюсь сказать вам, комиссар, хотя и довольно неуклюже, что, если вы выскажете свои подозрения насчет этого человека, то они должны быть очень основательными, потому что моя обязанность, безусловно, защищать и отстаивать его интересы. Надеюсь, вы простите меня за то, что я так плохо излагаю свои мысли.

— Это было откровенно. Я рад, что вы предупредили. Не возражаете, если я тоже скажу напрямик? Хорошо. И речи нет о презумпции виновности вашего человека… о том, что он совершил это. Мне нужно допросить его, что я с удовольствием сделаю в вашем присутствии.

Решив как следует расслабиться, комиссар принял небрежную позу и развалился на армейском деревянном стуле. Он скрестил ноги и играл с сигаретой. Курить ему не хотелось, а сигарета была того сорта, который он не любил, но он хотел выглядеть обаятельным.

— Это соответствует традициям, полковник, что армия заботится о своих людях, соприкоснувшихся каким-то образом с гражданским законодательством. Кто-то убил жену этого человека. Почему ее убили автоматическим оружием, которое могло быть армейского происхождения? У меня пока нет заключения баллистической экспертизы.

— Я, разумеется, не стану возражать против того, чтобы вы допросили его. Я не припомню, — полковник выговорил это с некоторой болью, — чтобы у гражданских властей когда-либо были основания думать, что мы не хотим сотрудничать… когда это требуется.

— Я бы хотел взглянуть на его личное дело. Полагаю, что это не будет угрожать безопасности НАТО?

Полковник нахмурился, словно подумал, что будет.

— Как вы знаете, всякий офицер полиции дает присягу и должен хранить профессиональные тайны, точно так же, как всякий врач.

— Но когда вы допросите его и убедитесь в том, что он не мог иметь отношения к этому ужасному преступлению…

— Судебный чиновник, видите ли, затребовал бы все документы, прежде чем встретиться с человеком. Я же предпочитаю сначала встретиться с человеком, вот и все.

Полковник снял трубку:

— Досье сержанта Зомерлюста, пожалуйста. — Видимо, ему ответили: «Он сейчас здесь, сэр», потому что он добавил с наигранной бодростью: — Пусть войдет.

Ван дер Вальк встал. Он не хотел сидеть с таинственным и важным видом, словно агент ФБР.

Вошел человек и встал по стойке «смирно» с профессионально отработанным выражением вежливого уважения на лице. Взглянув на него, Ван дер Вальк почувствовал твердую уверенность в том, что вошедшему ничего не известно о смерти жены. Как ни крути, момент ужасный. Такое честное лицо. Ни один мускул на нем не дрогнул. Круглое, полнощекое, типично голландское лицо, с лоснящимся носом и высоким выпуклым лбом под кудрявыми светлыми волосами. Особенного интеллекта в чертах этого человека заметно не было, но он мог хорошо знать свое дело и быть хорошим товарищем. Полковник откашлялся.

— Зомерлюст, это офицер гражданской полиции, который пришел со срочным сообщением. Я должен добавить, что его новость не из числа тех, которые мне было бы приятно сообщить. — Мужчина устремил твердый взгляд на своего офицера.

Повисла тяжелая пауза.

— Моя жена? — наконец спросил он. Его тон был таким же ровным и невозмутимым, как выражение его лица, но Ван дер Вальк, которому несколько раз приходилось сообщать людям новости такого рода, подумал, что даже в этих двух словах чувствовалась скорее покорность, нежели неверие или даже тревога. Было похоже, что этот человек все время ждал, что рано или поздно… Но не будем читать сейчас чужие мысли.

— Произошел трагический случай, — сказал полковник с неприятной обыденностью.

— Она умерла? — Он произнес это почти без тени сомнения.

— Я говорю с солдатом — да, умерла.

Мужчина медленно перевел взгляд на Ван дер Валька. Он словно старался запомнить лицо комиссара. На его щеках заиграли желваки.

— Что произошло?

— Ее застрелили.

— Да… понятно. — Лицо Зомерлюста немного дрогнуло, и он постарался взять себя в руки. — Понятно, — повторил он, словно хотел проверить, не дрожит ли его голос.

— Нам надо поговорить, — сказал Ван дер Вальк. — Совершенно неофициально, без всяких начальников военной полиции, без всего.

Полковнику не понравилось, что его подчиненный не выказал ни малейшего удивления. Обеспокоенный, он поспешно поднялся.

— Я ничего не имею против вашего присутствия, полковник.

— Понимаю. Но мне кажется, что будет лучше, если я ненадолго оставлю вас наедине. Можете воспользоваться этим кабинетом. — Но тут в нем снова заговорило чувство солидарности. Он протянул руку: — Мои самые глубокие симпатии и сочувствие, Зомерлюст. И я убежден, что вы ни в коей мере не причастны к этому трагическому событию. Не волнуйтесь. Мы позаботимся обо всем. — Он перевел взгляд на Ван дер Валька. В этом взгляде не было ни симпатии, ни враждебности. — Я буду рядом. — Это прозвучало приветливо. Это было почти капитуляцией. «Собирается снова проверить этого человека», — подумал Ван дер Вальк.

— Сержант Зомерлюст, ваша жена убита. Ее застрелили в вашем доме. Она была убита мгновенно, и я бы сказал, совершенно неожиданно. Она не мучилась нисколько. Не было ни борьбы, ни конфликта, насколько мы можем судить. Это убийство. Вы можете мне очень помочь, и я собираюсь сразу расставить все точки над i. Можете мне точно сообщить, где вы были… в течение всего дня?

— Конечно. Здесь. Работал.

— Вы все время были на виду? Я не говорю о пятиминутных перекурах.

— На виду у всего моего подразделения.

— Значит, вы сможете доказать, и вы в этом уверены… где вы были весь этот день?

— Да, — ответил он очень спокойно, и Ван дер Вальк вздохнул с непривычным облегчением.

— Никому в вашем подразделении не должны приходить в голову мысли о лжесвидетельстве, — сухо сказал он. — Вы не находитесь под подозрением. Но мне очень важно, чтобы вы были чисты. У меня к вам много вопросов, как вы понимаете, отвечать на некоторые из них не доставит вам удовольствия.

— Это ваша работа, в конце концов, — проговорил Зомерлюст с грустной покорностью.

Однако что-то настораживало Ван дер Валька. Он знал, что именно.

— Вам будет легче, когда вы узнаете, что с вашей девочкой все в порядке. В данный момент я сам забочусь о ней. Она у меня дома, с моей женой.

Мужчина покраснел. Голландские лица легко краснеют.

— Вы не упомянули о том, что с ней что-то случилось. Я не подумал, что она могла находиться там.

— Все произошло во время обеденного перерыва — но я не говорил вам об этом.

Зомерлюст не стал возражать, что не знал этого.

— Она мне очень дорога, — смущенно сказал он. — Она мне вроде падчерицы.

— Это ни для кого не секрет, я думаю. Она носит фамилию вашей жены.

Не слишком ли легкомысленно он это сказал? Лицо мужчины стало обиженным и подозрительным.

— А я и не делал никогда секрета из этого. Зачем? Я никогда… я предлагал дать ей мою фамилию. Я — ее опекун.

— Ваша жена состояла раньше в браке?

— Не знаю. Не думаю. Это звучит глупо, понимаю. Но я никогда не спрашивал ее. Это был своего рода уговор… я никогда не спрашивал. Господи, какой кошмар, — проговорил он с отчаянием.

— Рут сейчас в порядке, там, где она временно находится. Ей сказали, что ее мама в больнице. Вы согласны с тем, чтобы пока она так думала… пока мы не узнаем больше?

— Наверное. Что тут еще скажешь?

— Я должен спросить о ваших пожеланиях. Ее не станут ни допрашивать, ни волновать — можете положиться на меня.

Теперь Зомерлюст забеспокоился и занервничал.

— Я не знаю… Мне надо подумать.

— У вас есть какие-то родственники, которые могли бы присмотреть за ней?

— Есть… но они не захотят, — нехотя произнес он наконец.

— Понимаю. Ну что ж, пусть все остается так, как есть, столько времени, сколько вы захотите.

— Я не знаю, кто ее отец, — снова проговорил Зомерлюст. — Я не хочу… я не захотел знать. Мы… моя жена и я понимали друг друга. Никаких вопросов не задавали. Так было лучше.

— Вы были с ней счастливы?

— Да. Она была хорошей женой.

— А она была счастлива?

Ответ прозвучал без запинки или агрессивности:

— Да.

— Мне приходится спрашивать о таких вещах.

— Вы думаете, что я мог застрелить ее. Что я не сделал этого, потому что не мог, но мог как-то организовать это? Вы ведь так думаете, правда?

— Это одна из весьма незначительных возможностей, но я думаю не о ней.

— А о какой? — В нем снова вспыхнуло подозрение.

— У вашей жены было много друзей, подруг здесь, в военном лагере?

— У нее вообще не было здесь никаких знакомых. Она терпеть не могла всех этих армейских жен. А почему вы спрашиваете?

— Вероятно, ее застрелил кто-то, кто знал ее и кого знала она, поскольку она впустила этого человека в квартиру. Ее застрелили из специфического оружия — несколько выстрелов, а гильзы военного калибра. Мы еще не знаем — но это был, возможно, какой-то автомат.

Зомерлюст выглядел пораженным.

— Вы думаете, что у нас здесь есть такое оружие?

— Не знаю. Мне говорили, что вы — инструктор по оружию, — осторожно произнес он.

Но Зомерлюст казался ошеломленным. Возможно, он и был ошеломлен. Шок имеет порой странные проявления. Ван дер Вальк попытался снова:

— Сначала мы проверяем самые невероятные версии. Всякие идиотские предположения… даже вовсе не криминального характера. Ревность, скажем. Но у кого в Голландии имеется подобное оружие или возможность его получить?

— Вы не думаете, что у военных? — Зомерлюст был настроен скептически, как будто речь шла о какой-то садистской сказке.

— Обе версии выглядят одинаково глупо, не правда ли? Что вы убили свою жену непредумышленно в порыве страсти, не заботясь о том, что вид оружия может изобличить вас, или что кто-то убил ее хладнокровно, выбрав оружие, которое могло указать на вас.

Его голос, тихий, безучастный, опустил Ван дер Валька на землю.

— Автоматы, естественно, у нас здесь есть — но вы никогда не сможете вынести их из расположения части. Они находятся под постоянным контролем — их пересчитывают, проверяют, расписываются за них.

— Правильно. Продолжайте и исключите любые глупые идеи.

— Никто тут не был даже знаком с моей женой, — резко сказал Зомерлюст. — Она никогда не приходила сюда… не имела никакого отношения… ей здесь не нравилось.

— Ей не нравилось то, что вы служите в регулярных войсках?

Зомерлюст мотнул головой, как человек, отгоняющий назойливую муху.

— Она ничего не имела против, но не хотела иметь ничего общего с солдатскими лагерями… с моей жизнью здесь. Мы жили своей… частной жизнью.

Это прозвучало неубедительно, с некоторым отчаянием.

— Что ж, на этом все, — произнес Ван дер Вальк. — Я еще увижусь с вами, конечно. Буду держать вас в курсе. А Рут пока побудет у меня, хорошо? Пока вы не определитесь.

— Да, — вяло ответил он, все еще не осознавая происшедшего до конца.

Ван дер Вальк открыл дверь. Командир подразделения сидел по-мальчишески на краешке письменного стола, на котором лежала коричневато-желтая папка.

— Извините, что лишил вас вашего стола, полковник.

— Это было не очень долго. — Командир произнес это таким приветливым тоном, словно либо позвонил в военное ведомство, где ему велели быть повежливей с этой гражданской полицией, либо его кабинет прослушивался — кто знает, до чего еще додумается служба безопасности НАТО? — либо (что было наименее вероятно) теперь он был убежден в невиновности своего подчиненного так же твердо, как Ван дер Вальк. — Хорошо, Зомерлюст. Задержитесь на минуту, ладно? Вы будете мне нужны… Итак, комиссар?

— Очень славный человек. Никого он не убивал.

— Да, приятный парень. Не очень много пользы приносит как сержант, но свое дело знает хорошо.

— У него безупречное алиби. Мне надо будет послать своего человека, взять короткие показания у тех, кто работает с ним, чтобы очистить его от подозрений официально. Я буду признателен, если вы сможете организовать мне помощь в этом. Я полагаю, вы дадите ему увольнение по семейным обстоятельствам?

— Он служит в армии. Мы будем поддерживать его.

— Я хотел бы изучить его досье, если это возможно. У меня нет подозрений, но это может помочь мне понять, что он собой представляет.

— Да… вообще-то это армейское достояние… но вы ведь отнесетесь к этому как к конфиденциальной информации?

— Могу дать расписку, если хотите. — Он вспомнил, что военные расписываются за оружие.

— Нет-нет, но… это только для вашего личного сведения.

— Я позвоню вам, полковник. Очень скоро. И вероятнее всего, завтра же верну вам все с посыльным.

— Если сможете. Вы знаете, куда идти? Сержант!..

Стол Ван дер Валька был завален написанными от руки сообщениями. Он ненавидел магнитофонные записи.

«Пит Хартзюйкер ничего не может сообщить о «злоумышленнике» в доме на Ван-Леннеп».

«Рилк и Герард характеризуют отношения Зомерлюст-Маркс с соседями. Отрицательные при необычных обстоятельствах или в отношении индивидуальной дружбы».

«Лабо проявляет особый интерес к оружию, которое было определено как «узи». Что за черт?»

Действительно, что за черт?

— Дайте мне Амстердам, техническую службу… Лаборатория? Баллистики там?.. Сэм? Сэм! Ну и что это оказался за зверь? Японский мотоцикл?

В трубке послышался смешок.

— Вы недалеки от истины, мистер.

— То есть?

— Израильское, очень симпатичное, потрясающе простое, замечательное маленькое оружие.

— Сэмми, сынок, только не вдавайся в технические детали. Это утомляет меня. Эту штуку можно незаметно спрятать под плащом?

— При желании можно даже в брюках, мистер.

Поскольку единственным ответом на это могла бы стать непристойная брань, комиссар поблагодарил, положил трубку и задался вопросом, кто мог незаконно прогуливаться по Голландии с израильским автоматом. Все это было похоже на простое, аккуратное, сугубо профессиональное убийство, но такая мелодраматическая завитушка в стиле рококо раздражала и интриговала. Никакой голландец не стал бы так ребячиться. Профессионалы где бы то ни было пользовались обычным оружием среднего калибра национального производства, которое было легко добыть, содержать в исправности, обменять или устранить. Которое было трудно заметить, выследить или идентифицировать. Эффектным оружие было только у шпионов в музыкальных комедиях. Чтобы успокоиться, он достал досье сержанта Зомерлюста. Тот, по крайней мере, был здоровым голландским парнем, который никогда не выкидывал никаких фокусов. Но к своему удивлению, Ван дер Вальк немало ошибался.

Сорок лет. Родом из Брабанта. Римский католик. Профессия отца — металлург. Родители живы. Профессиональный военный, сверхсрочник. Хорошо разбирается в технике, первоклассный ружейный мастер. Сравнительно низкое звание объясняется распространенным явлением: повышение в звании, как правило, требует письменного экзамена, а он был в этом не силен. Образование ограничивалось средней школой. Отвратительный почерк. Всегда был лучшим в практике и худшим в теории. Тугодум. Следующая страница. Медицинская карта. Здоровье прекрасное. Зрение в норме, слух… Ага! Был ранен. Так-так, служил в Корее. И первый проблеск: этого человека наградили медалью. Он получил осколочное ранение в голову и руку, упомянут в списках отличившихся, направлен в сильно поредевшую пехоту. Снова ранение (в живот), долгое пребывание в тыловых госпиталях (Филиппины). Гм-гм-гм. Следующая страница. Служба в голландских частях в Новой Гвинее. Возвращение в Европу. Назначен в учебный лагерь НАТО в Ла-Корте, во Франции. Ранен в ногу осколком гранаты во время инцидента, виновником которого стал какой-то неуравновешенный новобранец, — объявлена благодарность в приказе, как сказано, за спасение жизни этого слабоумного. Шесть недель во французском военном госпитале. Ван дер Вальк листал взад и вперед страницы досье, стараясь получить полную картину жизни этого человека. Еще один проблеск неординарности. Встретил (в госпитале?) женщину с туманным прошлым и женился на ней.

Но тут было не так много об Эстер Маркс. Югославского происхождения, подданная Франции. Родилась в Па-де-Кале. Отец — шахтер. Профессия — медсестра.

Женщина, которая отказывалась говорить о своем прошлом. И брак, который не был одобрен командиром части, где служил Зомерлюст. Похоже, там было что-то, какой-то эпизод, который тяжело отразился на сержанте Зомерлюсте. Он понес наказание за это. Он не был осужден военным судом или еще как-то — незапятнанная репутация, ранения, медаль помогли ему. Но в звании его повышали медленно, и на протяжении всего досье встречались закодированные и написанные на военном жаргоне упоминания о различных непонятных наказаниях. Не очень типичных для тренировочного лагеря по тактическому ядерному оружию. Принятых в английских войсках, но не во французских или германских.

Может быть, это обычная натовская бредятина? Там было полно еще всякой всячины — участие в маневрах со скандинавскими частями, работа, связанная с танками, запоздалое присвоение нынешнего звания, направление в нынешнее подразделение — базовый склад механизированной пехоты. Внимание Ван дер Валька притупилось. Все было слишком неопределенно. Что означает «Не рекомендовано использовать для участия в наступательных операциях на театре военных действий Центральной Европы»? То, что проходило красной нитью через все досье, звучало почти как политическая неблагонадежность. Не было ли это как-то связано с его женитьбой на сомнительной югославке?

Ван дер Вальк подумал, что во всяких досье есть что-то нереальное. Читать между строк было опасно. Половина написанного могла появиться в них по милости глуповатых писарей.

Теперь на его столе лежал технический отчет с большим количеством глянцевых фотографий. Обескураживающе. Ни отпечатков обуви, ни отпечатков пальцев таинственного незнакомца. Эстер Маркс мирно готовила обед, когда ее занятию помешали и устроили настоящую бойню. И это все, что можно было извлечь из исчерпывающего анализа. Отвратительная бойня.

Пришло время прекратить работу и встретиться с прессой. Сенсационность привлекла внимание целой толпы, бурлящей в приемной. Двое или трое фоторепортеров с надеждой запечатлели на пленке появление комиссара.

— Заявление, заявление!

— Вам всем известны правила. Судебные чиновники не позволяют делать никаких комментариев, способных помешать следствию, которое, к моему прискорбию, едва успело начаться и может оказаться очень продолжительным. Мы располагаем несколькими ценными данными.

— А этот сержант…

— Он убедил меня, что не мог там быть.

— Она не голландка.

— Она югославского происхождения. А разве это имеет значение? Мне так не кажется.

— А что известно насчет оружия?

— Автоматическое.

— Армейское?

— Возможно. Но не натовского происхождения.

— Русское? Чешское?

Как бы он хотел столкнуть этих людей их глупыми лбами.

Ни одного из его детей не было сейчас дома. Наглая обыденность, с которой учащиеся отправлялись в Тунис или в Турцию, сначала пугала комиссара, а потом стала забавлять. С того момента, как дети разъехались по своим университетам и исчезли из поля его зрения, они устремлялись все дальше и дальше, и самый старший сын, который должен был изучать технические науки в Безансоне, небрежно говорил о Ленинграде и Монреале, словно до них было рукой подать. Их полнейшая искушенность и развязная самоуверенность были очаровательно наивными. К своему отцу, который никогда не бывал в Америке, по этой самой причине они относились как к самому отсталому из всех провинциалов.

Арлетт была растеряна. Ей нечем было заняться. Ее прирожденная активность, которую муж характеризовал как готовность «взять такси и ездить туда-сюда», была теперь направлена на деятельность вне дома. Два дня в неделю она работала в местном детском доме и три вечера — в госпитале. Отсутствие каких бы то ни было дипломов злило ее: из-за этого другим предоставляли возможность делать то, с чем она бы справилась гораздо лучше!

— Ну так получи несколько дипломов, — посоветовал ей Ван дер Вальк, у которого были десятки самых идиотских свидетельств. — Это не так уж трудно.

— Я отказываюсь. Я слишком стара, чтобы сдавать экзамены или менять свою религию.

— Ну, тогда принимай это как должное и не ропщи. Отнесись к этому как к бесценному уроку смирения.

— Я пытаюсь, — покорно сказала Арлетт. — Но довольно часто теряю терпение.

Сегодняшний вечер был у нее свободным от работы в госпитале. Вот и хорошо. Это сулило Ван дер Вальку вкусный свежеприготовленный ужин вместо разогретых остатков. Он вспомнил, что она все равно не смогла бы никуда уйти из-за ребенка. Эта девочка… Говорил ли Зомерлюст правду, утверждая, что не знает, кто был ее отцом? Похоже на правду. Но почему он женился на Эстер Маркс в таком нехарактерном для него порыве донкихотского романтизма? Она была медсестрой — армейской медсестрой. Не был ли отец ребенка ее боевым товарищем, например, в Корее? Который, возможно, был убит или что-то с ним случилось? Подойдя к дому, он решил, что сочиняет сказку, достойную какого-нибудь дамского журнала, открыл парадную дверь и тут же почуял соблазнительный запах. Арлетт, которой помогала Рут, готовила ужин.

Сегодняшний день выдался утомительным для комиссара. К тому, что Арлетт говорила дома по-французски, он привык. Она всегда это делала, чтобы мальчики разговаривали на двух языках. Расшнуровывая ботинки, он услышал, что девочка отвечала Арлетт — не только понимала ее. Он вскочил как ужаленный. И кинулся в кухню.

— Вы видели маму? — немедленно спросила девочка, но Ван дер Вальк был готов к этому.

— Мы вместе пойдем к ней завтра утром. Хотя она, возможно, еще не будет настолько хорошо себя чувствовать, чтобы разговаривать с нами.

Рут, раскрасневшаяся и возбужденная, похоже, хорошо ладила с Арлетт.

— Я устал, хочу пить и хочу вина.

— Можно я налью вам?

— Конечно, только из холодильника. И возьми кухонный стакан.

— Мадам говорит по-французски.

— Мадам — француженка. И ты, оказывается, говоришь по-французски. Я слышал.

— Ой, и вы говорите! Я тоже француженка.

— В самом деле?

— А это ничего?

— Налей мне тоже, — попросила Арлетт. — И ты можешь выпить капельку, если хочешь.

— Хочу.

Девочка не умеет вести себя за столом и слишком возбуждена. После ужина Ван дер Вальк, яростно жестикулируя, показал, что ребенку пора идти спать. Арлетт посмотрела на него с таким выражением, которое означало что-то вроде «можешь учить свою бабушку», и надолго запропастилась куда-то. Из ванной доносился сильный шум. Наконец Арлетт появилась. Она была совершенно измочалена и попросила бокал портвейна.

— Она пережила ужасное время. Ей нужно уделять много тепла, много внимания, проявлять много спонтанного энтузиазма. Ее слишком надолго оставляли одну. Она привыкла сдерживать свои чувства, а теперь ее надо научить выплескивать их наружу. Такое невозможно сделать за три дня. Ты что-нибудь знаешь обо всем этом?

— Очень мало. Женщина была убита неизвестным. Оружие оказалось пистолетом-пулеметом израильского производства. Женщину звали Эстер Маркс. Она родилась во Франции, в семье югославов, по-видимому.

— Израиль… Эстер… Рут. Евреи, как ты думаешь?

— Не знаю, — вяло ответил он. — Разве это важно? Евреи ее, что ли, убили?

— Скорее арабы… они так быстро убегают, — легкомысленно заметила Арлетт. — Мне кажется, что девочка догадывается, что ее мама умерла. Дети так остро это чувствуют. Ты видел мужа убитой?

— Приятный человек. Утверждает, что Эстер никогда не говорила о своем прошлом, а он решил никогда ни о чем ее не спрашивать. Теперь, думая об этом, я верю, что это правда, и даже больше того — что это было очень разумно с его стороны.

— Значит, никаких сомнений? Это было что-то или кто-то из прошлого?

— Возможно… хотя бы потому, что, как ни странно, очень мало известно о ее настоящем. Чем она занималась весь тот день? Узнаем от Рут… со временем.

— У тебя есть какие-то планы на сегодня?

— Хочу съездить взглянуть на ту квартиру. Технический отчет ничего мне не дал. Но я ненадолго.

— Что мы будем делать с этим ребенком?

— Пока оставим у себя. Ты не возражаешь?

— Мне даже, кажется, понравилась эта идея. Не исключено, что, когда ты вернешься, я уже усну… Девочка требует много внимания.

— Родственники мужа убитой настроены враждебно. Он не знает, что ему делать с ребенком.

— Как нам повезло, что она говорит по-французски. Неужели эту маленькую бедняжку запихнут в сиротский приют? Я могла бы помочь там, но мои возможности так ограничены. Интересно, сможет ли кто-нибудь ее удочерить? — добавила она неопределенно и взглянула на мужа в ожидании ответа.

— Не знаю… а мы хотим?.. Мне кажется, что мы бы смогли. Правда, этот Зомерлюст — ее законный опекун.

— Подумай об этом.

— Подумаю утром.

Снова дождь… этот противный мелкий голландский дождь, который порывы ветра приносили с Северного моря. Он пробирает до костей, холодные тонкие струйки бьют в уши и глаза. Ван дер Вальк почувствовал себя старым и расстроился, что обращает на это внимание. Как давно уже он не оказывался ночью под открытым небом, не страдал от холода и сырости, скуки и усталости, защищенный своей работой? Но теперь он был сыт этим по горло и считал годы, оставшиеся до ухода на пенсию. Десять лет? Если, конечно, врачи не отправят его раньше. От сырости разнылась больная нога, и он захромал. Было мучением забираться в машину Арлетт («две лошадиные силы») и еще большим мучением выбраться из нее на Ван-Леннепвег. Да, работа не дает стариться.

Ему не приходилось бегать по улицам по ночам. Он был комиссаром, канцелярским работником, руководителем, кабинетным стратегом, а для беготни в его распоряжении находились энергичные, здоровые, молодые парни. Но он не мог полагаться только на них.

В половине десятого дождливого осеннего вечера Ван-Леннепвег был так же пустынен, как какая-нибудь андалузская деревушка в середине июльского дня. Длинноногие уличные фонари разливали грязно-оранжевый свет в полнейшей тишине, повисшей в завесе дождя. Ветер свистел над высокими бетонными зданиями квартала, но не трогал тишину, такую же неподвижную и тяжелую, как в лесу. Он впервые увидел лес с год назад. Арлетт смеялась над ним… человеку перевалило за сорок, а он никогда не видел леса. Так в Голландии же нет лесов. Но после того как с ним произошло несчастье, он привык гулять в том лесном краю, куда привезла его Арлетт. Буковые, еловые, сосновые леса — они вошли теперь в его плоть и кровь. Можно шагать долгие мили в тишине, пока не набредешь на какие-то странные холмики на поляне, отодвинешь мох и найдешь город инков, никем не замеченный и не тронутый в течение семи сотен лет.

На Ван-Леннепвег даже кошек не видно. За голым окном кафе с чахлыми цветами на подоконнике — лишь трое понурых мужчин, уныло потягивающих пиво. И молодежь предпочитает не слоняться по этому скучному бульвару, а отправиться в душные городские закусочные: соблазнительный запах картошки, не какой-то там примитивно поджаренной в масле, а тушенной в майонезе — настоящая панацея от юношеских страданий.

Три сотни квартир с двумя спальнями страшно перегреты и безупречно чисты. Запах горячей пыли от накаленных электронных ламп телевизоров, тошнотворный запах ванили от поглощаемого в огромных количествах печенья. Комиссар поднимался по лестнице, держа трость под мышкой. Человек, которого он поставил наблюдать за домом, неожиданно вырос за его спиной:

— Привет, шеф.

— Давно здесь?

— Заступил вместо Герарда час назад. Ни мыши. Ни мужа, ни любовника, никого.

— Слышал, что говорят соседи?

— Хо, конечно. Кучу всего, но все сбивает с толку. Никто не был знаком с этой женщиной. Милая маленькая девушка, как они говорят, но фамилия другая, иностранка, так что, когда твой муж долго отсутствует, даже если никто ничего не может точно сказать, ты, скорее всего, ведешь свободную аморальную жизнь, ну?

Похоже, что эти соседи не слишком оригинальны. Ван дер Вальк пожал плечами:

— Я хочу часок побыть здесь, осмотреться.

Спустя час он не получил никаких положительных результатов. Несколько негативных моментов. Например, никакого фотоальбома. У всех есть фотоальбомы, разве не так? А тут даже нет фотографии Рут, словно, словно… Нет, никаких выводов. Эстер Маркс не была ни чистюлей, ни неряхой. Одежда дорогая, но ее было немного. Она часто носила брюки, но у нее было очень милое платье из китайского шелка и сравнительно новые коктейльные платья из джерси с фирменной этикеткой модельера, а также две или три пары изящных босоножек на высоком каблуке. Гм… стоило бы развесить ее фотографии в отелях и барах, но он инстинктивно чувствовал, что это неподходящая идея.

Мебель неинтересная, стандартная. Маркс следила за модой, но вкусом не отличалась. Похоже, что она радовала себя с помощью виски — нашлись одна пустая бутылка и одна полная на треть. Она любила арахис и ела много фруктов. Она готовила много индонезийских блюд с рисом, как делало пол-Голландии. У нее не было никаких ювелирных украшений. По-видимому, она не получала никаких личных писем, и не было заметно никаких свидетельств того, что у нее были хоть какие-то родственники или друзья. В карманах одежды и еще одной дамской сумочке обнаружились обрывки билетов в кино, но все это были билеты на одного человека. Нет, не было ничего подозрительного или необычного в образе жизни женщины, которая много времени жила одна. Довольно старенький телевизор, много книг и журналов — «Пари матч», «Экспресс» — обычные журналы во французском вкусе.

Ее личные документы лежали в картонной коробке из-под обуви. Банковский счет на имя Рут, выписка из брачного свидетельства (у французских чиновников были проблемы с голландским языком), свидетельство о рождении Рут, датированное тремя месяцами позже, с откровенной припиской «Отец неизвестен». Ни паспорта, ни документа, удостоверяющего личность Эстер, не было. Страховые свидетельства, квитанции арендной платы, всякая всячина, которая ни о чем не говорила.

Одежда Рут была, как и у матери, простой, качественной и не очень многочисленной. Он нашел чемодан и собрал в него вещи девочки, положив сверху то, что мялось. Если он что-то и забыл, это будет легко забрать позже. Чертова Эстер Маркс, почему ее квартира сказала ему так мало? Зачем приходил убийца — что-то найти, забрать? Такая скучная история. Эстер Маркс, француженка югославского происхождения, голландская гражданка после замужества. Зарабатывала на жизнь работая медсестрой в военном госпитале, вышла замуж за голландского военнослужащего и жила безмятежно, без всяких страстей и драм, в течение десяти лет, а потом ее застрелили. Почему ей суждено было быть убитой через десять лет? И застрелена из пулемета! Безжалостно, профессионально, нахально. Как, черт возьми, случилось, что никто не обратил внимания на выстрелы? Госпожа Паап говорила о страшном шуме, но никто, кроме нее, ничего подобного не слышал!

Выйдя на улицу, комиссар подозвал к себе своего полицейского:

— Не вижу причин для того, чтобы ты торчал здесь. Я подвезу тебя в участок.

— Спасибо, шеф.

— Как могло случиться, что в таком звукоулавливателе, как этот дом, никто не слышал выстрелов? Даже если предположить, что все семь выстрелов прозвучали одновременно… женщина, живущая через площадку, подумала, что кто-то свалился со стремянки. Что ты хихикаешь?

— Вы никогда не смотрите телевизор, шеф?

— Что я пропустил на сей раз?

— Вы наверняка еще не читали рапорта Герарда. Женщину прикончили в обеденное время — очень разумно, как раз во время гангстерского сериала.

— О нет! — Кажется, немного проясняется.

— Там всегда страшный грохот — сталкиваются машины, разбиваются стекла, гремят выстрелы. Настоящая пародия. «Опасные приключения Паулины». 1970 год. Пятнадцатиминутные серии.

— Идут раз в неделю или ежедневно?

— Каждый день. Да вы наверняка слышали музыку из этого фильма — ну, этого барабанщика. Как вы отстали! Это же Рики Старр.

— Правда? — безропотно спросил он.

— Вчера они загружали полицейскую машину динамитом, и он взорвался, когда заработал двигатель. Господи, бедный старина Рик, ему накладывали гипс почти три четверти часа, а девицы бились в истерике из-за его бровей, стригли пряди своих собственных волос и присылали в студию.

— В качестве жертвоприношения или вместо его волос? — поинтересовался Ван дер Вальк.

— Не ко мне вопрос, шеф, у меня нет дочерей, слава богу.

— Профессионал, который приурочивает свое дело к телевизионной программе. Ну и ну. Не оригинально, но эффективно.

Арлетт спала. Завинчивая крышку на тюбике пасты, что она всегда забывала сделать, он поймал себя на том, что мурлычет себе под нос какую-то песенку, немного напряг память и вспомнил, что это была песня героя того самого телевизионного сериала — песня, которую распевали все французские мальчишки…

Это же про него!

Ван дер Вальк навел дуло воображаемого автомата на окно ванной комнаты и сказал: «Тебе осталось жить десять секунд». Нет, это не его стиль. Он должен быть в кожаном пальто и с сигарой. Как полковник Сток. Он постарался вообразить себя полковником Стоком, но его оранжевая пижама, купленная Арлетт, с синей надписью «Любовь» поперек зада, все испортила.

На следующее утро он снова почти превратился в полковника Стока. Было еще холоднее, чем обычно. Ветер усилился и в ритме автоматного огня швырял на сосны потяжелевшие струи дождя. Ван дер Вальк надел свое кожаное пальто и шляпу с широкими полями, но забыл захватить сигары. Ему предстояло везти Рут в госпиталь, и все его мысли были заняты только этим.

— Эти туфельки слишком легкие… надень-ка резиновые сапоги. — К счастью, он захватил их вчера вечером. Он увидел, как Арлетт откусывает нитку: она пришивала пуговицу к плащу Рут. — В ее свидетельстве о рождении написано: «Отец неизвестен». Наш сержант предложил ей взять его фамилию. Она родилась через три месяца после того, как они поженились. — Арлетт, похоже, не слушала его. Она извлекла из кармана плаща Рут красный беретик и рассматривала его, рассеянно вертя в руках. — Арлетт!

— Что? Извини.

— Если Зомерлюст не слишком беспокоится об этом ребенке, я бы не стал его осуждать.

— Привези ее опять ко мне, — последовало с неожиданной горячностью.

— Значит, ты благожелательно отнеслась бы… Ты хочешь, чтобы я спросил, не возражает ли он? — Разговор был прерван появлением Рут.

— Ну вот, так лучше, — сказала Арлетт, застегивая на ней плащ. — Дождь до тебя не доберется. — Она надела берет девочке на голову, потом неожиданно, засмеявшись, надвинула берет ей на лоб и чуть набекрень. — Теперь ты похожа на парашютиста-десантника.

К ее ужасу, Рут разрыдалась.

— Это было глупо с моей стороны, — сказала Арлетт, прижимая ее к себе.

Ван дер Вальк видел, как девочка старается быть послушной и разумной, держать себя в руках и не ныть. Храбрилась перед незнакомыми людьми.

— Я знаю, — ответила Рут, всхлипывая. — Вы пошутили.

— Это была дурацкая шутка.

— Мама тоже так делала.

Ван дер Вальк взял девочку за руку. На ее берете была металлическая кокарда, военная эмблема, явно принадлежавшая Зомерлюсту.

— Пошли, мы поедем в госпиталь и посмотрим, что скажут нам врачи.

Его ждала машина.

Ван дер Вальк, который что-то обдумывал довольно продолжительное время, но так ни до чего особенно не додумался, быстро и небрежно писал на листочке бумаги. Это был черновик телеграммы.

«Департамент». Или Тарн, или Лозер, один из них.

«Военный госпиталь. Прошу сообщить все известные сведения Маркс, Эстер, рождения первого шестого тридцать четвертого». Нет. «Прошу срочно сообщить все известное. Жертва убита точка. Начато официальное следствие точка».

Наконец получилось вот что: «Маркс, Эстер, рождения первого шестого тридцать четвертого, жертва убийства, нападавший неизвестен. Официальное расследование начато. Прошу срочно представить все данные о жизни и службе». Он позвонил своему секретарю.

— Изложите это канцелярским стилем. Выясните, к какому департаменту относятся этот лагерь и округ. Разошлите копии в полицейский суд, военный госпиталь и туда, куда сочтете целесообразным.

Ван дер Вальк взял еще один листок бумаги и набросал дополнительно: «Комиссару полиции. Лично. Параллельный официальный запрос получен, — ему пришлось написать несколько туманно, чтобы не возбудить интереса там, где не нужно, — хотел бы узнать ваше неофициальное мнение точка интересует ли вас бутылка шампанского точка если интересует позвоните по домашнему номеру после восьми точка привет угнетенным коллегам».

Он знал, что подобное ребячество до сих пор имело успех. Официальные вежливые послания отправлялись своими путями, по анестезированным пищеварительным системам официальной бюрократии, и требовали столь же вежливых и безликих ответов.

Было обеденное время. По пути домой он заехал на почту.

— Я не понимаю, что тут написано, — сказал обеспокоенный почтовый служащий.

— А где говорится, что вы должны понимать? Просто посчитайте количество слов, и сэкономите интеллектуальные усилия.

Ван дер Вальку показалось, что он все понял. Эстер Маркс служила в Индонезии и общалась с французскими военными. Ее убили из пистолета-пулемета, и в ее прошлом было нечто, известное французским властям. Достаточно легко было предположить, что это нечто имело отношение к секретной армии, но каким образом Эстер, которая в течение десяти лет мирно состояла в браке с голландским кадровым военным, могла представлять интерес для секретной армии? В то же время он понимал, что карьере сержанта Зомерлюста препятствовали те же самые причины, что и его собственной.

Что же ему делать? Напрямик спросить политическую полицию, известно ли ей что-то об Эстер Маркс? Его положение не слишком позволяло обращаться с вопросами в политическую полицию. Предложить, чтобы его делами занялся кто-то другой, сославшись на плохое здоровье? Это бы выглядело тактично. Голландцам бы понравилось. Нет. Никакого такта. Если и существовала какая-то проблема, то ради Арлетт он встретит ее во всеоружии, и черт с ними, со всякими последствиями. Но существовала ли и в самом деле какая-то проблема? Действительно ли этот французский полицейский действовал с тайным умыслом? Он, разумеется, ничего не знал об Арлетт. Возможно, он просто имел в виду, что Ван дер Вальку следует с большой осторожностью задавать свои вопросы, которые могут вовлечь его в политику.

Эстер Маркс была… могла иметь отношение к движению, к которому многие французские функционеры проявляли (и таили) симпатии. Это означало, что, раз Эстер Маркс умерла насильственной смертью, было лучше не раздражать определенную часть чиновников в маленьком городке на юго-западе Франции. Возможно, еще недавно они сами относились к числу «неблагонадежных». И их служебная карьера тоже могла быть заблокирована. Существовали судьи (возможно, даже префекты), которым были открыты дороги в Версаль и которые необъяснимым образом все еще продолжали сидеть в Родезе или Менде.

«Похоже, — уныло подумал Ван дер Вальк, — что я наступил на осиное гнездо.

Отступать поздно. Я получил сегодня утром телеграмму о том, что какой-то «представитель» заедет ко мне завтра утром, и подписана была эта телеграмма ДСТ».

А Арлетт предложила удочерить дочку Эстер. Насколько он знал жену, теперь она будет в своем решении упорствовать.

— Арлетт!

— Да?

— Я кое-что понял.

— В таком случае, — сказала она с кривой улыбкой, — я могу отправляться спать.

— Но мне кажется, что нам лучше пересмотреть свое решение. Как еще отнесется к этому Зомерлюст?

— Ни в коем случае, — сказала Арлетт и встала. Ну вот, он так и знал! — Если Зомерлюст согласен, а я понимаю, что это так, я оставлю Рут. Пусть это будет моя скромная помощь армии.

— Мы не знаем, кто ее отец. — Он увидел, как жена вспыхнула и открыла рот, собираясь сказать: «Да хоть генерал Салан», но она лишь мягко произнесла:

— Совершенно верно, мы не знаем.

— Ну что ж, прекрасно, так и решили.

— Да, между прочим, эта кокарда ни о чем тебе не говорит?

— Кокарда?

— На берете Рут.

Он бросил на жену взгляд и пошел за беретом, чтобы повнимательнее взглянуть на эмблему. Синий крест Лоррена на гранате.

— Разве это не Иностранный легион?

— Да. Больше того, это кокарда 313-й бригады — того подразделения, которое было в Алжире.

— Да что ты!

— Откуда тебе знать, ты же вырос не в Тулоне. Ты уже ложишься?

— Пока еще нет.

— А меня простишь, если я пойду спать?

— Конечно. Спокойной ночи и не беспокойся.

Он услышал, как Арлетт поднимается по лестнице. Так что же значат «bee», «dee» — нет, «dee», «bee», «рее»? Похоже на «пришел — увидел — победил».

Ди Би Пи. Что-то вьетнамское. Может, это имя… или место… в Индокитае? Но тот человек сказал, что это по-английски.

Внезапно Ван дер Вальк понял. Все оказалось до смешного просто, настолько, что он чуть не стукнул себя по лбу. Ну конечно, английский алфавит. Начинается с «эй», «би», «си». Перевести на французский — и получится «Дэй, Бэй, Пэй» — Дьенбьенфу.

Он встал и заглянул в буфет, где стояла бутылка виски. Браво, Арлетт, — во второй раз. Он налил большой бокал и подошел к книжным полкам. Из растрепанной книги «Битва при Дьенбьенфу» торчали листки дешевой коричневатой бумаги с пространными комментариями, написанными рукой Арлетт. В книгу были вложены многочисленные газетные вырезки и фотографии. На форзаце значилась девичья фамилия Арлетт. Он понял — не женщина, которая была давно замужем за офицером голландской полиции, читала эту книгу и написала на ней свою фамилию. Это была девочка из Тулона.

Грустное повествование эта история политической перестраховки, трусливых решений и компромиссов. Военного тщеславия и упорства. Кто говорил от имени мира? Не Эйзенхауэр или конгресс. Не Черчилль. Последнее слово было за коммунистическим командующим, Джиапом. Ничего нового под солнцем.

При этом в ней было и свое величие. Жертвенность, и красота, и трагический финал. Страдания на холмах, носящих названия «Гюгет» и «Эльян», компенсировались страданиями на холмах, куда Народная армия вручную втаскивала свою артиллерию.

Ван дер Вальк смог дочитать лишь до половины. Не помогало даже виски. Он взглянул на фотографии. Такой яркий контраст — Джиап и Наварр — главные действующие лица. И полковники — изысканно-вежливый Кастри и те двое, грубые и сквернословящие крестьянские аристократы — Ланглэ и Бижар.

Арлетт спала с включенным светом, на что способны только женщины. Никакой мужчина не может уснуть при включенном электричестве. К своему неудовольствию, он увидел, что его лампа тоже была включена. Ну и пусть, все равно он не спит. Он надел куртку и берет. Он хромал от усталости. Прихватив с собой трость, Ван дер Вальк, прихрамывая, вышел в два часа ночи на спящие улицы провинциального городка. Сто тысяч жителей, район, за который отвечал бы какой-нибудь лейтенант парашютно-десантных войск с сотней солдат.

Дождь прекратился, но ветер все еще неистовствовал на улицах под чернильно-черными рваными тучами, которые изредка расступались, показывая три четверти диска мертвенно-бледной луны. Здесь была Голландия, не джунгли. И он был не лейтенантом парашютно-десантных войск, а полковником, должностным лицом. Он хромал и ходил с тростью, как Кастри. Комиссия, которая вела расследование поражения, была потрясена, когда узнала, что Ланглэ, простой подполковник без всякой полевой подготовки, был единственным полевым командиром французского гарнизона и что Бижар, скромный майор, командовавший парашютным батальоном, был его помощником.

— А чем же тогда занимался полковник де Кастри? — спросил изумленный генерал.

— Отправлял наши послания в Ханой, — просто ответил Ланглэ.

Ван дер Вальку лучше было соблюдать осторожность. Он попал в осиное гнездо, вляпался в дерьмо, и ему следовало опасаться за свою карьеру не меньше, чем за свою шкуру! Избегай бойни, парень. Возможно, он напоминал Жиля, генерала парашютно-десантных войск, который был первым командующим при Дьенбьенфу, папашу Жиля, с никудышным сердцем и стеклянным глазом, который совершил свой первый прыжок в сорок лет и который, увидев, что его ждет, проворчал, мудрый старик, обращаясь к Коньи: «Вытащи меня отсюда — я достаточно долго жил, как крыса». Уж лучше было быть похожим на Жиля, чем на Кастри, хвастливого кавалериста, любителя устраивать скачки, тащить в постель девиц и атаковать в конном строю врагов, который пренебрег своей карьерой и стал отправителем посланий в Ханой.

Значит, Эстер была причастна к этой легендарной трагедии, к этой катастрофе, оказавшей колдовское влияние на ход событий в Алжире, равно как и во Вьетнаме, раскаты эха которой не переставая грохотали по всему миру. «Будь осторожен, — говорил Жиль. — Потеряешь хоть дюйм земли — и ты пропал». И они потеряли. «Беатрис», «Габриэль», «Анн-Мари» и «Доминик» они потеряли почти без борьбы, и было уже поздно проявлять такие чудеса храбрости, как на «Гюгете» и «Эльяне». Ван дер Вальк уверенно шел по хмурым улицам. Как и все другие великие катастрофы, эта быстро обросла живучими, несмотря на всю их абсурдность, мифами, которые теперь никто не мог опровергнуть. Взять, например, миф о том, что остроконечные скалы в Дьенбьенфу носили имена любовниц де Кастри. Да, действительно, места первых высадок десантников носили женские имена еще задолго до того, как Кастри заступил в должность. Бижар и Жиль высадились на «Наташу». Он сам… он приземлился на «Эстер»! Голландский крестьянин, сын амстердамского плотника. Что ж, Ланглэ был бретонским крестьянином, Бижар — сыном тулонского железнодорожника. А дворянином был Христиан Мари Фердинанд де ла Круа де Кастри, из рода герцогов, важных персон, французских маршалов. Нет. Его, Ван дер Валька, забросили в тыл, и он выстоит и будет сражаться, а если за это придется поплатиться карьерой, его ждет один маленький домик во французском лесу.

Не был ли отец Рут в Дьенбьенфу? Кого там только не было — еще одна легенда (усердно поддерживаемая голландцами) гласила, что все защитники были легионерами из бывших германских эсэсовцев. Конечно же там были легионеры. Они заняли «Беатрис» и «Изабель». Теперь он вспомнил, что на «Беатрис» была 313-я часть, та самая, значок которой носила на берете Рут. Может быть, это не случайность? Там были немцы, конечно слишком молодые, чтобы быть эсэсовцами… и испанцы… и югославы! И французские офицеры, и русские, и бог знает кто еще…

Одну часть кроссворда он разгадал. Эстер была связана с войсками, которые сражались при Дьенбьенфу, теми войсками, в которых существовала круговая порука. Что бы ни случилось, даже сейчас, спустя годы, солдаты, которые выжили в этом вьетнамском аду, общались, узнавали и поддерживали друг друга. И он был склонен думать, что телефонный звонок из Франции имел меньше отношения к Секретной армии, чем к этой удивительной связи, личной солидарности мужчин, которые ползали в пыли «Эльяна» и смотрели вверх на холмы Джиапа.

Разумеется, не стоило так уж доверять кокарде. Эстер была медсестрой. Через ее руки прошло множество солдат.

Арлетт все это видела.

Ван дер Вальк остановился как вкопанный. А вдруг и сама Эстер была при Дьенбьенфу? В его голове эхом прозвучали слова Зомерлюста: «Их называли «Ипса» или что-то в этом роде». Медсестра воздушно-десантных войск. Тренировалась в прыжках с парашютом.

Медсестры пользовались славой в тех местах. Женевьева де Галард-Терраубе, например, — Ангел Дьенбьенфу, которая не сумела уйти, когда полевой аэродром попал под прямой обстрел артиллерии Джиапа. Она оставалась там на стороне Гровэна на протяжении всей осады. Какие еще женщины были там? Бриджит Фриан, самая известная из военных корреспондентов, которая была под огнем несчетное количество раз. Больше, чем количество выпитых им чашек горячего чая. Но она уехала перед осадой, и ей было запрещено спускаться в лагерь на парашюте, когда осада началась. Пола Бургад, секретарша Кастри, на второй же день осады прилетела обратно в Ханой по срочному распоряжению Кастри.

Конечно, были и другие девушки, но и легенды о них, и, что неудивительно, официальные отчеты были весьма туманными. Безусловно, там не было других постоянных медсестер, кроме Женевьевы де Галард-Терраубе, но медсестры прилетали и улетали, пока это оставалось возможным.

Почему тот факт, что Эстер Маркс имела отношение к Дьенбьенфу, вызывал некоторое смущение во Франции? И что еще важнее, те люди, которые намереваются заехать к нему завтра, будут говорить ему правду или ложь? Все связанное с Дьенбьенфу окружала ложь, и множество вопросов так и оставалось до сих пор без ответа. Почему это, почему то — все это напоминало странное стечение роковых обстоятельств, приведшее к поражению при Ватерлоо.

Вернувшись домой, комиссар поставил в угол трость, втайне испытывая симпатию к полковнику де Кастри, в котором что-то сломалось в тот первый день, когда пала «Беатрис» и первая из его «возлюбленных» сменила своего «любовника».

А ты, Эстер, ты тоже сменила своего любовника? Почему тебя убили, так внезапно и так умело?

Перед сном Ван дер Вальку вспомнилось небольшое четверостишие о матадоре. Непостоянная публика на трибунах, столь же готовая освистать неудачника, сколь шумно приветствовать героя. «Есть лишь один, кто знает всё, лишь он сражается с быком».

Он проснулся с затуманенной головой — результат его по-юношески ранней прогулки. Надо преодолеть раздражительность. Обычно Арлетт воспринимала ее спокойно, как и все неизбежные жизненные трудности, но только не в это утро. Надо будет пойти и принять горячий душ. Под душем он вспомнил, что Арлетт могла обнаружить ту книжку, которую он, пролистав, бросил, и понять, что он нашел разгадку.

Было приятно, что Рут так быстро освоилась в их доме. У нее уже было свое постоянное место за столом рядом со старым серебряным кольцом Арлетт для салфетки. Она усвоила, что халат и непричесанные волосы за завтраком вызывают неодобрение, что за едой не разрешается читать газету и что посуду сразу моют, а не оставляют грязной.

— К сожалению, у меня много дел сегодня утром, — сказал Ван дер Вальк. — Может быть, ты сможешь узнать насчет школы для Рут? Она не должна пропустить больше того, с чем потом сможет справиться. — Он взглянул на девочку, которая ела гренки с присущим ей мудрым видом. Слишком тихая. Слишком примерная. Она без звука приняла полный разрыв с Ван-Леннепвегом, послушно вписавшись в новую жизнь — словно приняла решение забыть Эстер. Не сделала ли и Эстер чего-то подобного? Почему она вышла замуж за Зомерлюста и решила прожить десять небогатых событиями лет в муниципальной квартирке в провинциальной Голландии? — Ты что любишь больше, кофе или какао?

— Кофе.

Она называла Арлетт «Арлетт», а его «месье».

— Тебе нельзя пить кофе каждый день, но, разумеется, можно по воскресеньям, в дни рождений, именин и в день 14 июля.

— Ты уже почистила зубы? Тогда надевай пальто. Я хотела бы повидаться с директором до начала занятий.

— Еще можно? — с надеждой спросил Ван дер Вальк, протягивая свою кофейную чашку.

— Да, папашка, но тебе придется налить самому. Мы с Рут все уберем, когда вернемся.

— Папашка, — смеясь, повторила девочка.

— Есть такое слово, — кивнула Арлетт.

— Я его одобряю, — сказал он из-за газеты. — Я предпочел бы, чтобы меня в моем почтенном возрасте называли папой. А слово «месье», Рут, прибереги для своей новой школы. Увижу вас обеих в обед.

— Да, мой господин, — ответила его жена.

Хлопнула входная дверь, потом дверца «шевроле», потом послышался хриплый голос стартера, всегда недовольного ранним утром. Он выпил чашку остывшего кофе, сказал: «Гоп-ля!», чтобы подбодрить самого себя, и нехотя облачился в пальто. Не стоило волновать Рут, взяв девочку с собой на похороны ее матери. Все утро моросил дождь, и стекла машины были покрыты тонким слоем грязи.

На похоронах присутствовали лишь он да Зомерлюст. Комиссар заметил одного фоторепортера и выставил его. Но было много больших и красивых венков: от соседей по Ван-Леннепвег, от армии, от друзей сержанта, от него самого. Он приложил карточку со словом «Рут». Зомерлюст принес большой непритязательный букет бронзовых хризантем.

— Она любила их, — сказал он.

«Ты хороший человек», — опять подумал Ван дер Вальк. Похороны были быстрыми и простыми.

— Пойдемте выпьем.

Зомерлюст засомневался. Положено ли это после похорон?

— Я в форме.

— Я не могу разговаривать под дождем. У меня больная нога.

Сославшись на больную ногу, комиссар добавил, что выпил бы чашечку кофе.

— Мы немного продвинулись, — сказал Ван дер Вальк, протягивая ногу в промокшей брючине к батарее.

Зомерлюст пожал плечами:

— Что это даст? Вы делаете свою работу, как я понимаю. Но я хочу лишь одного — она всегда хотела лишь одного, — чтобы ее оставили в покое.

— Теперь для нее наступил покой. Я продолжу. Скажите, она никогда ничего не говорила об Индокитае?

— Вы имеете в виду Вьетнам? Все французское сборище было там. Я подозреваю, что и она тоже. Я не замечал ничего особенного. Я уже сказал вам — мы не слишком часто видели французские войска. Они были заняты своим Алжиром. Нас это не касалось. Да я и не особенно вникал в это. Я хочу сказать, что это вроде как продолжается до сих пор. Я имею в виду, что теперь там американцы. Но это все политика, ведь так? Помню, я как-то сказал об этом. — Его голос сорвался при воспоминании о живой Эстер.

— О Вьетнаме?

— Она довольно резко мне ответила, что я ничего не знаю об этом. Это действительно так. Я думаю, что она могла там находиться.

— Вам совершенно неинтересно, кто убил ее?

Зомерлюст посмотрел на него так, словно он сказал что-то невероятно глупое:

— Она уже в земле. У нее была трудная жизнь и очень мало драгоценных минут. А вы теперь ворошите эту землю с ее костями.

— Может быть, у нее и была трудная жизнь, — мягко проговорил комиссар, — но это не значит, что она была готова умереть. Кто-то решил, что она готова. Мне хотелось бы узнать, кто именно.

В офисе царила атмосфера любопытства.

— К вам кто-то пришел, шеф. Говорит, что вы его ждали.

— Он прав. Мне нужно двадцать минут, чтобы прочитать рапорты. Извинитесь перед ним и скажите, что я буду к его услугам, как только смогу, и что я сожалею, что приходится заставлять его ждать.

Сотрудники недоуменно подняли брови. Было не в привычке комиссара заставлять людей ждать. Что касается самого Ван дер Валька, его разбирало дьявольское любопытство, поэтому-то он и гасил его в течение четверти часа бумажной работой.

— Сожалею, что так задержался. Мне пришлось поехать утром на похороны.

Ван дер Вальк не имел ни малейшего понятия о том, кто его ждет. Он не увидел перед собой человека в грязном плаще: скорее это был визитер из посольства — стройный молодой человек, на вид не более тридцати, в ладно сидящем темно-синем костюме и неброском шелковом галстуке. От голландской погоды его защищал кожаный плащ, это правда, но не такой, какие обычно носят полицейские, а спортивный, из мягкой кожи и с ремнем. Портфель гостя был черным и дорогим, как и плащ, и изящным, как сам владелец. У комиссара не сложилось впечатления, что в этом портфеле лежал револьвер, но, без сомнения, учтивей было не выяснять этого. Светлые волосы, короткая стрижка, зеленоватые глаза, приученные не слишком бегать, искренний вид, который — кто знает? — мог быть и настоящим. Он выглядел до некоторой степени таким, каким, без сомнения, и был: блестящим молодым французским государственным чиновником со степенью в области политических наук. Он бегло говорил на голландском, хотя и с легким акцентом.

— Прошу прощения за беспокойство.

— Надеюсь, что мне не придется сказать вам того же самого.

Мягкая улыбка, американская сигарета, легкий щелчок золотой зажигалки, рука интеллигента, но лицо человека, не боящегося свежего воздуха. Вероятно, опасный противник в дзюдо, насколько мог угадать Ван дер Вальк.

— Я приехал из посольства, комиссар, с надеждой, что мы могли бы быть полезными друг другу. Не стану скрывать — нас Действительно интересует эта женщина. Ее смерти сопутствовали необычные обстоятельства.

— Вы же не собираетесь говорить мне, что она была связана с какими-нибудь секретными службами! — сказал Ван дер Вальк, всплеснув руками.

Смех.

— Я бы очень удивился. Мы пристально следим за нашими секретными службами, которые отличаются респектабельностью и благоразумием. Им приходится быть такими, как вы понимаете, в противном случае голландское правительство было бы недовольно. Они не бегают с автоматами.

— Что вам известно об этом?

— То, что я прочитал в прессе, — последовал веселый ответ.

— Хотя там не упоминалось об автоматах — ну да ладно, вы в курсе дела, мы все основательно проникли в тылы друг к другу, и я не имею никаких претензий по этому поводу.

— Я знаю, — невозмутимо продолжил гость, — что вы запрашивали французские власти обо всем, что им известно, поскольку она жила во Франции. Этот запрос был передан нам. По причине того, что мы располагаемся в более удобном месте, чтобы общаться с вами в случае необходимости.

Гм, он не собирался рассказывать о том, как ему намекнули, что любой факт может быть беззастенчиво скрыт этими доблестными французскими властями. Вместо этого он рассмеялся.

— Вы располагаете какими-то фактами, которые не известны этим властям?

— Мне нет смысла быть неискренним. Когда она приехала сюда, она действительно вызвала у нас некоторое любопытство, но мы убедились в течение продолжительного времени, что она не связана ни с какой нелегальной организацией. Ее смерть явилась для нас не меньшим сюрпризом, чем для вас. Я не могу сказать «для нее», поскольку не знаю, ведь так?

— И я тоже.

Они дружно засмеялись, довольные тем, что понимали друг друга.

— Вы несколько воинственно настроены, как и я сам, но я тоже буду откровенен, — сказал Ван дер Вальк. — Мы можем предположить, я думаю, что она знала своего убийцу. Все другие версии противоречат здравому смыслу. Вы предлагаете, как я понимаю, передавать мне все, что вы знаете или узнаете, а я в свою очередь должен буду делать то же самое. Договорились. Мне нужна любая помощь. Она была убита профессионалом. Из пистолета-пулемета той модели, что находится на вооружении израильской армии, и, как мне сказали, это была очень чистая работа. Очень чистая работа. Никто не видел, чтобы кто-то входил или выходил. Не было никакого беспорядка, следов борьбы, ссоры или изнасилования, а шум происходящего был перекрыт гангстерским сериалом, который шел в это время по телевизору. Незамысловатый прием, но говорящий о точно выверенном времени. Ее муж ничего не знает. Мы выяснили, что она была армейской медсестрой, похоже, воздушно-десантного подразделения. Вышла замуж за голландского военнослужащего в тренировочном лагере во Франции (он тоже профессиональный военный) и несколько лет назад переехала жить в Голландию. Вместе с ребенком, отцом которого ее муж не является. Можно предположить, каков ее характер. Ее муж говорит, что она хотела покоя, и очень похоже, что это правда. Кажется, это все, что я о ней знаю, кроме того, что она, вероятно, была в Дьенбьенфу. — Он добавил это, чтобы посмотреть, не произведут ли его слова эффекта разорвавшейся бомбы, но парень был прекрасно вымуштрован: он не шевельнулся.

— Вы так думаете… вы знаете это? А вы гораздо проницательней многих.

— Не совсем так… моя жена — француженка.

— Я знаю. — Парень неожиданно приятно улыбнулся. — Я имел вчера удовольствие встретиться с ней.

Одна бомба за другой!

— Так-так, а вы гораздо сообразительнее многих.

Они дружно рассмеялись.

— Позвольте мне помочь вам, комиссар. Мне известно, как я думаю, то, что сможет пригодиться здешней полицейской префектуре и что сэкономит вам много времени. Действительно, Эстер Маркс служила в Индокитае и весной пятьдесят четвертого находилась в Ханое. И она любила солдат, любила жизнь. Видимо, это была женщина, которой в далеком прошлом случалось переживать несчастливые периоды. Женщина, имевшая все основания с неприязнью относиться к людям. Женщина, которой пришлись по сердцу наивные идеалы солдат старой колониальной армии. Имеет все это значение или нет — я не знаю. Ничего нельзя утверждать, кроме того, что у нее были любовные романы и что в каком-то порыве она вышла замуж за вашего голландского парня, который, очевидно, обладал чертами для нее привлекательными. — Он взмахнул белой рукой. — Вернемся к делу. Возможно, комиссар, вы думаете, что у вас есть основания опасаться политической подоплеки, и мы бы хотели успокоить вас. Проще говоря, вы можете задаться вопросом, не идет ли некое расследование параллельно вашему собственному.

— Такая мысль приходила мне в голову. Я, конечно, не слишком интересуюсь политикой. Вероятно, я единственный человек в Голландии, который одновременно любит и лыжи, и регби. — Парень на этот раз откровенно захохотал, а Ван дер Вальк потянулся за пепельницей. — Но поскольку вы встречались с моей женой — мне бы не хотелось идти по такому пути, который может заставить ее кусать ногти. Профранцузские настроения не имеют для меня значения. Ни здесь, ни там. Она находится за пределами своей собственной страны, и это гораздо важнее. Мне лично глубоко наплевать, ведет ли французская секретная служба — или голландская — расследование обстоятельств этой смерти. Это интересует меня только как начальника криминальной полиции данной провинции.

Молодой человек отказался от своей официальной манеры. Похоже, ему было важно поддерживать дружеский тон.

— Я играю в открытую, мистер Ван дер Вальк. Никакое расследование не ведется и даже не предвидится. Эстер Маркс не состояла ни в одной нелегальной организации и ни с одной не поддерживала никаких контактов. Вы просили проверить ее прошлую жизнь во Франции: рутинный запрос, копию которого мы получили, как обычно получаем информацию о любом подобном действии, предпринимающемся за пределами Франции. Женщина была убита способом, который можно классифицировать как расправу. Вы упомянули об Индокитае и ее службе там, и я делаю вывод, что что-то натолкнуло вас на мысль о существовании связи между этими обстоятельствами. И потом автомат — необычное оружие, поскольку в нем не было необходимости.

— Да. Хорошо. Вы, безусловно, правы, и это убийство имело привкус политического. Вы сказали, что такое предположение лишено здравого смысла, и я очень рад слышать это. Вы пошли дальше, допустив, что это хладнокровное, замысловатое убийство является расправой, умышленно подчеркнув это. Это может положить начало ряду гипотез, что, как бы заманчиво ни выглядело, привело бы к пустой трате времени, поскольку мы не располагаем никакими фактами. Моя мысль работает в том же направлении. Какие имеются факты и какое основание они дают мне, чтобы начать расследование? Что всю свою взрослую жизнь она провела среди солдат. Я направил стандартный запрос французским властям. На самом деле я совершенно не рассчитываю что-то получить. Почему я должен рассчитывать на это? Но я должен искать именно во Франции, как мне кажется, поскольку только одно странное обстоятельство связано с этой женщиной — ее брак с очень обычным голландским парнем и такое обыденное и заурядное переселение в Голландию, что оно кажется преднамеренным. Что же касается Индокитая — эта женщина служила в военном госпитале и коллекционировала подаренные ей солдатами кокарды. Она сохранила несколько из них — и в том числе значки того подразделения, в котором служила в Дьенбьенфу. Все даты совпадают. Я не проводил никакого расследования — это моя жена, которая делает из этой битвы что-то вроде культа, обратила внимание на этот факт. Возможно, и Эстер делала культ… по тем же причинам. Может быть, там были ее родственники? Она югославка по происхождению… Там было много югославов в рядах Иностранного легиона. Может быть, это слабая ниточка для расследования, но должен вам сказать, что это почти все, чем я располагаю. У нас нет ни описания, ни зацепки, позволяющих узнать, кто убил ее.

Молодой человек чуть вздохнул, возможно из сочувствия. А возможно, и сам почувствовал грусть.

— Какое совпадение, что ваша жена имела отношение к Индокитаю. Не смотрите на меня так, — рассмеялся он. — Фамилия вашей жены не значится ни в одном из наших черных списков.

— Зато значится в некоторых голландских, — угрюмо сказал Ван дер Вальк.

— Да, я знаю.

— Я так и думал, — сухо прокомментировал комиссар. — Одно время это несколько омрачало жизнь здесь.

— Вашу? Профессиональную? Ох уж эти голландцы… Значит, вас немного обременяет дело этой Маркс?

— Да. И тем решительнее я хочу довести его до конца. Ради Эстер… и моей жены.

— Может быть, вы даже подумываете о том, чтобы поехать во Францию? — Это было сказано так учтиво, что Ван дер Вальк сразу понял, что что-то затевается.

— Если мое благожелательное начальство любезно позволит мне, я бы, пожалуй, поехал. Знаете старую поговорку: «Доброму слову — добрый ответ»? Делаешь запрос по официальным каналам, и тебя обманывают. Разговариваешь с людьми, глядя им в глаза — как мы сейчас, — и можешь чего-то добиться.

— По-моему, вы очень мудрый человек, — последовал неожиданный вывод. — Возможно, я говорю неосторожно, но вы очень искренни со мной, и я ценю это. Я готов помочь вам всем, чем смогу. Только не подумайте, что я смогу открыть любую дверь — я не знаю, в какую из них вы постучите, и не слишком уверен, что смогу найти нужную замочную скважину. Мы не слишком популярны в некоторых службах. На самом деле, — мягко добавил он, — как вы, конечно, знаете, мелкая ревность между различными подразделениями одной и той же администрации бывает просто поразительной. Да я и не такой уж влиятельный человек даже в своей собственной организации. Тем не менее я хочу уверить вас, что, если вы постучитесь в двери наших друзей, из замочной скважины подует не таким уж холодом. Если вы позволите, я бы вас немного предостерег.

Ван дер Вальк улыбнулся. Он подумал, что догадывается о том, что за этим последует.

— Те дни в Индокитае… и последовавшие за этим дни в Алжире… нанесли большую травму, с чем приходится сталкиваться иногда в самых неожиданных местах. Не только среди солдат. Осмелюсь сказать, что, если вы натолкнетесь на некоторую скрытность… а иногда даже и на откровенную ложь — не стоит удивляться.

Ван дер Вальк снова улыбнулся:

— Я уже имел подобный опыт… со своей женой.

До конца дня его занимали мысли об этом. Арлетт — ключ к Эстер. Возможно, не очень подходящий, но, как он сказал тому человеку, это единственное, что у него было. Обе женщины вышли замуж за голландцев и сознательно отреклись от большой части своего прошлого. Это должно было быть болезненным. Важное значение имело различие между ними. Арлетт была наивной девушкой с романтичным отношением к солдатам. Эстер была совсем иной — женщиной, которую ожесточила и озлобила жизнь и которая сама была солдатом.

Он знал о «травме» по собственному опыту. Он сделал попытку понять (не такая сложная задача в Голландии, где довольно продолжительное время подобные умонастроения господствовали среди побывавших в Индонезии). Было что-то такое в Востоке, что приковывало вас. Сам он никогда не бывал там и жалел об этом. Дьенбьенфу — это особый случай, но существовало множество литературы на эту тему, и не требовалось больших усилий, чтобы понять «некоторую скрытность», о которой с такой деликатностью упомянул человек из ДСТ.

Побывавшие там солдаты провели долгие месяцы во вьетнамских лагерях для военнопленных — те, кто пережил отправку туда. Это связало их прочными узами, которые крепли с каждым новым испытанием. Они были разгромлены, но не покорены. Они были изолированными, но не потерянными. Преданные, как они считали, Парижу, они оставались ему верны. Страдающие дизентерией, с трудом державшиеся на ногах, они помогали, спотыкаясь, друг другу, даже несли на руках раненых и умирающих товарищей по бесконечным многокилометровым дорогам в лагерь для военнопленных. Многие умирали. Росла мистическая вера в безумные идеалы жертвенности и смерти. Они вернулись во Францию, где обнаружили, что никому не было особенного дела до того, что случилось с ними, и горькое чувство изолированности еще усилилось. Многие посчитали себя свободными от обязательств перед правительством, которое посылало их на смерть в диких местах, а потом стали торговать всем тем, что раньше удерживали ценой своей жизни. Тут за них и схватилась секретная служба.

Конечно, было бы ошибочным думать, что секретная служба полностью сформирована из тех, кто уцелел после Дьенбьенфу. Часть этих людей свернула на путь, приведший к судебным разбирательствам и осуждению или к бегству и изгнанию. Но из всего этого можно было сделать два умозаключения. Все, кто был близок к секретной службе или симпатизировал ей, чувствовали себя вполне уверенно. А все те, у кого из-за несоблюдения законов возникли проблемы с гражданскими, военными или полицейскими властями, могли рассчитывать на снисходительное отношение к себе или даже на то, что на их дела вообще закроют глаза. Обчистил ли кто-то банк или просто надул службу социальной защиты, он мог спокойно жить, не боясь, что нагрянет с вопросами жандармерия. Эти люди редко оправдывали или смотрели сквозь пальцы на преступления, но они не стали бы осуждать их или помогать их раскрытию. Чрезвычайно тонкий и запутанный двойной стандарт. Ван дер Вальк погрыз большими, слегка лошадиными зубами кончик карандаша, отложил карандаш в сторону и обратился к более земным проблемам, вроде кражи в магазине.

Незадолго до обеда он решил взять быка за… есть ли у этого быка рога? Нет, разве только его жена была очень неправильно понятой женщиной, но главный комиссар полиции провинции Северная Голландия мог не согласиться с таким поворотом дел. Ван дер Вальк решил позвонить первым. Вышеназванному джентльмену.

— А, Ван дер Вальк. А я все думал, когда же услышу вас. Что там за ерунда с автоматом — Бонни и Клайд, что ли, нагрянули в город, а?

Ван дер Вальк искренне рассмеялся шутке, обрадовавшись, что этот старый кисляй пребывал в благодушном расположении духа.

— Тут есть одна сложность. Это, безусловно, кое-что из ее прошлого, а ее прошлое — это кое-что.

— Почему вы так уверены в этом?

— Когда она выходила замуж — за того сержанта, Зомерлюста; он хороший человек и против него ничего нет, — она поставила условие: никогда не говорить о ее прошлом. У нее был ребенок, это так. Она была французской военной медсестрой. Служила в Индокитае. В группе, которая могла иметь отношение к секретной службе. Соответственно, ко мне только что приходил человек из ДСТ, который уверял меня, что это не так. Но поскольку они вообще объявились, что-то есть. Что именно, увидим. Мы не делаем успехов. Мне пришло в голову, что лучше всего было бы поехать во Францию, выяснить, что представляет собой ее знаменитое прошлое, и тщательно проанализировать. Мне также кажется, что вы можете не слишком одобрительно отнестись к моей затее.

— О чем это вы, черт возьми? — прозвучал голос уже не так благодушно.

— Да были времена, когда наш бесценный голландский эквивалент ДСТ по своей тупости носился с сумасбродной идеей, что моя жена состоит в секретной службе.

В трубке раздалось рычание, которое вскоре вылилось в слова «Вздор, вздор».

— Я бы предпочел остаться на службе.

— Да-да. — Голос звучал раздраженно. — Но я не сказал, что вы можете ехать во Францию. Мне вообще не нравится эта идея. Но вы, Ван дер Вальк, прекрасно знаете, что дело тут не в моем отношении к вам. Вы знаете меня — лоялен со всех сторон.

— Я был в этом уверен, — очень вежливо ответил он.

— Так вот… я должен подумать об этом. Я должен посоветоваться с Гаагой, прежде чем смогу санкционировать ваш отъезд из страны. Я вам сообщу.

— Да, сэр.

Только Ван дер Вальк собрался пойти домой обедать, как раздался телефонный звонок. Телефон звонил как ненормальный.

— О… комиссар Ван дер Вальк? — произнес чистый, звонкий девичий голос.

— Да, у телефона.

— О… я хотела вам сказать… вам звонят из секретариата министерства юстиции. Министр хотел бы встретиться с вами. Он очень занят и был бы признателен, если бы вы смогли прийти сюда, в его офис, ровно в половине второго.

— О господи.

— Простите?

— Я сказал: да, спасибо.

— Значит, я могу сообщить его секретарю?

— Если вас не затруднит.

— И мы можем положиться на вас? Министр очень занят, на два часа у него назначена встреча.

— Да, мисс.

— Спасибо. — Сухо и профессионально.

Он нажал рукой на рычаг, сказал:

— Да заткнись ты, — потом убрал руку, услышал щелчок своего коммутатора и мрачно попросил: — Соедините меня с женой, хорошо? Арлетт? Что у нас на обед?

— Мясное ассорти с бобами.

— О господи. Там и гусь есть?

— Конечно нет. Уж не воображаешь ли ты, что находишься в Тулузе?

— Ну почему в Голландии нет гусей… только не говори мне, что это не гуманно. Мы же ели их раньше.

— Понятия не имею. Я бедная неграмотная босая провинциальная крестьянка. Я…

— Как сказать… Слушай, я не приду обедать. Мне придется ехать в Гаагу. Обойдусь сандвичем в закусочной.

— Я оставлю тебе на вечер. А я договорилась насчет школы.

— Отлично. Ну ладно, увидимся вечером… надеюсь.

— Черт тебя побери, — сказала Арлетт по-немецки — несколько более вежливый способ пожелать человеку счастливого пути, чем классическое «скатертью дорога».

Тем не менее он был приятно удивлен, когда ровно в половине второго уже сидел на стуле, произнося свою короткую речь, а напротив него, за столом в стиле ампир, в очень недурной просторной комнате в том же стиле ампир сидел джентльмен, погрузившийся в размышления.

— Не вижу причин, по которым эта французская секретная служба…

— Вот именно, ваше превосходительство. В этом-то и загадка — они дают мне неофициальную информацию и смотрят, достаточно ли я смел, чтобы воспользоваться ею. Они не станут с нами сотрудничать, естественно, потому, что они — воплощение тактичности и не собираются по-дилетантски вмешиваться в наши дела. Миссия кажется мне очевидной. Не секретная служба, но что-то за этим кроется. Возможно, они не знают. Может быть, не уверены, а может быть, речь идет о чем-то, чего они предпочитают не касаться. Возможно, они используют меня в качестве ширмы. Но мне представляется совершеннейшей глупостью не обратить внимания на это.

Кончики пальцев джентльмена были нацелены друг на друга, как шахматные фигурки, двумя чистыми блестящими рядами. Письменный прибор из зеленого оникса занимал нейтральную позицию между собеседниками.

— Чего бы это ни стоило, нам следует избегать всякой политики, — произнес спокойный голос. — Если вы поедете, газеты потеряют всякий интерес. Я позабочусь о том, чтобы после вашего отъезда был выпущен тщательно выверенный пресс-релиз. Честно скажу вам, что, если я соглашусь, это будет, возможно, наименьшее из зол. Французы… очаровательны, умны, приятны и жестоки… и отнюдь не всегда и именно в таком порядке…

— Мне конфиденциально намекнули, что смогут облегчить мою задачу.

— По крайней мере, вы хорошо подготовлены. Вам знаком язык, люди. Если я не ошибаюсь, ваша жена — француженка?

— Совершенно верно, ваше превосходительство.

— Я говорил с генеральным прокурором насчет вас. Однажды вас уже вызывали во Францию, чтобы провести расследование в интересах одной семьи. Похоже, вы хорошо справились с этим. Но в вас стреляли. Мы не хотим, чтобы такое повторилось. — Он протянул руку за стаканом молока, который стоял на углу его стола, и наполовину осушил его. — Простите… я не обедал.

— Сочувствую, ваше превосходительство… я тоже.

Нерешительная холодная улыбка.

— Очень хорошо, комиссар. Ваш опыт в подобных делах, вероятно, драгоценен. Вы не рассердитесь на меня, если я еще раз повторю, что ни при каких обстоятельствах нельзя допустить никаких конфликтов и скандалов с этими официальными и неофициальными французскими сторожевыми псами? — Столь фамильярная манера не показалась комиссару фальшивой. «Он просто приятный человек», — подумал Ван дер Вальк, которому очень понравилось это «не рассердитесь на меня?».

— Я не наделаю глупостей, — пообещал он.

— Ну-ну, — со вздохом. — Я поговорю с главным комиссаром. А вам нужно будет пойти к начальнику контрольно-финансового управления и выяснить все насчет валюты и прочего. Я прослежу, чтобы ему все объяснили.

В темном офисе комиссар нашел помощника начальника, который долго и нудно рассуждал о расходах:

— Не вздумайте являться с квитанциями расходов на такси. Контрольно-финансовое управление посмотрит на это весьма неодобрительно.

— Представляю себе.

— Франция — очень дорогая страна, как вы знаете.

— Понятия не имел. Постараюсь обуздать свои желания.

— Лучше это сделаете вы, чем я, — сказал язвительно этот бабуин с собачьим носом.

— А что, есть такая альтернатива?

Воцарилось тягостное молчание, во время которого было перетасовано и подписано множество бумаг. Когда с этим было покончено, Ван дер Вальк схватил целую кипу этих бумаг, благочестиво воздев глаза к небу, спросил: «И откуда они их только берут?» — поклонился и тихо закрыл за собой дверь.

Оказавшись по прошествии получаса в своем собственном офисе, он попросил кофе, вызвал своего старшего инспектора и одарил его хитрой улыбкой, как Талейран, собравшийся уйти на фондовую биржу и предоставить министерству иностранных дел самому справляться со всеми своими делами.

— Как я говорил вам, возможно, я буду отсутствовать несколько дней. Может быть, недели две, может быть, меньше. Все достаточно просто. Вы будете делать каждый день короткое резюме на основе рапортов и присылать с посыльным.

— Что вы собираетесь сказать прессе?

— Собираюсь слопать прессу с замечательным молодым горошком.

— Как, в такое время года?

— Нет, я не пьян… я пил молоко с министром юстиции.

На следующее утро, в одиннадцать часов, комиссар, не забыв копченого угря, был в Схипхоле. Официальный документ удостоверял, что Ван дер Вальк, Питер Саймон Джозеф, вылетает по делам государства Нидерланды (туристским классом). Скучающая девушка в билетной кассе выдала ему неразборчиво, через копирку заполненный билет, в котором значилось, что пассажир совершает полет Амстердам-Схипхол до Марселя-Мариньяна через Париж-Орли, и мелкими буквами пространно разъяснялся смысл Варшавской конвенции. Шовинизм пробивал себе дорогу. Утренняя газета была полна рассуждений о том, какие гадкие эти французы и как они придираются к голландцам по поводу маргарина.

— Не хотела бы я оказаться на вашем месте, — пропищала девушка, невольно повторив слова министра юстиции.

Ван дер Вальк, с его лояльностью к Арлетт, лояльностью к Эстер, лояльностью к Франции, разозлился:

— Занимались бы вы лучше своим делом, милочка. Держите при себе свои мысли.

Арлетт ждала у стойки регистрации пассажиров с сумкой, набитой, как он знал, недорогой в аэропортах косметикой для Клаудин. Ей, как жене полицейского, разрешили пройти за барьер, а поэтому она смогла купить не облагающиеся таможенной пошлиной вещи, которые он обычно брал с собой в поездки.

— Там еще беспошлинное виски, чтобы ты ехал не с пустыми руками.

— Какой там. — Он взял сумку. — Господи, как будто там свинец.

— Я положила твои плащ и костюм, и обувь на толстой подошве, и приличную рубашку, на случай, если ты куда-то пойдешь…

— Ох уж вы, женщины… Все, что мне нужно, — это пара чистого белья. — Женщины… Они никогда не знают меры, черт побери, укладывая вещи!

— Это ты так думаешь. Ты не знаешь, что такое Марсель… Собачий холод и проливные дожди… вот увидишь.

— Большое спасибо.

— Я не могу задерживаться… Рут должна прийти из школы обедать.

— А что у вас на обед? — спросил он с тихой завистью. В этом дурацком Орли его ждет типичная аэропортовская еда, столь же отвратительная, сколь дорогая.

— Эскалопы, поскольку речь идет только о нас, девочках, со сметаной… и жареные бананы.

— О!.. с ромом…

— Не переживай… Клаудин великолепно готовит. Береги себя, любовь моя… и не беспокойся. Я на твоей стороне. Неужели ты думал, что я против?

— Какое-то время.

— Передай от меня привет моей семье.

— А ты передай привет Рут.

Она счастливо улыбнулась при этих словах. Она была на высоченных каблуках и могла целоваться, не вставая на цыпочки.

— Адью, бай-бай. — Он нашел точную фразу.

«ДС» Жан-Мишеля высадил Ван дер Валька среди пальм и полицейских на вокзале Тулона как раз вовремя, чтобы успеть на пригородный поезд в Марсель. Ливень не прекращался ни на минуту, так что ландшафт Прованса был представлен только грязными выбоинами и лужами, а лес выглядел так же нелепо, как Уинстон Черчилль на роликах. Марсель показался ему похожим на Ноттингем, и он вспомнил, как один его знакомый пилот, увидев древний исторический Харлем, пропитанный духом Франса Халса и Уильяма Молчаливого, задумчиво произнес: «Ну прямо как Стейнс в воскресный день». Такси доставило его на набережную. «Ле Клоун Верт» оказался бетонным блокгаузом, оформленным в мавританском стиле. Один из сотни ему подобных, разместившихся вдоль волнореза между пляжами Вьюпорт и Прадо. У черного входа ресторана выгружали из фургона картошку. Окна на фасаде были закрыты ставнями, но дверь, окруженная табличками с эмблемами туристических клубов, неохотно поддалась. Ван дер Вальк ступил на покрытый кафелем пол, который уборщица мыла шваброй.

— Закрыто, — объявила она, — и поосторожней с моим полом.

— Я знаю, — сказал он почтительно, — но я пришел к месье Мари.

— Он сзади… и осторожно с моим полом.

— Я же не умею летать. — Комиссару хотелось добавить: «И у меня нет крыльев», но она могла стукнуть его своей шваброй.

«Сзади» лежали ковры, было чисто, тихо и спокойно. Сквозь открытое в сторону моря окно вливался стойкий запах аниса и виски. На стойке бара громоздились горы грязных бокалов и ящик, набитый бутылками из-под шампанского. За венецианским окном виднелась безжизненная бетонная веранда, а за ней — темное разгневанное море, множество скал и островков, маяк Планье, замок Иф. Обшарпанный пароходик тащился в сторону Жольетт. По эту сторону окна, спокойно попивая кофе, сидел пожилой человек, читал «Монд» и не обращал никакого внимания на то, что происходило вокруг. Все должно было быть по порядку — сначала рогалик, который был так аккуратно съеден, что не осталось никаких крошек. Когда неслышными шагами подошел Ван дер Вальк, старик переключил на него все свое внимание. Газета была отложена, и широкое умное лицо, все в буграх и рытвинах, выбеленное как череп, с большими черными глазами и массивным лбом, обратилось к нему. Месье Мари не произнес ни слова, но он ждал его.

— Десять часов, — сказал Ван дер Вальк.

— Ну, тогда садитесь, месье зять.

— Я помешал вашему завтраку.

— Нет. — Полупустая чашка кофе была отодвинута в сторону, а за ней последовала и газета. Старик вынул из нагрудного кармана трикотажной шерстяной рубашки апаш, поверх которой была надета темно-коричневая вельветовая куртка, длинную сигарету с фильтром и бережно сжал ее крепкими желтоватыми зубами.

— Я не представился как положено. Ван дер Вальк, комиссар полиции.

В усталых понимающих глазах не появилось ни малейшего признака любопытства. Старик чиркнул спичкой и аккуратно зажег сигарету.

— Я в полном неведении, месье Фанфан. Чем могу быть вам полезен?

— Я хотел бы кое-что узнать о прошлом одной бывшей военной медсестры по имени Эстер Маркс, которая служила в Ханое во время Дьенбьенфу. — Ему показалось, что старик покачнулся! Вопрос шлепнулся на тарелку, как соскальзывает поджаренный омлет со сковородки. Имело ли это значение? Этот человек либо может отвечать на его вопрос, либо не может. А если может, либо станет, либо нет.

— А, Дьенбьенфу. Место фантомов и химер и необозначенных могил. Гнездо, из которого были выкрадены яйца до того, как вылупились птенцы. — Короткий, резкий, тихий смешок. — Почему вы пришли ко мне?

— Она была убита — в Голландии. Есть основания предполагать, что, перебравшись в Голландию, она хотела убежать от своего прошлого и что тень этого самого прошлого настигла ее. Понимаете, она не хотела ничего, кроме того, чтобы ее оставили в покое.

— Вы, значит, приехали в Марсель. Долгий путь вы проделали.

— О, понимаете, я думаю… насколько я могу судить… все официальные источники информации роднит то, что у всех них одна задача — не информировать никого.

Месье Мари выжидал. Какое-то время он вглядывался в море, а потом заметил: «Никому больше это не нужно» — и принялся изучать очертания замка Иф, словно раздумывая, какую предложить за него цену. Ван дер Вальк решил, что ему лучше не торопить события. В конце концов взгляд старика снова остановился на комиссаре, и месье Мари с усилием заговорил:

— В дальнем конце проспекта стоит один монумент, который наверняка не имеет никакой художественной ценности. Это Марианна в шлеме, солдаты, пушки, венки из колосьев и лавровых листьев. Посвящение — всем, кто служил в колониальных войсках. Тем, кто сложил свои головы за империю. Сколько из них оставляли Марсель, не надеясь на то, что когда-нибудь снова увидят эти скалы, этот прибой, который мы слышим и запах которого чувствуем, сидя здесь? Много крови, море крови.

«Семь тысяч кубометров», — подумал Ван дер Вальк.

— Невыразительный монумент в печальном запыленном углу. Теперь это не имеет значения, сколько людей полегло. Стало одним больше — на сей раз в Голландии.

— Похоже, это продолжает настолько волновать людей, что они предпочли бы, чтобы я не ворошил память… так же, как кого-то волнует настолько, чтобы пойти на убийство.

— Кого-то на второстепенных позициях, — сухо предположил старик. — Могу дать вам один здравый совет — всегда ищите наверху.

— Как вы.

— Да, как я.

— Вы были знакомы с Эстер Маркс? — Слова комиссара снова были встречены резким тихим смешком, похожим на кашель.

— Прекрасно ее помню. Нельзя сказать, чтобы хорошенькая, но очень пылкая.

— Что это была за девушка? Я видел ее только мертвой.

— Не считалась ни с чьим мнением, ни с какой ценой — такие и нужны империи. Хорошая девушка. — В устах старика эта банальная фраза неожиданно обрела вес.

— А что с ней случилось?

— Откуда я знаю? Наша индокитайская авантюра вскоре после этого закончилась.

— Вы так больше никогда ее и не видели?

Старик пожал плечами.

— У меня появились другие интересы. Я занялся политикой. Я снова занялся политикой, — поправился он, чтобы все было ясно.

— А вы знали, кто был любовником Эстер?

Ответ был настолько прямым и простым, что Ван дер Вальк задумался, уж не решил ли месье Мари усыпить его бдительность.

— Лейтенант Лафорэ. Симпатичный парень. Он вас интересует? Не думаю, что о нем можно сказать что-то интересное. Приятное лицо, франтоватый, лихой… немного шумноват. Похож на многих других красивых, ярких молодых людей, которые потом обычно исчезают из поля зрения.

— Он находился в Дьенбьенфу? И был убит?

— Его взяли в плен, если я не ошибаюсь. Кажется, он писал стихи. Это был романтичный молодой человек.

Месье Мари позволил себе хмыкнуть. Романтичность, с его точки зрения, явно не была положительным качеством.

— Он выжил в плену?

— По-моему, он умер, — сказал старик без особого интереса. — Вы должны понять, что мое место было совсем в другом мире, где с меня больше спрашивалось. У меня не было времени рассиживаться в барах и наблюдать за разными выкрутасами молодых офицеров, — добавил он пренебрежительно.

— Некоторые из этих молодых офицеров позднее проявили интерес к политике.

Старик, казалось, изумился:

— Не к политике, месье Фанфан, не к политике.

— Романтика, если хотите. Но вы думаете, что Лафорэ умер. По вашему мнению, он не служил в Алжире?

— Боюсь, мне нечего больше вам сказать. Эти люди пропали… из моего поля зрения. — Он встал, аккуратный и подтянутый в своей видавшей виды куртке. — Я сожалею, что мое время иногда напоминает о себе.

— Благодарю вас, — произнес Ван дер Вальк с той же официальной вежливостью.

Старик пошел нетвердыми шагами, словно почувствовал слабость в ногах, но его плечи под грубой курткой были широкими и крепкими. Шаркая, он пересек комнату. На ногах у него были мягкие шлепанцы. Он снял с вешалки теплое на вид бежевое пальто, белое шелковое кашне и черную мягкую фетровую шляпу. Когда он повернулся, чтобы попрощаться, Ван дер Вальк увидел, что у его пальто — норковая подкладка. Неожиданно месье Мари предстал перед ним совершенно в ином свете.

— Всего вам хорошего. Я надеюсь, что вы поймаете вашего убийцу, — сказал он очень учтиво.

Ван дер Вальк распахнул перед ним дверь. На улице на тротуаре стоял казенного вида «ДС», черный и блестящий. Его украшало не так много разных безделушек, как машину Жан-Мишеля, но выглядел он еще роскошнее, потому что рядом с лимузином, распахнув дверцу, стоял шофер в униформе. Машина ракетой понеслась по проспекту, в считанные секунды развив невиданную скорость. Ван дер Вальк захлопал глазами. Когда он перестал хлопать, автомобиль уже исчез из виду. Возможно, никакого месье Мари вообще не существовало, и встреча была всего-навсего плодом его воображения.

Уборщица ушла. Комиссар вернулся к бару, который встретил его тяжелой тишиной. Ван дер Вальк почувствовал, что хочет чего-то выпить, кофе, чего угодно, но вокруг никого не было. Он толкнул дверь, ведущую на кухню. На столе стояла корзина с мидиями, приятный запах шел от кастрюли с супом на плите, но ни одной живой души не было. Он прошел через кухню в буфетную, заставленную ящиками с овощами, вышел во двор, где были сложены пустые бутылки, прошел мимо мусорных контейнеров туда, где, как он видел, разгружали фургон с картошкой, но и тут тоже никого не оказалось. В этом было что-то сверхъестественное. И месье Мари был сверхъестественным тоже. Ван дер Вальк вернулся через парадный вход. Все было так же, как раньше. Ни одна призрачная рука не убрала кофейную чашку. Он огляделся. Драпировки, закрывающие бар, были наполовину раздвинуты: небольшая танцплощадка и возвышение для музыкантов в дальнем конце. За этими драпировками, несомненно, прятались корсиканские бандиты, которых звали Фернан и Деде. Большими пальцами в пятнах от никотина они пробовали лезвия своих ножей. Войди в эти туалеты, и ты никогда не выйдешь из них живым, сынок. Но всякое живое существо должно время от времени туда заходить по естественной надобности. Комиссар сдвинул шляпу набок, поднял воротник плаща, чтобы защититься от ветра, и решил отправиться в Марсель пешком. Он найдет другой отвратительный маленький бар, пусть даже битком набитый корсиканскими бандитами.

В кафе, в котором вполне реальные существа уныло стояли вокруг стола для китайского бильярда, он выпил чашку отвратительного кофе-эспрессо, вдыхая запахи пиццы и сдобного теста, и стал думать о том, что же ему делать дальше…

Ни к чему было беспокоиться и заказывать по телефону такси; он лучше пройдется. Его нога, несмотря на отвратительную погоду, нисколько его не беспокоила — может, это было каким-то знаком? Комично, что такой предположительно разумный, логически мыслящий человек, как полицейский — а он был голландским полицейским, твердо стоявшим на земле, — вдруг стал суеверным. Но как комиссар Мегрэ, который постоянно пил один и тот же напиток на протяжении всей книги, Ван дер Вальк иногда чувствовал себя заложником судьбы. Увы, приходилось принимать предопределенные судьбой маленькие испытания и дискомфорт, принимать терпеливо, покорно, стойко. Дождь заливал Марсель — ну и пусть. И дул неистовый ветер, а не мистраль, который разгонял облака и паутину и заставлял лодки танцевать в солнечных лучах на сверкающих бриллиантами волнах. Отвратительный голландский ветер, набрасывающийся из-за угла, срывающий шляпу и швыряющий ее в гавань с разорительностью разгулявшегося пьяницы, не ведающего, что он творит. Очень хорошо. Пусть себе дует. А ему как-то надо преодолеть все эти милые крутые холмы, и он ни черта не понимает. Ладно, ладно. Он медленно, но упорно шел назад, мимо высоких жилых домов с пожелтевшими облупившимися фасадами, мимо небольшого, стиснутого со всех сторон этими домами парка, в глубине которого, в огромном мрачном здании медицинского факультета, готовили подающих надежды дантистов, наверняка поглядывавших на открытое всем ветрам море — приятный способ забыть про зубы. Мимо опустевших казарм иностранного легиона с зевающим во весь рот часовым, мимо старого форта и нового туннеля, мимо потрепанных рыбачьих лодок, выстроившихся вдоль берега до самого углового причала. И вдруг его ноги отказались нести его дальше, пока он не подкрепится. Он плюхнулся на стул в каком-то полутемном баре, который после полудня будет забит проститутками, а сейчас приятно пуст, задрал ноги кверху и взял себе горячего рома с лимоном.

Узнал ли он что-то? Сказали ли ему что-то такое, что могло бы ему помочь? Как могло случиться, что месье Мари, который «знал всех», мог вспомнить так ясно и с такой точностью какую-то заурядную девчонку в толпе других таких же девчонок, молодого офицера среди тысяч таких же? И другие девушки были веселыми и хорошенькими, и другие молодые люди были симпатичными, храбрыми, франтоватыми — и другие были теперь мертвы. Уж не ловчил ли он? Да нет, какая ерунда. Ведь это Жан-Мишель вспомнил про старика, который просто был «шишкой» местного масштаба — бывшего офицера разведки со способностями к муниципальной деятельности. Этого старика с хорошей памятью на лица, который был достаточно умен, чтобы расстаться с армией до алжирских событий. Возможно, он, по чистому совпадению, имел какое-то отношение к ДСТ. Подумав об этом, Ван дер Вальк пожал плечами и разразился смехом, после чего бармен, протиравший бокалы, спросил его, не хочет ли он выпить еще. Да, весело согласился он. Он хочет. Плевать ему на этот ДСТ и эту маленькую, но запутанную интригу, поскольку, насколько он знал, Эстер Маркс и сама могла быть из ДСТ. Ему это безразлично. Он собирался действовать дальше и выяснить, кто убил ее, даже если у него уйдет на это полгода.

И все-таки ему, пожалуй, хотелось бы, чтобы кто-то неожиданно сказал: «Не возражаете, если я сяду за ваш столик?» — и оставил после себя на столе кусочек сахара с надписью «Комната 405». А в комнате 405 он бы обнаружил изысканное восхитительное существо с взъерошенными шелковыми волосами и ласковой улыбкой. Он был бы очень доволен. Черт возьми, его бокал был пуст, и он сидел здесь, предаваясь фантазиям. Он попросил еще рома и телефонный справочник.

Он старался представить себе этого лейтенанта Лафорэ, которого месье Мари считал убитым. Как бы это узнать? Да очень просто, позвонив в военный округ или в префектуру. Если существовала договоренность хранить джентльменское молчание об Эстер Маркс в старых добрых официальных источниках, распространялось ли это на ее бывшего дружка, который пописывал стишки и был немного не от мира сего? В Алжире некоторые из таких романтиков додумывались до своеобразных идей.

Можно было пойти и сесть в поезд и купить бутылку шампанского для дружески расположенного полицейского, этого честного человека, который не хотел, чтобы его оставили в дураках. А можно было вернуться в Тулон и снова отведать потрясающих блюд Клаудин.

Ван дер Вальк встал и слегка покачнулся. С утра пораньше он выпил подряд три большие порции рома на голодный желудок. Он решил, что немного пьян. Вспомнился афоризм месье Мари: «Всегда идите наверх». Бармен дал ему телефонный жетончик.

— Мне нужен коммутатор Тулона… начальник службы. Полиция!

— Подождите, пожалуйста. Какой ваш номер?

Ждать почти не пришлось: чудеса, да и только.

— Доброе утро. Полицейское управление! — Должно быть, это три порции рома давали о себе знать. — Мне нужно военное ведомство, седьмая армейская группа. Я не знаю ни номера, ни адреса, ничего больше. Мне нужно, чтобы вы соединили меня персонально с генералом. Без всяких секретарей. Я говорю по приватному номеру в Марселе. Не будете ли вы любезны дать мне прямую линию? Я подожду.

В трубке были слышны чиновничьи препирательства с военной администрацией, протесты, слова: «Полицейское управление Марселя» — он уже и сам почти поверил в это. Бормотание прекратилось, наступила мертвая тишина. Он уже подумал, что связь прервалась, как вдруг очень близко и ясно услышал холодный и резкий голос:

— Полковник Кассаньяк.

— Мой полковник, сожалею, что меня по ошибке соединили с вами. Мне нужен был лично генерал.

Дикое ворчание, серия лязгов. Слабый сухой голос, очень четкий, очень высокомерный.

— Капитан Лемерсье. — Проклятый адъютант…

— Мой капитан, я уже сказал и имею честь повторить — это персональный звонок.

— Изложите свое дело, пожалуйста.

— Генерал на месте или нет?

— На месте, но я, к сожалению, вынужден проявить настойчивость… ваша фамилия и звание, пожалуйста.

— Ван дер Вальк, дивизионный комиссар, криминальная полиция, город Амстердам.

— Мне сказали — Марсель.

— Я звоню из Марселя — ошибка не велика.

Он мог с таким же успехом сказать «Марсель», как и «Амстердам»! Но это было место, о котором они слышали. Он так сжимал телефонную трубку, что у него заболела рука. Он глубоко вдохнул, немного разжал пальцы и подумал: погибать так погибать.

Голос в трубке назвал имя, тихо, но различимо даже по телефону.

— Мой генерал, — произнес Ван дер Вальк и проглотил подступивший к горлу ком.

— Да? — Было давно известно, что этот человек не терпел кретинов, но настолько владел собой, что не показывал раздражения, даже разговаривая по телефону со слабоумными.

— Вам известны мои полномочия. — Он вдруг забыл, что хотел сказать. Будь неладен этот ром.

— Полагаю, что это вопрос жизни и смерти. — Он произнес это так, словно с разными истеричными людишками из Амстердама ему приходилось сталкиваться ежедневно.

— Только смерти.

— Я слушаю.

— Я не сомневаюсь в том, что вы знаете всех офицеров, которые находятся или находились под вашим командованием.

— Я тоже не сомневаюсь. Кто вас интересует?

— Лейтенант Лафорэ, северо-западное оперативное соединение, Ханой, март 1954 года.

На мгновение воцарилось ледяное молчание.

— Лафорэ вы, кажется, сказали.

— Да.

Пауза длилась не более двух секунд, которые показались бы лыжнику, мчащемуся с горы, чертовски долгими.

— Сожалею, но ничем не могу вам помочь.

Ван дер Вальк снова стиснул трубку:

— Да нет, мой генерал, можете.

— Что дает вам право усомниться в моих словах?

— Женщина по имени Эстер Маркс, которую нашли убитой три дня назад и чью смерть расследует мой отдел.

— Пришлите письменный запрос. Я рассмотрю его лично.

— Нет, мой генерал. Письменные запросы никогда не рассматриваются, особенно такие, как этот.

— А вы пробовали? — Унылый вопрос.

— Пробовал. — Унылый ответ.

— Послушайте, — произнес голос, очень медленно и очень холодно. — Я не могу разговаривать с вами… вы понимаете это?

— Да, понимаю.

На этот раз молчание длилось полных пятнадцать секунд, на протяжении которых пятнадцать литров пота медленно сползло по спине Ван дер Валька с лопаток к брючному ремню.

— Откуда вы звоните?

— Из Марселя.

— Очень хорошо. Слушайте внимательно. Направляйтесь в юридический отдел. Спросите полковника Вуазена. Вам дадут заполнить анкету. Вы напишете свою фамилию и должность, что будет проверено. А потом вы напишете, что я с вами разговаривал. Это все. Не приходите сюда. Я не приму вас.

В трубке все стихло. Ван дер Вальк остался стоять дрожа.

— Вы закончили разговор, Марсель? — спросил безразличный голос.

— Да, спасибо, — сказал он и нетвердой походкой пошел к выходу.

— Вы звонили по междугородной связи? — спросил бармен. — Вам придется подождать немного, пока мы узнаем стоимость разговора. Вам повторить?

— Сами пейте, — сказал Ван дер Вальк, отирая бледный влажный лоб, — но дайте мне еще пару жетонов. У меня местный звонок.

Военный округ Марселя был забит призывниками-остготами.

— Юридический отдел? Какой юридический отдел?

— Тот самый, который скоро будет готовить ваш трибунал.

— А, вы имеете в виду юридический отдел? Он в Клермон-Ферране.

— Спасибо. Только скажите, как мне связаться с Иностранным легионом.

— О, вы можете сделать это в Клермон-Ферране. Или здесь, разумеется, — с готовностью прозвучало в ответ.

— Это полиция, — взревел Ван дер Вальк. — Шутить будете с девочками, когда вернетесь в свою деревню.

— Нет-нет, это правда в Клермон-Ферране. Там находится все юго-западное командование.

Теперь он никак не мог вспомнить номер телефона Жан-Мишеля, хотя знал его наизусть.

— Алло.

— Слушаю.

— Все закрутилось быстро. Слишком быстро. Я усталый пожилой человек.

— Этот старый несносный Мари помог тебе хоть в чем-то?

— Невероятно. Я нырнул за шестипенсовиком, а натолкнулся на римскую галеру… или какую-то еще затонувшую чертову штуковину, тем не менее она метров восемьдесят длиной и полна трупов.

— Похоже, что ты слегка пьян.

— Больше, чем слегка…

— Мило, — произнес сочувственно Жан-Мишель. — И что собираешься делать?

— Еду в Клермон-Ферран.

— Боги, да ты в себе ли?

— Нет, я совершенно серьезно. По здравом размышлении, как ты думаешь, я смог бы там переночевать?

— Думаю, да. Тебе нужен твой чемодан? Ничего сложного, я могу прислать его туда. Оставлю для тебя в камере хранения.

— Но ты должен извиниться от моего имени перед Клаудин.

— Нет-нет, она будет довольна, услышав о затонувшей галере. Но позволь спросить тебя напрямик — ты направишься в джунгли вечером, а что ты делаешь сейчас?

— Собираюсь съесть чертовски большой обед. После чего, вероятно, пойду в кино. Дождь льет и льет, проклятый. Потом добреду до одного из тех отелей, которые снимают на полчаса, и завалюсь спать.

— А потом последует чертовски большой ужин. Послушай, мы с Клаудин приедем и поужинаем все вместе, а ты расскажешь о галере, если это, конечно, не государственная тайна. Мне любопытно узнать о старине Мари; он коварен, как рысь… и мы отвезем тебя к поезду и отправим. И твой чемодан — тоже.

— Ради бога, только напомните мне, чтобы я не забыл купить копченого гуся.

— Встретимся в семь на Сэркоф… вели хозяину борделя разбудить тебя.

— Понял.

Теперь чертовски большой обед.

— Можно найти здесь где-нибудь местечко, чтобы поспать пару часов, или проститутки все оккупировали?

— Благодарю вас. — Бармен убрал в карман щедрые чаевые. — Я все улажу с проститутками. Вы американец? Знаю, вы журналист.

Он плотно пообедал. Съел барабульку, печень которой подали отдельно на кусочке жареного хлеба, потом деликатес, поджаренный на гриле, — все это были рыбные блюда, но ведь он же находился в Марселе. Пришлось выложить за это немалую сумму и отнести ее к непредвиденным расходам.

Он почувствовал себя несравненно лучше, и ему захотелось выкурить большую сигару. Все имевшиеся здесь сигары оказались недостаточно большими, и ему пришлось отправить мальчишку за кубинской. Какая потеря чувства собственного достоинства, подумал он, пристально рассматривая массивную чашу для пунша, запертую в отвратительном алюминиевом ящике, подобно тому как он сам был заперт в аэроплане. Он достал чашу, скорее из сожаления, чем из жажды наслаждения.

— Что-то не так? — тревожно спросил метрдотель. Но он не хотел задевать их чувства.

Получив сигару, Ван дер Вальк погрузился в размышления. Он был убежден теперь, что, попав в некое магнитное поле, приближается к какой-то трагедии. Не к драме, тут не было ничего драматического. Эстер Маркс имела отношение к одному солдату, и он знал теперь его имя, и знал, что было что-то такое связано с этим солдатом, услышав о чем генералы застыли на месте. А сам он… был самым маленьким из актеров, исполнявших эпизодические роли, с незначительной репликой в последнем акте. Поскольку первый акт, безусловно, был сыгран в Дьенбьенфу. Кульминацией второго стала смерть Эстер. Ван дер Вальк был задействован только в последнем акте, но не исключено, что он выбран в качестве именно того маленького подшипника, с помощью которого тяжело крутились колеса, и что в ближайшем будущем следовало ожидать трагедии, которую он не в силах предотвратить.

Прихватив сигару, он направился в отель, который для него подыскали, потому что теперь ему нестерпимо хотелось лишь одного — спать. Все проститутки, только что вставшие с постелей, были свежими и кокетливыми.

— Только посмотрите на него, — хихикали они, увидев его огромную сигару.

— Потом, девочки, потом. — Он чувствовал себя словно какой-то барон, осматривающий последнюю партию судомоек. Ну и ну, относить расход за получасовые отели на казенный счет — начальнику контрольно-финансового управления вряд ли это понравится.

Он проснулся, когда начало темнеть. Марсельцы спешили по домам. Водители производили адский шум, пользуясь запрещенными гудками, и высовывались из окон, чтобы обругать друг друга. Ох уж эти французы! Как это сказал министр… «лучшее и худшее»… что-то вроде этого. Он был недалек от истины. И в отношении войны то же самое: их самые эффектные и драматические победы чередовались с катастрофами, такими нелепыми, что немыслимо было представить их где-то еще. Французы делали из них культ, равнодушно относясь к битвам, которые легко могли закончиться как победой, так и поражением, Ваграм или Ватерлоо — какая разница? Но они просто лелеяли свои беды: Агинкорт или Павию. В Дьенбьенфу соединились слава величественного боевого подвига, совершенного в немыслимых обстоятельствах (вроде переправы через Березину) и страшное поражение. Что же произошло там с лихим молодым лейтенантом Лафорэ, который писал стихи? Услышит ли он правду от генерала Вуазена? Какого-то военного педанта, без сомнения, адвоката в форме и при медалях, который на листке пыльной пожелтевшей бумаги мог низвести любую драму до уровня обычного события? Это было, подумал Ван дер Вальк с налетом грусти, вполне вероятно.

— Она стреляла в него, — повторил Вуазен. — Ее привлекли к суду, но трибунал, тщательно взвесив все факты, пришел к заключению, что она совершила это в целях законной самообороны. Понимаете, все свидетели находились в армии. Это было, — бесстрастным тоном кончил он, — в известной степени тяжелой судебной ошибкой.

— Вы хотите сказать, что дело было замято. Это должно было быть замято.

— Полноте, комиссар. Вы используете уничижительную формулировку применительно к законной процедуре. Это был гражданский трибунал с, уверяю вас, энергичным обвинителем, так же как компетентными судьями. Только не подумайте, что речь идет о коррупции. Нет. Но все свидетели были лжесвидетелями, что правда, то правда.

— Как… они лжесвидетельствовали против собственного товарища?

— Они все сошлись во мнении, что он был очень пьян… все произошло в баре. Что он размахивал пистолетом, что она храбро отняла у него пистолет, что он спьяну сопротивлялся и был ранен в процессе последовавшей борьбы. Владельцу бара было сказано очень ясно, что, если он выразит хотя бы малейшее сомнение по поводу утверждения французских офицеров, его бар взлетит на воздух… вместе с ним самим. Это происходило тогда — да, совершенно верно, — когда одна улица в Алжире была известна в народе как Улица бомб. Видите, комиссар, я рассказываю о вещах, которые делают мне мало чести. Позже вы поймете, что в решении, которое пришлось принять генералу, он руководствовался соображениями, как лучше защитить честь армии. Тем не менее это не первое подобное решение им принятое.

Ножницы замелькали быстрее.

— А как же их товарищ?

— Вам знакомо французское оскорбительное выражение «фальшивый друг»?

— Да.

— К Эстер Маркс относились как к товарищу. Помните, вы должны помнить, поскольку это публиковалось под крупными заголовками, что Женевьева де Галард была награждена в Дьенбьенфу орденом, заимствованным у офицера парашютно-десантных войск? Эстер там не было. Но она выполнила ту же работу и была готова сделать это снова. Она сделала все возможное, чтобы быть вместе со своим любовником в Дьенбьенфу. На этот счет ходят легенды. Я слышал их, но не могу ручаться за их достоверность. Я не бывал там и никогда не встречался с Эстер. Она, безусловно, была необузданным человеком. Она была опытной парашютисткой. Что касается меня лично… мой Индокитай — это конторы Сайгона. Я никогда не видел горного региона. — Уж не нотка ли сожаления прозвучала в его голосе?

— Однако… значит, Лафорэ совершил что-то неблаговидное? В чем заключалась его вина?

— Он дезертировал… перед лицом врага. Тем не менее его не расстреляли за это.

— А она… ребенок родился у нее только спустя несколько лет… О господи… вы хотите сказать, что она этого не знала. А потом узнала.

— Вы попали в точку. Никто не знал. Несколько опорных пунктов, в особенности расположенных по периметру лагеря, были захвачены и так и не отбиты снова. Офицеры и солдаты объявлены пропавшими без вести. Очень долго после этого не было известно, попали они в плен или были убиты. И никогда не выяснилось, умерли ли некоторые от ран или во вражеском плену. Не исключается, что все пали духом перед лицом врага. Существует легенда, что один из офицеров на «Беатрис» запросил пощады. Это было опровергнуто как вьетнамская пропаганда.

— Что-то в вашем тоне, мой полковник, говорит мне, что вас не вполне удовлетворяют легенды о Дьенбьенфу.

— Это неуместное заявление.

— В таком случае прошу меня простить.

Вуазен встал, подошел к окну и какое-то время постоял там, прежде чем снова повернуться к Ван дер Вальку. Выражение с лица на фоне окна было непроницаемым.

— Я юрист. Я изучал уголовное право, но я также знаком с современными концепциями. Вот вы, например, знакомы с понятием «криминальный брак»? Существуют два участника преступления: преступник и жертва, связанные тем, что называют браком. Если, к примеру, кто-то намеревается ограбить старушку, а старушка кричит и бурно протестует, так что человек этот, испугавшись, бьет ее чем-то попавшим под руку, чтобы заставить замолчать — и убивает. Тяжкое убийство, не так ли, и к тому же совершенное в состоянии похмелья. Однако явно виновата сама старушка. Я привел простейший пример, в котором участвовали двое почти слабоумных людей. Но в большинстве кровавых преступлений выявляется такая же странная связь между преступником и его жертвой. — Его голос не стал теплее, но Ван дер Вальк закинул ногу на ногу и устроился поудобнее, почувствовав, что перед ним как будто две разные личности: профессионал, высказывающийся на интересующую его тему, и человек, пытающийся оправдать себя. — Мы — приверженцы юридических формул и незыблемых принципов. Военное право… Вы, комиссар, встречаетесь со многими людьми, формально, возможно, с уголовниками. Суды с готовностью принимают смягчающие обстоятельства, которые вы приводите. Вы не связаны такими понятиями, как «нарушение долга» и «воинская честь», поскольку гражданское общество более свободная формация, более меркантильная, более быстро реагирующая на малейшее ущемление свободы или удар по карману. В то время как загадочное понятие военной чести делает почти все наказания зависящими от стечения обстоятельств, за исключением двух самых больших предусмотренных законом мер: смерти и освобождения от должности, обе из которых равносильны бесчестью. Он был строго наказан. Лишен всех наград и уволен из армии. Но наказан справедливо.

— Никто, кроме Эстер, не собирался застрелить его?

Вуазен строго посмотрел на него:

— Смею утверждать, что вы слышали, что Ланглэ в Дьенбьенфу решил применить артиллерию против толпы дезертиров, получивших прозвище «Крысы Нам-Юма». Но он не сделал этого. Осмелюсь сказать, что Эстер Маркс испытывала некоторую жалость, стреляя в него.

— Она стреляла в него до… или после того, как стало известно о его дезертирстве?

— До. Не знаю, откуда она получила эту информацию. Возможно… наверняка даже… от самого Лафорэ. Бедняга… понимаете, он же очистился от этого. Его соратники-офицеры обнаружили его в руках вьетнамцев. Вьетнамцы, похоже, сами не осознали всего. Было немыслимо представить, чтобы офицер парашютно-десантных войск мог дезертировать. Сообщив вам так много, — его голос не изменился, — я могу сказать также, что многие вынуждали меня снять обвинение в дезертирстве, заменив его участием в мятеже. Я отказался, естественно. Только позже появилось некое негласное соглашение считать, что Лафорэ больше не существует.

— Так он не умер? — спросил Ван дер Вальк, пораженный.

— О нет. Она стреляла в него. Но он не умер. Он понес дополнительное наказание, когда медперсонал госпиталя дал ясно понять, что предпочел бы не спасать ему жизнь. И вдобавок когда его бывшие товарищи радостно лжесвидетельствовали, подтверждая, что его любовница действовала в целях самообороны.

— А что с ним случилось?

— Откуда мне знать? Он исчез… с успехом.

— Хотел бы я позволить ему и в дальнейшем исчезнуть, — с чувством сказал Ван дер Вальк.

— Вы полагаете, что это он убил Эстер Маркс?

— Не знаю. Мне придется перевернуть все, отыскивая то, что я предпочел бы не находить. Вытаскивать на свет старую неприязнь, горечь… и несправедливость. У меня почти нет сомнений. Но в полицейских делах никогда не может быть полной уверенности. Если я знаю, что муж ее не убивал, это не позволяет мне утверждать, что ее убил любовник. Я должен найти этого человека, и думаю, что вы, вероятно, сможете помочь мне в этом.

— Я привык к незавидным ситуациям, — согласился Вуазен. — Но мне не хочется снова охотиться на человека, которого уже однажды преследовали.

— Он сейчас штатский человек, мой полковник. Он имеет право на свои смягчающие обстоятельства.

— Мечты, — резко перебил Вуазен. — Мы так мало имеем. — Он написал что-то на листке бумаги и протянул его Ван дер Вальку. — Вы начали с генерала… и я отсылаю вас снова к генералу. Генералу парашютно-десантных войск.

На листке бумаги значились фамилия и адрес на улице Сент-Доминик в Париже.

«Что ж, по крайней мере, это на шаг ближе к дому», — подумал комиссар. Это могло быть с равным успехом, например, в По…

Когда под его тяжелыми шагами заскрипел песок на последних ступеньках, Ван дер Валька встретил лучезарно улыбающийся вахтер, державший в руках его согревшийся и высохший плащ:

— Желаю вам приятного аппетита.

— Спасибо, и вам того же.

А почему бы и нет? Почему не заглянуть в какой-нибудь теплый, приветливый пивной бар, где всегда есть капуста и сосиски, и не поесть там сытно? Опустив плечи, Ван дер Вальк побрел назад к центру города по неровным мостовым древних улиц, которые были такими же извилистыми и темными, как его мысли.

Вдруг какой-то голос за его спиной произнес:

— Как насчет того, чтобы перекусить, комиссар?

Ван дер Вальк обернулся, разъяренный. Только не это проклятое ДСТ!

— Что вы ходите за мной? Я готов вас убить, — прорычал он.

— Ну что вы, комиссар! Убить человека, который только что пригласил вас на обед?

— Да.

— Ну хорошо, тогда я плачу за обед. — Он сунул руку в карман, вынул полную пригоршню мелочи и начал дурачиться. — Один, два, три… бог мой, да это же швейцарский франк, он-то как здесь оказался?.. четыре, четыре пятьдесят, четыре семьдесят, подождите немножко…

У Ван дер Валька появилось такое ощущение, словно бьешь кого-то под водой… или во сне, изо всех сил размахиваешься, а кулак унизительно зависает у самой цели.

— Ну хорошо, хорошо. Вы, по крайней мере, знаете какое-нибудь приличное место или вам требуется купить путеводитель?

Это был коричневый с головы до ног человек, с бледным лицом, глазами карими и блестящими, как каштаны, в коричневых плаще и шляпе и начищенных до блеска, но, к сожалению, забрызганных коричневых кожаных башмаках.

— Много работали ногами, — заметил Ван дер Вальк, не сводя глаз с этих башмаков.

— Да, — с улыбкой ответил человек. В уголках его обезьяньих глаз пролегли лучики морщин, доходящие до самых ушей. Лицо его было испещрено крошечными шрамами, словно он перенес оспу, а на подбородке виднелся побелевший след хирургического вмешательства.

— Индокитай?

— Алжир, — усмехнулся человек, словно это было необыкновенно смешно. — Осколки гранаты.

— Вам просто повезло, что глаза уцелели.

— Очень-очень повезло. Горячего вина, как вы думаете?

— Теперь я понимаю, — сказал Ван дер Вальк, вешая пальто, — почему один добрый друг предупреждал меня, что я вляпаюсь в нечто ужасное.

— Вы же не могли знать, — мягко заметил коричневый человек, — что все официальные лица будут помнить имя Эстер Маркс и ругаться. Но не злитесь на нас… Мы не собирались делать вашу жизнь невыносимой. И сейчас не собираемся. Все, что вам говорили в Голландии, остается в силе — вы помогаете нам, а мы поможем вам. Нам было любопытно узнать… мне было любопытно узнать… что мог сказать вам месье Мари. Но ему пришла в голову прекрасная мысль позвонить мне и спросить, что я знаю обо всем этом. Он всегда хочет знать немного больше, понимаете… именно то, что он знает немного больше, и делает его таким удачливым.

— Не очень вижу, чем мы можем помочь друг другу, — сказал Ван дер Вальк с весьма неуклюжей голландской иронией.

— Ну что вы. Генерал не сказал бы нам ничего. Вы можете посчитать, что это — желание не выносить сор из избы. Но он не может остановить вас. Я был изумлен… и полон восхищения… когда вы вышли на него.

— Удобно для вас.

— Даю вам слово… я никогда даже не слыхал о Лафорэ. Это совершеннейшая правда, что наши люди в Голландии были так же обескуражены, как и вы. Это имя ни о чем не говорило мне. Потом я проверил в Париже, просто на всякий случай, и подумать только! Оказывается, у нас есть заведенное на него досье. Досье, в котором ничего нет. Умер. — Он изобразил кого-то, аккуратно сдувшего пыль с папки, а потом брезгливо стряхнувшего эту пыль с проворных коричневых пальцев, и сделал большой глоток горячего вина.

— А на кой черт вам это досье? — спросил Ван дер Вальк, тоже отпив глоток.

— Совершенно согласен, но это автоматически, понимаете. Офицер, уволенный со службы… мог затаить злобу. Никто никогда не проверял этого… ничего не известно о Лафорэ, ни в Париже, ни где бы то ни было еще.

Ван дер Вальк проворчал с мрачной яростью:

— Пять минут назад я сказал себе, что, будь я моложе лет на пять, я бы дал вам в челюсть. Лучше уходите с глаз моих, или зовите вашего эксперта по дзюдо… Он наверняка где-то поблизости. — Он чувствовал себя как медведь, которого дразнили маленькие тявкающие собачонки.

— Я вижу, что вы наслушались легенд, которые ходят о нас, — сказал коричневый человек. — Зарубите это себе на вашем медном голландском лбу… Мы допустили со своей стороны непроходимую глупость. Вы сами, ничего толком не зная, уловили это. Со всеми нашими ресурсами экспертов по дзюдо, с кусками информации, торчащими из всех мест, мы не смогли установить связь. Старая история — правая рука не ведает, что творит левая. Неужели я должен разжевывать это? Ваша история заинтересовала их в Голландии, и они подумали, что там есть что-то для нас. Они послали сигнал с просьбой навести здесь справки. Имя Эстер Маркс показалось смутно знакомым. По чистому совпадению старик Мари позвонил мне, заботясь об одном — о собственной заднице. С этого момента я выбиваюсь из сил, чтобы встретиться с вами. Когда я попал сюда, мне пришло в голову, что нам лучше настроить наши скрипки на одну тональность.

— Досье на Лафорэ.

— Я не знал, что оно существует, еще час назад. Короткие умишки в Париже хотели бы, чтобы это дело было закрыто, и решили, что вы будете иметь последний доступ к нему. Нам неизвестно, где он находится и даже жив ли он вообще. Все, что мне удалось узнать, так это что существовало какое-то обвинение в насилии… он был ранен в борьбе с Эстер Маркс, но оружие принадлежало ему. Это обвинение не было выдвинуто в свое время, поскольку он был уволен из армии и от него освободились.

— Обвинение в насилии, черт побери, — сказал Ван дер Вальк мрачно. — Ему было предъявлено ложное обвинение.

Коричневый человек отставил в сторону свой стакан.

— Самое смешное, что в том досье есть записка с таким предположением, но это не смогли доказать. На самом деле на данном этапе будет довольно трудно доказать даже то, что Лафорэ вообще существовал. — Он взглянул на Ван дер Валька и хихикнул. — Вы… вы действительно упустили военный рацион из своих рук.

— Скажите-ка мне, — потребовал Ван дер Вальк скрипучим голосом, как какой-нибудь гангстер из голливудского фильма тридцатых годов, — а вам-то что за корысть во всем этом деле?

— А как же. — Человек немного покурил в молчании и пробормотал: — Не так уж плохо говорить правду каждые полгода, — еще покурил и решил прекратить изображать из себя агента секретной службы. — Мы тут шутки шутим. Семнадцать разных видов параллельных служб, соперничающих друг с другом, — каждая ставит своей целью мешать другим узнать что-то. Святая традиция, по которой служба национальной безопасности находится в ведении министерства внутренних дел, а полиция — в ведении префекта, и так далее. Все теперь изменилось.

— С того момента, как пьяницы переметнулись к Бен Барке.

— Именно так… правильно сказано. Не особенно хорошо выглядит, правда? Двух полицейских заставляют подчиниться… если я когда-нибудь и жалел кого-то, так это именно тех двух бедолаг — главный рассадник слухов в Орли взлетает на воздух; главный свидетель то ли сам упал, то ли его столкнули — разговоры о большом карманном ноже… Да какое это имеет теперь значение! Но десять лет назад и больше, во времена Алжира, эти две дурацкие маленькие разведывательные организации не слишком любили друг друга. Не скажешь, что особенно теплые отношения связывали ДСТ и некоторые армейские службы. Прежде всего парашютно-десантные войска. Был широко известен случай, когда парашютисты-десантники нагрянули в один офис ДСТ в Алжире и спокойно стянули там все файлы, оказав скромную помощь в организации своей собственной разведывательной службы.

— Понятно, — сказал Ван дер Вальк.

— Интерес к Лафорэ мы начали проявлять именно с того времени. Тогда, я подчеркиваю это, парашютно-десантная мафия отбрасывала длинную тень. Теперь все это мало что значит. Я думаю, что они никогда не позволили бы ему остаться в живых, если бы мы не наступали им на пятки. Понимаете, в каком-то смысле то, что произошло сейчас, произошло по нашей вине.

— Вам известно, где сейчас находится Лафорэ?

— Нет. Но осмелюсь утверждать, что мы это выясним. Что вы хотите заказать? Утку?

— Что-нибудь, фаршированное каштанами.

— Строго говоря, — сказал коричневый человек, набив рот каштанами, — они должны будут ответить на ваши вопросы. Вы офицер полиции при исполнении служебных обязанностей, и они были глубоко благодарны — как и мы, хотя я этого не говорю, — что вы не затеяли всякую официальную канитель, прося здешний магистрат создать следственную комиссию, направить досье назад для добавочной информации и прочее.

«Да, — подумал Ван дер Вальк, — может быть, все эти чиновники в Гааге не так уж глупы, как мы думаем».

— С кем вы там встречались… со стариком Вуазеном? Я так и думал. Я не настолько нахален, чтобы спросить, что вы узнали от него, а он, в отличие от этого старого лгуна Мари, не будет звонить мне и все рассказывать! Но мне было бы интересно услышать, что вы собираетесь делать дальше.

— Поскольку я не надеюсь перемещаться по Парижу оставленным без внимания несколькими вашими жалкими информаторами, — сказал Ван дер Вальк любезно, — я взял адрес одного бригадного генерала на улице Сент-Доминик.

— Правда?

— Вас это удивляет?

— Удивляет. Это вам не какой-нибудь недожаренный бифштекс, который лежит на вашей тарелке… это — котлета из живого льва.

— Мне нужно посмотреть расписание этих проклятых поездов.

— В этом нет необходимости. Позвольте мне помочь вам добраться туда.

— То есть?

— Я могу посадить вас на военный самолет, и потом вам не придется прыгать с парашютом. Вы сможете оказаться в центре Парижа через два часа… Выпейте кофейку.

Арлетт с беспокойством ждала новостей. Она всегда нервничала, когда муж уезжал, но, разумеется, держала себя в руках. Как можно быть женой полицейского и говорить: «Постарайся питаться регулярно и не слишком много пить»? Даже тогда, когда его принесли без половины внутренностей с голого склона горы вблизи Сен-Жан-де-Люз, где его чуть не разорвало надвое выстрелом из крупнокалиберной винтовки, она не испытала такого сильного шока, какой могла бы от себя ожидать; она так давно была готова к чему-то подобному, что скорее восприняла это с облегчением! Молодая нервная жена, по ночам сидевшая одна в скрипучем доме и вздрагивавшая при каждом звуке, она научилась беспощадно подавлять свой страх. Теперь, постарев, она позволяла себе время от времени немного суетиться. Но сейчас все было по-другому.

Можно было уважать и соблюдать давно установленные правила, как, например, никогда не задавать никаких вопросов и никогда не обсуждать дома служебные дела, но после двадцати лет брака сама собой возникала некая телепатическая связь, и Арлетт мгновенно определяла, был ли муж напуган, сбит с толку, измучен или расстроен. А на этот раз она была в полной растерянности. И показала это ему и себе своей глупой истерикой. Только потому, что она стала помехой ему в далеком 1957 году…

У нее не было ни плана, ни стратегии. Все так внезапно свалилось на нее, что ей приходилось отбивать удары, не имея времени организовать контратаку. С того момента, как она инстинктивно поняла, что Эстер была в Дьенбьенфу, Арлетт почувствовала, что отождествляет себя с ней, словно она сама была Эстер… Нет, она не могла постичь этого, она запуталась, потеряла равновесие, ей отказал здравый смысл. Ее мысли были, как и она сама, заняты пустяками и не давали ничего делать правильно.

— Это ничего не даст, — сказал он тогда в аэропорту. — Одна морока только.

Она хотела быть поддержкой и опорой, но, естественно, сумела сказать только что-то идиотское:

— Но у нее было яркое прошлое. Интереснее всего было бы проследить его страницу за страницей.

— Бедняжка моя, ты опять начиталась разных детективных историй. Это будет столь же скучно и неинтересно, как в ресторане в первый день Нового года. Ведерки для льда, полные теплой воды, в которой плавают увядшие цветы и окурки сигарет. По колено рваных бумажных лент на полу, и ужасное зловоние.

— О, ты слишком мрачно смотришь на жизнь.

— Нет-нет. Омерзительные жалкие людишки, испуганные, потревоженные, встречаются вновь.

Она приползла домой, чувствуя себя на грани самоубийства!

Его телефонный звонок не помог. Пьяным и немного странным голосом он говорил с ней из Марселя, а на заднем плане слышался веселый — как ему казалось — голос Жан-Мишеля и голос Клаудин, такой необычно враждебный и резкий, что у Арлетт заныли зубы. Нельзя сказать, что они были пьяны, но все звучало довольно глупо. Он сделал что-то очень глупое или очень умное — или и то и другое вместе, — она не поняла, что именно и зачем. Она вообще ничего не могла понять. А теперь он звонил из Парижа, страшно подавленный, и побывал не где-нибудь, а в Клермон-Ферране, и дела его становились все хуже и хуже, насколько она могла догадаться…

Машина, принадлежавшая ДСТ, не слишком впечатляла. Потрепанная «симка-милле», в которой нельзя было вытянуть ноги, правда, скорость она развивала приличную. То же самое относилось и к самолету, хотя в нем тоже было тесно — тренировочный реактивный самолет с одним пассажирским местом. Пилот, симпатичный круглолицый парень, который остервенело жевал жвачку и говорил фразы вроде: «Выцарапайте свои кишки и повесьте их на тобогган». А в четыре часа дня, как и обещал тот человек, комиссар уже находился на улице Сент-Доминик перед устрашающими высокими дверьми и отвратительным консьержем.

— Бригадный генерал? — переспросил тот так, словно комиссар сказал что-то богохульное. — Полагаю, что вас не затруднит заполнить анкету, если вы действительно имеете такое намерение.

— Ставлю десять франков против десяти, что через десять минут я окажусь внутри.

— Во вторник через две недели, милорд — если вообще у вас что-то получится.

— Не могли бы вы передать вот это прямо сейчас?

— Конечно могу, — последовал негодующий ответ. Он положил листок в контейнер и загнал контейнер в металлическую трубу. — Принимаю ваше пари, но только из чистого любопытства. Только из любопытства. А еще потому, что у вас честное лицо.

— Да я все равно дам вам деньги — подкуп консьержей практикуется со времен Третьей республики.

— Лично я предпочел бы, чтобы взятка была побольше. — Но десятифранковый банкнот исчез в его кармане так, как однажды это описал канцлер: «с шумом двух борющихся гусениц».

Оба они закурили сигареты, в несколько напряженном ожидании, как два вооруженных бандита, оказавшиеся в одном салуне. Внезапно в трубе пневматической почты зашипело, и контейнер упал в металлическую корзинку. Консьерж печально покачал головой, прочел листок бумаги, издал противный звук, напоминающий свист ветра в скалах, вынул один франк из кармана, завернул его в листок и протянул Ван дер Вальку, смотревшему на все это с некоторым любопытством. «Впустите», — было написано на листке с армейской лаконичностью.

Консьерж старательно заполнял зеленую карточку. В графе «Отдел №» он вписал «Генерал» и с устрашающим грохотом поставил внизу штамп с датой, которая пропечаталась насквозь и которую невозможно было подделать.

— Покажите карточку часовому и не потеряйте ее — даже если вы уведете генерала в гости, вы должны будете вернуть ее мне.

В дальней стороне внутреннего двора у входа стоял солдат в полевой форме и с автоматом. Он взглянул на зеленую карточку и молча показал на лестницу. В вестибюле дежурный взял пропуск, тщательно его проверил и пригласил комиссара войти в маленький вертикальный гробик, который его сфотографировал и издал бы страшный визг, если бы у него при себе имелись оружие, фотокамера или потайные микрофоны. Дежурный вежливо улыбнулся и сказал:

— Первый этаж, налево. Можете воспользоваться парадной лестницей, если желаете. — Это прозвучало как огромная честь. И лестница действительно оказалась очень красивой, отделанной мрамором, который был глаже и белее девичьей кожи.

На первом этаже солдат подозвал его кивком, вежливо, но настороженно оглядел и мягко отступил к двери, находившейся в нескольких шагах. Этот солдат был в парадной форме, в белых леггинсах, но являлся обычным солдатом, а не каким-нибудь зуавом или сенегальцем, так что Ван дер Вальк смутно ощутил себя обманутым. Солдат еле заметно улыбнулся и открыл дверь.

Ярко обставленный, ярко окрашенный офис. Молодой человек, лет тридцати с небольшим, стройный и щеголеватый, в безукоризненно сшитой форме капитана — кавалерист, вне всякого сомнения, — и две молодые красотки: одна темненькая, в бордово-красном, другая блондинка, в желтом, цвета лютика. Обе длинноволосые, длинноногие, с подкрашенными глазами и обворожительно благоухающие. Цветам нечего было делать рядом с ними. «Военные принцессы снова входят в моду», — подумал изумленный Ван дер Вальк. Старшие офицеры парашютно-десантных войск прошли через суровую стадию религиозного аскетизма: власяницы и никаких денщиков, а также замечания типа: «Здесь вам не салон» и «Солдаты — не лакеи». Сейчас, по-видимому, все вернулось назад, к временам Латра де Тассиньи, только вместо исторической военной формы была скорее военная форма от Живанши!

— Добрый день, месье, — вежливо произнес капитан, вставая.

Секретарши выжидательно посмотрели на Ван дер Валька из-под небрежно зачесанных челок, чтобы выяснить, не теплится ли в нем чувство, но, увы, в этот день он был глух к обаянию. Он казался себе неуклюжим и взмокшим, каким, без сомнения, и был. Тяжело дышащий провинциал, с немного покрасневшими ушами, он чувствовал себя нелепо пристыженным из-за потертой одежды и стоптанных ботинок. Надо было хотя бы постричься и купить букетик душистого горошка! Он хотел придумать что-то остроумное, но сказал только:

— Добрый день.

— Генерал вас сейчас примет.

«Что я так переживаю, — сердито подумал Ван дер Вальк. — Подумаешь, какой-то паршивый бригадный генерал и его сотрудники!» В ушах у него зазвучал голос коричневого человека из Клермон-Феррана, изумленный и злобный: «Никого из этих жрущих виски головорезов вы не найдете в По. Туррэ разжалован из маршалов. Он и Сегэн-Паззи — интеллектуалы, умнейшие люди, готовые вести с вами беседы о структурализме и художниках. Вам придется пройти через «школу обаяния» прежде, чем ступить туда ногой!»

Генерал поднялся с той же королевской учтивостью, что и капитан, но чувство, будто все происходит в каком-то литературном салоне или английском загородном поместье, где все еще жив дух графини де Ларошфуко и Кливдена, немедленно пропало. Правда, форма генерала отличалась таким кроем и материалом, что была настоящим произведением искусства. Правда, он курил трубку, и коробка табака «Три монашки» стояла на столе, но Ван дер Вальк по одной маленькой и смешной детали сразу понял, что перед ним нормальный человек. Пальцы руки, протянутой ему, были длинными и изящными, с красивыми узкими ногтями — но ногти эти были обломанными и удручающе грязными, а средние фаланги двух первых пальцев обмотаны пластырем.

Сжав трубку в зубах, генерал проследил за взглядом Ван дер Валька, громко расхохотался и сказал:

— Ужасная это штука — встречаться с полицейским, который видит тебя насквозь.

— Я не хотел быть грубым.

— А вы нисколько не грубы. Я красил лодку… делал мелкий ремонт. Присаживайтесь.

Все в нем говорило о воспитании, о квартире на бульваре Инвалидов и маршале, бывшем его крестным, но ему совсем не нужно было извлекать выгоду из таких банальностей. Скромность человека блестящего, который знает об этом… и знает, как это не важно. Изящные плечи и крепкие, как сталь, бедра — чемпион по слалому, который стушуется перед препятствием, предпочтя обойти его. Большой рот и внушительный подбородок. Тонкое серебряное или платиновое обручальное кольцо. Самые что ни на есть обыкновенные часы. Ловкие сильные пальцы, несмотря на обманчивую женственность ногтей.

— Поскольку вы голландец, позволите предложить вам сигару?

Неплохое начало: я знаю, кто вы, я знаю ваше поручение. Если вы захотите парировать вопрос вопросом, вы найдете во мне фехтовальщика. Ван дер Вальк одновременно изучал свою сигару и обстановку. Первая была тонкой, зеленоватой, кубинской и отличной, вторая — простой и элегантной, как ее хозяин. Хризантемы в серебряной вазе, выполненная ювелиром модель аэроплана 1915 года, черный марокканский письменный прибор, слоновой кости крокодил, хвост которого служил ножом для разрезания бумаг, и массивная золотая ручка, сильно поцарапанная и помятая. Ван дер Вальк не спеша открыл лезвие своего ножа. Генерал улыбнулся и убрал в ящик стола щипчики для обрезания сигар. Он пустил клубы дыма, и аромат табака стал еще сильнее и приятнее. Глаза генерала под шелковыми иссиня-черными бровями были синими, как сапфир.

— Итак, мы навели предварительные справки. Вы пережили несколько приключений и сейчас пришли ко мне, чтобы узнать о человеке, который был когда-то офицером парашютно-десантных войск, и полагаю, вас мучают подозрения, что вы вот-вот будете так одурманены, что у вас закружится голова и вы начнете бормотать извинения за то, что вас ввели в заблуждение. Ошибка. Я пришел к убеждению, что настало время ликвидировать нарыв, который мучает стольких людей в течение столь длительного времени.

— Он был просто человеком.

— Он был просто мальчишкой. Он мужчина и не может быть предан забвению. Вы удивлены, почему мы делаем вид, что его не существует, и я собираюсь объяснить это вам.

— Вы переговорили с мафией и решили не убивать меня, надеюсь?

— Вас мог бы задушить мой денщик, — заметил он, получая удовольствие от этой идеи, — но мы все — респектабельные люди теперь… все генералы. Тогда мы были молоды… почти мальчишки. И занимали скромное положение. Даже Кастри был только полковником. Ланглэ — подполковником. Турре, Бижар, Клеменсон, Тома и Николас — майорами. Паццис и я — командирами эскадронов: кавалерия, понимаете ли. Такой чепухи наговорили о парашютно-десантной мафии в Дьенбьенфу — но взгляните на фотографии, и вы увидите взволнованных школьников, посвятивших себя долгу, как скауты. Бодрых и здоровых и не выпускающих сабли из рук даже во сне. Нет, я не пытаюсь ничего преуменьшать. Эти люди очень неожиданно были освобождены от иерархических уз. Конечно, там было полно полковников — тыловой эшелон людей, командующих машинистками и банками с винным концентратом. И тут — эти юноши, почувствовавшие себя свободными вести боевые действия так, как им нравится, все начитавшиеся Дюма. Один за всех, и все за одного, и все за честь. Не за честь Франции, это было очевидно. За свою собственную и за честь своих людей. Они были там, чтобы сражаться, но главное — чтобы умереть… — довольный смех, — и им нравилось это. Понимаете, полковник де Кастри…

— Передавал ваши послания в Ханой.

— Гм, да, эта фраза говорит сама за себя. Но разве можно забыть эту радость — Ланглэ, вопящий по телефону на Сованьяка в Ханое — своего лучшего офицера. Теперь… важно помнить… очень юные офицеры, просто мальчишки, взвалили на себя всю нагрузку. Командовали взводом. А это были собравшиеся из десятков разбитых соединений обломки крушения батальона, — испанские анархисты и марокканские бандиты. Фокс, ле Паж, Пичели — сущие дети! Эти дети, — он выбил трубку, — вписали блестящую страницу в нашу историю, чем мы можем чрезвычайно гордиться. Победить и немцев, и югославов, и вьетнамцев — такой винегрет! Не все из этих мальчишек могли быть такими, как Маковяк. Вы слышали историю о нем?

— Нет.

— Он был младшим лейтенантом — последним из покинувших На-Сан, еще один укрепленный лагерь на высокогорье. Это было до Дьенбьенфу. Его подобрал какой-то лесоруб и доставил обратно в Ханой. Там его спросил один из репортеров, что бы он стал делать, если бы лесоруб не наткнулся на него — только представьте себе, сотни километров джунглей, наводненных вьетнамцами. «Я бы дошел пешком», — ответил этот мальчишка. Это, конечно, только фраза. Мальчик имел в виду, что у него была «барака». Это арабское слово означает ауру везения и непобедимости. Наступил момент капитуляции при Дьенбьенфу. Все мы голодные, понурые, изнуренные, измученные. Руки связаны за спиной телефонным шнуром. Маковяк дезертировал. И вернулся.

Генерал курил свою трубку, Ван дер Вальк — свою сигару.

— Так вот, ничто не связывало этих людей, собравшихся из двадцати разных подразделений, кроме доверия — друг другу — и правды. Многие были убиты, многие погибли от ран, или усталости, или дизентерии во время марша в лагеря. Некоторые, уничтожая свои последние боеприпасы, вступали в борьбу. Некоторые, оглушенные взрывами артиллерийских снарядов, очнувшись, оказывались, окровавленные и заваленные мусором, в руках вьетнамцев. Никто не сдался. Никто. Один дезертировал — Лафорэ. Бедолага. Если посмотреть на него с сегодняшних позиций, то, что случилось с ним, было самой большой неудачей. Ему пришлось пережить такой ад, хуже не придумаешь. Понимаете, мы имели друг друга… и вьетнамцев. Он не имел ничего, даже самого себя.

— Что же все-таки с ним случилось?

— Мы сами не знаем — и он никогда не рассказывал. Но, восстанавливая все задним числом, можно представить следующее. Я должен нарисовать это вам… Вы знакомы, возможно, с обычным расположением лагеря?

— Очень приблизительно.

— Ага. Здесь — центральный узел лагеря, кучка небольших холмов. По центру протекает река — Нам-Юм. Здесь, слева — «Гюгет». С другой стороны, справа, «Эльян». Взлетная полоса здесь, в центре. А вокруг — вьетнамцы, которые все ближе с каждым днем. Вначале, когда считалось, что войска смогут маневрировать, там были отдаленные укрепленные посты. На расстоянии нескольких километров. «Изабель», которая находилась к югу, была тут же отрезана. К северо-востоку, довольно изолированно, на холме — «Беатрис». Это было самое уязвимое место, поэтому его охранял легион. Здесь, к северу над взлетной полосой, на гребне — «Габриэль».

Было решено, что «Габриэль» удерживается войсками не слишком надежно. Так что их передвинули на более сильные позиции — в лучшие природные условия. Два полных защитных кольца, которые прикрывала артиллерия, и контратаковать их можно было, только прорвавшись вдоль взлетно-посадочной полосы. Правильно?

Ван дер Вальк следил за его руками. Положив листок бумаги на сафьяновую книгу записей, генерал быстро чертил по нему карандашом. Рисунок лежал таким образом, что Ван дер Вальк, который сидел по другую сторону стола, видел все вверх ногами, но это нисколько не мешало. Он мог представить себе эти руки, работающие на маленькой парусной шлюпке с той же проворностью, невзирая на поцарапанную ладонь или сломанный ноготь, иногда неловкие от недостатка практики, но всегда решительные. Эти руки могли выдернуть чеку и бросить гранату с той же автоматической легкостью, с какой они снимали колпачок с золотой авторучки.

— 13 марта была атакована «Беатрис», с жестокостью и стремительностью, которые потрясли нас всех. Да, даже нас, находившихся в центральном секторе. Легион, а это был 313-й, был разбит на месте через пару часов, а наша артиллерия оказалась довольно беспомощной. От этой первой атаки Дьенбьенфу так никогда и не оправился. Это сломало Пиро, командира артиллерии. Это сломало Кастри…

Те, кто был на «Габриэль», видели все это. Это сломало их, и разве можно их за это осуждать? Когда они увидели, что от легиона ничего не осталось, они пустились в бегство. Офицеры остались стоять на месте и умирали, в большинстве своем, там, где стояли. Теперь посмотрим внимательно. «Беатрис» не подвергалась никакой контратаке. Все мы были сами не свои от шока и обстрела. Удар обрушился и на «Габриэль» — жизненно важное место для защиты лагеря. Парашютно-десантные войска были не в силах что-то сделать. Они только что высадились там, были измучены и деморализованы. Те же самые части позже показывали настоящие чудеса, но в тот день, по ряду сложных причин, атака прекратилась. «Габриэль» можно было и нужно было отбить. Но этого так и не произошло. Когда Ботелла, командир 5-го парашютного полка, произвел перегруппировку своих людей, он был так зол и унижен, что половину из них прогнал. «Вы мне не нужны! — орал он. — Убирайтесь к дьяволу или к вьетнамцам, вы мне не нужны». — Генерал покусал черенок трубки. — «Не хочу вас больше видеть», — были его слова. Так вот Лафорэ командовал там ротой. Был ли он там и слышал ли эти слова своего командира? Мы не знаем. Некоторые группы тащились сзади. Некоторые ушли, но залегли на склоне под огнем вьетнамцев. Кто-то, возможно, уже убежал. Мы знаем только, что кому-то удалось соединиться с беглецами с «Анн-Мари» и «Доминик», двух других северных постов, которые пали позже, и укрыться в пещерах.

— Пещерах?

— Да. «Доминик» был единственным из всех постов, который располагался высоко и спускался к Нам-Юму довольно обрывистым склоном. Это был песчаный склон, и в нем существовали со стороны реки полости, откуда брали строительный материал. Они спрятались там… между нами и вьетнамцами.

— «Крысы Нам-Юма».

— Да. Им не удалось выбраться. Они выживали за счет того, что сумели найти. Они выходили по ночам и воровали сброшенные на парашютах припасы, утаскивали к себе продукты и лекарства… медали… виски… Они жили той жизнью, которой всегда живут дезертиры, презираемые и отвергнутые обеими сторонами. Мы предоставили им защищаться самим.

Голос генерала потеплел и стал чуть хриплым. Даже сейчас, подумал Ван дер Вальк, спустя так много лет эта история продолжает волновать его. Трубка дымила. Генерал сделал легкое движение рукой, словно собираясь сказать: «Передайте эту бутылку».

— Ланглэ решил применить к ним оружие, но какой был в этом смысл? Только лишний расход боеприпасов — мы даже презрения к ним не чувствовали, хотя они предали то, что нам было дорого. Мы понятия не имели о том, что среди них мог находиться офицер-десантник.

— Неужели никто не поинтересовался тем, что могло случиться с Лафорэ?

— Вы должны принимать во внимание шок и хаос тех первых дней. Случилось невероятное — пала «Беатрис». На следующий день, с такой же кажущейся поразительной легкостью, пала и «Габриэль». Они не побежали, они сражались, и сражались хорошо. Де Мекюним, командир, был ранен и захвачен в плен на собственном командном посту. Мир вокруг нас рушился. Гаучера, командовавшего 313-м, артиллерийский снаряд настиг прямо в подземном командном пункте центрального подразделения. Наша артиллерия оказалась бессильной. На следующую ночь полковник Пиро взорвал себя гранатой в своем блиндаже, предпочтя умереть, а не жить с позором поражения. Таиландские войска на «Анн-Мари» увидели бой на «Габриэль» и спокойно растворились на холмах. Это была не их война. Мы… мы старались реорганизоваться, пытались сомкнуть ряды, продержаться стиснув зубы. Ланглэ немедленно принял из рук Гаучера командование резервами. Днем позже он вынужден был — неофициально — заменить самого Кастри. Можно ли удивляться тому, что его первое контрнаступление было организовано из рук вон плохо и недостаточно продумано? Такие вещи требуют времени, хотя бы короткого, для тщательной подготовки, а он им не располагал. А разве можно осуждать Ботеллу? Парашютно-десантные войска, что тогда, что сейчас, имели одну-единственную миссию — не проиграть. Ему было приказано взять «Габриэль» — и он проиграл. Считалось, что Лафорэ был убит… или взят в плен. В таком хаосе кто мог знать? Его объявили пропавшим без вести. То, что он мог дезертировать, никому не пришло в голову даже на секунду. Разве может кто-то сказать, что случилось? Он мог увидеть, как дрогнули его солдаты… или исчезли за его спиной. Возможно, он стыдился встретиться лицом к лицу с Ботеллой. Он мог обнаружить, что остался один за валуном, там на склоне. Я так же не хочу осуждать его, как и прощать.

— А потом? В момент капитуляции?

Генерал пожал плечами:

— Он находился на левом берегу реки. Невозможно было не увидеть в то последнее утро, что лагерь умирает. Он мог спуститься к нашей линии. Когда вьетнамцы его нашли, они об этом не подумали — в траншее, полной убитых, были и другие офицеры. Мы… когда мы в конечном итоге столкнулись с ним, то, естественно, решили, что его взяли в плен два месяца назад. Он сказал, что убежал в джунгли и прятался там несколько недель, прежде чем его снова взяли. В этом не было ничего невероятного. — Генерал замолчал и откинулся на спинку кресла. — Я вас не утомил своими военными воспоминаниями, месье Ван дер Вальк?

— Это именно те часы, те минуты, которых мне недоставало. Без них я никогда не смог бы и надеяться выяснить, что произошло с Лафорэ… и Эстер Маркс.

— Эстер Маркс! — Его тон не был сентиментальным, скорее полным снисходительности. Той снисходительности, которой не было перед лжесвидетельством в пользу Эстер. — Я хорошо помню ее в Ханое. Тоненькая энергичная малышка, сплошные нервы и мускулы, ничего не боялась. Мы слышали потом, что в Ханое она направилась прямиком к генералу и настойчиво просила разрешить ей высадиться в лагерь на парашюте… с бутылкой виски для нас под блузой. Жевала жвачку. Я вспоминаю ее, когда вижу ту девушку, лыжницу с ослепительно белыми зубами и непокорными волосами, как там ее зовут?

— Ани Фамоз.

— Да, ее. — Генерал задумался: он снова был мальчишкой.

А Ван дер Вальк был доволен — это была его любимая лыжница.

— Вы понимаете, конечно, что правосудие по отношению к Лафорэ не было совершено.

Генерал внезапно прекратил предаваться воспоминаниям юности, и комиссар сразу вспомнил маленькую шутку, услышанную за чашкой кофе в Клермон-Ферране. Недожаренный бифштекс и живой лев…

— Мне нет никакого дела до правосудия. Моя задача — побеждать. Все, что мешает солидарности моих людей, я отвергаю, вырываю с корнем. Правосудия не существует. Мы рассуждаем о нем… а его хоть кто-то когда-нибудь видел? В западных фильмах и в романах Виктора Гюго.

— Вы сами сказали, что солидарность при наступательной операции была нарушена.

— Люди устали и были сбиты с толку. На Ланглэ лежит вина за то, что он не выбрал другое соединение. Вы неправильно поняли. Те же формирования, которые потерпели неудачу на «Габриэль», несколькими днями позже приняли участие в блестящей контратаке на западе. Они отбили и заняли «Гюгет». И удерживали позиции на «Эльяне» до самого последнего дня.

Какие причины могли заставить человека сломаться? Я спрашивал себя об этом много раз. Вьетнамская артиллерия? Она, безусловно, очень способствовала тому, чтобы ослабить и подорвать наш дух. Вы скажете мне, что и у других офицеров случались нервные срывы под шквальным огнем, и я отвечу, что они командовали формально. Вы скажете мне, что сам Кастри, известный как человек храбрый и решительный, потерял… или казалось, что потерял, что одно и то же, свою волю и способность принимать решения. Кастри был опытным командиром, прекрасно воевавшим на открытом пространстве, и одной из самых ужасных ошибок было запереть его в той яме. Мы были брошены в этот ночной горшок, чтобы оставить там свои шкуры… да. Сегэн-Паззи, я сам и кавалеристы тоже.

Но Кастри… он был там, чтобы стать генералом. Что, между прочим, и произошло. Все мы были повышены в званиях. По представлению некоторых политиков — это способ поднять наш моральный дух. Звание! Да мы не носили никаких знаков отличия; солдаты и офицеры жили и умирали одинаково. Звание — это что-то, что было у них в Ханое, в Сайгоне… или в Париже. Для нас все сводилось к тому, что мы — солдаты и что нам предстоит умирать. Разве это ничего не значило для Лафорэ? Он был таким же хорошим офицером, как и наши офицеры. Из тех, кто скачет галопом, пока не упадет. Веселый, симпатичный, живой. Очень похожий на Пичели… того, который погиб… отбивая «Доминик». Бросили ли мы его?.. Если только ему пришлось сдаться вьетнамцам!

— Может быть, он верил в победу вьетнамцев?

— Еще чего! — простодушно рявкнул генерал с негодованием. — Разве хоть кто-то верил в победу вьетнамцев? Что, американцы, что ли, верили в победу Вьетнама? Посмотрите на невероятное количество допущенных глупостей, а потом посмотрите на ход борьбы. Еще в середине апреля, после почти месячной осады, после того, как была потеряна взлетно-посадочная полоса и ни один самолет не мог приземлиться, после того как «Беатрис», «Габриэль», «Анн-Мари» и «Доминик» сменили своих «любовников» — говоря языком того времени, — даже тогда еще сохранялся прекрасный баланс сил. Вьетнамцы были в том же состоянии, что и мы, — их лучшие силы были подорваны в борьбе за «Эльян». Они не могли больше воевать и перешли к осадной тактике — стали рыть туннели. Два свежих парашютных батальона — и мы бы прорвали кольцо. Как он мог поверить? Позже, тогда — да, возможно…

— Позже были другие.

— Да. Несколько. Разве не было важнее тогда, после капитуляции, после марша, лагерей, показать наше единение, нашу солидарность, нашу веру? Вьетнамцы пытались сделать все, чтобы сокрушить нашу веру. И им это удавалось… иногда.

— И в течение всего этого времени никто не поставил под сомнение легенду Лафорэ?

— Он слишком хотел выжить. И выжил. Его считали странным. Как и многих других. Никто не усомнился в его легенде. Возможно, — генерал положил обе ладони на стол, — возможно, мы посчитали это — потом — неслыханной гнусностью.

Ван дер Вальк осознал, что крепко держит окурок сигары, словно это было что-то драгоценное, и почтительно положил его в пепельницу. Трубка генерала давно потухла и достаточно остыла, чтобы ее можно было набить снова, что и делали сейчас тонкие пальцы. Глядя на эти пальцы, можно было подумать, что единственным трудом последних четырех поколений было набивать трубку, хотя лейкопластырь доказывал обратное. Он почти был уверен, что эти две грязные клейкие полоски были оставлены преднамеренно, для эффекта: маленький символ ранимости — и неуязвимости — парашютно-десантных войск.

Что он узнал из этих кажущихся такими нереальными фрагментов военной истории? Почему этот генерал уделил ему так много времени и почему генерал был таким словоохотливым? Не слишком ли прямолинейно и просто — подозревать, что его мучает чувство вины? Нет, если этот человек был замешан в чем-то сомнительном во времена Алжира, он не занимал бы сейчас свой пост. Но простое упоминание зловещего имени навело его на воспоминания о забытой теперь моде «в стиле парашютистов-десантников», периода 1958–1960 годов, когда изящные женщины в пятнистых платьях, покачивая бедрами, ходили небрежной походкой по улицам Парижа, словно говоря: «Мы те, кто атакует».

Комиссар понимал, что парашютно-десантные войска занимали какое-то особое положение, что бывали времена, когда они открыто не считались с законом, видя себя спасителями страны, нации, республики… и что один только разговор о Дьенбьенфу даже утонченного офицера-кавалериста, сидящего в парижском офисе, возвращал в тот котел. Он должен был позволить этому человеку выговориться. Генерал, как он чувствовал, уже вернулся в сегодняшний день и мог ответить на один-два простых вопроса, не исчезнув при этом в душных, тесных лисьих норах «Гюгета» и «Эльяна».

— Так что никто ничего не узнал… пока это не стало известно Эстер. По крайней мере, так мне рассказывали.

— Правильно, первые разоблачения пришли от нее.

— А от кого услышала она?

— От кого же, как не от самого Лафорэ.

— Ужасно…

— Воображаю, — ледяным тоном сказал генерал, — что ему стало до того невыносимо, что он поделился этим — в постели или нет — с человеком, которому доверял.

— А она предала его.

— Поправка. Это он предал ее.

— Вы думаете, что он поэтому ее убил?

— Похоже на то.

Ван дер Вальк не был уверен в этом. Менталитету военного присуще все упрощать, но был ли у Лафорэ менталитет военного?

— Нам неизвестно точно, он ли ее убил.

— Это, — сказал генерал, снова раскурив трубку, — слава богу, не моя проблема.

— Как удобно для вас, — едко заметил комиссар.

— Поймите меня правильно. Если он убил ее — а я считаю, что, скорее всего, это сделал он, иначе я бы не стал вас принимать, — я далек от мысли спокойно умывать руки.

— Дьенбьенфу было ошибкой.

— А кого в этом винить? Наварра с его дурацкими инструкциями, Салана с его коварством, Коньи, тогдашнее правительство, американцев? Если они ответственны, то с тех пор они заплатили за это сполна.

— Все это звучит так нереально.

— А это так и было. Подумайте… американцы… сотня или больше вылетов в день, чтобы защищать пост, на котором было шесть человек во главе с капралом. И в то же время… десять тысяч военных в этом котле считали, что им очень повезло, если прилетало тридцать самолетов.

— И последнее об этом гарнизоне — почему парашютно-десантные войска? С легионом все понятно: многочисленный, могучий. И солдаты старой закалки: животики, бороды, обвешаны гранатами, и войсковые лавки, полные вина. Но парашютно-десантные войска! Предполагалось, что они будут оперативными, внезапными, так?

— Именно так, — прозвучал спокойный ответ. — Но чем больше на это смотришь, тем глупее все это кажется. Кастри должен был руководить маневрами — включая вооружение! Когда стало очевидным, что наступательная база превратилась в осажденную крепость, парашютно-десантные войска продолжали использовать. Это была ошибка, которую повторили в Алжире. Было принято считать, что легион и парашютно-десантные полки — единственно эффективные ударные войска. Они считались главным резервом и слишком часто нерационально использовались, чтобы заблокировать какую-нибудь дыру. И наконец, когда лагерь был окружен плотным кольцом, укрепить его могли только парашютно-десантные соединения.

— Никто не обратил внимания… если только, конечно, Лафорэ этого не заметил?

— Парашютно-десантные войска действуют в соответствии с полученными инструкциями. Чем глупее эти инструкции, тем важнее избежать провала.

— Они потерпели поражение — не простили себе этого, но были рады найти каких-то козлов отпущения.

— Лагерь удерживали в течение двух месяцев непрерывной атаки примерно две с половиной тысячи боеспособных солдат под командованием подполковника, не имевшего никакой стратегической подготовки, и полудюжины офицеров вдобавок, которых позднее поносили как «мафию» и в числе которых был игравший второстепенную роль ваш покорный слуга.

— Эта самая мафия приговорила одного младшего офицера, виноватого лишь в том, что у него произошел нервный срыв, к жизни, которая подобна смерти.

— Вы заблуждаетесь, — ответил генерал с достоинством. — Эта мафия ни в коей мере не причастна к такому акту. В то время он находился под моим командованием, и за то, что произошло, я лично несу ответственность.

Слушая его, Ван дер Вальк вынужденно отметил, что генерал был грозен.

— Я не стремлюсь кого-то осуждать, — сказал Ван дер Вальк. — Ни вас, мой генерал, ни полковника Годара, ни лейтенанта Лафорэ. Кто их поймет!

— Что было у них на уме — вероятно, никто не поймет. И возможно, вы правы, ставя всех на одну доску.

— Лафорэ был наделен губительным даром — воображением.

— Вы стремитесь оправдать его… обелить, — фыркнул генерал.

— Никто еще никогда не пытался защитить его, — распалился Ван дер Вальк. — Что вы сделали — послали ему пистолет в коробке, упакованной как рождественский подарок? Ведь так, по легенде, поступили несколько офицеров с Наварром?

— А вы чего ждали — чтобы я вежливо пошел, держа шляпу в руках, пригласил его получить наградные и поинтересовался, не соблаговолит ли он тихо уволиться из армии?.. В лагере Ланглэ сорвал берет с одного из офицеров, который, по его мнению, не заслуживал права его носить. С офицера, равного по званию. Правила едины для всех. Никто не выбирал специально Лафорэ, как вы, похоже, полагаете. История, месье комиссар полиции, забывает тех, кто не поддерживает свою репутацию в битвах. И мы… я говорю «мы»… не подчиняемся мнению гражданского лица… даже полицейского.

— Нет, — сказал Ван дер Вальк, тяжело поднявшись, — так же как генерал Кристиан Мари Фердинанд де ла Круа де Кастри, потомок герцогов и маршалов, который не подчинился мнению бретонского крестьянина. — Он просто не мог ничего с собой поделать.

— Сядьте, комиссар, — тихо сказал генерал. — Прошу меня простить.

— И я прошу меня простить. Он был вашим мальчиком, и вы пострадали из-за него.

— Эстер Маркс всадила в него пулю. Она была одной из наших. Она глубоко сожалела, что не была там с нами.

— Если бы она была с вами, Лафорэ бы не дезертировал.

— Мне ни разу не пришла в голову эта мысль, — сказал генерал.

— Сколько «л» в слове «интеллект»?

— Одно, — ответила Рут.

— Нет, два, — сказала Арлетт строго. — Ты допустила четыре грубые ошибки в диктанте, значит, получишь в самом лучшем случае шестерку, а то и пять с половиной или даже пять. Снова все перепиши, постарайся хорошенько, и, если будешь по-настоящему внимательной, я уверена, ты заработаешь завтра по меньшей мере девять.

Минут десять стояла тишина, нарушаемая лишь тихим бормотанием, словно за деревянной панелью скреблась мышка.

— Чертова работа.

— Откуда ты взяла такое выражение?

— От тебя.

— Гм. И все-таки это грубость, и ты не должна так говорить. Не нажимай слишком сильно, когда пишешь.

Снова минутное молчание, потом бормотание:

— Мам.

— Что?

— А правда, что Эстер застрелили?

Теоретически Арлетт всегда полагала, что рано или поздно наступит день, когда придется лгать детям, и чувствовала, что так оно и будет. Практически этого, похоже, еще не случалось.

— Что?.. Ты закончила свой диктант? — спросила она, чтобы выиграть время.

— Да.

— Хорошо. Почему ты так решила?

— Я слышала, что госпожа Паап говорила своему мужу. Она думала, что я не понимаю.

— Да. Это правда.

— А кто застрелил ее?

— Рут, наш папашка — полицейский. Он сделает все, что в его силах, чтобы выяснить это. Вот почему он и поехал во Францию.

— Кто-то из Франции?

— Я не знаю… Может быть, теперь он уже знает.

— Это больно, когда в тебя стреляют?

— В меня никогда не стреляли, но я слышала, что не больно. Удар и испуг… Как будто падаешь с лестницы. Она умерла очень быстро, и я уверена, что никакой боли она не почувствовала.

— Прямо как показывают по телевизору. Это были гангстеры?

Арлетт, которая, стоя на четвереньках на полу, вырезала выкройку, опустила ножницы.

— Гангстеры встречаются редко. К счастью. Папашка думает, что это мог быть кто-то из старых знакомых Эстер. Наверное, этот человек был расстроен, немного не в себе, и он почему-то решил, что должен застрелить ее.

— Почему?

— Нездоровым людям часто что-то кажется. Разве у тебя не бывает так, что иногда, когда у тебя температура, начинают сниться страшные сны, будто за тобой гонятся или что-нибудь еще?

— Бывает, но я ни в кого не стреляю.

— Что доказывает, что ты, к счастью, была не очень больна. Однажды, когда я была очень усталой и расстроенной, я запустила кухонным ножом в кого-то. Это было не менее скверно.

— А в кого?

— Не имеет значения. Я только хотела показать тебе, что кто-то может стрелять в людей.

— Они пугались, эти люди?

— Да… немного.

— Эстер не очень легко было напугать. Она была парашютисткой.

— А ты хотела бы стать парашютисткой? — попыталась сменить тему Арлетт. — Передай мне булавки, они на столе рядом с тобой… и завинти колпачок ручки, он разболтался.

— Я могла бы. Я знаю, где этому учат.

— Правда? — мягко поинтересовалась Арлетт, очень надеясь не сходить с этой многообещающей дорожки. — И где же?

— Где-то в Бельгии. Туда долго ехать. Эстер один раз брала меня с собой, на машине.

Старая синяя машина Зомерлюста. «Симка-ариана». Арлетт почувствовала легкий толчок в сердце.

— А когда это было?

— Примерно месяц назад. Эстер сказала, что ради интереса хочет мне показать, как это делается.

— Это какой-то летный клуб?

— А что это такое?

— Я не знаю… что-то вроде небольшого летного поля.

— Да, наверное. Можно научиться прыгать с парашютом… там есть что-то вроде гимназии. Но я точно не знаю, потому что Эстер мне ничего не показала.

Арлетт навострила уши:

— И почему же она передумала?

— Не знаю… я думаю, она поссорилась там с тем мужчиной. Наверное, оказалось слишком дорого, — добавила она так небрежно, словно была привычна к ссорам по поводу того, что что-то стоит слишком дорого.

— Эти места довольно дорогие, я думаю, — осторожно произнесла Арлетт. — Расскажи мне, все-таки… мне бы хотелось попробовать когда-нибудь.

— По-моему, это недалеко от Хасселта. Туда далеко ехать. Особенно для твоей машины в «две лошадиные силы», — сказала она с некоторым превосходством. Девочка была явно довольна тем, что знает что-то такое, чего не знает Арлетт.

— Я уверена, что смогу… прыгнуть с парашютом, я имею в виду. Надеюсь только, что у меня не закружится голова.

— Эстер говорила, что голова не кружится. Сначала нужно научиться прыгать с высокой вышки, когда к тебе привязывают веревку. Самое трудное — приземление.

— Я так и думала, — смиренно кивнула Арлетт. — А этот мужчина… он там главный?

— Наверное. Сначала все было в порядке. Он немножко поговорил со мной, а потом Эстер вышла из какого-то офиса и очень сердито велела мне подождать в машине. А потом скоро пришла и сказала, что передумала. Она купила мне мороженое, но была целый день очень раздраженной, как будто здорово разозлилась на что-то. Я сказала, что хотела бы поехать туда когда-нибудь в другой раз, но она заставила меня замолчать.

У Арлетт и впрямь закружилась голова. Она внезапно все поняла.

— Что с тобой?

— Немного закружилась голова, оттого что я стояла наклонившись. Пошли. Пора спать.

— Но еще только половина девятого.

— Я сказала — спать, и никаких разговоров. Но сначала можешь съесть апельсин.

У Арлетт бешено колотилось сердце. Она бросилась к телефону. Она была уверена, что он позвонит, потому что он всегда так делал, если, конечно, не случалось чего-то из ряда вон выходящего. Не поднимет ли он ее на смех?

Она нервно ходила, ежеминутно поглядывая на часы. «Я в окопе, — думала она, — жду сигнала к контратаке». Она попыталась успокоить нервы, даже выпила, но оказалось, что это было что-то слишком крепкое. «Я немного опьянела. И у меня разыгралось воображение. Как хорошо было бы, если бы он был здесь!» Когда телефон действительно зазвонил, в обычное время между девятью и половиной десятого, Арлетт, подавленная и расстроенная, уже боялась сказать то, о чем думала.

— Алло… А, это ты. Ты где сейчас?

— А ты думала — кто?.. Неизвестный воздыхатель, который увидел, как ты покупала цветную капусту, и шел за тобой до самого дома? — Голос звучал устало и кисло, и не слишком твердо. — Где я? В Париже, и это не приносит мне никакой радости.

— А я думала, что ты в Клермон-Ферране.

— Я и был там. А потом улетел. Мне дали самолет. Это произошло очень быстро. И я думаю, что забыл свои мозги. Шел снег. Довольно мягкая… бретонская погода. Что кстати, потому что я потерял перчатку.

— О господи. Что ты делаешь в Париже? Где ты точно находишься?

— В одном очень старом маленьком отеле возле бульвара Сен-Жермен. Странные вещи происходят со мной. Я нахожусь под наблюдением ДСТ. Не знаю, как себя вести, — попытаюсь сообразить. Они ходят за мной следом. Сегодня вечером я встретился с одной довольно своеобразной личностью… Я должен переварить это. А сейчас я собираюсь лечь спать… один, слава богу.

— Какое отношение к этому имеет ДСТ? — озабоченно спросила она.

— Будь я проклят, если знаю. Я все еще пытаюсь выяснить, где находится Лафорэ. У меня такое подозрение, что они знают, но не говорят мне. Не могу понять, что им нужно. Скорее всего, они слушают меня сейчас, но будь я проклят, если меня это трогает.

— Неужели это действительно так? — горестно спросила Арлетт. — Мне надо тебе кое-что сказать, но я лучше воздержусь, раз линия прослушивается.

— Нет-нет, это ерунда. Я уверен, что у них есть дела поважнее, так что очень хочу знать все. Расскажи мне… отвлеки меня от моих глупых мыслей.

— Я думаю, что знаю, где он находится, — сказала Арлетт напряженным шепотом.

— Где находится кто? Твой поклонник? Что ты шепчешь? Он что — в ванной?

— Помолчи, дуралей… Да, ты дурачишься. А я говорю серьезно. Я думаю, что знаю.

— О ком ты?

— Ты знаешь о ком. — Наступило долгое молчание. — Ты еще слушаешь?

— Да-да… тут был один маленький зеленый человечек, но я от него избавился. Рут там?

— Она пошла спать, но я должна говорить потише.

— Дай мне попытаться сосредоточиться. Она сказала что-то?

— Да. Она рассказала историю о том, как Эстер собиралась заняться парашютами, а потом передумала.

— Где, скажи ради бога.

— Где-то в Бельгии… думаю, рядом с Хасселтом. Кажется, это примерно на одной линии с Эйндховеном?

— Да. Заняться парашютами… Ты имеешь в виду — прыгнуть с парашютом из самолета?

— Очевидно. Рут упоминала летное поле. Но сказала, что Эстер поехала туда просто так, понимаешь, чтобы показать ей что-то. Там был какой-то мужчина, и Эстер внезапно передумала, тут же вернулась домой и странно себя вела какое-то время.

— Она разговаривала с этим человеком… Эстер, я имею в виду?

— Рут разговаривала с ним. Эстер отправила ее обратно в машину… а чуть позже пришла сама. Насколько позже? Понятия не имею.

— Как он выглядел?

— Дорогой… Рут же ребенок. Даже если бы я ее спросила, она бы не ответила.

— Извини. Конечно. Заняться парашютами. Это странно.

— Ты считаешь, что тут что-то не так?

— Я не знаю. Но это кое на что проливает свет.

— Значит, ты не знаешь.

— Нет, но может быть, ты узнаешь что-нибудь.

— Не очень весело быть детективом.

— Ты не теряла времени. Это может оказаться самым важным. Ребенок догадывается о чем-то?

— Нет, но она знает, что Эстер была убита. Эти дети знают все. Что ты собираешься делать — поехать туда?

— Разумеется. Все это очень странно — ты же знаешь, что случайностей не бывает.

— Случайность то, что ты должен арестовать отца Рут за убийство ее матери, — сказала Арлетт и расплакалась и тут же так разозлилась на себя, что швырнула трубку, не сказав больше ни слова. Она опустилась на пол у телефонного столика и проплакала минут десять, если не больше.

Тяжело ступив на тротуар улицы Сент-Доминик, Ван дер Вальк с удовольствием огляделся. Впечатляющая, хотя и скучная часть Парижа. Дома, потрясающие безмерным богатством. Он подозревал, что здесь все еще встречались роскошные особняки, последние бастионы привилегий, с огромными садами, с салонами, похожими на пещеры, с полчищами слуг. Все это ему даже нравилось. Больше всего в жизни он ненавидел посредственность… Тут находились в основном административные учреждения, министерства и управления, всевозможные скучные конторы.

Некоторые здания здесь были превращены в многоквартирные дома, так же как в не столь благословенных Богом кварталах, и за их окнами могли жить и небогатые люди: обнадеживающая мысль. И все же от квартала словно веяло самодовольным богатством, начиная с кичливого министерства на Куи-де-Орсэ, высокомерно взирающего с другого берега реки, и кончая Высшим военным училищем, задыхающимся от гнева при взгляде на Эйфелеву башню. А в самом центре квартала располагался «храм генералов» — Дом Инвалидов.

Одновременно это был и ужасный квартал, в котором не найдешь ни одного уютного маленького кафе. И где только сидели шоферы? Не торчали же они в тупом ожидании целый день за рулем этих огромных сверкающих авто с развевающимися на крыльях флажками! Что оставалось делать бедному полицейскому? Устало тащиться целую вечность к перекрестку Распайл или рыскать вокруг Дома Инвалидов. Но там нельзя слоняться без дела — не успеешь моргнуть, как тебя арестуют по подозрению в террористических намерениях. Можно было, конечно, дотащиться до этого ужасного аэровокзала. Он оставил там в камере хранения свой чемодан. Ван дер Вальк, как измученный мул в каменистых Пиренеях, понуро побрел через улицу Буржо и окончательно разминулся с ДСТ. Безмозглое племя. Здесь, как нигде, они должны были роиться, подобно трудолюбивым пчелкам, кишеть сотнями… прежде всего предложить ему бокал шампанского… и услужливо подсказать, кого следующего по сценарию он должен был увидеть. Они достаточно заняты в Голландии! В Марселе люди с «соколиным взором» громко и энергично заявили о себе, в Клермон-Ферране — даже промочили ноги, пока бежали по снегу, а здесь, в центре Седьмого округа, о них не было ни слуху ни духу. Чем еще им заниматься в наши дни, когда больше не существует шпионского гнезда в Фонтенбло, как не проводить с удовольствием недели, расспрашивая разговорчивых полковников из регулярной армии, которых подозревали в братании с американцами? Раздосадованный, он вошел в телефонную будку у автобусной остановки неподалеку от Дома Инвалидов.

— Месье Борза, пожалуйста. — Коричневый человек оставил ему свое имя и номер телефона.

Голос на другом конце провода был молодым и веселым.

— Сожалею, но месье Борза нет в офисе. Хотите, чтобы он вам перезвонил?

— Да, на автобусную остановку. Он будет заинтригован. Отправляюсь в Ле-Бурже, следующая остановка Глазго, а потом, слава богу, буду дома.

— Джентльмен из Голландии?

— Да.

— Где вы остановитесь?

— Понятия не имею.

— Ну, так не годится. Вам необходимо иметь какое-то пристанище. У нас есть одно славное местечко, где мы размещаем друзей. Оно находится за углом от вас, так что такси вам не понадобится. Я позвоню им насчет вас, хотите? Угол Сент-Джордж и Сент-Джеймс. Мы называем его «У английских мучеников». Пока.

Возможно, это была не такая уж плохая идея. Он мог обойтись чашкой чаю.

Типичное для секретной службы место: почти невозможно найти. Никаких обычных вывесок, просто узкая темная арка между двумя витринами цветочного магазина со строгими серыми бархатными занавесками и надписью готическими буквами на картонке «закрыто», чтобы отбить охоту у особо назойливых. Внутри оказались коричневато-красная пещера и пожилой служитель в полосатом жилете.

— Боюсь, что свободных комнат нет.

— Разве вам не звонили?

— Джентльмен из Голландии… прошу прощения.

Его даже не попросили заполнить бланк.

Настроение Ван дер Валька сразу улучшилось, когда он увидел за спиралями из кованых позолоченных цветов в стиле рококо лифт, дверцы которого распахивались при нажатии огромных надраенных до блеска латунных кнопок. Ход был медленный, но превосходно отлаженный и комфортный, в духе эдвардианских времен. Лифт напоминал крошечный «кьюнардер» выпуска 1910 года. Комиссара проводили в небольшую шоколадного цвета комнатку, где даже телефон был поднят с «Титаника». Из окна открывался вид на дворец Бурбонов. Ага, так это здесь депутаты Третьей республики держали своих любовниц. Водопроводная система, напоминающая сервиз веджвудского фарфора, с громким лязганьем пришла в действие. Бледно-ржавая вода приятно бурлила. Здесь висели три громадных полотенца. Эта жизнь приглашала… вступать в ДСТ и шагать в ногу с атомным веком. Завернувшись во все три банных полотенца сразу, Ван дер Вальк снял трубку телефона и сказал:

— Я бы с удовольствием выпил чаю.

И чай был доставлен, в фарфоровой посуде в мелких розочках, исписанным на донышке золотыми буквами словом «Вустер». Горничная, которая принесла чай, благоухала старческими духами с мускусным запахом и держала в руках связку огромных блестящих стальных ключей.

— Мы подумали, что вы можете захотеть почитать газету. И не желаете ли, чтобы выгладили ваш костюм?

Газета оказалась лондонской «Ивнинг стэндарт». Он почувствовал, как его голова словно после трех выпитых подряд больших порций виски нежно взмыла метров на десять ввысь. Чай был крепким и темным, вероятно, от «Фортнам энд Мейсонс». Ван дер Вальк развернул газету, чтобы проверить, как обстоят дела с его акциями на фондовой бирже.

Телефон зазвонил совсем некстати. Раздалось короткое парижское мычание.

— Алло-алло. Устроились удобно? — Голос, который он едва узнал в своем наркотическом трансе, принадлежал тому бодрому молодому человеку в кожаном плаще, который «приходил из посольства».

— Очень. Хочу теперь немного вздремнуть. Пришлите мне меню и девочек около восьми.

— Расскажите мне в двух словах об улице Сент-Доминик.

— Подтверждение. Вы слышали о Марселе?

— Да, нам ввели инъекцию неожиданного интереса, как вы поняли. Согласно общему мнению, к которому пришли прошлой ночью, это должно стать моим детищем, так что я с тех самых пор ношусь по Бенилюксу как сумасшедший.

— Слишком повышенная, черт возьми, умственная активность. Что все это значит?

— Это значит, что после бешеных поисков на болотистой равнине егерь понял, что где-то неподалеку должен находиться кролик. Проблема в том, чтобы найти нору. Один из крестьян думает, что заметил маленький белый хвостик.

— Да, — Ван дер Вальк был встревожен, — но я не хочу, чтобы этого кролика преследовали с выстрелами и шумом… у меня нет при себе ружья. Я предпочел бы, чтобы его приманили капустными листьями.

— Вполне согласен, — успокоили его. — Нас нисколько не интересует пушное производство. Для нас это вопросительный знак карандашом на полях, оставленный на несколько лет. Единственный очень небольшой интерес, который мы имеем, — это взять наш маленький индийский ластик и стереть карандашный вопрос. А теперь я хочу сообщить вам о том, что нечто прибыло к вам вечерним рейсом из Брюсселя. Не нервничайте. Оно платит за все само, поскольку считает, что нужно извлечь пользу быстро. Оно не принадлежит нам. Понятно?

— Понятно.

— Оно воображает, что пользуется нашим полным доверием, поскольку время от времени мы кладем монетку в его потную ладошку. Если нужно, можете им распоряжаться. Надеюсь, что это окажется полезным. Наслаждайтесь жизнью, наслаждайтесь Парижем. Почему бы вам не пообедать в «Лаперузе» — у них такой вкусный картофель? Спокойной ночи.

Ван дер Вальк положил трубку и после того, как швейцар вежливо согласился с ним, что «Лаперуз» — милое, спокойное место, где ему, безусловно, очень понравится, забрался под пурпурное атласное стеганое покрывало и мирно уснул.

Ему достались столик у окна и розовый абажур, и бифштекс из тех, что тают во рту, и та самая замечательная мягкая картошка, и то самое бургундское, которое вытекает прямо из роскошной груди ренуаровской девушки и даже остается еще немного вина, чтобы подать его к рошфору. Кофе тоже оказался отменным, и ночной осенний вид на Сену и Дворец правосудия и парижскую префектуру на другом берегу. Ван дер Вальку стало уютно на душе. Дома, в Амстердаме, местный паб на Принсенграхт не имел ничего общего с этим местом. Жаль, что сюда должен был прийти тот человек и все испортить, а еще хуже то, что придется тратить на него бренди. Надо принадлежать к чему-то столь же отвратительному, как ДСТ, чтобы разбираться в этих людях. Ван дер Вальк был благодарен за возможность восхитительно поспать два часа перед тем, как появилась горничная с его вычищенным и отутюженным костюмом, и за по-настоящему плотный обед, который избавил его от чувства печали и растерянности.

К тому же все было прекрасно рассчитано по времени. Он бездельничал за второй чашкой кофе и затягивался сигарой «Апманн». Она могла быть туго скручена из стофранковых банкнотов — цена, которую пришлось выложить за нее министерству юстиции в Гааге. Так ведь он сэкономил для них стоимость железнодорожного билета из Клермон-Феррана в Париж-Аустерлиц, разве не так?

Этот человек тоже курил сигару, крепкую темную манильскую сигару из Голландии, попавшую туда с Суматры, Бразилии или один Господь знает, откуда еще. И курил он ее каким-то диким способом. Держа мокрую сигару посередине рта, он сильно затягивался, выдыхал и снова ловил дым грязными ноздрями, а затем выпускал его из ушей. Во всяком случае, так казалось Ван дер Вальку, который не в силах был на это смотреть.

Человек был крупным, таким же крупным, как и сам Ван дер Вальк, и более тучным, но двигался проворно и мягко и казался сообразительным. У него были пепельные волосы, очень густые и здоровые, с дорогой стрижкой и изысканной укладкой, и светло-серый костюм, под которым виднелась шелковая кремовая рубашка. Никакого пальто, если он, конечно, не оставил его внизу. Никакого пуловера. Крепкий. Быстрый. Ему, возможно, было лет пятьдесят, а возможно, и не было. Он переговорил с официантом, под праздным взглядом Ван дер Валька подошел, неслышно ступая по сливовому ковру, и склонился с легкой непринужденностью.

— Я знал, что застану вас здесь… друзья дали мне слово. Нет, я пообедал в Орли, но мороженое съем.

Официант стоял рядом, небрежно постукивая кончиками пальцев по меню.

— С ананасом, вишневой водкой и кремом.

— Бренди, мистер?..

— Мак-Линток моя фамилия. Джо Мак-Линток с Дальнего Севера. Не думаю, что у них есть «Гленлив», но бренди — звучит заманчиво.

— Два.

Официант кивнул.

— Рад встрече с другом, — сказал мистер Мак-Линток, сладко потягиваясь. Его грудь под шелковой рубашкой напоминала бочонок. Этого человека можно было принять за бывшего чемпиона по борьбе в тяжелом весе или менеджера очень успешной футбольной команды. Он бегло говорил по-французски, но с трудом заставлял свои губы произносить дифтонги. — Я только что приехал из Брюсселя… прямо как подгадал. Это просто отлично.

Мягкий, низкий и густой голос великолепно подходил для дорогих ресторанов и прекрасно гармонировал с ананасным мороженым, за которое его обладатель с наслаждением принялся. Вокруг разливался аромат вишневой водки. Ван дер Вальк подул, отгоняя облачко дыма. Принесли бренди. Не футбольная команда… хоккейная.

— Друзья сказали, что вы горите желанием встретить парня.

Его лексика тоже не особенно нравилась Ван дер Вальку. Он, казалось, заимствовал ее из шпионских романов и оживил модными словечками, услышанными от диск-жокеев.

— Я ищу человека по фамилии Лафорэ.

— А, вы разговаривать английски тоже. Прекрасно. Прекрасно. Только скажите, я подхвачу… испанский, норвежский, какой хотите. Потрясающий лингвист Мак-Линток. Итак, парень по фамилии Лафорэ… Да, сэр, я кое-что слышал об этом сегодня утром в Брюсселе и сделал один малюсенький — крошечный! — телефонный звонок, потому что решил, что здесь Мак-Линток мог бы провернуть одно малюсенькое, крошечное дельце. Насколько крошечным оно может быть в соответствии с вашим прейскурантом?

— Только за адрес?

— Это то, о чем сейчас идет речь, или я вышел в Атланте вместо Мемфиса? Не подгоняйте меня… у меня нет его прямо сейчас под рукой на листочке бумаги. Но я могу его найти… да, дружище… я могу найти этот кусочек бумаги. Двадцать четыре часа?

— Двадцать четыре часа, начиная с этого момента, — тысяча франков.

Великан сосредоточенно соскребал мороженое со стенок вазочки и облизывал ложку большим розовым языком. Ван дер Вальк потягивал бренди.

— Швейцарских, — заметил он небрежно.

Послышался громкий преувеличенный вздох.

— Вот это да, было по-настоящему вкусно. Не могу устоять, даже если мне это во вред. Не слишком высокая цена за двадцать четыре часа упорного труда, но в такой красоте торговаться было бы неуместно. — Он явно не американец. Так же как, безусловно, и не канадец. О том, что он шотландец, и речи быть не может. — Итак, где?

— Столики в галерее аптеки на Сен-Жермен, — сказал Ван дер Вальк, весьма довольный собой. — У них там великолепное мороженое.

— Между восемью и девятью вечера. Не люблю раздавать направо и налево обещания, мистер, но посмотрю, что смогу сделать. — Он снова зажег один из своих фаллических символов. — Я бы хотел иметь небольшие гарантии. Это лицо… разыскивается полицией? Кстати, я, кажется, так и не представился как положено… Джо Мак-Линток занимается бизнесом в коммерческой авиации, но предпочитает не ввязываться в политику.

— Бальтазар… Артур Бальтазар. Я занимаюсь юридическим бизнесом, мистер Мак-Линток. Я и сам не интересуюсь политикой. Фактически я отношу себя к пацифистам. Но вы же знаете, как называют нас, швейцарцев… Банкиры Европы. А почему мы банкиры Европы? Потому что люди доверяют нам. Они приносят нам деньги, и они приносят нам свои секреты, и у нас есть друзья в самых различных сферах, и мы пользуемся доверием потому, что не даем вовлечь себя в политику и разного рода авантюры. Мы предпочитаем здравые осторожные инвестиции, не слишком рискованные. Кинофирмы, собиратели сокровищ, биржевики — они не обращаются к нам. И мы никогда не выплачиваем авансов. Но при поставке платим немедленно, мистер Мак-Линток, и это чрезвычайно ценно.

— Я вам верю… каждому вашему слову. А когда Джо дает слово, его слово — закон. А теперь относительно этого человека… он довольно молод, да? Я дал бы ему не больше сорока. У него голубые глаза и светлые волосы… симпатичный парень. Я сталкивался с ним пару раз, мне кажется, но это было несколько месяцев назад. Приятный парень. Теперь, конечно, мои гарантии так же надежны, как те, о которых вы говорили, и, когда мы спрашиваем о расценках, наши общие друзья являются лучшими поручителями. Урезание с обеих сторон, такое вот предисловие, — к общей выгоде, добавлю. Вы не задаете мне никаких вопросов, и это очень красиво… да, сэр, очень красиво. И я ни о чем не спрашиваю, но потому, что это почти друг и по-настоящему приятный парень, я иду против своей совести, и мы сделаем все за полторы тысячи, идет?

— Официант… счет… большое спасибо. Значит, вы направляетесь в «Фоли-Бержер»? Могу я пожелать вам очень приятного вечера? Прошу меня извинить, я должен сделать один телефонный звонок.

— Что ж, сэр, я вижу, что вы деловой человек, и я тоже, и мы не будем больше разводить церемоний. Согласен, согласен. Завтра около девяти… нет, благодарю вас, я никогда не ношу пальто. Мне нравится этот вечер, и я позволю себе немного прогуляться, до самого перекрестка с Сен-Жермен. Вы можете положиться на Джо, спросите кого угодно. Значит, договорились. О деле и о времени. Если мне понадобится на несколько часов больше, я не буду делать из этого проблем. Спокойной ночи.

Ван дер Вальк не спеша надел пальто и взял трость. Швейцар вызвал ему такси, и он сказал шоферу: «Континенталь» — твердым швейцарским голосом. Через несколько сотен метров езды вдоль набережной он увидел широкие светло-серые плечи человека, в облаке сигарного дыма направлявшегося медленной, важной походкой в сторону «Одеона». Шофер проехал по мосту через реку, помчался к улице Риволи и резко остановился у «Континенталя».

— Поверните на улицу Кастильон, будьте добры.

Комиссар порылся в карманах брюк, доставая мелочь, вошел в отель, миновал вестибюль и вышел через дальний выход, пересек дорогу, обошел вокруг Тюильри для улучшения пищеварения, перешел через мост и вернулся в свой отель, с удивлением обнаружив, что еще только половина десятого. Ночной швейцар, который оказался не менее учтивым, чем дневной, но более тучным и более доверительным, чем приличествовало быть ночному швейцару, обещал дозвониться до Арлетт к тому моменту, как месье поднимется наверх. За ним не было хвоста… по крайней мере с того момента, как он вышел из «Континенталя», и за это надо было благодарить мистера Мак-Линтока. Он мог даже расслабиться, как дома.

Ван дер Вальк нежно почмокал в телефон, бережно положил трубку, почесал нос и задумался.

У Арлетт интересная новость… она попала в точку.

Этот человек не сообщил никаких новостей — это-то и было хорошей новостью. Бессмысленно раздражаться из-за его привычек, акцента или сигар. Все это не имело значения. Этот человек был просто небольшим индикатором, как сотни других, которые время от времени получали стофранковую купюру от ДСТ. Надежность — полная. Точность — нулевая. Он явно знал Лафорэ и в обмен на деньги — если предположить, что кто-то даст ему деньги, усмехнувшись, подумал Ван дер Вальк, не собиравшийся этого Делать, — он бы передал некую абсолютно подлинную информацию. Правда, она могла быть слегка устаревшей. Этот тип был способен позвонить Лафорэ и заполучить еще некоторое количество франков за новость о том, что кто-то задает вопросы. Потом он был бы очень расстроен тем, что его надули, показывал на еще теплое гнездышко, гордился тем, что был так близок, без конца извинялся бы за эту отвратительную птицу и гарантировал, что непременно проследит за ее перелетом — за небольшую дополнительную плату, конечно.

Конечно, он был слишком зависим от ДСТ, чтобы ловчить. Любой полицейский осведомитель знает, что, как только он решится на какую-либо хитрость, он будет арестован за неблаговидный поступок в течение ближайших тридцати минут.

Было бы интересно узнать, с помощью каких маленьких приемов ДСТ удавалось выкручивать руки таким людям. Всегда имелись такие приемы… Но намек был ясен: «Берите его, если чувствуете, что можете». Другими словами, официальные круги считают, что выполнили свой долг, оказали ему дружескую услугу и теперь могут умыть руки и больше ни о чем не беспокоиться. Они совершенно ничего не имели против Лафорэ, и их интерес к нему в данный момент был чисто академическим. Борза — тот коричневый человек — говорил правду: почему нет? Дело Лафорэ быльем поросло, превратилось в почти забытую историю о каком-то сомнительном деле командиров десантных войск во времена Алжира. Лафорэ не давал о себе знать с 1960 года, а с тех пор много воды утекло.

Чтобы отделаться от этого Мак-Линтока, самое лучшее — неожиданно уехать.

Даже при отсутствии частных самолетов существовало в эти дни одно место, куда всегда можно было без проблем уехать, и этим местом был Брюссель. Он снял трубку:

— Нет ли какого-нибудь ночного рейса на Брюссель?

— Сейчас проверим. Вы только что пропустили его.

— А как насчет поезда? — Ему пришло в голову, что тот противный Мак-Гатри — или как там он себя называл? — мог знать расписание самолетов.

— О да, конечно, какой-нибудь ночной поезд всегда есть — вы легко успеете на него. У вас есть целый час, чтобы добраться до Северного вокзала.

Прекрасно. Этот вокзал, может быть, и не относится к числу его самых любимых, но вполне подойдет.

Бельгия… Оказавшиеся там говорили на недостаточно хорошем французском, с точки зрения бельгийцев, и на недостаточно приличном голландском, с точки зрения фламандцев, поэтому всегда чувствовали себя не в своей тарелке и, подойдя к двери с надписью «Выход» на французском и голландском, испытывали смешанное чувство раздражения и облегчения. Комиссар взял напрокат машину в одной из тех фирм, которые постоянно ропщут на судьбу и обещают всем приложить все старания. Он хотел бы знать, как будет по-русски «Что ж, старайтесь». И к тому времени, как дневной свет начал пробиваться через мерзкую смесь тумана, снега и дождя, он уже находился в глубине Белукаландии. Арлетт придумала это название для лесной глуши Фландрии — мрачной местности, которая мало напоминала и настоящую Голландию, и настоящую Бельгию, а скорее была бы уместной в Курляндском герцогстве, где-нибудь между Литвой и Эстонией.

Бедный старина Лафорэ. Застарелую обиду таил этот уголок, считавший себя ненавидимым Голландией, равно как и Бельгией. Умел ли Лафорэ что-нибудь, кроме того, чтобы быть солдатом? Что у него за семья, дом? Что занесло его в эту дыру? Идея выращивать грибы или заняться другим небольшим бизнесом: держать автомастерскую или маленький отель — что-то вроде того, чему можно было научиться по книгам «Сделай сам» из серии «Экономный дом»?

Он не видел фотографий Лафорэ, но располагал двумя-тремя описаниями, которые во многом сходились. Способности, обаяние, приятная внешность и прекрасные мозги. Что с этого портрета стерли годы? Светлые волосы, слегка волнистые. Он уже мог стать седым, шатеном, лысым или носить накладку из искусственных волос. Фотографии, которые сохранились в архивах Парижа или где-нибудь еще, только вводили в заблуждение. Наверняка на всех них он был в военной форме, которую умел носить. Квадратный подбородок, широкие плечи, свежее, здоровое лицо, из тех, что никогда не выглядят утомленными или желтыми и останутся незамеченными на любой голландской улице. Что делал он здесь, в глуши Лимбурга, среди деревенек с названиями вроде Опоетерн и Неерглаббеек, с ландшафтом, словно сошедшим со страниц одного из ранних романов Жоржа Сименона? Пристрастился к алкоголю? Ван дер Вальк прекрасно понял бы это и воспринял с глубокой симпатией.

Где-то возле Хасселта… Страшно далеко… Детское впечатление, от которого так нелегко отделаться. Дорога на Хасселт? Если ехать из Западной Голландии, это могла быть любая дорога, вьющаяся на юг через полдюжины маленьких голландских городков — Берген, Бреда или Тилбург. Какое-то летное поле — вряд ли их много здесь. Ван дер Вальк подъехал к одному из пограничных постов, где у него был знакомый на таможне.

— Маленькое летное поле… с парашютной школой? Посмотрим на карту. Я знаю почти все из них. Француз со светлыми волосами? Да у нас тут нет никаких французов! Я знаком почти со всеми, кто работает в этих местах. Поинтересуйтесь на противоположной стороне, возле Тернхаута, например. Да, на большинстве таких полей есть таможенные посты — никогда не знаешь, с какой целью поднимаются все эти маленькие самолеты, хотя, конечно, их перемещения легко контролируются. Внутри, как мы говорим, бассейнов больших городов всегда найдется несколько бизнесменов, которые летают на своих частных самолетах — в Англию, Германию и бог знает куда еще. А почему вы мотаетесь по провинции? Вы могли бы все выяснить, позвонив из офиса.

— Это неофициально, — ответил Ван дер Вальк небрежно. — Какое-то предчувствие появилось у меня прошлой ночью… Все равно я уже был в Брюсселе.

— Хотите, я позвоню своему коллеге в Тернхауте? Он лучше осведомлен в том, что касается бельгийской стороны.

— У меня есть смутное чувство, что это именно на бельгийской стороне.

— Главное — четко разделить коммерческие аэропорты, их всего несколько, и небольшие частные летные поля, которых, естественно, десятки.

— Позвоните ему — я бы хотел с ним поговорить.

— …Добавочный семь, пожалуйста… Ван Рузхэм? Соедините с ним, хорошо?.. На поле?.. А, в таком случае я подожду… Привет, Джонни, как обстоит дело с хитрыми уловками?.. Бьюсь об заклад, их стало поменьше, видимость почти нулевая. Значит, у тебя найдется несколько минут? Рядом со мной один мой друг, который проводит полицейское расследование… Нет-нет, неофициально… передать ему трубку?

— Это так, между прочим, — мягко сказал Ван дер Вальк. — Речь идет о человеке, который, как я думаю, находится на административной работе, возможно, на каком-то частном летном поле. Он французского происхождения и может говорить с акцентом. Лет сорока, среднего телосложения, светловолосый, хороший цвет лица.

— Не могу припомнить никого похожего, — с сомнением ответил Джонни. — Конечно, таких летных полей много… Что? О да, парашютные школы — распространенное явление… Все, что может принести дополнительный доход: уроки пилотирования, которые берут для получения лицензии на вождение одномоторных самолетов, — это модное увлечение. Планирующие полеты, конечно. Раньше мы много этим занимались, но теперь, с увеличением коммерческих перелетов, в том числе в Антверпен, большинство таких инструкторов перебрались к востоку… Около Хасселта? Да, два или три, точно не могу сказать: попробуйте Билзен или Маасейк.

Ван дер Вальк приберегал свой главный козырь, и теперь настал момент предъявить его.

— Я располагаю еще одним описанием, более точным, которое может помочь нам. Это крупный мужчина, тучный, одевается броско. Густые седые волосы, загорелое лицо. На вид лет пятидесяти, возможно, выглядит так из-за волос, говорит, что имеет отношение к авиации. Выдает себя за канадца.

— Похоже, что это Конни Десмет… с той разницей, что он не канадец, а бельгиец. Я десятки раз держал в руках его паспорт. Вечно мотается туда-сюда.

— Кто он по профессии?

— Директор компании или что-то вроде этого… я не помню. Из Льежа, по-моему. Но он — пилот, если вы это понимаете под «отношением к авиации», — пилотирует, разумеется, одномоторный самолет.

— Вы мне безмерно помогли.

— Рад это слышать, — удивленный ответ.

Падал снег. Его было недостаточно для того, чтобы целомудренный покров накрыл хмурые земли, но как раз хватало, чтобы мало потемневшие поля выглядели еще чернее. Он нападает еще, но все равно его будет мало. Небо было мрачным, но без желтоватого оттенка по-настоящему снежных туч. День из тех, когда электричество зажигают уже в полдень, когда булыжники выглядят сальными и коварными, когда на всех городских улицах слышен гнетущий рев машин «Скорой помощи».

Ван дер Вальк притормозил на дороге, ведущей к Хасселту, у одного из придорожных кафе. И напрасно. Вид бутылки отвратил его от рома, кофе был таким же сальным и черным, как дорога, люди отрицательно трясли головами с грязными волосами и не могли ничего ему сказать или не хотели, скорее всего. Крестьяне… Но ему повезло: на заправочной станции он встретил бледную девушку с плоской грудью, но с отзывчивым сердцем, да благослови ее Господь.

Это место все равно было трудно отыскать. Ох уж эти запутанные сельские дороги, причудливо петляющие через поля, эти крошечные селения, все с одинаково неуклюжими названиями. За Оверчизериндом и Андерчизериндом неизбежно следовал Нидерчизеринд, и он уже три раза выезжал не на тот перекресток, пока вдруг не оказался на нужном месте — как обычно, его не замечаешь, пока не наткнешься.

Ничего особенного на вид. Одна из обычных маленьких неприметных мастерских, где около двадцати девушек делали детали для ремонта велосипедов, очень распространенных в здешней сельской местности. Такие же, как и везде, старые, незатейливо украшенные фермерские постройки и весьма скромный доход. Дешевенькие металлические ворота, хилые и ржавые, непрочно держались на покосившихся деревянных столбах. На деревянной вывеске виднелась надпись: «ПОЛИГОН АЭРОКЛУБА». Грубо вымощенная дорога вела к группе строений, напоминавших коровник и ригу, которыми они наверняка и были. Он завернул за угол и обомлел. Зрелище было жалкое: широкий лоскут ухабистого, покрытого лужами бетона, обветшалые фермерские дома и три или четыре мастерские в автофургонах с ржавыми крыльями. Но за этим бетонным пятидесятиметровым квадратом, невидимое с дороги, по которой он ехал, стояло довольно большое, сравнительно новое одноэтажное бетонное здание с широкими, чисто вымытыми, с яркими занавесками окнами и зелеными вьющимися растениями на подоконниках. Тут была еще одна вывеска, блестящая, с аккуратными золотыми буквами на бледно-голубом фоне: «ПОЛИГОН АЭРОКЛУБА И ПАРАШЮТНАЯ ШКОЛА». К дальнему концу здания в виде буквы «L» примыкал большой ангар. Ван дер Вальк подошел туда, где возле «фиата» с закрытым кузовом был припаркован сверкающий новенький «даф», и толкнул стеклянную крутящуюся дверь. Широкий коридор с полом, покрытым ковролином. Запах краски и духота помещения с масляным центральным отоплением. Напротив дверь с табличкой: «ПИЛОТИРОВАНИЕ», а по сторонам от нее двери с надписями: «ЛЕДИ» и «ДЖЕНТЛЬМЕНЫ». В правом конце коридора находилась дверь под названием: «ТОЛЬКО ДЛЯ СОТРУДНИКОВ», в левом — «ОФИС». Возле каждой — доска для объявлений. В углу стояла будка телефона-автомата. Он толкнул дверь, на которой было написано: «ПИЛОТИРОВАНИЕ», и оказался на бетонированной площадке, за которой виднелась неровная трава. Перед ангаром были заметны масляные пятна и стоял один из тех самолетов, которые смутно напоминали ему детство и перелет Эми Джонсон в Австралию. Ангар был закрыт. Слева находился стеклянный бокс с пучком радиоантенн и опущенным метеорологическим ветровым конусом на шесте: пункт контроля за полетами, несомненно. Вокруг не было ни души, но все оказалось не таким жалким, как на первый взгляд. В одном конце здания, похоже, находилась небольшая квартира. В другом, где была надпись «ТОЛЬКО ДЛЯ СОТРУДНИКОВ», судя по окнам, располагался клубный бар, который, без сомнения, в погожие дни по уик-эндам наполнялся звуками энергичных мужских голосов и запахом виски, смешанным со сладковатым запахом, доносящимся сюда из раздевалки. Ван дер Вальк вернулся и открыл дверь с надписью «ОФИС». Пол, покрытый пластиковыми плитками, металлические стулья с сиденьями из искусственной кожи, лампы дневного света и женщина, сидящая за пишущей машинкой, но занимающаяся своими ногтями.

Женщина, предпочитающая, чтобы ее воспринимали как юную девушку. Ей было за тридцать, но она вела себя как девчонка, едва рядом появлялись мужчины. Узкие черные лыжные брюки и свитер невероятно яркого оранжевого цвета, которому должны были соответствовать ее ногти после того, как она закончит над ними трудиться. Довольно миловидная на вкус того, кому нравятся такие темные волосы, которые всегда выглядят жирными, как бы часто ни мыли голову. Аккуратно выщипанные брови, оранжевая помада и едва заметные усики. Вопросительный, чуть испуганный взгляд.

— Я не слышала, как вы подъехали.

— Я поставил машину далеко, — туманно ответил он.

Женщина была раздосадована тем, что ее застали врасплох.

— Боюсь, что сегодня нет полетов, — сказала она резко, словно в этом была его вина.

— Естественно, — согласился Ван дер Вальк, — отвратительная погода.

Возможно, это клиент. Следовало сделать шаг навстречу.

— Чем могу вам помочь? — Стандартная вежливость секретарши в приемной.

— Босс на месте?

— Он в Антверпене. У вас к нему дело?

— Я хотел бы поговорить с ним… или с кем-то еще.

Фу! Продает что-то.

— Вы — коммивояжер? — Обычно одет, не выглядел преуспевающим. Почему-то не очень напоминал коммивояжера, но все они были такими разными. — Вы — голландец?.. Нас часто посещают голландские джентльмены. Но вы из Западной Голландии… я слышу это, — кокетливо произнесла она. — Мне кажется, мы вас не знаем, не правда ли?

— Вы тут одна?

Она немного испугалась:

— Разумеется, нет. Главный механик тут рядом, и мистер Боз постоянно заходит… но он очень занят. Не могли бы вы сказать мне, в чем конкретно заключается ваше дело?

— Мистер Боз! — Ну как же он не подумал об этом? «Боз» означает «лес», то ли на голландском, то ли на фламандском, но у них нет лесов во Фландрии. — Я бы хотел встретиться именно с мистером Бозом.

Ей не понравился его взгляд, она поспешно встала и огляделась. Пожалуй, лучше закрыть ящик с печатями и мелкими деньгами.

— Сейчас узнаю, найдется ли у него минутка.

Она прошла, качая бедрами, через внутреннюю дверь в дальний конец здания, в котором, по его представлению, находились чьи-то жилые комнаты. Он ощутил необычное для себя волнение. Лафорэ, в чем он был уверен, не из тех, кто носит при себе оружие. Он и сам не был вооружен. Но все могло сложиться не так просто. У него с собой была его трость. Он зажал ее между колен и начал нервно крутить.

Парень, без сомнения, читал газету, задрав ноги на стол. Он слышал приглушенные голоса. Девушка вернулась.

Она снова обрела уверенность. Мистер Боз, видимо, решил, что он не опасен. И он не был похож на полицейского, правда не на взгляд ДСТ… или мистера Мак-Линтока!

— Он выйдет к вам, как только освободится, — сказала она развязно.

Ван дер Вальк достал сигареты:

— Курите?

— А, французские… нет, спасибо. Я курю только «Лаки». — Это чтобы поставить его на место! Она, возможно, зналась с летчиками, но не с мужчинами, которые ничего собой не представляли. — Да, — сказала она и посмотрела на свою пилку для ногтей, — у нас часто бывают бизнесмены из Маастрихта, Роермонда… даже Эйндховена. У нас шесть собственных самолетов и несколько частных. А мистер… ну тот, что с крупного фармацевтического предприятия, — купил реактивный самолет и собирается держать его здесь. Нам приходится отказывать людям в уроках пилотирования.

— Да что вы. — Он надеялся, что дал ей понять, будто это произвело на него впечатление.

— У нас есть один самолет на продажу, если вас это интересует.

Он нервничал и внезапно почувствовал желание заткнуть ей рот.

— Нет, но я нанимаю девушек, чтобы отправить целый самолет одному нефтяному шейху.

Она бросила на него уничтожающий взгляд и начала громко стрекотать на своей пишущей машинке. Дверь за ее спиной распахнулась, и в комнату вошел мужчина.

Описание нисколько не помогло, но комиссар сразу понял, что это Лафорэ. Он был в спортивном летном костюме. Брюки из плащевой ткани, высокие ботинки, водолазка, куртка-дубленка, небрежно накинутая на плечи, и широкополая фетровая шляпа с высокой тульей. И Лафорэ понял тоже, кто был перед ним… комиссар был в этом уверен.

— Кто-нибудь заходил? — спросил Лафорэ сухим начальственным тоном. Но это было глупо… Он мог спросить об этом там, в задней комнате, разве не так? Хотел обрести уверенность.

Девушка показала движением подбородка на Ван дер Валька:

— Только этот джентльмен, но он не говорит мне, по какому делу.

— О! — Голубые глаза бросили быстрый, острый взгляд. Лицо, с бороздами морщин возле подбородка, было покрасневшим и обветренным, но не обвислым. В этом человеке все еще можно было узнать молодого офицера. — Пит, конечно, закончил проверку того двигателя?

— Он остался доволен электропроводкой или чем-то там. А сейчас пошел попить кофе, я думаю.

— Хорошо. Тогда, Дейзи, проверь, пожалуйста, расписание инструктажа.

Дейзи! Подходящее имя для нее…

— Итак, мистер?..

— Моя фамилия Ван дер Вальк.

Он наверняка читал голландские газеты, которые высокопарно извещали о том, что Хозит, комиссар провинции, возглавлял расследование загадочного убийства. Но он держал себя в руках.

— Может быть, пройдем в бар?

— Прекрасная идея.

За дверью с надписью «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА» никого не было, лишь уборщица протирала мокрой тряпкой пепельницы и смахивала пыль. Но линолеум блестел, и кофеварка сияла в ожидании. Лафорэ снял шляпу. Светлые волосы нисколько не потускнели, они по-прежнему оставались густыми и волнистыми, но были длиннее, чем когда-то. Он не был похож на француза, и его акцент не был французским, скорее голландским, как если бы он был люксембуржцем. Возможно, он таковым и был. Лафорэ слегка наморщил загорелый лоб.

— Виски?

— Немного.

— Столько достаточно?

— Спасибо, лейтенант.

— Стало быть, вы знаете.

— Скорее, случайно узнал.

— Как вы выяснили? Они не были… Мне следовало подумать… особенно побеспокоиться о том… о том…

— О том, что это может перейти границу… нет, не совсем так. Везение, настойчивость, немного дерзости. И поездки. Я не добрался до По, но совсем немного, можно сказать.

— Ваше здоровье.

— Ваше здоровье.

— Кого вы видели?

— Вуазена.

— А! — Он помнил Вуазена.

— Он был удивительно любезен. И очень обеспокоен тем, чтобы не было допущено никакой несправедливости.

— Да, — задумчиво сказал Лафорэ. — Да, он — честный парень.

— Все изменилось, как вы понимаете. Ханой остался очень далеко.

Лафорэ пожал плечами. Это была глупая фраза. Но не для него.

— Они знали, где я был? Я удивлен, что они потрудились узнать.

— Нет. Никто не знал. Я узнал в ДСТ. — Его глаза вспыхнули. — Нет-нет, они не следят и не следили за вами. Просто досье с очень давних времен — существовала некоторая настороженность по отношению к военным в Алжире. — Лафорэ почти улыбнулся. — А вы знаете, как бывает с этими досье? Какой-нибудь не в меру усердный бюрократ обнаруживает их существование и потом хочет поставить штамп и отправить в архив. Они хранились на чердаке все эти годы, а я стал — как вы назовете это? — катализатором?

Лафорэ кивнул. Он был очень спокоен. Возможно, даже слишком. Он выпил немного виски. «А я слишком напряжен», — подумал Ван дер Вальк и тоже выпил немного.

— Поговорим об Эстер Маркс?

— Вы приехали… арестовать меня?

— У меня нет официальных полномочий на это. Вы предпочтете пойти со мной к бельгийцам? Или просто вернуться в Голландию на машине?

— Похоже, вы во всем уверены.

— Я ни в чем не уверен. Если бы я был уверен, я бы прислал фургон с двумя жандармами и предписанием.

— Но я полагаю, что все указывает на это.

— Пока мы не узнаем чего-то нового. Например, вы сможете сообщить мне, где вы были, что делали, что-то вроде этого.

— Сообщить… — Тон Лафорэ был высокомерным. — Вы хотите, чтобы все было подтверждено свидетелями и вещественно.

— Судья захочет. Я только действую исходя из разумной презумпции. Она существует. Я хочу знать больше. Скажем, так было бы лучше для моего дела.

Лафорэ, со стаканом в руке, непринужденно облокотился на стойку бара и пристально смотрел в окно на промокшие поля и бетонную полосу, не проявляя заметного интереса к тому, что говорил или делал Ван дер Вальк. «Вероятно, ему совсем не интересно, — подумал комиссар. — Как там его называли? Человек с фантазиями».

— Я мог исчезнуть, — задумчиво сказал Лафорэ.

— Вы могли создать ряд ненужных проблем, — согласился Ван дер Вальк. — Сомневаюсь, что это стоило делать.

— Вы, похоже, не беспокоитесь? Я ведь здесь среди друзей.

— А какой смысл мне беспокоиться? И какой смысл нам задавать эти вопросы друг другу? Я вынужден официально спросить у вас только одно. Вы убили ее? Фактически я обязан задать вам этот вопрос в официальной форме, поскольку я — комиссар полиции и нахожусь при исполнении служебных обязанностей и под присягой. Франсуа Ксавье Лафорэ, вы подтверждаете, что убили Эстер Маркс Зомерлюст с намерением или без намерения сделать это или планировать такое действие?

— Зомерлюст… Да… Да… Я полагаю, так.

— Какими бы глупыми ни казались такие вопросы, это помогает в конечном счете. Вы хотите сказать, что все не так просто.

Пожимание плечами.

— Именно так. Вы увидите, что мы не будем настаивать на том, что все очень просто. Мы связаны законами военного времени.

— Не будете настаивать? Годы заключения в тюрьме… или в психиатрической лечебнице… какая разница? Зачем говорить об этом? Зачем объяснять? Что это может дать?

— Решение не зависит ни от вас, ни от меня, — резко сказал комиссар. На него смотрели затуманенные глаза, словно в нескольких каплях виски содержалось изрядное количество нембутала. — Вот, возьмите.

— Я не курю, спасибо.

«И мы не совершаем также никаких затейливых самоубийств», — подумал Ван дер Вальк. Пожалуй, надо устроить небольшой разнос этому герою, прежде чем он начнет забаву с отходом. Если захочет валять дурака, пусть подождет, пока мы выйдем из кустов.

— Садитесь сюда, за стол, рядом со мной. Не хочу, чтобы эта глупая девчонка подслушивала у дверей. Давайте сделаем вид, что у нас деловой разговор.

— Она печатает, — с тонкой усмешкой заметил Лафорэ.

— Послушайте, есть лишь один путь в подобных обстоятельствах — это относиться к ним как к соглашению о покупке в рассрочку. Садитесь, и я продам вам страховку от несчастного случая. — Порывшись в карманах, он достал блокнот и ручку. Не совсем подходяще, но вносит легкое чувство реальности… а это сгодится.

— Узнаю голландцев, — сказал Лафорэ спокойно.

— Да. Мы голландцы. Вопрос номер один — почему автоматическое оружие?

Лафорэ сел, оперся локтями о стол, не спеша пошарил в кармане и достал пластину жвачки, медленно развернул ее и сжал крепкими белыми зубами. Эти зубы напомнили Ван дер Вальку об Эстер Маркс. Он не собирался упоминать о Рут, но, если этот парень хочет, чтобы на его голову вылили ведро девяностоградусного спирта, он его получит.

— Так почему пистолет-пулемет? — снова медленно спросил он.

— Он принадлежит тому большому парню.

— Говорите понятней.

— Он любит автоматы. Коллекционирует их. У меня нет ни одного. Это было его недавнее приобретение… он возился с ним однажды здесь на поле. Оставил лежать, и я взял его. Он показался мне подходящим.

— Что вы сделали с ним?

— Принес обратно, сюда, конечно.

— Вы хотите сказать, что он все еще здесь? — пытливо спросил Ван дер Вальк.

— Да здесь полно оружия, — спокойно ответил Лафорэ. — Вам он нужен?

— В будущем. — Спасибо, что он не захотел затевать никаких игр с оружием. Мило с его стороны дать такую информацию! — А кто этот большой парень?

— Он подонок, — холодно сказал Лафорэ. — Если вы и в самом деле хотите найти убийцу Эстер и не откажетесь от дружеского совета, то правильно сделаете, если схватите его. Можете взять и меня, конечно, — добавил он, словно не имело значения, будет сделано так или иначе.

«Позерство», — подумал Ван дер Вальк.

— Не кормите меня баснями. Это ни к чему не приведет. Давайте вернемся снова к вашей поездке. Итак, вы взяли автомат. Вы сели в свою машину. Это ваш «фиат» там, возле дома?

— Это реальный человек. Никаких фантазий.

— И вы обвиняете его? И где же этот зловещий персонаж?

— В Антверпене, хотя может находиться где угодно. Суетится, все скупая подешевле и продавая подороже.

— И он живет здесь?

— Он владелец этого места. — Лафорэ снова пристально посмотрел в окно. — И простите меня за то, что я лгал — он не в Антверпене. Он уже приближается.

Ван дер Вальк не сводил с него глаз.

— У него есть сани и северные олени?

— Послушайте.

Снаружи послышался гул небольшого самолета. Гул стих немного, пока самолет разворачивался, и снова усилился, когда самолет коснулся земли, потом перешел в рев и резко оборвался.

Ван дер Вальк и Лафорэ посмотрели друг на друга. Лицо одного было прочерчено резкими морщинами, лицо другого, безмятежное, спокойное, совсем не походило на лицо человека, который только что сознался в убийстве своей бывшей любовницы. Скорее его даже забавляло происходящее.

— Вот и большой парень, — сказал он тихо.

Ван дер Вальк взглянул в окно. Современный проворный небольшой самолет, ярко раскрашенный, оборудованный техническими новинками, новейшими приспособлениями и со всевозможными удобствами для четырех пассажиров. Массивная фигура, вальяжная и внушительная, появилась из кабины с ловкостью игрока в гольф и зашагала важной походкой. Напряженная жесткость на лице Ван дер Валька сменилась широкой ироничной улыбкой. Легкие мягкие шаги послышались в коридоре и проследовали в офис. Лафорэ неторопливо поднялся и достал из бара бутылку виски.

— Нет, спасибо, — отказался комиссар.

Лафорэ остался стоять, держа руки в карманах, с видом заинтересованного зрителя. Раздались невнятные голоса, сначала шутки, потом вопрос: «Никто не звонил?», неожиданно голоса стали громкими и совершенно стихли. Мягкие шаги зазвучали тверже, а потом тише на ковровом покрытии коридора. Дверь скрипнула.

— Доброе утро, мистер Мак-Линток, — ласково сказал Ван дер Вальк.

— Мистер Мак-Линток, — сказал Лафорэ насмешливо.

Большой человек застыл на мгновение, оценивая происходящее. Его густые серебристые волосы выглядели столь же пышными, но гладкое, тронутое загаром лицо казалось постаревшим лет на десять и намного противнее. Он медленно подошел к бару, извлек бутылку виски и, взяв стакан, долго рассматривал на свет, чтобы убедиться в его чистоте. Ван дер Вальк чиркнул спичкой, зажигая сигарету.

— Вы явно приятно проводите здесь время. Как я был прав, когда задумался над тем, какую цель вы преследуете… мистер Бальтазар.

— Вы знакомы? — спросил Лафорэ, не выразив ни малейшего удивления.

— Он шпион, мой мальчик. Называет себя Бальтазаром и утверждает, что он швейцарский адвокат. Он интересуется тобой, на случай, если ты этого не знал. Французы вдруг заинтересовались тобой… Что ты замышляешь, а? Я не знаю, как он напал на мой след, хотя могу догадаться. Я не знаю, как много ему известно, поэтому я немного его обманул: подумал, что лучше я вернусь сюда и предупрежу тебя, что ДСТ предлагает деньги за то, чтобы узнать твое местонахождение. — Он извлек одну из своих сигар и зажег ее. — Обычное дело. Ты знаешь меня — я достаточно долго живу на свете, чтобы догадаться, как справиться с этим. Протянуть ему кусочек сыра, но, судя по тому, что я сейчас вижу, кто-то захлопнул ему рот.

— Его фамилия вовсе не Бальтазар, и никакой он не швейцарец, — проговорил Лафорэ. — Его фамилия Ван дер Вальк. Он голландский полицейский.

Свирепое выражение мелькнуло в настороженных серых глазах. Великан осторожно вынул сигару изо рта и сказал:

— Так-так-так.

— Это просто вопрос того, чтобы встать пораньше, мистер Мак-Линток. Говоря вашими же словами, купить небольшие гарантии.

— Я заинтересованный зритель.

— Несколько больше, чем это.

Великан улыбнулся, поднял свой стакан, сказал: «За удачу» — и выпил.

— Бросьте. Я не должен вам ничего говорить. Такие, как вы, всегда блефуют, когда не знают, что делать дальше. Что вы имеете против Боза — Лафорэ, если угодно, — я не знаю и знать не хочу, но у вас нет ничего против меня. Никто не заставит меня говорить правду кому-то, кто сует свой нос в чужие дела.

— Я думаю, что вы могли бы стать свидетелем. Я даже думаю, вполне вероятно, что судья захочет, чтобы вы рассказали правду, которая, в чем я уверен, причинит боль, хотя и не приведет к летальному исходу, мистер Десмет, — ведь вы мистер Десмет?

— Это моя фамилия, мистер Ван дер Вальк. Вы начали спрашивать — так продолжайте. Конни Десмет, обыкновенный бизнесмен, и ничего больше. Наводите справки где угодно — в Брюсселе, Антверпене, — получите тот же ответ. Ничего нет против него — обыкновенный бизнесмен.

— А в Париже? Я заранее знаю, какой ответ получу там. По совместительству информатор, в чью потную ручонку ДСТ время от времени бросает монетку… что я и сам периодически проделываю со своей маленькой бригадой, которая сообщает мне новости о соседях. Так давайте не будем больше притворяться.

— А кто это отрицает? — сказал Десмет, подливая себе виски. — В этом нет ничего незаконного. Я бизнесмен. Я держу ухо востро. Узнаю, что кто-то разыскивает человека по фамилии Лафорэ. Будучи его другом, я подумал, что хорошо бы узнать немного побольше, чтобы предупредить его в случае необходимости.

— И выяснить, за сколько можно его продать.

— Ты знаешь, сколько он предложил? — презрительно заметил Десмет, обращаясь к Лафорэ. — Какую-то жалкую тысячу франков за то, чтобы узнать, где ты находишься. Крохоборы.

— А сколько бы тебя устроило? — спросил Лафорэ с интересом.

— Около двух, — предположил Ван дер Вальк. — Да, он был готов предупредить вас, чтобы получить еще одну тысячу, сказав мне, куда вы уехали. Он собирался удрать снова в Париж, где я долго сидел бы и ждал его. То, что я оказался здесь, явилось для него легким сюрпризом.

Он надеялся разозлить этого большого человека, чтобы толкнуть его на безрассудный шаг, но похоже, такие оскорбления были ему нипочем. Он, вероятно, привык к куда более худшему.

Лафорэ развернул новую пластинку жвачки.

— Вот было бы здорово, — сказал он.

«Удивительно, как он расслабился», — подумал Ван дер Вальк. Десмет просто расслабился, как игрок, который заключил пари, обезопасившее его от проигрыша. Но Лафорэ больше нисколько не беспокоился. Ему нечего было терять.

— Хорошо вы его «раскусили», — продолжал Лафорэ, словно этот великан не стоял здесь, за стойкой бара, на расстоянии вытянутой руки от него. — Он всего лишь мелкий посредник. Обаятельный парень. Взбитые сливки, когда надо угодить девушкам, и много сыра для любого мужчины, который может клюнуть. Не надо недооценивать его. Он создал свой бизнес из ничего. Я никогда не зарабатывал здесь больше того, что нужно для моего существования. Он нанял меня в качестве администратора… и инструктора по парашютному спорту, конечно. Он одаренный, умный. У него есть лицензия на пилотирование грузовых самолетов, и у него дружеские отношения со всеми местными «шишками». В настоящее время он начал подниматься вверх по лестнице и делать настоящие деньги и уже готов сбросить меня с корабля, потому что теперь легко может найти мне замену. Он проделал немалый путь. Хотите знать, что есть на него у ДСТ? Он бывший легионер — да, там я с ним и познакомился. Мы — бывшие товарищи. — Слово «товарищи» было произнесено с необычайным сарказмом.

Десмет и Ван дер Вальк спокойно слушали.

— Он дослужился до сержанта. — Лафорэ выплюнул жвачку и выбросил ее в пепельницу. — Всегда наготове, всегда на месте, всегда с улыбкой. Но он был казарменным законоведом, знал все подходы. Старался не упустить главный шанс. Быстро соображал, как угодить вьетнамцам, потому что, понимаете, он ничего не был должен французам. Он был в толпе Карла Великого, когда немцы искали сочувствующих… поступил на военную службу, как только ему позволил возраст. Очень проницателен.

— Я не забуду тебя, мальчик, в своем завещании, — с выражением сказал Десмет, — мальчик-офицер, сильный мальчуган-парашютист, который прокрался в пещеру на «Доминик».

— А это то, что он имеет на меня, видите, — сказал Лафорэ, улыбаясь, Ван дер Вальку.

— Ошибаешься, я располагаю немного большим и думаю, что это как раз то, что нужно этому полицейскому, чтобы арестовать тебя за убийство.

Лафорэ рассмеялся ему в лицо:

— Ты опоздал, великан. У него есть все, что ему нужно.

Десмет затянулся сигарой и не спеша все обдумал.

— Где ваши полномочия? — неожиданно спросил он Ван дер Валька. — Вы находитесь на моей территории, и я могу вышвырнуть вас отсюда, как только захочу.

— Разумеется, можете, — прозвучал мягкий ответ. — Но это была бы неверная тактика. Я имею специальные полномочия от министерства юстиции в Гааге, при которых французы, бельгийцы и все, кто угодно еще — я не знаю точно, сколько горючего в ваших цистернах, — должны сотрудничать. Предположим, что я захочу, чтобы вас забрали четыре жандарма с фургоном — один телефонный звонок, и это произойдет всего через четверть часа.

— На каком основании?

— О, у меня с полдюжины оснований, — весело ответил комиссар. — Препятствие отправлению правосудия; соучастие в побеге; укрывание преступника, объявленного в розыск; попытка подкупа должностного лица, находящегося при исполнении… мне продолжать?

Десмет был ошеломлен такой дерзостью.

— А какими доказательствами вы располагаете? Чем докажете хоть одно из этих обвинений? Я вызову сюда своего адвоката, который в течение пяти минут появится здесь и предъявит вам иск за противоправный арест и заведомую клевету.

— Попытайтесь, и мы посмотрим, что из этого выйдет, — сказал Ван дер Вальк. — Мы сможем держать вас месяцы, сынок, топить в дерьме, и никто ничего не узнает. Станете помехой для всех сборищ старых дружков, всех бизнесменов Антверпена и Брюсселя, игравших в покер с Честным Мак-Линтоком с Дальнего Севера. Они дважды подумают в будущем, стоит ли позволять вам покупать им виски.

— Вы могли бы поступить гораздо лучше, — заметил Лафорэ, воспользовавшись паузой. — Спросите его, где он встретил Эстер Маркс с месяц назад.

— Вы знаете?

— Конечно. То, что она мне не рассказала — не хотела причинять мне боль, — рассказал он. Наслаждаясь каждой секундой этого.

Десмет, который уже в третий раз наливал себе большую порцию виски, медленно переводил взгляд с одного на другого. Он спокойно взвешивал все, подсчитывая, сколько вреда это может ему причинить. Пока все сводилось лишь к оскорблениям…

— Конечно, — учтиво согласился он наконец. — Что ты там бормочешь? Говори прямо! Мальчик-солдат все эти годы старался избавиться от комплекса неполноценности. Говори, мне будет очень интересно. У меня такое чувство, что это твои последние минуты, парнишка. Ты проведешь остаток своей жизни за решеткой, независимо от того, что ты сейчас делаешь или говоришь. Тогда как Конни Десмет собирается выйти свободным человеком, и, какие бы скандальчики ты ни пытался выболтать, люди это забудут. Они всегда все забывают. Разве ты не знаешь? Ты можешь делать все, что угодно, — все, что угодно! — через пару месяцев они все забудут. Вот что удобно в людях — они гибкие. Только слюнтяи, вроде тебя, ничего не забывают, они слишком, черт возьми, глупы, а потому помнят то, что другие забыли.

«Как у них развязались языки, — подумал Ван дер Вальк, — и все потому, что было выпито слишком много виски для одиннадцати часов утра. Надо постараться во что бы то ни стало это поддерживать, а там посмотрим…»

— Расскажите мне, — сказал он. — Не торопясь.

Эстер делала покупки в Роттердаме. Примерно каждые четыре месяца она на целый день приезжала на машине сюда или в Амстердам, оставив Рут готовый обед, и возвращалась домой лишь поздно вечером. Из таких вылазок она всегда старалась привозить неожиданные подарки и помимо хлопчатобумажного нижнего белья и пуловера, купленного по скидке, обязательно дарила Джозефу либо яркую спортивную рубашку для уик-эндов, либо какое-нибудь новое средство для чистки или ремонта машины, либо одну из его излюбленных кожаных вещиц: новый ремешок для часов, новую обложку для удостоверения личности, искусно сделанный маленький футляр для зажигалки или авторучки. С Рут не было никаких проблем: набор для прически кукол, комплект миниатюрных туалетных приборов. Всегда находилось что-то, о чем девочка вздыхала весь последний месяц и что встречала с радостными возгласами, забыв об обеде в одиночестве и томительном вечернем ожидании, пока Эстер в час пик пробивалась обратно. И хотя Джозеф всегда беспокоился, Эстер была превосходным водителем с быстрой реакцией и трезвой головой.

Для нее самой на самом деле это был лишь повод. Походы по магазинам не были ей так уж интересны. Безусловно, в крупных универмагах ассортимент шире и вещи изящнее, чем в магазинах рядом с домом. И в маленьких дорогих бутиках продавались маленькие дорогие платья — о да, там было на что посмотреть, а Эстер любила одеваться. Но она редко баловала себя, и дело было не только в цене. Все это было слишком нелепо. Время от времени она принаряжалась просто ради собственного удовольствия, даже только для того, чтобы пойти в салон и сделать прическу, или отправиться в кино, или просто побездельничать дома, слушая пластинки…

Она могла купить себе шарф или пару перчаток. Она ездила туда скорее ради того, чтобы почувствовать атмосферу. Это давало ей возможность ощутить свою причастность к людям, вращающимся в более широком мире, пообедать в настоящем ресторане, а не в какой-то закусочной, поесть пирогов, выпить полбутылки приличного бордо и заставить суетиться официанта. Это, конечно, был не ханойский «Метрополь», но там… она не хотела, чтобы было как там. Она слишком хорошо знала, что мечты — это наркотик посильнее опиума, и они так же вызывают привыкание. Может, она и была в итальянских туфельках, и благоухающая духами, и в накинутом на плечи пальто, которое стоило больших денег, но она не воображала себя генеральской женой. Эстер Маркс твердо стояла на земле. Точно так же она ходила в бакалейную лавку на углу. С чувством собственного достоинства. И старая «симка» была всегда безупречно чистая и отполированная. Это была машина Джозефа Зомерлюста, а не какая-то еще.

Было около шести в этот по-летнему прекрасный вечер. Прохладный ветер дул между домами, но так всегда было в Роттердаме. Она поставила машину в нижнем конце Лийнбаан, специально с таким расчетом, чтобы можно было сразу, без всякого маневрирования, влиться в поток машин. Черт, какой-то хам втиснул свою широкую американскую задницу туда, где совсем не было места, и его переднее крыло загораживало ей выезд, так что теперь ей не удастся выехать, не поцарапав краску, а она скорее расцарапает почти новенький «додж», чем гладкую, как шелк, только что отполированную «симку-ариану». Бельгийский номер — ну конечно! Ага, вот и он. Похож на директора какой-нибудь компании со своим большим черным портфелем. Какая отличная мягкая кожа. Джозефу бы такой, да только на черта ему портфель!

— Боюсь, что вы заблокировали меня. Не подадите ли немного назад?

— Простите, госпожа, простите. Приходится парковаться там, где удастся, как видите… о, да это, никак, Эстер!

— Простите… Ах, Танг. У тебя такой солидный вид, что я не сразу тебя узнала. Ну и ну, «додж-дарт»… Бьюсь об заклад, что ты по-прежнему торгуешь пенициллином.

Раскаты смеха.

— Все та же прежняя Эстер, всегда всех поддевающая. Да ради бога, девочка, оставь эти машины… вдруг они подружатся и произведут на свет малышку. Как называется гибрид «доджа» и «симки»?

Эстер засмеялась. Танг — человек, способный втереть очки и заболтать кого угодно.

— Микки Маус, которого создаст «Дженерал моторс».

— Пойдем выпьем чего-нибудь.

— Ну, если только одну рюмку, чтобы дать тебе возможность извиниться по всем правилам.

— На той стороне улицы есть местечко, где подают французский ликер. Пошли.

Он не врывался в квартиру. Он терпеливо ждал, один Бог знает, сколько времени, возле дома. Целыми днями, как она поняла.

— Эстер. — Он произнес это едва слышно. Но эпизод с Десметом по крайней мере заставил ее выйти из оцепенения. Ей не надо было изображать из себя краснеющую от смущения домашнюю хозяйку. Она могла спокойно смотреть на него, спокойно, по-человечески, общаться не цепенея и не открывая и закрывая судорожно рот, как подцепленная багром рыба.

— Тебе не следовало приходить сюда.

— Я знаю. Но я должен был. Ты понимаешь?

— Да. Но не здесь. Я встречусь с тобой… через час. Хотя нет… вечером. В девять вечера. — Джозеф будет занят, то ли стоять на карауле, то ли в пожарном пикете или еще где-то.

В конце концов, он сам заговорил об этом. И сразу же понял по выражению лица Конни, что был простаком. Кем он всегда был, как не киркой и лопатой? Конни Десмет был мозгом. Он знал, как обойти законы и как заполучить с помощью лести десять тысяч франков. Он знал, как выбить почву из-под ног очень расчетливых бизнесменов, равно как и заставить девчонок принять горизонтальное положение. А главное, он умел ждать, никогда не торопиться в делах, никогда не показывать своего нетерпения, или нервозности, или того, что находился в стесненных обстоятельствах. Хороший бизнесмен, не упускающий ни одной мелочи, которая в какой-нибудь прекрасный день могла стать ценной. Надо приберечь ее до поры до времени, позволить ей вырасти в цене, а когда на нее появится спрос, совершить выгодную сделку. Лафорэ никогда не удавалось такое. Он не умел этого делать.

Когда Лафорэ наконец упомянул имя Эстер, он понял, что Десмет спокойно ждал этого момента, который рано или поздно должен был наступить. Десмет играл с ним, как кошка с мышью.

«Неужели Конни играл так со мной все эти годы?» Лафорэ вдруг почувствовал, что не знает ответа на этот вопрос и не имеет больше под ногами твердой почвы.

Они пили вдвоем кофе: тихое утро ранней осени, когда колючий восточный ветер превращает росу в изморозь и посылает длинные бледные солнечные стрелки сквозь белый туман. Лафорэ жарил в электрическом тостере вчерашний хлеб. Десмет с натертыми тальком толстыми волосатыми плечами доставал из пакета чистые вещи, полученные из прачечной.

— Время от времени я удивляюсь тому, — медленно проговорил Лафорэ, размешивая кофе, — что существует возможность — я хочу сказать, это мало вероятно, но всегда может произойти — встретить кого-то из своего прошлого. Это забавно. Ты знаешь, насколько изменился сам и как все другие должны были измениться, и вдруг видишь лицо, которое когда-то было тебе знакомо. Например, слышишь вдруг, что кто-то говорит по-французски во Фландрии, и думаешь, кто бы это мог, черт возьми, быть. Кажется, что кто-то из совершенно другого мира.

— Ты говоришь об Эстер Маркс? — спросил Десмет небрежно, ловко вдевая толстыми пальцами запонку в манжету. — Да, я налетел на нее несколько дней назад в Роттердаме. Она живет где-то здесь, на побережье. Мы немного почесали с ней языками на парковке, и я предложил: «Выпьем по рюмке за старые добрые времена» — за те старые добрые времена, о которых всегда думаешь и которые так же важны, как картошка, которую выбрасываешь потому, что она подмерзла.

— Чем она сейчас занимается?

— Ну вот — ты заволновался и сразу загрустил.

— Перестань, Конни.

— Она замужем за одним лоботрясом из голландской армии, представляешь?

— Ну и что? — спросил Лафорэ, не скрывая раздражения. Свойство Конни всегда и все обо всех знать неизменно раздражало его. Это было нелогично — ведь он страшно хотел узнать…

— То, что в те времена — только ты не обижайся, старина, я ведь помню, что ты сопровождал ее повсюду в Ханое, — никто рангом ниже офицера не интересовал этих девчонок. Каждый занимает подобающее ему место, как я всегда тебе говорю. Выйти замуж за какого-то сержанта технической службы — как можно так опуститься?

— Ты знаешь, она же объявилась здесь с неделю назад. Когда увидела меня, сбежала, что вполне естественно. Ты никогда не испытываешь замешательства, а другие люди испытывают.

— Ну и что из этого? Да, Дейзи говорила мне. Ты хочешь сказать, что растерялся?

— Немного. Как-никак, неловкая ситуация. Я думаю, что ей стало любопытно после того, как она встретила тебя. Она… как бы это сказать… была смущена. У тебя железные нервы. Удивляюсь, как ты можешь быть таким бесчувственным.

Десмет спокойно пил кофе.

— У меня есть свои слабости, как и у всех, — но, когда я понимаю, насколько они глупы, я стараюсь избавиться от них. Солдат или генерал — все сейчас равны, разве не так? Посмотри на слабости других — вот мой девиз. Не демонстрируй свои. Ты не нальешь мне еще кофе? Да, — продолжал он. — Я повеселился, встретив эту маленькую Маркс, — забавная девчонка. Я немного пошутил с ней за рюмкой, спросил, почему бы ей не приехать сюда и не поучить некоторых наших жирных клиентов прыгать с парашютом так, чтобы у них душа не уходила в пятки. Я не знал, что она воспримет это так серьезно. Наверное, скучает по тем старым добрым временам, когда она была в каком-то смысле героиней.

— Черт возьми, Конни, — взорвался Лафорэ, — зачем ты сделал это, прекрасно зная, что я не приду от этого в восторг?

— Ну, Фрэнки, — притворно извинился Конни, — я совсем не собирался расстраивать тебя. Да будет тебе, братишка. Такой давний скандал… Эта маленькая бабенка смешала тебя с дерьмом однажды… ты сам мне говорил, да и слухи до меня доходили… только кому это интересно сейчас? Хватит уже. Нельзя же ездить по миру и бояться встретить кого-то. Посмотри на себя — уверенно идешь в гору. Как и я. Уважают ли нас? Несомненно. Несмотря на то что мы начинали с нуля? Вовсе нет. Благодаря этому скорее. Похваляемся ли мы теми временами, когда нам нечего было есть, кроме картошки? Не то чтобы похваляемся, но и не стыдимся этого тоже. Что сейчас представляет собой эта девчонка? Столько лет прошло, а все те же нарядные модные брючки и вздохи о старых добрых временах, когда можно было определить по погонам большого человека. Ты удивлен, зачем она приехала сюда? Попытка доказать, что ей не перевалило уже за сорок. Снова пережить молодость. Развлечься. Она дала мне свой адрес — вот, хочешь? — Он порылся в карманах и вытащил помятый конверт. — Он мне не нужен — у меня есть другая рыбка, чтобы пожарить. Будет твоей завтра, если захочешь. Упадет тебе в руки, как спелая слива. Ты должен попытаться, правда. Ты всегда был не слишком уверен в себе. Наставь рога этой голландской армии. — Десмет засмеялся своей веселой шутке и закончил завязывать галстук. — Ладно, мне пора идти. Я тебе говорил об этом «Пайпер Навахо»? Парень все еще колеблется. Я не выпускаю его из виду. Собираюсь будто невзначай появиться в Аахене, и если цена будет подходящей… а я уж постараюсь, чтобы так было… А?

Десмет снова наливал себе виски. Было это в пятый раз или только в четвертый? Ван дер Вальк потерял счет. Да это и не имело особенного значения, учитывая, какие порции это были!

— Самый большой бред собачий, который я когда-нибудь слышал, — произнес Десмет высокомерно.

— Вполне согласен, — очень вежливо ответил Ван дер Вальк. — Хотите сказать, я думаю, что у него все смешалось в голове. От раздумий стерлась грань между реальностью и вымыслом. Сейчас он говорит неправду, но и сам этого не сознает. Он сам во все это верит. Примерно так?

Какое-то время Ван дер Вальк спокойно разглядывал Десмета под монотонное повествование Лафорэ, полное печали и замешательства. У него был талант, у этого парня! Из него получился бы хороший полицейский… из тех, кто берет взятки… Он мог легко представить, что этот коварный тип с его убедительной сердечностью, с его инстинктом мог найти правильные слова и тон, чтобы подсунуть что-то такому человеку, как Зомерлюст, которого наивность и особая честность военного делала беззащитным перед подобными людьми. Десмет мог бы продать ему страховку, подержанный автомобиль — все, что угодно.

— Самое интересное заключается в том, — начал комиссар осторожно, почти педантично, — что, разумеется, любой из вас мог убить Эстер Маркс. — Наступила его очередь удостоиться высокомерного взгляда Десмета. — У нас нет вещественных доказательств.

— Не говорите глупостей — он подтвердил все!

— Спектакль, — холодно произнес Ван дер Вальк. — Такое распространено. Он чувствует себя виноватым, каким всегда чувствовал себя. Теперь, когда он получил какую-то возможность сознаться в том, что он считает достаточно трагическим, он только рад этому.

— Вы хотите сказать, что не верите ему, — скептически сказал Десмет.

— Мистер Десмет, вы человек неглупый и опытный.

— Да, я такой.

— Но если бы вы слышали столько ложных признаний, сколько их довелось услышать мне, вы были бы менее уверенным.

— Господи, но он же был там.

— И вы тоже. Вы оба знали, где найти ее, были осведомлены о перемещениях Зомерлюста, могли организовать покушение без всяких препятствий. Вы оба знали об оружии, могли взять его, имели доступ к нему.

— Но, — глубокий хриплый голос неожиданно повысился, готовый сорваться, — а как же насчет мотива? Он имел все основания. А у меня-то какой мог быть мотив, скажите, бога ради? Эта женщина значила для меня не больше, чем обгоревшая спичка.

— Ну, что касается этого, — сказал Ван дер Вальк почти смущенно, — я мог бы очень легко спрогнозировать для вас мотивы. Взять хотя бы одно только ваше непомерное тщеславие. Я начинаю понимать Эстер. Она осознала… вполне вероятно, только в тот момент, когда вы напоили ее виски и толкнули… что вы были куда более презренным человеком, чем тот, в кого она однажды стреляла и кого могла убить. Она могла — и, по моему убеждению, сделала это — найти резкие слова, чтобы поставить вас на место. Это только мои предположения, и они не имеют значения. Вы сами это знаете. Вы — человек самонадеянный. Возможно, это и делает вас одновременно напористым продавцом и искусным актером. К счастью, это не мое дело.

— Вот и я бы сказал, что это не ваше дело, — прорычал Десмет. От поглощенного в несметных количествах виски его глазки заплыли. Покрасневшие и злобные, они искоса смотрели на Ван дер Валька, словно пытаясь вычислить, действительно ли этот безумец верит в то, что говорит.

Лафорэ, казалось, был полностью поглощен собственными туманными видениями. Его голова склонилась вперед так, что белокурые волосы закрыли по-юношески свежее лицо. Психологически незрел и т. д. и т. п., подумал Ван дер Вальк раздраженно. Хотя внушает странную симпатию. Он ненавидел эти жаргонные словечки, такие гладкие и сочные, но, к сожалению, неточные и расплывчатые. Лафорэ за последний час стал реальнее, чем тот солдат, у которого были видения и над которым издевался доктор, глумился тамбурмажор и который убил свою Марию, не отдавая себе в этом отчета и сам того не ведая…

— Существуют и другие гипотезы, — продолжал комиссар тоном, ставшим грубо веселым, почти вульгарным. — Было бы вполне позволительно предположить, что Десмет убил эту женщину вполне расчетливо, осознавая, что действует из чистейшей трусости. Лафорэ был полезным орудием, без сомнения, но он потерял свою ценность, а кроме того, постоянно напоминал об Эстер Маркс, живой или мертвой. Десмет постоянно держал ухо востро, как он сам говорил о себе. Одной из его подстраховок, равно как и способом получения небольших доходов, было то, что он действовал как информатор ДСТ. Очень неплохо придумано. Огромный фламандец, очень патриотичный — он ненавидел французов. Он всегда ненавидел Лафорэ, так же как всегда ненавидел и Эстер Маркс. Он сотрудничал с вьетнамцами и закончил тем, что его с позором выгнали из легиона. Бесконечные громогласные заявления о том, что прошлое ничего не значит для него, свидетельствуют только об обратном: оно гложет его больше, чем он сам думает. Французы несут ответственность за многие прошлые унижения. Но было бы мудрым побывать в их лагере — таком, как Дьенбьенфу. Когда Десмет услышал, что ДСТ по каким-то своим таинственным причинам стало проявлять интерес к Лафорэ, он решил, что пора отделаться от неудобного сообщника.

Десмет втянул огромную голову в массивные плечи и сильно дохнул перегаром через стойку бара.

— Очень мило, очень сложно, очень причудливо. — Его кулак тяжело опустился на пластиковую поверхность стойки. — Все это — одна болтовня. Докажите, единственное, о чем я прошу, докажите это.

— Вы не совсем четко представляете себе функции комиссара полиции, — любезно сказал ему Ван дер Вальк. — Доказательство — это юридическая категория. Моя обязанность — предоставить человека судье. А судья потом решит, есть ли тут судебный прецедент.

Великан немедленно вернулся к своей прежней вкрадчивой льстивой манере:

— Послушайте, то, что вы тут говорите, слишком сложно и запутанно для такого простого человека, как я. Я бы сказал, что все, что вы тут наговорили, — чистейшая фантазия, и буду настаивать на этом — это ведь мое право, не так ли? Если вон тот парень решит подтвердить, что совершил кучу убийств, — это его личное дело. Ни один судья не будет задерживать меня на основании того, что вы тут нагородили. Он убил ее. Вы предубеждены против меня — ладно, я согласен, что не святой, ну и что из этого? Вы пытаетесь повесить все на меня. Нет, друг, не выйдет.

Ван дер Вальк встал, распрямил плечи и взглянул этому человеку прямо в глаза.

— И снова вы правы, Десмет, — очень серьезно сказал он. — Но тут есть одна вещь, на которую судья не сможет не обратить внимания. Одна вещь, которая беспокоит меня с того самого дня, когда меня позвали взглянуть на тело Эстер Маркс. Она была убита профессионально, хладнокровно — и чисто. Убийца подумал о том, чтобы дождаться трансляции по телевидению шумного гангстерского сериала с многочисленными взрывами и стрельбой, который мог — и в какой-то степени так и было — заглушить произведенный им шум. Все произошло не спонтанно. Все было запланировано. Шум все-таки услышала соседка, живущая через площадку. Она подумала, что госпожа Зомерлюст упала с лестницы или с ней случилось что-то еще, и, будучи доброй душой, пошла посмотреть, в чем дело. Она постучала в дверь. С потрясающим хладнокровием убийца открыл дверь, спрятался в ванной комнате, расположенной прямо за этой дверью, подождал, пока напуганная соседка неуверенно пройдет в гостиную и оцепенеет там от ужаса, — и спокойненько выскользнул из квартиры, как и рассчитывал.

Я не склонен обвинять в этом Лафорэ, как не поступит и судья. Но я склонен обвинить вас. Согласится ли с этим судья — посмотрим. Возможно, он встретится со свидетельницей, которая видела вас. Так что придется вам смириться с этим — я забираю вас обоих. — Он подошел к двери и открыл ее. — Не вздумайте совершать ошибку и бежать. Бежать вам некуда. Что касается вашего самолета — будет объявлена всеобщая тревога, и не пройдет и трех минут, как вас засечет радар. Вон там — телефонная будка. Будьте мужчиной и не мешайте мне.

Комиссар пересек холл, вошел в офис и предъявил свой жетон оторопевшей молодой женщине:

— Комиссар Ван дер Вальк, криминальный отдел голландской полиции. Позвоните в местный полицейский участок, попросите дежурного офицера, а потом передайте мне трубку.

Девушка испуганно посмотрела на него и нерешительно протянула руку к телефону.

— Положи трубку, Дейзи. — Десмет стоял в дверях, взъерошенный, потный, пьяный. Должно быть, пьяный. Это было единственное объяснение его глупому поступку. В руках у него был пистолет американской полиции.

Ван дер Вальк даже не удостоил взглядом оружие в руках пьяного. Полуобернувшись, он поставил свою трость между носками ног и оперся на нее обеими руками.

— Прямо какой-то гангстерский сериал, — произнес он язвительно. — Вы собираетесь застрелить меня, застрелить эту девушку, которая является свидетелем, застрелить Лафорэ, другого свидетеля, и все тут спалить, подняв на ноги полицию всего Лимбурга. Ну точно, фильм Джеймса Каньи 1936 года. Опустите пистолет, болван. Наберите номер, — обратился он к девушке.

Десмет попятился к выходу на поле, нацелив пистолет на Ван дер Валька, который бесстрастно наблюдал за происходящим.

— Вы же десантник, Лафорэ, заберите у него эту штуковину, — сказал Ван дер Вальк.

— Нет. — Лафорэ встал у другого выхода. Он стоял, засунув руки в карманы, и жевал спичку. — Нет, мистер Ван дер Вальк. Пусть идет, если хочет. Вы получили то, что хотели, — получили меня. Но одного меня. Мне не нужен он. Это дело касается только Эстер и меня. Только нас двоих. Не его. Он не имеет никакого отношения к этому.

— Звоните! — рявкнул Ван дер Вальк, обернувшись через плечо. Этот полоумный мог все испортить.

Но девушка, оцепеневшая от такой мелодрамы, не могла шевельнуться.

— Давай, Фрэнки — вдруг заорал Десмет. — Не давай ему запугать себя. Я держу его под прицелом — перережь этот чертов телефонный провод. Я вытащу тебя отсюда. Помоги мне… Плевать я хотел на него и его Интерпол. Я знаю, как обмануть этот радар.

— Пьяный бред, — пробормотал Ван дер Вальк себе под нос.

Лафорэ, кажется, принял решение. Он спокойно сделал шаг вперед, неслышно ступая. Совсем как десантник. Он вынул нож из кармана и улыбнулся Ван дер Вальку широкой обаятельной улыбкой. «Он был очень похож на самого себя на том фото, где молоденькому парашютисту девятнадцать лет», — подумал полицейский. Лафорэ, стоя так, чтобы Ван дер Вальк продолжал находиться под прицелом, перерезал телефонный провод и сделал то же самое с телефоном в холле.

— Отступаем в джунгли, — сказал он веселым тоном. — Предоставь это мне, Конни. Тебе что-то нужно? Одежда… деньги?

— Только моя папка… там, на стуле. Не беспокойся, парень… у меня есть друзья. Голландская полиция! — Он сплюнул, как уличный мальчишка.

— Как хотите, — холодно произнес Ван дер Вальк. — Может, так оно и лучше будет.

— Твои баки заправлены? — спросил Лафорэ.

— Полны, Фрэнки, полны. Конни заботится о таких вещах. У Конни есть голова на плечах. Не раздумывай. Ни о чем не жалей. Не бойся. Предоставь все Конни. — Он прижался к стене, пропуская Лафорэ, и злобно взмахнул пистолетом.

Ван дер Вальк подвинул свою трость немного вперед, чтобы было удобнее опираться на нее. Неожиданно прогремел выстрел, девушка вскрикнула, а трость отлетела в сторону.

— Вы думаете, что я пьян, — спокойно сказал Десмет. — Не думайте, что я не застрелю вас, если понадобится. Идите вперед — сюда. На взлетно-посадочную полосу.

Он, пятясь, спустился по деревянным ступенькам на бетонное покрытие и не торопясь пошел к самолету. Забравшись в него, Десмет сделал Лафорэ знак подойти, сказал ему что-то и занял пилотское кресло. Маленький самолет развернулся и тронулся с места. Ван дер Вальк спокойно наблюдал со ступенек, а когда самолет достиг взлетно-посадочной полосы и стал разгоняться, слегка улыбнулся.

Девушка что-то бессвязно забормотала у него за спиной:

— У меня машина… может быть, мне вызвать полицию? Надеюсь только, что не врежусь в кого-нибудь… В магазине в поселке есть телефон.

— Не беспокойтесь, — спокойно сказал Ван дер Вальк. Он вспомнил вдруг одну фразу… кто же это сказал? Арлетт? Или полковник Вуазен? Или генерал?

Самолет набирал скорость. Его хвост поднялся, под колесами показалась земля.

«Молитва парашютиста»: «Дай мне, Господь, то, о чем еще никто никогда не просил. И сделай это быстро, потому что, может быть, у меня не хватит духу попросить еще раз…»

Самолет, взлетая на ветру, сделал низкий вираж, выходя на свой курс. Ван дер Вальк продолжал следить за ним. Рядом с комиссаром стояла ошеломленная девушка. Самолет летел на высоте тридцати метров, метрах в трехстах от них. Вдруг он закачался. Может быть, это сильный порыв встречного ветра ударил его? Мотор, казалось, потерял мощность, словно неожиданно засорился фильтр подачи топлива.

— Ой! — вскрикнула девушка и зажала рот руками.

Дверь самолета неожиданно распахнулась, и в проеме появилась фигура человека. Он выгнулся на ветру, схватился за что-то, потом сложил руки вместе, напряг колени. Самолет потерял скорость, задрал нос и, встретив невидимый воздушный барьер, закачался и стал стремительно падать. Он разбился на краю поля возле ограды и дренажной канавы, и тут же взметнувшиеся ввысь языки бледного пламени охватили его, скрыв из виду. Глухой хлопок взорвавшихся баков достиг их слуха. Девушка вскрикнула, а Ван дер Вальк остался безучастным. «Спектакль, до самого конца», — подумал он, неожиданно почувствовав усталость. Человек в дверях имел время на то, чтобы прыгнуть. Десантник прыгнул.

— Спектакль, — кисло повторил комиссар, обращаясь к взволнованному офицеру полиции.

Ему пришлось объясняться с пожарными, криминальным отделом местной полиции и возмущенным магистратом. Раздраженные телефонные звонки не давали никому покоя. «ДСТ, — зло подумал Ван дер Вальк, — должно быть, билось в радостных конвульсиях». Этот проклятый болван Лафорэ со своими дьявольскими спектаклями, портящий всем дело только для того, чтобы все испортить самому себе. Раньше он жалел Лафорэ, но сейчас мало что осталось от его жалости. Эти дьявольские эгоцентристы, которые всю свою жизнь изображали из себя козлов отпущения и так ничему и не научились, кроме того, чтобы устраивать спектакли.

Ему не на что было особенно жаловаться. Этот спектакль не так много значил для него. Конечно, с его стороны это тоже был финальный спектакль, полный гнева и бравады и адресованный ДСТ, колониальным парашютным войскам, юридическому департаменту — всем холмам вокруг Дьенбьенфу.

— Во всем виновата эта административная неразбериха, — ворчал бельгиец. Их обоих распекало взволнованное начальство. — Будь я проклят, если я что-то понял. Конечно, я знаю об убийстве Эстер Маркс. Это прошло по телетайпу и было везде. Кто это там нас ждет? О господи, пресса… Я полагаю, что надо быть благодарными за то, что с этим вооруженным маньяком покончено… да, мы нашли его там, оно у баллистиков. Легко сравнить с теми пулями, которые есть у ваших людей. Они получат к вечеру снимки для сравнения, но это то самое оружие, из которого была убита Маркс. Но скажите, ради бога, кто же убил ее? Я совершенно запутался.

— Я и в самом деле не знаю, — с сожалением сказал Ван дер Вальк. — Ничего не могу сказать, пока кто-то из соседей не узнает фото. Это мог быть и тот и другой.

— Но это, безусловно, Лафорэ…

— Убил ее за то, что она спала с Десметом? Я не слишком в этом уверен. Он мог убить ее и быть схваченным или сдаться. Не могу представить, чтобы у него хватило выдержки сидеть на том летном поле все это время. Мне кажется, он не понял, что произошло, не мог сообразить, пока я не появился, а тогда ударился в признания — для него это, кажется, своего рода искупление за то, что он позволил Эстер умереть. Абсолютно незрелый человек.

— А второй? За что ему было убивать ее?

Ван дер Вальк пожал плечами:

— А почему он вел себя настолько глупо, что наставил на меня пистолет? Да потому, что он искренне верил, что сможет оправдаться. Окажи определенное давление на определенный тип психопата — и тот проявит насилие. Я должен был это предвидеть. Но когда я приехал туда, я был на девяносто процентов уверен, что это совершил Лафорэ. И какой был смысл забирать его? Устроить с ним ссору? Не это ли они любят? Они хотят быть важными, чувствовать себя всеобщими любимцами. Сделай я это, и я уверен, что он бы вернулся со мной через границу, как послушный ребенок. И не пришлось бы мне беспокоиться ни о каких мандатах на арест, разумеется оповестив вас об этом.

Бельгийский полицейский сдержанно хмыкнул.

— «Разумеется оповестив нас об этом» — ну и лицемер. Вот вы и попались, — сказал он с удовольствием, которое нисколько не было злорадным. Разве что немного ликующим, оттого что на его глазах уважаемый коллега неистовствовал перед высоким начальством.

— Я же не знал, — сказал Ван дер Вальк, оправдываясь, — что существовало вещественное доказательство. Эти два болвана даже не потрудились выбросить оружие в реку.

Более высокие начальники действительно были весьма недовольны мистером Ван дер Вальком. Одно их успокаивало — сознание того, что это сэкономит государству значительную сумму денег. Они не стали задерживать его более чем на три часа, и он пообещал представить подробнейший письменный доклад. Вместе с квитанциями, отчетом об израсходованных наличных деньгах, конфиденциальной докладной о ДСТ, кратким историческим рассказом о битве при Дьенбьенфу. Вместе с заметками об умонастроениях десантников между 1953–1958 годами и фламандско-французском антагонизме. Бельгийцы смягчились при мысли о возможной конфискации собственности мистера Десмета, как движимой, так и недвижимой. Они могли продолжить расследование подозреваемых ими нарушений подоходного налога. Им прочли небольшую лекцию о том типе людей, которые живут в свое удовольствие благодаря тому, что сотрудничают буквально со всеми, выскакивая как пробка на гребень той волны, которая окажется самой высокой.

У комиссара все еще была машина, взятая напрокат. Черт, он знал, что ревизор заметит это и оплатит расходы на нее только до голландской границы. Разве он не обладал правом бесплатно ездить по голландской железной дороге? Но именно сегодняшним вечером он не испытывал ни малейшего желания путешествовать по голландской железной дороге. Возле Утрехта он съехал с автомагистрали на дорогу, которая вела к побережью и через Алфен к Гааге. В Алфене он взглянул на свои часы. Да, такое вполне возможно, особенно теперь, когда тот человек не спешил домой к жене. Он поставил машину перед большим кафе напротив казарм и оглядел несколько столиков, занятых спокойными людьми, обсуждающими свои служебные дела.

— Маленькую порцию джина для поднятия морального духа, яблочный сок, чтобы утолить жажду и… у вас есть какие-нибудь французские сигареты?

— Вы — бельгиец?

— Нет. А Зомерлюст здесь?

— Вечно все спрашивают этого Зомерлюста. Да, он здесь, вон там, в углу.

— Его жену убили, слышали?

— А, это. Я читал в газете. Он не захочет об этом говорить. Вы журналист?

— Точно.

— Поймали того, кто это сделал?

— Поймали, да.

— Ну, хоть так.

Сержант Зомерлюст не был пьющим человеком.

— Нет, спасибо, мистер Ван дер Вальк, я не пью больше двух стаканов пива. Рут хорошо себя ведет?

— Никаких сомнений относительно нее?

— Нет.

— Я собирался предложить вам заглянуть ко мне в офис. Все закончилось. Два человека находились под подозрением. Они пытались удрать на самолете, но он разбился. Оба погибли. Газеты дадут это на развороте — все безнадежно исказят, конечно. Если захотите узнать побольше, вы знаете, куда прийти, — это ваше право.

Мягкий взгляд голубых глаз задумчиво остановился на нем. Выпуклый блестящий лоб, все еще красный от летнего солнца, наморщился.

— Я не стану читать газеты. И не приду к вам, если меня не вызовут, конечно. Я… — он поискал слова, — оставил все это в прошлом. Ладно. Два человека. Вы ведь не собираетесь говорить мне о любовниках, ревности и всяком таком, потому что это — чушь собачья, и вы это знаете.

— Ничего похожего, — спокойно сказал комиссар. — Это связано с прошлым, как я и думал… и как вы знали, конечно.

— Прошлое Эстер было ее личным делом — и остается. — Не в первый раз Ван дер Вальк почувствовал восхищение этим обыкновенным человеком, простота и чувство собственного достоинства которого сделали его прекрасным мужем для Эстер.

— Нет ничего такого, чего вы — или она — могли бы стыдиться. Два человека, которых она когда-то знала. Солдаты. Оба боялись, что могут всплыть на поверхность некоторые делишки из их прошлого. Они встретили ее, совершенно случайно, и испугались, поняв, что она узнала их. Один из них сам никогда не упускал возможности прибегнуть к шантажу, если такая возможность появлялась. Другой был истеричным парнем, не способным никому причинить зла.

Зомерлюст грустно рассмеялся:

— Им нечего было бояться Эстер.

— Их трагедия состояла в том, что они этого не поняли.

— Она была всему верна. Верна себе, своему мужу, делу, в которое верила. Ее больше нет. Вы никогда не узнаете, какой она была.

— Пожалуй, я пойду, — сказал Ван дер Вальк.

— Обращайтесь к адвокату… по поводу Рут. Я дал вам слово. И сдержу его. Если я что-то сказал, это твердо.

— Я знаю.

Из высказываний самого Н. Фрилинга:

«Я верю в то, что беллетристика должна быть развлечением для обычного непредвзятого читателя. В данном контексте пометка «детектив» имеет особую ценность, ибо указывает потенциальному читателю на то, что перед ним книга, которая может доставить ему удовольствие.

Причисление к разряду «авторов детективов» всегда казалось мне слишком неопределенным и вызывало у меня чувство протеста. Я лично вижу лишь одно существенное различие между тем или иным типом беллетристики: книги, которые «проглатываешь», а затем выбрасываешь подобно коробке из-под хрустящей кукурузы, и такие, которые оставляешь и хранишь с надеждой когда-нибудь перечитать заново. Если хотя бы одной из моих книг повезло оказаться в числе тех, которые не выбрасывают после первого прочтения, я считал бы себя счастливым человеком, ибо именно в этом и состоит моя цель.

Занимаясь написанием «серийных» произведений, я пытался избежать чисто механического повторения стереотипа. Если я замечаю, что та или иная серия изживает себя, то просто прекращаю ее.

Я считаю вполне законным требовать от писателя постоянного, неустанного стремления к обновлению».

Романы

Love in Amsterdam

Because of the Cats

Gun Before Butter

Valparaiso

Double-Barrel

Criminal Conversation

The King of the Rainy Country

The Dresden Green

Strike Out Where Not Applicable

This Is the Castle

Tsing-Boum

Over the High Side

A Long Silence

A Dressing of Diamond

What Are the Bugles Blowing For?

Lake Isle

Gadget

The Night Lords

The Widow

Castang’s City

One Damn Thing after Another

Wolfnight

The Back of the North Wind

No Part in Your Death

A City Solitary

Cold Iron

Lady Macbeth

Not as Far as Velma

Sand Castles

Those in Peril

Рассказы

The Beach Murder

Van der Valk and the Old Seaman

Van der Valk and the Four Mice

Van der Valk and the Young Man

Van der Valk and the High School Riot

Van der Valk and the Great Pot Problem

Van der Valk and the Wolfpack

Van der Valk and the False Caesar

Van der Valk and the Man from Nowhere

Van der Valk: The Train Watcher

Van der Valk and the Cavalier

Van der Valk and the Spanish Galleon

Van der Valk and the Two Pigeons

Любовь в Амстердаме

Загадка белого «мерседеса»

Ненужное зачеркнуть

Виноваты кошки

Двойной узел

Разговор на криминальную тему

Опасные красавицы

На что способны блондинки

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Берг Альбан (1885–1935) — австрийский композитор, представитель новой венской школы, эволюционировал от музыкального романтизма к экспрессионизму.

Старина (фр.).

Рыба, тушенная в белом вине (фр.).

Порционное блюдо на одного человека (фр.).

ДСТ (DST) — Управление наблюдения за территорией, французская спецслужба, задачами которой являются ведение контрразведки и борьба с терроризмом.

СДЕСЕ (SDECE) — французская Служба внешней документации и контрразведки.

Перевод М.П. Кудинова.