РОМАН

VALPARAISO

— Капитан!

Лучшего слова, чтобы голос разнесся над водой, и не подобрать. Три коротких слога, подобно выстрелам, преследуемым собственным эхом, вспороли недвижный воздух над поркерольской гаванью.

С пристани, где стоял Кристоф, в мешковатом синем джемпере, брезентовых штанах и войлочных домашних туфлях, открывался вид точно на запад — на Тулон. Тут всего три километра от громады заросшей соснами скалы, что образует presqu’île[1] — почти остров Жьен, отдаленный спокойными водами Птит-Пасс. Но, затянутый туманом, Жьен отдалился, как бы отступив под защиту крутых склонов Верхнего Тулона, расположенного двадцатью километрами дальше. Все побережье Франции приобрело эфемерный, призрачный вид, и лишь маленькая тихая гавань казалась настоящей.

И все-таки приезжему, что стоит на высоких скалах Жьена, спиной к плоскому узенькому перешейку до Йера, раскинувшийся перед глазами Поркероль видится золотой мечтой и краем надежд. Он выглядит романтически. Пусть это всего-навсего еще одна неправильной формы каменная глыба, утыканная, подобно прочим, сосновыми стволами, но, как-никак, это Золотой остров и самый южный край французской земли, да и название дано не просто так: рыжеватая скала состоит из слюдяного сланца, весьма древнего и отливающего золотом.

Ну а Золотой остров… Коли приезжий читал последнюю книгу Джозефа Конрада «Скиталец» и знает, что тут, на Жьене, часто стоял меткий стрелок Пейроль, прослеживая путь фрегата «Амелия» по Птит-Пасс, — ему, пожалуй, простительно считать Поркероль романтическим местом.

Хотя на самом деле ничего романтического в нем нет.

— Капитан! — снова крикнул Кристоф. Что придавало его голосу легкий иронический оттенок? Ведь даже на маленькой яхте, точнее, переоборудованном рыболовном катере длиной не более одиннадцати метров непременно есть капитан.

Возможно, все дело в игре слов. Владелец «Оливии», как и его судно, родом с севера. Его зовут Капитан, Раймонд Капитан, и обращается ли к нему француз официально — как к шкиперу «Оливии» — или по фамилии, выходит одно и то же.

Гавань, крохотная подковка пару сотен ярдов в поперечнике, со стороны моря защищена каменным молом, а вдоль берега идет бетонный причал. За ним видны крыши поселка, чуть поодаль, на склоне среди сосен, то там, то тут стоят виллы — из числа тех невероятно нелепых, в восточном стиле конструкций, с минаретом. Жизнь гавани сосредоточена на причале и вдоль пристани.

По сути дела, пристань показывает все четко упорядоченное поркерольское бытие. У деревянных причалов — «Ястреб» и «Красный коралл» — эти большие палубные баркасы доставляют грузы и пассажиров из Жьена. Рядом баркасы поменьше — для частного найма. Затем штук двадцать простых и незамысловатых рыболовных катеров длиной семь-восемь метров. На каждом установлен мотор, так что и один человек способен совладать с сетями и управлением. Это не серьезный рыбный промысел — так, чтобы сводить концы с концами.

Они прелестны, эти катерки с высоким наклонным носом, сужающиеся к ахтерштевню, и хорошо приспособлены к шаловливым прибрежным волнам.

Есть тут еще и некое десантное плавучее средство, собственность военно-морского флота — уродливая штуковина вроде прямоугольной железной коробки. И оставлено место для судов-гостей: они швартуются в конце пристани, у маленькой металлической башенки, выкрашенной в красный цвет, где по ночам вспыхивает яркий огонь.

Позднее в это время года — пока был только апрель — всю гавань заполнят поставленные на якорь яхты и даже за ее пределами, в проливе, столпятся суда покрупнее. Дорогие яхты, с кристкрафтовскими тендерами, сияющие медью на солнце. Сейчас на всю гавань была одна «Оливия», поставленная на прикол подальше от входа, в сотне ярдов от пристани, и выглядела она, как водится у северян, весьма чопорно.

Не то чтобы «Оливия» казалась тут неуместной — она чувствовала бы себя как дома везде, где только есть морская вода, — но слишком уж не походила на рыболовные катера. Моряк тотчас бы смекнул, что на самом деле ей место у берегов Атлантики, среди длинных колышущихся бурунов и двадцатифутовых приливных волн у мыса Финистерре, а в Средиземном море, где нет приливов и отливов, но плещут короткие изменчивые волны, эта яхта всегда останется чужестранкой. Массивная и приземистая, с идеально прямым носом и широкой, прямоугольной кормой с транцем, «Оливия», в облачении поблекшей черной краски, казалась бабушкой. Правда, побледнее и не такой морщинистой, потолще и менее деятельной, чем провансальские старухи, зато истинным матриархом, непоколебимо твердой и основательной хозяйкой, что пребывает здесь и ежедневно варит суп с незапамятных времен.

Когда Кристоф окликнул капитана во второй раз, тот взбежал на первые две ступеньки трапа и прищурил глаза. Над ютом был прилажен тент из зеленой холстины. Раймонд стоял в тени, но солнце на воде, даже апрельское солнце в восемь часов утра, слепило изрядно. Впрочем, силуэт Кристофа с заломленной на затылок парусиновой панамой распознавался безошибочно.

— Хо!

— Хо!

Оба слегка хлопнули ладонью о ладонь, выполнив ритуал утреннего рукопожатия через воду.

— Какая муха тебя укусила?

— Никакая. Rienco, — прорвалось хохотом неуемное веселье Кристофа. — Просто, если ты хочешь вытащить яхту сегодня утром, я тебе подсоблю.

— Вдвоем мы не управимся. Ты не представляешь, какая она тяжелая.

— Гиппокампо поможет. И Генри тоже.

— Хорошо. Через полчасика? Ты будешь в «Эскале»?

— Pardi[2].

— Понятно.

Раймонд вернулся в рубку и аккуратно обмакнул полотенце в воду. Пресная вода на судне — на вес золота, но капитан терпеть не мог умываться круто просоленной водой Средиземноморья и позволял себе роскошь тратить деньги на нечто более приемлемое. Даже на Поркероле лишь солнце ничего не стоит.

Он обдумывал сложную техническую проблему — как вытащить «Оливию» из воды. Она была обманчивым судном. Оттуда, где Кристоф неторопливо шагал вдоль пристани, останавливаясь поболтать с моряками, яхта казалась совсем небольшой: длина — тридцать три фута, высота борта над водой — три. И никому бы в голову не пришло, что внизу есть еще шесть футов, а потому рослый Раймонд может стоять в каюте выпрямившись. Это редкость для судна таких размеров — «Оливия» была не только хорошим кораблем, но и удобным жилищем. Ее построили для глубоких атлантических вод на переломе веков и сделали все чрезвычайно основательным и прочным. Весила «Оливия» восемь тонн — пойди-ка вытащи такую ручным краном для рыболовных катеров! «Нам придется по стапелю поднимать ее на роульсах», — подумал Раймонд.

Он был готов к этому, оставалось лишь позаботиться о нескольких незакрепленных предметах. Они вытащат «Оливию», поставят килем на спусковые салазки, подперев несколькими бревнами, и займутся ежегодным ремонтом корпуса — почистят как следует и покроют ниже ватерлинии двойным слоем защитной, предохраняющей от обрастания краской. За такую работу на верфи брали дорого, а с помощью Кристофа капитан сделает все сам, и, главное, это обойдется ему лишь в стоимость краски и выпивки.

Раймонд завел мотор вручную, чтобы не расходовать попусту аккумуляторы, снялся с причала — двойного якоря на цепи, конец которой был привязан к канату со старой канистрой в виде буя, — и, непринужденно, поставив ногу на румпель, перевел дроссель в нижнее положение, а рычаг двигателя вперед. Дизель умиротворенно застучал, «Оливия» скользнула к берегу, а капитан помахал рукой Мариусу, уводившему «Ястреб» к Жьену за утренней почтой и туристами.

На последних пятидесяти ярдах он снова заглушил мотор: медлительное, массивное и надежное судно двигалось к крошечному причалу; полдюжины холостых оборотов винта в обратном направлении — и оно вновь застыло. Раймонд свесил кранец между бортом и пристанью, набросил узел легкого троса на железное кольцо и двинулся к «Эскалю», кафе на углу поселка, дабы пропустить по стаканчику с Кристофом — этот веселый и словоохотливый малый наверняка поджидает его там.

У стены кафе, обращенной к порту, под лохматой акацией, в пыли недвижимо сидел старый калека в лохмотьях и драных домашних шлепанцах. Темный, как у индейца, цвет лица разительно контрастировал с белой кожей на костлявых ребрах, проглядывающих сквозь рваную рубаху.

— Доброе утро, капитан! — крикнул старик и, по обыкновению, саркастически ухмыльнулся. Впрочем, возможно, его терзала боль в сломанной ноге.

— Доброе утро, — довольно холодно бросил Раймонд. Ему никогда особенно не нравилась эта ухмылка.

Свернув на улицу, где располагался вход в кафе, а также и единственную на Поркероле, он заметил капитана Жозе — как всегда, при белой фуражке, внушительном брюхе и с безмятежно-непроницаемой миной на массивном лице. Раймонд решил, что на сей раз поздоровается первым.

— Доброе утро, капитан.

Жозе повернул голову.

— А, капитан, добрый день, — радостно откликнулся он.

Черт бы побрал всю эту братию!

И почему все эти поркерольцы разговаривают с ним одинаково? Всегда радостно, предельно вежливо, но с неизменным оттенком иронического удивления.

Кристофу Раймонд еще мог это простить. Тот на все смотрел с иронией и удивлением. А потом, Кристоф, как-никак, важная шишка на острове, человек хитрый и смекалистый, при деньгах и собственности. Недаром он синдик и вот уже более двадцати лет представляет интересы рыбаков.

Но Гиппокампо, двадцатипятилетний юнец? Или Тити, который боится моря и сам это признает? Или лысый косоглазый зеленщик Жоржио? Или почтальон Шарло? Черт побери, все они тоже себе это позволяют!

Раймонд немного постоял, оглядывая площадь от лавок и ресторанчиков внизу до церкви и почты наверху. Она была голой и пыльной, лишь разбросанные там и сям платаны давали вожделенную тень. Никто пока не играл в шары, так что капитан увидел только Жоржио с фруктовым лотком, несколько лениво почесывающихся собак, двух старушек, сплетничающих на скамейке, и старого папашу, что торговал под тентом соломенными шляпами и сандалиями на веревочной подошве. Да еще вразвалочку ковылял туда-сюда дряхлый дедушка Морэн, в мешковатых брюках, потертом сером свитере, баскском берете и, разумеется, домашних шлепанцах. Выцветшее старческое лицо, самый что ни на есть жалкий оборванец с виду и вместе с тем, вероятно, самый богатый человек на острове. Стояла жара, глаза слепило от солнца, и пыльное марево плыло над площадью, покачиваясь над квадратиками цемента.

Зато в кафе царили приятная прохлада и тишина. Кристоф склонился над стойкой в глубине зала — линялая парусиновая панама заломлена на затылок, черные кудряшки спадают на лоб. Блеклые, скорее зеленые, нежели карие, глаза, исподлобья уставились на Раймонда.

— Alors. Raconte. — Излюбленные словечки Кристофа — давай, значит, рассказывай. Сам-то он знал толк в этом деле, никто на острове не умел так лихо работать языком.

— Да что тут говорить… «Оливия» привязана у берега.

Как и всегда, прежде чем Кристоф возьмется за дело, будут бесконечные хождения и разговоры, дабы собраться с духом, крепеж кусков каната, собирание древесины для роульсов, состоится оживленный спор насчет того, как проделать все наилучшим образом, а затем они поплюют на руки, пообещают друг другу хорошенько выпить, как только судно вытащат из воды, и примутся тянуть. Эта живая сценка с шумными советами, критикой и изрядной долей ругани привлекала зевак, каковых тоже, на полудобровольных началах, приобщили к работе. Гиппокампо, молодой и немногословный, в рубахе из клетчатой шотландки, вязаной шапке и высоких морских сапогах, не обделенный ни умом, ни силой — и то и другое пришлось весьма кстати, — помогал больше всех. Наконец мокрую «Оливию», с облепленными густой сетью водорослей винтом и рамой руля, водрузили на спусковые салазки. Изрядно взмокшие труженики удалились в «Эскаль» пропустить стаканчик, а то и два. Обратно с Раймондом вернулся один Кристоф, обещавший помочь ему красить. На солнцепеке деревянный корпус, год пробывший под водой, высыхал частями. С того борта, что оставался в тени, на цемент натекли небольшие лужицы. Раймонд подлез под выпуклый бок и, открыв складной нож, принялся скоблить осклизлое, покрытое водорослями дерево.

— Прошлогодняя краска, похоже, до сих пор неплохо держится, и все-таки мы вовремя вытащили красавицу.

Кулак Кристофа бесцеремонно постучал по ближайшей доске.

— Старое доброе судно — тот, кто его строил, свое дело знал. И сколько ж твоей «Оливии» годков?

— Построена в 1899-м. Вот и считай.

— И дерево до сих пор держится?

— Конечно. Посмотри на толщину. А видел бы ты шпангоуты изнутри! Настоящие яблоневые стволы, точь-в-точь такие, какими росли.

Кристоф стал пристально вглядываться, наклонившись вперед, потом присел на корточки и ловко изогнулся, стараясь подобраться поближе к доскам над килем.

— А что за балласт?

— Железобетон. А раньше был свинцовый. Я думаю, это хитроумный ублюдок в Португалии им поживился. Прикинь, сколько стоит такая уйма свинца!

— А воды тебе много приходится откачивать?

— Ну, вода в нее, конечно, просачивается, да не слишком много. С этими старыми судами всегда так. Я избавляюсь от нее примерно раз в десять дней.

— Гм.

Кристоф неспешно открыл нож, выбрал точку над самой головой и легонько ткнул лезвием в дерево. Оно вошло с легкостью и внезапностью, поразившими Раймонда. Большая коричневая рука, мягкая и сморщенная, как старая кожаная перчатка, легонько похлопала по доске, ковырнула ногтем большого пальца, точно лопатой, и осторожно вытащила нож. Тонкая струйка воды полилась, как кровь из раны.

Раймонд в панике забрался под балку, покрытую облупленной краской, и попробовал ее собственным ножом в разных местах. Он наносил удары снова и снова, как будто мстил коварным изогнутым доскам, таким прочным на вид и такой изящной формы. Но его нож всякий раз натыкался на сопротивление плотной, старой, просоленной древесины — острие едва проникало внутрь.

— О Матерь Божья…

Кристоф сделал множество аккуратных надрезов, словно белошвейка, прикалывающая материал к бумажному узору. Вода по-прежнему тихо сочилась, капая с киля на высушенный солнцем бетон.

— Гм, — снова хмыкнул Кристоф. — Похоже, в длину будет около метра.

— А в ширину сколько? — Раймонду страшно захотелось выпить.

— Пожалуй, сантиметров сорок. Для куска сыра явно великовато.

— Настолько гнилое?

— Чистый камамбер.

— Давай-ка попробуем с другого борта.

Во всех остальных местах дерево было прочным.

Кристоф со вздохом поднялся и сунул нож в карман, после того как тщательно вытер лезвие о штаны. На ткани осталось немного зеленой слизи от водорослей. Новое пятно воды уже высыхало.

— Вот тебе и шестьдесят с гаком, — сочувственно пробормотал Кристоф.

— Но… такое дерево и сотню лет будет целехонько, если до него не доберется древесный червь.

— Pardi.

— Тогда каким образом?..

— А кто его знает? Ее когда-нибудь латали?

Раймонд вдруг осознал, что в его памяти есть дыра, и она разверзлась перед ним так стремительно, что голова пошла кругом.

— Да, однажды. В первый год, как я ее приобрел. Я налетел на песчаную отмель и покорежил несколько досок, не так чтоб сильно, но вытащил «Оливию» на берег. Доски были целы, но на верфи мне сказали, что, поскольку судно старое, надо бы для верности залить туда немного цемента. Но ведь от этого дерево не гниет — черт возьми, да так сплошь и рядом делают.

Кристоф тяжело вздохнул и уставился в море, сдвинув назад шляпу и задумчиво почесываясь.

— Как знать? — наконец сказал он. — Но мне и раньше доводилось видеть такое. Может быть, когда заливали бетон, его не уложили достаточно плотно и оставили замазанный пузырь воды, а от него пошли сырость да плесень, вот весь этот участок и сгнил изнутри… Ты ведь знаешь Артишока — хозяина большого судна из Сен-Рафаэля? Так у него все днище такое. А парень еще и влез в долги, когда ставил новый мотор. Ну, я и посоветовал ему всегда вести за кормой шлюпку и держать наготове нож, чтобы в случае чего перерезать носовой фалинь, потому как… — Большая ладонь внезапно рубанула воздух, описав зловещую и выразительную дугу. — Пойдем-ка выпьем по аперитиву.

— Ты и мне дашь такой совет?

Молчание, гробовое.

Возвращение на «Оливию» его немного приободрило. Так бывало всегда. Раймонд устал, но честно выполнил свою работу. Ну, не вполне — они наводили глянец поверх гангрены. Зато Кристоф раздобыл несколько листов жести — наверняка каким-то таинственным образом умыкнул у флотских. Они закрасили дерево, как следует растянули жесть и прибили медными гвоздями, а потом еще раз покрасили, поверх нее заплаты. И все-таки гниль осталась внутри.

Раймонд утомленно лег на койку у левой стены каюты и похлопал ладонью по коже. Она была здесь более шестидесяти лет — поцарапанная, вытертая, лоснящаяся, вся в трещинах, рубцах и пятнах. Да, сама история «Оливии» была начертана на этой коже.

Построили «Оливию» в Англии как рыболовный баркас и как-то невнятно назвали — «Лу люгер». Открытое полупалубное судно с простейшей оснасткой, на корме — ничего, кроме кучи мусора, оставшегося от рыбаков. И почему только рыбаки — самые страшные грязнули и неряхи из всех мореплавателей? Но строить они умеют.

Вероятно, у судна даже имени не было, только номер, а его хозяева зарабатывали на пропитание в Атлантике, отлавливая сардину или еще какую рыбешку. Потом, наверное между 1910-м и 1914 годами, когда мореплавание стало для богатых людей сначала престижным занятием, а потом страстью, судно выкупили и переделали в яхту. Это был героический период. Капитан Мак-Маллен, чьи суденышки носили пышные романтические названия — «Персей», «Орион», — написал «Через Ла-Манш» — первое классическое произведение любителя, плавающего в одиночку ради удовольствия. А еще был Чайлдерз с его «Загадкой песков». И на горизонте уже маячил доктор Клод Уорт, Моисей яхтсменов.

Кто-то из подобных людей купил судно и переделал в гафельный катер с оснасткой для парусов там, где теперь стоит двигатель, — между каютой и кокпитом. Эта оснастка и простой, тяжелый такелаж катера идеально подходили «Оливии». Она выглядела до нелепого старомодной теперь, рядом со стройными и элегантными быстроходными яхтами под бермудскими парусами, но Раймонда это никогда не волновало. Он знал, что его судно — самое лучшее и только с ним можно управляться в одиночку. Пусть скорость у «Оливии» невелика, но все исправно, экономично, надежно и на удивление мощно.

Единственная короткая и толстая мачта и гик наподобие телеграфного столба. Никакой стеньги. «Незарифленный» парус был просто гротом, стакселем со шкотом на леере и большим кливером на низко подвешенном бушприте. Никаких сложных устройств; минимум канатов и блоков. Будь у «Оливии» спинакеры или прямые паруса, Раймонд не знал бы, что с ними делать.

Конечно, на мелководье и при легком ветре плавание шло очень медленно, «Оливия» с ее необычной осадкой, пробираясь в порты Ла-Манша или Северного моря, выглядела бы неуклюжей коровой. Да и порты эти хороши — все в песчаных отмелях и с чудовищными приливами. Моторами тогда никто не пользовался. Раймонд мог нарисовать в воображении ее первого владельца — господина с бакенбардами и в клетчатых бриджах, а рядом, видимо, саму Оливию, чопорную, но спортивную даму, в дорогой маленькой шляпке, верпующую от этих песчаных отмелей.

Но к началу тридцатых годов женщины уже носили брюки, и их больше не прельщали спартанские забавы вроде верпования. А выглядело это так. Завязнув в грязи, следовало отплыть от судна в весельной шлюпке и бросить якорь на длинном верповальном тросе, а летом, вытягивая этот якорь, снять яхту с отмели. Как правило, якорь поддается, но в любом случае тот, кто с ним возится, в финале бывает залеплен грязью с головы до ног. Владелец «Оливии» установил мотор, и именно этот мотор, с гордостью объявлял Раймонд, сделал ее лучшим судном такого размера. Этот плоский двухцилиндровый дизель было не так просто завести, но он отличался абсолютной надежностью и мог день и ночь тащить массивный корпус «Оливии» со скоростью пять узлов в стоячей воде. Он выдерживал любое количество соленой воды, никогда не требовал к себе внимания и всегда запускался с первого раза. Полное отсутствие стервозности у маленького судового двигателя — величайшая редкость, а этот сберег Раймонду жизнь, равно как огромное количество сил, здоровья и крови, избавив от многих кошмаров.

Он был оснащен динамомашиной, двумя подзаряжающимися двенадцативольтными аккумуляторами и снабжал все судно электрическим освещением. Кроме того, мог бы давать питание для радиопередатчика, но Раймонд был не из тех моряков, кто жалует подобные приспособления. Он и лампы-то предпочитал масляные, за исключением экстренных ситуаций и навигационных огней во время ночного плавания.

Все произошло по чистой случайности. Раймонд мог бы легко найти французское судно красивее, изящнее и быстроходнее. Но не такое удобное, просторное, надежное. Он влюбился в «Оливию» с первого взгляда и никогда не пожалел об этом.

Внутри она тоже была превосходно оборудована, наподобие русского пассажирского вагона, построенного до 1914 года. Все было отделано тиком, за исключением литой железной духовки в стиле рококо и медных перил вокруг нее, не дававших кастрюлям вываливаться во время плавания. Печь идеально подходила для того, чтобы держать там продукты. На раскладном столе из цельного куска тика не оставалось царапин, а переборки выдержали бы и слона.

Обитые кожей койки в каюте — на двоих. Впереди раньше была еще спальная каюта, но Раймонд от нее отказался; теперь там у одного борта хранились все паруса, а у другого — зимняя одежда, штормовки, сапоги. Гальюн располагался в носовой части, примыкая к палубному клюзу. В машинном отделении капитан держал краску, проволоку, инструменты и шурупы. Дизельное масло заливалось в цистерну за кокпитом. Последний являл собой просто длинную щель в палубе — с румпелем, простейшей системой управления двигателем, а также фок- и грот-шкотами, намотанными на кнехты по обе стороны. Перед румпелем находился нактоуз компаса. В кокпите стояли рундуки для приборов, но таковых было не много. Раймонд отказался от радио, прожектора, глубиномера или звукового эхолокатора, сочтя необходимыми лишь пелькомпас, два больших фонаря, несколько сигнальных ракет, аптечку, лотлинь и патентованный буксируемый механический лаг, а из инструментов — запасной нож, клещи, несколько мотков каната и проволоки. Все это — больших размеров и простое в обращении. Подвижную шкалу компаса покрывали пятна ржавчины, но, несмотря на то что она была медной, капитан никогда не полировал ее и не собирался начинать.

Все по-настоящему необходимое Раймонд собрал в кают-компании. Здесь у него были секстант и два бинокля (один — для ночной работы), хронометр, благоговейно заводимый ежеутренне перед кофе, барометр и контрольный компас. Морские карты лежали в двух огромных плоских сундуках под койками, как и другие подручные материалы — карта звездного неба, таблица приливов и отливов, морской календарь, справочник с описанием всего европейского побережья, труд доктора Уорта о технической стороне плавания на яхте и справочник по двигателям. Кают-компания была величайшей гордостью капитана. Он всегда наводил здесь чистоту и порядок, а дерево протирал льняным маслом, пусть приходилось обрабатывать сундуки над и под койками и книжные полки на всех переборках. По одну сторону от ведущего на палубу трапа — маленькой лесенки с подъемной крышей — за крохотными раздвижными дверями скрывались умывальник, сушилка и зубная щетка Раймонда, а по другую — оцинкованный шкафчик для провизии. За ним — канистры для пресной воды, хотя в раковине был кран для соленой воды, снабженный насосом. Духовка располагалась спереди, у переборки хранилища парусов; Раймонд, убрав старинную каминную решетку, установил цилиндр Бьюта. Помимо двухконфорочной плиты здесь имелась и одноконфорочная, с газовым баллоном в кокпите — чтобы разогревать обед во время плавания. Каюту освещали три старомодные медные парафиновые лампы на кардановых подвесах, а каждый способный сдвинуться с места предмет был надежно закреплен. Газовые плиты тоже крепились на кардановых подвесах, а книжные полки спереди оберегали поперечные перекладины.

Большинство книг Раймонда принадлежали к морской классике — капитан Восс и Джошуа Слокум соседствовали с Уортом и Мак-Малленом, Аленом Жарбо и путевыми заметками первооткрывателей. Остальные были его собственными открытиями — разрозненные тома Конрада рядом с такими вещами, как «История Сан-Мишеля» и «Великий Белый Юг». Никакой художественной литературы, не считая Конрада. Почти все было куплено по случаю на дешевых развалах и читано-перечитано, в основном за едой или кофе, судя по пятнам и промасленным страницам, но были здесь и книги, забрызганные морской водой, выпадавшие из потрепанных переплетов. Типичная библиотека отшельника: Дюма уживался с Бугенвилем, а Дюмон-Дюрвиль, немало тем удивленный, — с занятными рассказиками, снабженными весьма недурными порнографическими иллюстрациями.

Раймонд был хорошим моряком. Он не болтал на профессиональном жаргоне, спокойно называя правый и левый борт «право» и «лево». Он совершенно не разбирался в вычурном церемониале использования вымпелов и флажков, презирал лакировку и начищенную до блеска медь, равно как бермудские паруса. Зато прекрасно умел ориентироваться по звездам — а это нелегко с палубы маленького суденышка — и знал каждый маяк и береговой ориентир от Юшана до Корсики. Раймонд умел ходить под парусом и отлично управляться со своим кораблем где угодно в любую погоду, стоило только выйти на морские просторы. Будучи не слишком ловок от природы, он мучительно постигал повадки ветров и волн.

Раймонд считал себя достаточно опытным мореходом, чтобы пересечь Атлантику. Да и судно его для этого вполне подходило.

Здесь, в Средиземноморье, все выглядело просто. Ни приливов, ни течений. Никаких сырости, моросящего дождика или тумана, каковые чуть севернее обрекают на бесконечную работу с наждачной бумагой и металлической мочалкой, краской и вазелином. В хорошем порту вроде этого есть только один враг — жара: солнце, способное вскрывать палубные швы и крышу каюты, как морковь высушить проволочные ванты и разогреть шкалу компаса до такой степени, что медь начинала пузыриться. Капитан прибил над палубой брезент и закрепил тент над каютой и кокпитом. Вдобавок «Оливия», с ее низкой осадкой и толстыми деревянными перекрытиями, была прохладным кораблем. Не то что нынешние стальные кечи[5] или моторные катера из стекловолокна — владельцам таких штуковин приходится весь день торчать на берегу.

Если внутри и оставалась еще вода, то краска ее остановила. Они с Кристофером оставили «Оливию» на импровизированном стапеле, для верности подперев досками с обеих сторон. Ей, сплошь усеянной пятнами краски цвета ржавчины, предстояло сохнуть на берегу, на пыльном бетоне, до завтра, когда люди примутся красить по второму разу. Кристоф трудился не покладая рук — причем исключительно ради дружбы. Или, скорее, товарищества. Не из жалости. Не таким был Кристоф человеком. Жители Юга вообще не сентиментальны. Ни один из них, ни в коем случае. Мерехлюндии они оставляют северянам, таким, как Раймонд.

Не этим ли они ему нравились? Ни тебе притворства, ни туманного идеализма, и если южане и лукавят, то не с самими собой. Они смотрят на жизнь не жалуясь и не прося прощения. Гм, хотел бы Раймонд сказать то же и о себе.

Ну не жалкое ли зрелище — судно в таком вот виде, вытащенное из воды и подпертое сомнительной грязной доской и ржавым баком из-под масла? Оставленное на милость любого пьянчуги, которому вздумается на него помочиться. Капитан чувствовал себя таким же неловким и беспомощным — ведь даже попасть на палубу он мог, лишь по-идиотски карабкаясь по приставной лестнице и терзаясь страхом, поднимут ли его на смех деревенские ребятишки.

Туристы, проходя мимо, к шестичасовому кораблю, отправляющемуся обратно на материк, тупо глазели, как представлялось Раймонду, тупо пялили на него злобные маленькие крестьянские глазки, полные зависти и злобы. Ведь он — судовладелец, а значит, вне всякого сомнения, гнусный капиталист.

Капитана приводило в бешенство, что у любого из этих шумливых фабричных рабочих — с женой, арендованной квартирой и тремя сопливыми мальцами — наверняка в три раза больше денег, чем у него.

«У «Оливии» сгнил корпус», — говорил он себе. Повторять это, безо всякого толку, доставляло ему такое же извращенное удовольствие, как нажимать на десну больного зуба. Нам всегда кажется, что новой болью мы сумеем унять изначальную. А что ему еще оставалось? Только держаться, зажмурив глаза, пока не утихнет. Раймонд не сопротивлялся — какой от этого прок, если тебе ни за что не победить? Он принимал это смиренно, пассивно, с покорностью судьбе, как и многие другие поражения. Видимо, научился сносить удары, вот и все. Капитан пожал плечами.

Он посмотрел на кухонный шкаф; жизнь шла своим чередом, и по-прежнему хотелось есть. В конце недели Раймонд прикупит мяса, но на сегодня опять только вчерашняя рыба, а на завтра будет сегодняшняя, как он надеялся. Надо было сходить на шлюпке в Нотр-Дам и забросить сеть. Если, конечно, кто другой не выберет то место у форта, где, как сказал Кристоф, лучше всего ловить в такую погоду.

После обеда — супа из рыбьих голов с кой-какими овощами, круто заправленного рисом, чесноком и шафраном, — Раймонд, стараясь растянуть удовольствие, выкурил сигарету. Табак был роскошью — он позволял себе десяток в день, и обычно ему удавалось соблюдать этот предел. Да, он подавлен, вот и все. К тому же предстояло провести ночь на суше. Это ему-то, всегда спавшему на воде, где всегда можно ускользнуть и не надо слушать чей-либо храп. А еще он устал: красить судно — дьявольски тяжелая работа. Раймонду-то уже не двадцать, и он, увы, не обладает выносливостью закаленного морем Кристофа, хоть и достаточно крепок.

Стояла чудесная ночь; лягушки как безумные квакали на холме над гаванью, у флотских казарм. Сейчас Раймонд выкурит сигарету, а потом выйдет в море и забросит сеть на несколько ночных часов там, где, по его расчетам, должна быть рыба. Суп получился на славу. О, Раймонд умел быть терпеливым и экономным. Он даже научился при необходимости заменять табаком пищу на долгие, долгие часы. Нельзя же сквозь шторма проделать путь по Атлантике в одиночку, до самого ледяного Юга, вокруг мыса Горн к Вальпараисо, не умея переносить лишения! А что до корпуса «Оливии», то это еще вопрос… Раймонд налегал на весла, ведя шлюпку вдоль побережья, к мысу Нотр-Дам. И возможно, ответ сумеет отыскать корсиканец?

Раймонд родился, вырос и до двадцати лет никогда не покидал одного из тех городов, что, не будучи столицей, всегда остаются безнадежно провинциальными, даже если это административный центр района и в местных масштабах огромная величина. В последнее время они превратили самые внушительные из своих зданий в бюрократические ульи, понатыкали в окрестностях бетонных кварталов, устроили сверхсовременные торговые центры вокруг некогда прелестных площадей и потом успокоились, очень довольные собой и своей муниципальной предприимчивостью. Бордо или Гаага, Штутгарт или Антверпен… В таких городах зачастую немало прекрасных зданий семнадцатого и восемнадцатого столетий, где в свое время процветала торговля, и обычно есть дворец, воздвигнутый каким-нибудь герцогом или младшим отпрыском королевской фамилии. Как правило, есть ратуша и Дворец правосудия, оба довольно помпезные. Конечно, попадаются массивные и порой мрачноватые здания девятнадцатого столетия. И непременно наличествует фешенебельный район банков, страховых компаний и контор, где заседают местные промышленные тираны с толстыми задницами.

Там приблизительно миллион жителей, три-четыре больших отеля и десятки магазинов одной фирмы, похожие на огромных фосфоресцирующих слизняков. Все они выглядят совершенно одинаково, и, называются ли «Кауфхоф» или «Инновация», «Лафайет» или «С. и А.», товары там полностью идентичны. Определить, в какой стране вы находитесь, можно только по тексту на табличках «Курить запрещено».

Города эти все больше походят друг на друга. Бизнесмен из Японии или Нигерии, поглядев из окна отеля на улицу, на трамваи и суету людского муравейника, обнаруживает, что ему все труднее определить, в какую страну он приехал на сей раз. Интеллектуальная нищета этих провинциальных городов все больше вылезает наружу, по мере того как они становятся все более и более муниципализированными, гигиеничными, прогрессивными и буржуазными.

Самый роскошный из всех отелей, напротив маленького парка, и самые дорогие, престижные, фешенебельные магазины по обе его стороны с детских лет зачаровывали Раймонда, став символом жизненного успеха. Гостиница называлась «Отель дез Энд» — «Отель двух Индий», вероятно в память о тех стародавних, всеми забытых временах, когда город был пионером в торговле с Индией. Тротуар здесь был широким, фонари освещали литых львов, что держали у ворот щит с гербом города, и ряды витиевато украшенных урн. Нищих с этого величественного тротуара изгоняли ретивые полицейские в высоких сапогах, а трамваям разрешалось ездить, звеня и сыпля искрами, лишь в трех других концах города.

Напротив отеля вереницей стояли такси — «у решетки», как люди продолжали это называть, хотя изящная новая ограда, некогда окружавшая липы, была в патриотическом порыве пожертвована на изготовление танков во времена Адольфа. Гигантский швейцар в фуражке с желтым верхом стоял на верхней ступеньке у входа в отель и, дуя в маленький серебряный свисток, подзывал такси. В памятном Раймонду 1948 году он делал то же самое, но опираясь на искусственную ногу, что лишь добавляло традиционному представлению блеска.

Кроме того, теперь на всех окнах «Отель дез Энд» повесили новые шторы, опасно проржавевшие балкончики починили, и, хотя в голодную зиму деревья спилили по всему городу, липы в парке по-прежнему шелестели листвой. На фасаде, заново выкрашенном все той же охрой, теперь почти не проступало шрамов, оставленных тремя ручными гранатами рьяного участника Сопротивления, поскольку во времена Адольфа отель реквизировала оберкоммандо.

Теперь там появился новый американский бар, кухни модернизировали, и местная газета с гордостью объявила, что в отеле наличествует не менее семидесяти трех отдельных ванных комнат, где промышленные тузы наконец-то смогут делать омовения без широкой огласки.

Раймонд не знал, почему его так завораживал этот уголок города. Он никогда не заходил ни в один из магазинов и ни разу не останавливался в отеле — по сути дела, для его семьи единственным светским мероприятием был выезд отца на ежегодный обед Общества служителей закона в отеле «Терминус», более обшарпанном и безликом, но куда менее величественном. Располагался он в многолюдном деловом квартале, рядом с вокзалом, где во всех витринах оптовых торговцев промышленными товарами были выставлены шарикоподшипники.

Когда Раймонду исполнилось восемнадцать, он, уже заканчивая лицей, в своем первом взрослом костюме ежедневно, как ритуал, совершал прогулку по этому священному участку тротуара. Окна тогда заколотили досками, и приходилось полагаться на нелепую ностальгию детских воспоминаний. Но как только вновь возникла светская жизнь, он твердо решил включиться в нее и с прежней страстью стал изучать женщин в мехах, входящих в парикмахерскую, биржевых маклеров, идущих на ленч в университетский клуб, и худосочных мелких служащих, в дождливые дни семенящих под зонтом.

Официально Раймонд по-прежнему числился студентом-гуманитарием третьего курса, но месяцами не ходил на лекции. Друзьям и преисполненной сомнений, но готовой восхищаться матери он хвастался, что стал актером. Вставал в одиннадцать и старался как можно дольше не стричься, презирал все церкви и часто цитировал Сартра. Конечно же Раймонд исходил театр вдоль и поперек и знал там всех и вся. Он был полезным, толковым статистом, помогал рисовать декорации, удовольствовался обещанием роли со словами в следующем спектакле с большим актерским составом, а время от времени, при хорошей выручке, его называли ассистентом режиссера и хорошо платили. Раймонд был накоротке с продюсером Арнольдом, сценографом, художником и бутафором Карлом и швейцаром стариком Томасом. Он научился целовать руки актрисам, настоящим и будущим.

Отец после года сражений решил не то чтобы совсем сдаться, но смотреть на чудачества сына сквозь пальцы. Дома Раймонд демонстрировал глубокие познания относительно желтых рамп, левой части авансцены и Барро, ну а если с оплатой и возникали заминки — что же, не в них дело, но в обретении опыта.

Его отец был греффье — что-то вроде старшего клерка — во Дворце правосудия. Знаток законов, обладатель мантии, похожей на судейскую, и отдельного столика на судебных разбирательствах, из-за коего вперял в присутствующих совиный взгляд. Имя господина секретаря было знакомо всему городу, ибо неизменно стояло в местной газете под грозными статьями на юридические темы, начинающимися со слов «в то время как…».

В предвоенные годы Почтительности и Старого Порядка эта должность была и, что еще лучше, выглядела важной и доходной. В те дни портфель под мышкой, звучный титул, уютно обставленная квартира и на старости лет пенсия за верную службу на благо общества кое-что да значили. В детстве Раймонд всегда чувствовал себя отпрыском довольно знатного семейства. Прогуливаться по воскресеньям в матросском костюмчике, видеть, как отец снимает шляпу перед государственным обвинителем, а Тот снимает Свою, — да, это впечатляло.

Но в лицее, во время войны, наступило разочарование — там на Раймонда поглядывали свысока сыновья забойщиков свиней и обладателей контрактов на поставку армейских сапог, ведь он тогда без стипендии вообще не мог бы заниматься в лицее. И все-таки Раймонд, к великой гордости отца, занял второе место, ех aequo[6], на вступительных экзаменах в Жьенский университет и удостоился денежного пособия, без которого, как ему объяснили, никак не сумел бы получить надлежащее образование.

Времена после сорок пятого года наступили тяжелые, деньги стали не совсем настоящими, а судебные чиновники — и вовсе не тем, чем были прежде. Ореол служителя искусства впервые обеспечил Раймонду толику почтения у сверстников. Большинство из них уже впряглись в папин бизнес, каковой, благодаря плану Маршалла, двигался семимильными шагами, и ненавидели это рабство. Как-то раз Раймонд даже стал героем, рискнув с трепетом постучать в дверь гримерной молодой актрисы, обожаемой современниками новой звезды, и робко попросить английскую булавку. Обнаженная до пояса дива на миг застыла перед зеркалом, блестяще разыгрывая смущение, хоть сквозь него и проглядывало распутство, а потом дала храбрецу булавку, даже не отрывая взгляда от собственной щеки, которую тщательно подкрашивала.

Этот подвиг настолько придал Раймонду уверенности в себе, что он осмелился войти в «Отель дез Энд» и был удивлен, обнаружив, как это просто. Никто толком и не взглянул на него. Потихоньку Раймонд сдружился с барменом, которого все называли Джимом. Выпивка стоила дорого, и молодой человек заказывал пильзнерское пиво, самое дешевое из того, что там подавали.

Правда, однажды он получил-таки щелчок по носу. Одетый, как и подобает артисту, в свитер с воротником-стойкой, Раймонд восседал на табурете в уютном полумраке и чувствовал себя весьма вольготно, когда помощник управляющего, подобно бледному архангелу проносясь мимо, взглянул на него, нахмурился и о чем-то зашептался с барменом. После этого Джим подошел к приятелю, тщательно протирая бокал, и перегнулся через стойку:

— Послушай, парень, я только что схлопотал нагоняй от шефа и не стану тебя обслуживать, пока не оденешься как положено.

Раймонд возмутился.

— Да говорил я, что ты актер, но он ни в какую. Воротничок и галстук, или не получишь ни капли. — Джим незаметно исчез.

Дома, после соответствующей кампании, ему выделили деньги на костюм. В театре, объяснил Раймонд, готовили постановку американской комедии, где он получал роль со словами, но Арнольд ни за что не выпустит на сцену актера в таком старье. Меж тем это все, что у него есть, а такой шанс упускать просто нельзя. Доводы подействовали.

Высокий и стройный, Раймонд в тщательно отутюженном костюме выглядел превосходно, а потому отныне мог восседать у стойки совершенно спокойно.

На острове Поркероль есть ресторан и маленький отель под названием «Ноев ковчег». Там всегда приятно, но особенно — жарким утром, в десять тридцать, потому что приезжий, чьи глаза еще не ослепила искрящаяся вода, а слух раздражен двигателем парома и болтовней в гавани, с горячей пыльной площади ступает в тишину. Вокруг — никого, и обстановка удивительно спокойная.

Когда глаза приезжего привыкают к иному освещению, сначала он видит пол, выложенный плиткой по обычаям старого Прованса и только что помытый пресной водой, и темную, типично провансальскую мебель: натертые до блеска стойки, табуреты и столы. Здесь не темнота и даже не полумрак — скорее подводный свет. Древнеримские амфоры покрыты узором серых и коричневых пятен, почти патиной. Они столетия провели на дне морском. Так же как — в это легко поверить — темно-синий сифон для сельтерской и покрытый глазурью глиняный кувшин на стойке. Даже большие букеты из ветвей мирты и карликовых деревьев, расставленные в амфорах, кажется, подводного происхождения — трудно представить, что они росли на солнце.

Приезжей в то утро оказалась женщина по имени Натали Серва. Она чувствовала себя усталой, издерганной и подавленной, а «Ковчег», судя по первым впечатлениям, обещал забытье. Она оперлась о стойку и внимательно рассмотрела картину за ней, над рядами бокалов и бутылок с аперитивом.

Это была несуразная, потешная картина, и комичная и умиротворяющая одновременно, а это весьма удачное сочетание. Она была очень большой и, чем-то смутно напоминая фламандские полотна, являла взору одну из тех невероятных ферм, где водится всевозможная домашняя живность. Господи, что делает фламандская ферма за стойкой бара в Поркероле?

Индюки, гуси, ослы, павлины, бентамские и обычные петухи соседствовали там с собаками, овцами и грудами фантастических овощей, выписанных с любовной скрупулезностью. Все животные глядели на мир одинаково — с театральным самодовольством бременских уличных музыкантов.

Натали очень понравилась эта картина. Она опустилась на табурет и несколько раз стукнула по стойке солнечными очками.

— Есть тут кто-нибудь? — Она говорила очень ясно и отчетливо, с интонациями и дикцией актрисы — возможно, не первоклассной, но знающей свое ремесло.

И тотчас из подводных глубин вынырнула женщина. На самом-то деле она все это время сидела за стойкой, занимаясь подсчетами, но на ум невольно приходила мысль о каком-то существе, недвижно покоящемся на дне морском, деликатно пощипывая водоросли. Натали посмотрела на нее с легким удивлением, хотя это была вполне обычная женщина, в свободной юбке и шерстяном свитере.

Приятно после долгих недель полного отсутствия восприятия внезапно с такой остротой увидеть и ощутить образ тишины и покоя. Натали остро нуждалась в лечении и решила ехать с категоричностью, поразившей ее саму — давно уже вроде бы такого не случалось.

— У вас есть свободный номер?

— Конечно, мадам. Вы к нам надолго? — Голос парил, подобно щебету довольной пташки.

— Возможно. Пока не знаю. На месяц, а то и дольше.

— Я буду рада, хоть в следующем месяце тут, наверное, будет тесновато… Сезон, мадам понимает…

— Там видно будет, — нетерпеливо отмахнулась Натали. — Меня зовут Серва. Я велю прислать мои вещи. Можно от вас позвонить?

— Ну конечно.

— И будьте любезны, дайте мне чего-нибудь выпить.

— Немного виски?

— Нет. — Натали задумалась. — Бокал белого вина.

Это было «Кот де Прованс»; бутылка запотела, а подпись на этикетке гласила: «Domaine de l’Aumerade Pierrefeu (Var)»[8]. Молодое, чуть терпкое вино. Осушив бокал, Натали почувствовала, что без всяких усилий плывет по воздуху, кочуя с листа на листок, словно пух одуванчика.

— Ваш парижский номер ответил, мадам. Мне соединить вас в кабинке?

— Нет, я поговорю здесь… Это ты, Фелиси? Я на Средиземном море, на острове. Поркероль, ясно? Собери мне, пожалуйста, пару чемоданов — нет, без всяких там претензий, никаких городских нарядов. Пляжные вещи и самое необходимое примерно на месяц. Багаж отправь в отель «Ноев ковчег»… Фелиси, скажи об этом месье, ладно?.. Да-да, только что я отдыхаю, и все. Я в полном порядке. Передай ему привет и добавь, что я позвоню, напишу или еще что-нибудь, — в общем, пусть не беспокоится. Ты поняла?.. Хорошо, ну да, конечно, я знаю, что могу на тебя положиться. Нет-нет, я прекрасно себя чувствую. Всего доброго!

— Я пошлю кого-нибудь показать мадам номер.

— Мои вещи прибудут завтра.

— Мы позаботимся, чтобы их доставили в полной сохранности.

— Пойду-ка я погуляю… Вернусь не позже часу.

— Когда вам будет угодно. Желаю приятной прогулки.

— Благодарю вас, — кивнула Натали.

Ей пришлось сделать над собой некоторое усилие, чтобы вновь выйти на раскаленное солнце, — ноги слушались плохо. И Натали, ничуть не думая о том, что на ней строгий полотняный костюм, купила большую дешевую соломенную шляпу. Исследовать незнакомые тропы она еще была не в силах, а потому медленно двинулась обратно в гавань.

Марсельское кредитное общество, «Табак», кафе «Эскаль». Церковь и дома напоминали сцепляющиеся между собой пластиковые блоки вроде тех, что продают в магазинах игрушек под названием «лего».

В дорогие солнечные очки, из тех, что не просто затемняют свет, а превращают яркое сияние в четкий коричневатый рисунок, нанесенный острым пером на бледно-серую бумагу, Натали разглядела моряка, в сапогах и линялой хлопчатобумажной робе, тоже идущего к гавани. Залихватские усы над детски капризным ртом придавали ему еще более уязвимый вид. Роба подсела или моряк подрос, но его руки и сапоги казались несоразмерно большими.

А вот и Мишель, капитан «Бамби», седовласый и безупречно подтянутый, в голубых рубашке и брюках и свободном синем кителе. Этот на редкость красивый франт совершенно не отвечал ее представлениям о моряке.

Потом Натали разглядела старика Мариуса — тот, как обычно, переругивался с каким-то типом в клетчатой твидовой кепке, шерстяном свитере, нескольких шарфах и войлочных домашних шлепанцах. При этом чудак отлично чувствовал себя под пылающим солнцем!

Взгляд Натали коснулся Леона — на нем была бежевая шляпа, под рубашкой — шерстяная кофта, застегнутая до подбородка, да еще свитер канареечно-желтого цвета. А вот его брезентовая куртка сильно вылиняла. В отличие от других Леон надел армейские ботинки.

Все увиденное доставляло огромное удовольствие. Здесь она снова обретет вкус к жизни. Натали застыла, оглядывая набережную.

Кристоф с Раймондом к тому времени уже закончили покраску «Оливии» и, придерживая краном, осторожно спускали на воду. «Еще одна необычная картина», — подумала Натали. Бывает ли на свете более резкий контраст, чем между этими двоими? Кристоф являл собой прямо-таки опереточный тип моряка — этакого капитана Хаддока. А другой… Англичанин? Швед? Типичный аистоподобный северянин с как будто обесцвеченными волосами и в линялых штанах цвета хаки, изрядно подсевших. И оба комичны: француз — театральной жизнерадостностью, а северянин — характерным для этого племени озабоченным и напряженным видом. Оба были слишком заняты, чтобы обратить на нее хоть какое-то внимание; а если бы и обратили, Натали нисколько бы не смутилась. Она пришла сюда из мира, где люди привыкли смотреть друг на друга оценивающе — как барышник на лошадь.

Раймонд легко спрыгнул с причала на палубу. Сейчас он чувствовал себя лучше. Гордость и тепло вновь переполняли его, стоявшего на своей собственной палубе, ибо Раймонд опять ощущал под босыми ногами живую и податливую «Оливию».

— Я отведу ее к причалу и через десять минут вернусь. Аперитив в «Ковчеге»? Хорошо, на этот раз плачу я!

Взгляд Раймонда приковала к себе фигура праздно стоящей на берегу женщины. Восхитительные ноги! Жаль, что нельзя заглянуть под шляпу, а главное — увидеть, что скрыто за огромными дурацкими очками! Повинуясь порыву внезапного веселья — очевидно, вызванному тем, что он снова стал капитаном своего корабля и самим собой, — Капитан развязно помахал ей рукой.

Натали, не зная, да и не задумываясь — зачем, а просто наслаждаясь моментом, помахала в ответ с той же легкостью, что пришлась по вкусу как Раймонду, так и Кристофу — он даже повернулся, чтобы ничего не пропустить. Ого! И это — ваш всегда серьезный Капитан? Натали вышагивала вдоль узкой полоски пляжа, а Кристоф с интересом приглядывался к ее изящной, чуть манерной походке. Кто она такая, черт возьми?

Наутро в сети не было ничего достойного упоминания, пока, совсем было отчаявшись, Раймонд наконец не поймал внушительных размеров лангуста. Завидная добыча! Лангуст стоит немало, и его наверняка удастся продать. Бедность страшно удручает. Возможно, корсиканец чуть-чуть подсобит. А эта женщина… у нее точно водятся деньги, это видно не только по внешним признакам, но и по той уверенности, каковая проистекает из внутреннего убеждения, что не надо отказывать себе ни в чем, если и вправду очень хочется. Как-никак, киноактриса. Удастся ли ее соблазнить?

Сероватый туман дымкой завис над материком, придавая побережью некоторое сходство с ирландским. Ирландия… Раймонд водил «Оливию» к ее западным берегам на первом этапе своего великого плана. Поразительная там дешевизна! Раймонда прельщали превосходная якорная стоянка, огромные пустынные фьорды и море, кишащее рыбой и омаром. Но вечные холод и сырость нагоняли тоску, а люди казались бесплотными призраками на пустынной земле, вечно судачащими о том о сем, но не способными ни поймать, ни, тем более, приготовить изумительную рыбу, что плавает у самого их порога.

Возможно, им просто не хватило солнца? Тут-то — Раймонд точно знал — к полудню жар съест туман, сколь бы промозглым и серым он сейчас ни выглядел.

Капитана радовала мысль, что он увидит корсиканца, друга истинного, а не до первой беды, и волновала предстоящая встреча с Натали, и все-таки в его сердце притаилась какая-то гнильца наподобие той, что скрывалась до сих пор под палубой «Оливии». Что толку в его жизни здесь, без денег? Что толку в плане? Несмотря на бедность, Раймонд всегда слепо верил, что выполнит его. Но теперь на починку прогнившего корпуса требовались деньги. Много денег.

Уже не один год все дни Раймонда посвящались задуманному путешествию вокруг мыса Горн к Вальпараисо — через южную Атлантику до западного берега Южной Америки. Постепенно, кроха за крохой, подготовка близилась к завершению, и вот теперь дело вдруг стало безнадежным. Что он мог сделать? Ох, были бы у него деньги…

Раймонд жил на средства, полученные от бездетного дяди-табачника, которого едва знал, от того самого дяди, у кого он боялся одолжить десять шиллингов в тот день, с Полин. Отвратительно, что из-за дяди он никак не мог забыть Полин, освободиться от этого воспоминания.

Раймонд помнил его довольно хорошо: очень широкий в кости и плотный, с по-детски открытым лицом и бледно-серыми вострыми глазками, с неизменно зажатым в зубах янтарным мундштуком. В лавке не было никаких лакомств для детей, но всякий раз, когда Раймонд туда заходил, его угощали какой-нибудь из бесчисленных разновидностей лакричных конфет — маленькими остроконечными ромбами, плоскими дисками с названием, отпечатанным в кружке, маленькими черными кошечками… Мальчику особенно нравились табачно-коричневого цвета медведи, более твердые и блестящие, чем другие.

Отец не оставил ни гроша: сбережения съела инфляция, а пенсия приказала долго жить вместе с ним. Но дядя, с его бесконечными ящиками сигар, лотерейными билетиками, полками, где лежали трубки и так приятно пахнувшие кисеты, дядя, на которого отец Раймонда глядел свысока, как на мелкого лавочника, — всегда жил один, очень экономно и, скопив поразительное количество денег, оставил их троим своим племянникам в равных долях, как абсолютно надежные инвестиции с низкими дивидендами. Из тех, чей биржевой курс способен меняться лишь на ничтожную долю процента, что никогда не приносят бонусов, не переходят в другие руки и не сопряжены ни с каким риском, но всегда остаются при вас, настолько вечные и заслуживающие доверия, насколько это возможно в нашем мире.

К трети, причитавшейся Раймонду, приложили руку адвокаты и налоговые инспектора, потом и бесчисленные ростовщики успели набить карман, прежде чем остатки дошли до банка, куда наследник даже ни разу не заходил, но в конце концов деньги попали к нему в виде мизерного ежеквартального чека. Этого хватало, чтобы не умереть с голоду, не зарабатывая на жизнь, хватало на десять сигарет и один аперитив в день, а иногда — на банку краски, моток каната или рулон брезента, правда, последние оплачивались мучительно, в три-четыре этапа, с разными ухищрениями и обязательной рыбной диетой.

Но денег, безусловно, не хватало на припасы, и это было очевидной, лежащей на поверхности причиной тому, что Раймонд до сих пор не отправился в Вальпараисо. Ведь для того, чтобы продержаться двести дней в море, нужны продукты: сушеные фрукты и овощи, копченый жирный бекон, соленая треска — он знал, что нельзя целиком полагаться на рыболовную леску, — всего несколько банок, тщательно промасленных и завернутых, надо было собрать для экстренных случаев и, наконец, иметь запас свежих лимонов, как основу будущего благополучия на Азорских островах.

Почему Раймонд не работал? Почему не откладывал деньги, когда что-нибудь зарабатывал? Все они ушли на красивую жизнь в ресторанах, казино и стильных барах, где можно встретить таких женщин, как Натали… или Полин.

Мысли потекли в слишком хорошо знакомом и неприятном направлении; но Раймонд не мог их остановить.

Отец после разговора с месье де Божанси не оказывал сыну никакой помощи. Раймонд иного и не ожидал. Беда такого типа людей, почтенных судейских чиновников, в том, что они всю жизнь трясутся от страха, как бы дети не скомпрометировали их своим поведением. Когда человек живет в провинциальном городе — пусть даже с миллионным населением, — ему ни за что не избавиться от истинного бича захолустья: все друг друга знают. И появление месье де Б. парализовало добропорядочного гражданина Капитана ужасом.

— Ей-богу, тебе надо положить деньги в банк. Мы добавим то, что удастся сэкономить, а этого хватит на твой пансион и на учебу. В Лиссабоне — прославленный университет…

Раймонд пришел в ярость. Выкручивать ему руки, пуская в ход какие-то жалкие гроши… Ну нет, эта тысяча фунтов принадлежит ему, и он распорядится деньгами по своему усмотрению! Так сказал месье де Б.

Мысли о Лиссабоне волновали Раймонда. Это был веселый и красивый город. А плюс к тому — столица: с провинциализмом покончено. Капитан проведет там, то уезжая, то возвращаясь, четыре с половиной года.

Визитная карточка месье де Б. сработала безотказно. Телефонные звонки из большого, хорошо проветриваемого офиса с чудесной старинной английской мебелью обеспечили Раймонду разрешение полиции на проживание и работу, удобное и дешевое жилье, приличную должность в туристическом агентстве.

Это сработало и во второй раз — до некоторой степени. Работа в книжном магазине — ценой долгого неловкого молчания, воцарившегося по другую сторону превосходного чиппендейловского письменного стола в личном кабинете главы фирмы.

В третий раз его и на порог не пустили. В конце концов Раймонд без посторонней помощи нашел место швейцара в отеле. Во время поисков обнаружилось, что ссылка на имя высокого покровителя не заменяет рекомендации.

Но Раймонд не был совсем уж безрассуден. Он жил на то, что зарабатывал, и дареная тысяча фунтов не разошлась на всякую ерунду. Иногда Капитан запускал в нее руку, но слегка, а потом откладывал деньги, пока не возмещал истраченное. Эта сумма была в некотором роде священна. Раймонд хорошо зарабатывал, по местным стандартам жизнь была дешевой, и он всегда укладывался в бюджет. Высокий, представительный и смышленый, молодой северянин, говоривший на французском, английском и немецком, учивший испанский и португальский, в то время всегда мог удержаться на плаву. Раймонд путешествовал, отнюдь не бездействуя, и просто замечательно, что у него была тысяча фунтов, когда в один прекрасный день он встретил «Оливию».

Мысль купить корабль созрела у Раймонда после ряда злоключений с жильем. Сперва это была всего лишь смутная идея о корабле-доме, где можно поселиться. Домоправительницы ели его поедом, сживали со свету: устраивали шум из-за девушек, ключей и еды, лишали личной жизни, независимости, равно как и денег. «Приобрести какое-нибудь судно — это выход, — подумал он. — С судном не надо платить за аренду жилья, а портовые сборы очень малы. Погода — не проблема, и ремонт потребуется совсем небольшой».

Раймонд хотел купить не совсем обычное рыболовное судно, но что-то в этом роде, с каютой. Постепенно у него вошло в привычку останавливаться, разглядывать суда и бродить среди портового люда, что кормился от них. Яхты часто приходили сюда из Англии, Бельгии и даже из такой дали, как Швеция. То, что человек может, и, видимо, без особых трудностей, провести маленькое суденышко вокруг Юшана к французскому побережью, да еще получая от этого удовольствие, невольно подстегивало.

Но Раймонд не находил ничего соответствующего идеалу. В судах того типа, что он себе представлял, были каюты наподобие спичечных коробков, где надо ютиться в сырости и тесноте. Это никуда не годилось. Он стал подумывать о чем-нибудь покрупнее.

Знакомый яхтсмен-любитель, ходивший под парусом на ялике из тех, что держатся с наветренной стороны, как-то раз дал ему ворох бумаг:

— Я нашел это в британском консульстве и подумал: вдруг тебе пригодится?

«Малые суда, распродаваемые Адмиралтейством», — гласил заголовок.

На Раймонда обрушилась масса волнующих сведений: все, по-видимому, продавалось, причем по бросовым ценам. Большинство судов, конечно, стояли в Англии, многие ждали покупателя и не в столь отдаленных краях. Буксиры, портовые тендеры (один — на Гибралтаре), девяностофутовое немецкое судно второго класса с настоящими мейбаховскими дизелями — в Ла-Рошели. Увы, это слишком велико и чрезмерно дорого. Но отыскались и два шестидесятифутовых катера, бывшие тендеры для спасательных работ на море с привлечением авиации. Оба — без моторов, но очень дешевые и стояли в Виго, совсем недалеко. Раймонд решил отправиться туда на уик-энд.

Это оказалось очень непростым делом — похоже, никто не знал, в чьем ведении эти суда. Но в конце концов Раймонд нашел судоверфь или, скорее, свалку. Наступило время сиесты, и все вокруг обезлюдело, тем не менее он отыскал какого-то типа в замасленном комбинезоне. Тот разговаривал по-португальски с портсмутским акцентом и представился «инженером».

— Меня интересуют вот эти катера.

— На них в море не выйдешь — нет двигателей. Ах, под жилье? Я могу вам про это рассказать — сам живу на одном из них. Это ад кромешный! Потеешь там нещадно — стальной корпус, сами понимаете, так что летом просто поджариваешься. Вы хотите купить судно — верно? Так я вам свое продам, если хотите.

Раймонд проделал такой долгий путь, что имело смысл взглянуть заодно и на это.

— Вон там катера, так? Те, что стоят на приколе у швартовных бочек в фарватере. А черное судно, борт о борт с ними, видите? Это мое!

Корабль казался совсем крошечным.

— Да вы погодите, взглянули бы, как все устроено внутри. Хорошее судно! Моя жена не хочет его продавать, но мне нужны деньги. Сплаваем туда на лодке, посмотрим?

Этим судном была «Оливия». Не прошло и десяти минут после того, как Раймонд ступил на потертую, надежную палубу, и он обрел любовь всей своей жизни. А час спустя принял решение. Он просмотрел документы на судно и результаты последнего техосмотра. «Оливия» была зарегистрирована у Ллойда и стоила семьсот фунтов. Раймонд пообещал владельцу, что даст о себе знать.

Даже если бы «Оливия» не стоила таких денег, он бы ее купил. Но выяснилось, что цена относительно невысока. Судно на ходу, со всей оснасткой и такелажем. Бывший хозяин ничего с нее не забрал, так что Раймонду достались шлюпки, якоря, разбросанные в страшном беспорядке проволока, канаты и полупустые банки с краской. «Инженер» дал Раймонду барометр, а Капитан принес на корабль все, что у него было. И полностью изменил свою жизнь: оставил работу, бросил все. Отныне «Оливия» стала его домом и его жизнью.

В первое время учение давалось мучительно. Раймонду не раз случалось с неудовольствием пробуждаться от сна в куче мусора, прежде чем он привык делать уборку сразу, не откладывая. По неопытности он иногда шел на нелепый риск: высаживался на сушу по ночам, в незнакомых гаванях, подходил слишком близко к скалистому подветренному берегу. Морское дело пришлось постигать с азов: какие бы опасности и страхи ни таило в себе открытое море, они всегда меньше, чем те, коими чреваты мелководье и приливная волна у мыса. Но Раймонду фантастически везло — несколько раз.

Зато когда он научился ориентироваться по звездам, после того как суша исчезла из виду, это было восхитительно. Довериться хорошему судну, быть в море, настоящем море, на глубине в добрую милю под килем, и прокладывать курс против ветра в шторм — это стирало воспоминания о Полин. Раймонд никогда больше о ней не слышал.

Раньше он всегда работал по одной и той же схеме. Получить работу, постепенно осваивать ее было увлекательно, но спустя три месяца, вникнув в тонкости, Раймонд терял интерес и тогда в большинстве случаев уходил. Иногда его увольняли за дерзость и — по меньшей мере однажды — за неэкономное расходование средств. В какой-то степени Капитан научился репортерскому делу и неплохо преуспел в первый год туристического бума в Испании. Потом с головой ушел в торговлю марокканскими изделиями из кожи на Балеарских островах, а через некоторое время опять занялся организацией туристических поездок по винодельческим районам Бордо — с дегустацией.

Иногда накатывали приступы отчаяния, и худший из них — когда Раймонд попытался вступить в Иностранный легион, а его забраковали из-за плоскостопия.

Даже в Танжере он ни разу не сделал ничего по-настоящему бесчестного, хотя сделал бы, дай ему кто-нибудь шанс заняться контрабандной перевозкой евреев, оружия или золота. Правда, Раймонд впутался в кое-какие сомнительные делишки, и его судно четырежды разыскивали французские, английские и испанские власти. Но Капитан хорошо изучил Атлантическое побережье и западную часть Средиземноморья.

Обычно он хорошо зарабатывал, если работал. Благодаря учтивым манерам, респектабельной внешности, знанию языков и аккуратности в обращении с бумагами Раймонд всегда мог получить место в отеле, когда дела шли неважно. Он пообвык разбираться в полицейских и консульских чиновниках, таможенниках и работодателях. Обзавелся он и опытом иного рода благодаря множеству мелких приключений с туристками.

Пару раз Капитану по-настоящему улыбалась удача — он отправлялся в Париж и гулял так, что, под конец оставшись без гроша, вынужден был автостопом добираться туда, где, ожидая хозяина, на приколе стояла «Оливия».

То письмо Раймонд получил совершенно случайно, заглянув к вице-консулу в Опорто. Господину Капитану предлагалось сообщить свое местонахождение нотариальной конторе в полузабытом городе его юности, и, сделав это, он получил наследство. Вот уж воистину подфартило — ведь могли пройти годы, прежде чем Раймонд снова появился бы в Опорто.

Не отец сделал его наследником — уж папа бы точно ничего не оставил. Старый добрый дядя Густав из табачной лавки.

Только ли в том дело, что Раймонд приходился старику племянником, а собственных детей у него не было? Или он испытывал какую-то неодолимую симпатию к этому морскому бродяге, напрочь лишенному добродетелей лавочника? Ведь Густав мог бы с легкостью выразить неодобрение, благополучно забыв про него!

Не улавливал ли порой и дядюшка дуновение пассата в кедровой коробке из-под кубинских сигар?

К тому времени, когда из сухих адвокатских писем Раймонд узнал, что стал обладателем доходов от честной торговли, каковой в течение сорока лет занимался другой человек, у него уже созрел план. Почему именно Вальпараисо? Да, Капитан считал, что только средиземноморский климат более-менее пригоден для жизни, а это единственное место во всей Южной Америке, где он властвует. Но это было второстепенным соображением.

Скорее все шло от чтения, от одной книги — Раймонд забыл автора, название и даже о чем она, но одна фраза осталась, проникнув в плоть и кровь:

«Достойные Инсбрука фуникулеры и полоненные бабочками улицы Сантьяго».

Эта фраза продолжала преследовать Раймонда даже после того, как он избороздил большую часть Средиземного моря и высадился в самой южной точке Франции, на берегах островов, носивших прозаическое название Йерские.

Случалось, он месяцами вообще не думал о Вальпараисо. Просто готовил «Оливию» к океанскому плаванию, изучал географию и метеорологию в библиотеках Йера и даже Тулона, подсчитывая, сколько запасов ему потребуется, и прокладывая маршрут, размышляя об экстренных ситуациях и теплой одежде, в которой не нуждался последние десять лет.

Вещи Натали прибыли на том же утреннем корабле, что и корсиканец. Она надела шорты и отправилась на прогулку к скалам в южной оконечности острова. На одной из скал нежилась под лучами солнца крупная ящерица. Натали решила проверить, как близко сумеет к ней подобраться, и была совсем рядом, когда рептилия, вдруг уловив крадущиеся шаги, исчезла, плеснув о камень мощным хвостом. Это позабавило актрису.

Натали была счастлива, что оказалась тут одна. Фред, ее муж, возможно, решит приехать на уик-энд, узнав, где она, и все же эти места предназначены для уединения, для тихого созерцания сосен и миртов, для того, чтобы ощутить тепло на коже и под ногами, позволить ласковому соленому морю подхватить ее безо всяких усилий и дать в кои-то веки почувствовать, что вовсе не надо грести, хрипя и задыхаясь, — вода сама удержит тебя. Этот остров пришелся Натали по вкусу, — ей было весело и приятно. Актриса не жалела, что пригласила Раймонда обедать: на островах всегда есть любопытные типажи — и романтические, и комичные, — одни живут на судах, другие болтаются на берегу. А Натали все-таки актриса, и типажи ее интересуют. Порой она думала, что на самом деле обладает куда большим талантом, чем принято считать. Да много ли от этого проку? Кинозвезды теперь никому не нужны. Они вышли из моды. Фильмы ныне создают неврастеничные молодые гении, равнодушные к актерской игре. Этих господ заботит одно: насколько их драгоценные сценарии отражают их собственное жалкое эго. Придурки! И почему ей не посчастливилось попасть в кино до того, как начались эти ничтожные новые веяния, во времена Жуве или Рене Клэр…

«Возможно, тогда мне не пришлось бы вступать в столь странные отношения с людьми, — говорила себе Натали. — А так можно подумать, будто я все время занималась постановкой маленьких сценок на свой страх и риск. Очень смешно. Ну да ладно…

Независимо от того, оборачиваются мои капризы во благо или во вред мне самой, я не буду такой дурой, чтобы жалеть о них. Нет, я ни в чем не намерена каяться, никогда. Моя жизнь — родник, из которого я черпаю неиссякающие ценности. Все, что я когда-либо делала, прожито, выдержано, принято. До последнего. Я часто бывала очень счастлива, и благодарю за это Бога. Очень глупо, правда? Не то чтобы я действительно верила в Бога, и тем не менее благодарю его за все это.

Принесет ли мне этот остров новые приключения? Я уверена, что да: острова — идеальное место для романтических встреч. Этот человек… чем он для меня обернется? Так или этак, но не разочарованием — уж об этом я позабочусь.

Когда я превращусь в старую развалину, начну жить воспоминаниями. Я буду вновь переживать горькие измены, страшную боль, но уже со смехом, чувствуя себя счастливой. Нет, моя жизнь никогда не станет ни убогой, ни мелочной.

Даже будь мне суждено умереть на этом острове, я бы пожила от души. Этот человек, этот Капитан, как островитяне называют его с удивительно ласковой иронией, — полюбит ли он меня? Полюблю ли его я? Чем вызвана эта их легкая ирония? Есть ли что-то еще новое и необычное, что мне предстоит узнать, пережить?»

Натали не взяла с собой купальника. А она бы с удовольствием искупалась. Не станет ведь она раздеваться, как глупая девчонка, даже если здесь никого нет? Хотя почему бы и нет? Она — на острове, и пора начинать делать то, что позволяют себе только на островах. Полотенца тоже не было. Ну и ладно, солнце высушит.

Натали разделась и вошла в воду. Сначала было холодно, тело жгло и сковывало оцепенением, но она лежала на волнах, позволяя чистому, бледно-изумрудному в то утро морю себя убаюкивать. «Нужно доверять воде, — подумала она, — как жизни, солнцу или сухой рубашке».

На обратном пути в поселок Натали заметила, что вода, или солнце, или и то и другое вместе стократ увеличили удовольствие и остроту восприятия. Все вокруг виделось очень ясно и отчетливо, как бывает на побережье после сильного мистраля. Растрепанный, как все его собратья, эвкалипт был удивительно красив. Натали остановилась, чтобы рассмотреть его повнимательнее: зеленые и серебристо-серые крапинки на розовато-пурпурном стволе, листья в форме бананов, длинные полоски облетевшей коры вокруг. Но еще красивее был вид на окраину поселка с маленького холма Сент-Агат. «Это не провансальский поселок, — восхитилась Натали, — а декорации Бакста. Только начисто лишенные искусственности». Деревянные ставни белого дома выкрашены в небесно-голубой цвет; другой дом — голубовато-белый, а ставни у него цвета морской волны. Были еще рыжеватый с переливчато-синим, кремовый с оранжевым, темно-кремовый с зеленым, цвета листвы. Красота и художественное чутье просто потрясали. «Как такое возможно? — спрашивала себя Натали. — Снимал ли кто-нибудь здесь фильм? Я непременно сниму».

Она приняла душ, отметив название фирмы-изготовителя: «Кэрой. Париж», завернулась в полотенце и легла на кровать, с наслаждением затягиваясь сигаретой. Вечером ей предстоит обедать, возможно, с новым возлюбленным. Что она наденет? Насчет косметики все ясно — Натали никогда ею не пользовалась, разве что на работе: возни много, толку — чуть. Платье? Нет. Костюм? Вот этот элегантный чесучовый… Нет — Капитан просто подумает, что она поддела пояс. Ага, серые брюки! Они всегда смешили Натали — нет ничего забавнее, чем когда каждый дюйм твоего тела прикрыт отлично скроенными, плотно обтягивающими брюками. И потом, в отличие от большинства женщин, она не боялась в них садиться.

Натали и не догадывалась, что на обед ей не без лукавства продали лангуста, пойманного Раймондом.

Актрису порадовало, что он не почел за труд приодеться. Она не испытывала особых симпатий к мужчинам, которые вечно ходят нараспашку и нечесаными только потому, что они на юге Франции. Как-никак, она — парижанка, а портовые бродяги хороши в гавани, но не за обедом. Раймонду было предложено испытание, и он прошел его с блеском. Он вообще не любил выглядеть оборванцем, всегда покупал хорошую одежду, следил за ней и при всей своей бедности никого бы не опозорил. Капитан надел пепельно-серый полотняный костюм, не первой молодости, но превосходно сшитый, и дорогую, выглаженную на берегу рубашку. И от него исходил запах чистоты и свежести, пусть не такой роскошный, как от корсиканца.

Натали мысленно все это одобрила и немало позабавилась, наблюдая, какие удивленные взгляды бросают на Раймонда островитяне. Только мадам, крепкая широкобедрая блондинка с умными глазами и поистине выдающимся подбородком, животом и характером, зыркнула так пронзительно, что Капитан смутился. Но хозяйка «Ковчега» уже наливала кому-то виски, выпятив губы от избытка сосредоточенности.

— Что вы пьете? — промурлыкала Натали. — Два, пожалуйста, мадам.

Бокалы тихонько соприкоснулись. Очень живые и выразительные черные глаза актрисы спокойно встретили оценивающий взгляд дымчато-серых глаз Раймонда. По телевизору, стоявшему за стойкой, шумно комментировали матч по регби. Мадам приглушила звук. Чуть поодаль четверо мужчин в домашних шлепанцах играли в белот[12].

— Чем я могу отблагодарить вас? — осведомился Капитан. — Вам нравятся морские прогулки? О, я имею в виду очень спокойные прогулки, не требующие никаких усилий. Мы тихоходны, зато преисполнены достоинства и тем сильны.

— Ну что ж, звучит заманчиво. Но спешить некуда. Сегодня у нас есть другое важное дело — отведать лангуста. Мне сказали, что этот — очень хорош и попался в сети утром.

— Гм… — Раймонд невольно отдал должное мадам, как ни в чем не бывало протиравшей бокал. — Чудесно. Лангуста удается поймать не каждый день — нам повезло.

— Вы хорошо знаете этот остров?

— Я провел здесь… да, целый год.

— Безвылазно?

Черные глаза смотрели на него с любопытством, но без назойливости. Раймонд ценил в женщинах прямоту. А всякие увертки и околичности его утомляли.

— Совершенно верно.

— Вам тут так нравится?

— Этот остров славится тем, что люди приезжают сюда на недельку, а остаются на шесть месяцев.

— Да, я бы нисколько не удивилась, случись такое со мной. Вы должны проконсультировать меня насчет симптомов этой болезни. Утром я поднялась к маяку — чудесно! Я имею в виду не только пейзаж. Сверху, сквозь все эти скучные сосны, видно каждую косточку острова…

Раймонд посмотрел на нее с интересом.

— Глядите-ка, нас зовут! Должно быть, лангуст готов.

— Я вот думаю… — Натали ненадолго отвлеклась от нежного мяса. — Не находите ли вы, что я бесцеремонно вторгаюсь в вашу личную жизнь, задавая подобные вопросы? Наверно, это все оттого, что я слишком давно общаюсь с киношниками. Дикари. Ни капли такта — вечно норовят спросить о чем-то сокровенном или отпустить замечание по вашему адресу. Это нечто вроде игры: кто первый покраснеет.

— Меня это не тяготит.

— Но вы живете совсем по-другому и, возможно, куда чувствительнее к подобным расспросам.

— Возможно, — повторил Раймонд. «Ну и ну, — подумал он, — неужели я так долго просидел в глухомани, где и взглянуть-то не на что, кроме провинциальных девиц, что совсем забыл, как разговаривать с парижанкой? — Давайте договоримся так: я не стану отвечать ни на какие вопросы здесь, а вот на судне — другое дело.

Она вытерла сок приправленного эстрагоном лангуста кусочком довольно черствого хлеба — в тот день поркерольский булочник отдыхал.

— Если вы еще не раскаялись, что пригласили меня, я приму ваше предложение поплавать.

— В своей стихии легче отвечать на вопросы.

— Если только мне не придется смотреть, как вы ловите рыбу, — это всегда навевает на меня ужасную скуку.

— Я закидываю сеть только по ночам.

— Хорошо. Это вино сильно ударяет в голову — или я ошибаюсь?

Им подали невероятно крепкое «Кото де Бо».

— Меня так и клонит в сон.

— Вините во всем лангуста — он не обидится.

— И маяк. Как насчет завтра?

— Я буду ждать вас в гавани, со шлюпкой.

— Я не стану испытывать ваше терпение, — пообещала Натали.

В самом начале, когда Раймонд появился на Поркероле, он часто ходил ловить рыбу с Кристофом. Последний не слишком серьезно относился к лову, но Раймонд почерпнул от него массу полезных сведений. Не только о погоде, рыбе, почве, местных трудностях и особенностях, но и о самой стране, побережье, острове. А еще были дивные истории Кристофа, пересыпанные забавными оборотами и солеными шутками на изумительно живописном французском. Для Раймонда они придавали Поркеролю третье измерение — фантастическое, превращая его в сказочный мир. Для северянина остров становился миром, где удивительное уже случалось раньше и будет твориться впредь. Возможно, даже с ним. Почти как Натали, Раймонд не мог избавиться от ощущения нереальности всего, что происходит на этом острове. В любой момент он мог очутиться в сказке. Ей-богу, это Кристоф виноват, что Раймонд влюбился в Натали.

— Был у меня один знакомец, — начал как-то Кристоф, удобно примостившийся на люке моторного отделения неопрятного рыболовного катера, — который, как и ты, выходил со мной в море забросить сеть. Так вот, этот малый интересовался историей — собственно, для него все превращалось в историю. Он показывал на форты вдоль побережья и рассказывал мне про них. «Гляди, Кристоф: вот этот — времен Вобана, а тот — Крымской войны. Там, где теперь маяк, был форт, возведенный императором. А тот… ну да, сарацинский дворец. Представляешь, Кристоф, сарацинский дворец!»

— Каких сарацин? Алжирцев? Пиратов?

Раймонд управлял штурвалом, бесцеремонно задрав ногу повыше. «Драм-там-там», — тарахтел дряхлый, ржавый бензиновый мотор. Они подплыли к скалам мыса Кап-де-Мед. Кристоф бросил за борт пробковый поплавок с воткнутой сверху растрепанной пальмовой ветвью в качестве ориентира и по длинной зигзагообразной кривой стал травить сеть.

— Почем я знаю, откуда они пришли? Сарацины сотни лет назад заполонили Прованс. Построили дворцы в Море, в Эстреле — в общем, грабили весь этот край. Oh canaille de sort[13], да тут здоровенная дырища.

Вилла на мысе, вне всякого сомнения, была построена на развалинах какого-то форта или крепости. Сад террасами спускался среди древних крепостных бастионов, поросших мхом и миртами, а внутри стоял дом.

Вероятно, он появился тут в наполеоновские времена — не тут ли, в Птит-Пасс, фрегат «Амелия» месяцами скрывался «от ока лорда Нельсона»? — но для Раймонда это был сарацинский дворец, увековеченный в рассказе Кристофа.

— Там когда-то жил майор. Вот это был мужчина! Здоровенный, как три гренадера и квартирмейстер. Рост два метра, вес — сто пятнадцать кило. Я тогда был босоногим мальчишкой, лет эдак восьми. И как-то раз майор велел мне прийти к нему в дом. Я должен был поворачивать ручку граммофона — знаешь, такой древний ящик с большой изогнутой трубой. «Ты стой здесь, — говорит он, — и заводи граммофон, потом получишь денег, большой кусок пирога и стакан портвейна. Но только оставайся за занавеской и носа не высовывай».

Наступила драматическая пауза из тех, что так удавались Кристофу.

— А ты выглянул?

— Еще бы нет!

— Ну и?..

— Он танцевал. Сам с собой, на террасе, при свете луны, под граммофонную музыку. Абсолютно голый, с большим бокалом шампанского в руке. Дивное это было зрелище, доложу я тебе, великолепное зрелище! Да, он был мужик что надо, этот майор. — Кристоф издал утробный ласковый смешок. — Как он умел пить — о… как он умел пить!

Эта уродливая вилла среди заросших зеленью странных террас с тех пор стала для Раймонда прямо-таки заколдованным местом: сарацинским дворцом, где гигантская пьяная тень торжественно и одиноко вальсирует при луне под ржавый граммофон, а острые глазки маленького француза следят за ней из-за пыльной шторы.

Даже это не было правдой. Ему следовало отплыть много недель назад. Чтобы подстроиться под график ветров и течений, ему надо было бы сейчас стоять у Канаров, полностью оснащенным, с запасом провизии и готовым к большому прыжку. В июне у мыса Горн пакостно, но во все прочие месяцы — гораздо хуже.

Но Раймонд все-таки мог бы успеть, отправься он в плавание сегодня. Еще неделя — и опять придется все отложить на следующий год. А он не мог управиться за неделю. Корабельные плотники не успеют оснастить «Оливию» почти новым корпусом так скоро, даже начни они работать сию минуту и будь у Раймонда деньги. Вдобавок с флюгером до сих пор нелады, не все припасы сделаны и такелаж по-прежнему внушал некоторые сомнения — Раймонду не слишком нравился балансир…

Тем не менее он должен был ответить — правда выхлестнулась сама собой. Если бы Раймонд не любил Натали, у него не возникло бы потребности признаться.

Упиваясь радостями любви, он уже хотел предупредить Жо, что не поплывет в Сен-Тропе, но теперь увидел в этом посланный самим Небом предлог, чтобы сбежать на какое-то время. Не то чтобы Раймонд испугался, но его не особенно вдохновляла перспектива видеться с Натали в ближайшие пару дней. О, конечно, он еще не совсем смирился с мыслью, что, упустив эту неделю, придется ждать еще год. Натали не знала об этом. Нет, дело в другом… О, черт, он поедет в Сен-Тропе! Надо сменить обстановку и компанию. Это подбросит ему новые идеи. При таком курсе будет легкий ветер на траверзе… Гм, Сен-Тропе расположен в восьмидесяти с чем-то километрах от Йера. Стало быть, более пятидесяти морских миль в обход мыса Камара и огромного горного массива Море. Это пятнадцать — восемнадцать часов плавания, и, если выйти из гавани сейчас, Раймонд будет на месте рано утром и успеет хорошенько выспаться до встречи с корсиканцем.

Раймонд взглянул на берег, залитый по-утреннему ласковым солнцем. Натали, наверное, еще в постели, так что нет ни малейшего риска ее встретить. Он купит хлеба и для разнообразия немного мяса, поскольку не ставил сеть этой ночью, а потом приготовит рагу, потушив на медленном огне парафиновой плиты. С картофелем и кучей других овощей еды хватит на три дня. Вернувшись, он поставит грот — прекрасный, удобный парус. Раймонд с нетерпением ждал этого момента.

Далеко в море Капитан взял бинокль и, вглядываясь в чистое пространство вокруг, стал намечать ориентиры. Отсюда он мог идти к Кап-Бена, обогнув выступ Пор-Кро. Раймонд посмотрел на компас. Ого, он уже почти на одной линии с Ле-Лаванду! Кто бы мог подумать?

«Оливия» скользила по воде ничуть не хуже прежнего. Ветер — постоянный, но очень легкий. И разумеется, теперь, когда днище выскребли и заново покрасили, судно прибавило ходу.

Но это вновь напомнило Раймонду о ране, огромной гнойной ране, обратившей в прах все его существование, отравляя и въедаясь в плоть. Нет, не надо об этом. Сегодня чудесный день, самый что ни на есть замечательный для плавания.

Раймонд, как это с ним порой случалось, стал раздумывать о прямом парусе. Но рей — это сущая чума. Он собирался идти фордевинд с двумя стакселями, укрепив их оттяжками с обеих сторон. Таким образом, «Оливия» станет устойчивой, как поезд. Да, вот это судно так судно! Капитан вспомнил, как они выдержали сильный трехдневный шторм у Бель-Иля, — это было предметом его величайшей гордости. Он вывел «Оливию» с огромным морским якорем и штормовым кливером в открытое море и после этого забот не знал — только кофе очень хотелось.

Ну вот, а теперь он никогда не посмеет идти на такой риск, как оказаться в глубине в шторм.

Если бы удалось встроить в корпус немного хорошей старой древесины, Капитан бы мог поручиться, что руль и грот-мачта удержат «Оливию» на воде. Он бы и сейчас всем показал, на что способен. На что она способна. Независимо от его действий или бездействия, судно всегда справлялось со своим делом, шло заданным курсом. А женщины, в конце концов, всего лишь женщины.

По возвращении на Поркероль Раймонд все расскажет Натали. Иного выхода нет. Он признается, что не может идти в Атлантику, поскольку корпус прогнил, а платить за ремонт нечем. Да и почему бы ей не сказать? Он молчал исключительно из тщеславия. Если уж на то пошло, лучше выложить все начистоту!

Но в глубине души Раймонд знал, почему не сделал это сразу. Он боялся, что Натали посмотрит на него в упор и спросит: «Тогда почему ты не зарабатываешь на это?» Она была достаточно прямой.

Но ведь Натали любит его, она сама говорила. Ее не смущает, что он беден. Конечно, Натали поймет. И у нее куча денег — кометой пронеслось в голове, — она даст ему деньги. Раймонд был уверен в этом, и, чем больше раздумывал, тем крепче становилась уверенность. Натали, узнав о его беде, даст нужную сумму для ремонта, для последних испытаний. И тогда на будущий год он и вправду сумеет пуститься в плавание. Летом — последние испытания парусов: весь сезон уйдет на то, чтобы довести до ума флюгер. Потом пробное плавание, допустим вокруг Корсики, а оттуда — до Липари, чтобы устроить новому корпусу дотошную и длительную проверку и заодно отточить собственное навигаторское искусство, ведь Раймонд уже год как не ориентировался по звездам. Далее, пополнить запасы. Пожалуй, в марте все будет готово. Тогда он избавится от этой жалкой страны, паршивого банка, налогов, гнетущей нищеты, вечных насмешливых и циничных взглядов — прощайте навеки.

А пока, возможно, — кто знает? — будут недели, если не месяцы с этой потрясающей женщиной. Она любит его, и этого достаточно.

При легком, переменчивом ветре «Оливия» двигалась медленно, и на плавание к Сен-Тропе Раймонд потратил около пятнадцати часов. Фред, ехавший в противоположную сторону на элегантном малиновом двухместном «ДС», добрался до Йера всего за час — как и у корсиканца, у него был автомобиль с изображением томагавка.

Маленькая гавань, еще не отравленная шумом и толчеей, царившими там в разгар туристического сезона, выглядела прелестно. Большинство стоянок для яхт, еще даже не спущенных на воду, пустовали. Раймонд выбрал место получше и неторопливо привел палубу в порядок. Наконец, натянув тент и убрав паруса, он сошел на берег перекусить и прогуляться. Полагая, что нашел выход из катастрофического положения, Капитан вновь обрел хладнокровие. С прогулки он вернулся очень довольный и сразу решил как следует выспаться к вечеру.

— Эгей, Рамон! — Узкая ладонь постучала по корпусу «Оливии». — Дрыхнешь, бездельник?

Легкие мускулистые ноги пробежали по палубе, и пара дорогих сандалий возникла на ступеньках трапа, потом появились хорошо знакомые линялые штаны в обтяжку и, наконец, голова корсиканца. Раймонд лениво потянулся. Неизменная пляжная сумка плюхнулась на стол у изголовья, и загорелая рука взъерошила волосы северянина.

— Привет, адмирал.

К удовольствию Раймонда, глазам его предстала еще одна пара ног — коричневых от загара, гладких и соблазнительных. Белые шорты из акульей кожи, голый живот, забавная коротенькая вишнево-красная кофточка — из какого-то бархатистого материала, едва прикрывавшая высокую грудь. Взметнулась густая грива бронзовых волос, и огромные голубые глаза поглядели на Раймонда. Прекрасная Доминик. La bella iocchi.

— Ну, видишь? — самодовольно бросил корсиканец. — Я всегда держу слово. Вот Карина — для тебя, вот я сам, с морем виски и полными карманами денег Вина. Он совершенно обалдел от любви.

— Как это прекрасно для вас обоих!

— Да, не правда ли? — хихикнул корсиканец, в восторге от такой проницательности. Последней, довольно робко, в каюту скользнула маленькая хрупкая девушка, очень светлая блондинка с карими глазами, одетая в голубую рубашку и джинсы, — этакий улучшенный вариант корсиканца в миниатюре. Прелестная крошка.

— Знакомься, это моя Патриция, мой английский Ландыш… А это, как видишь, Рамон — отличный друг и товарищ. И еще, как ты опять-таки видишь, человек основательный, капитан корабля.

Корсиканец испытывал врожденное почтение к судовладельцам. Ему никогда и в голову не приходило ставить под сомнение достоинства и способности Раймонда.

Капитан переоделся — чудесная рубашка вынырнула из пляжной сумки вместе с двумя бутылками «Хайленд крим», а потом они отправились на берег — покрасоваться перед восхищенными бездельниками Сен-Тропе, небрежно вытянув ноги, выпить аперитив на террасе и, наконец, в шикарном спортивном автомобиле рвануть на другую сторону залива, в Сент-Максим, известный превосходной кухней.

Раймонд наслаждался жизнью. Пороскошествовать на побережье было для него очень приятной переменой. Есть дорогие блюда в тихом, уютном ресторане, много пить, обмениваться многозначительными улыбками с умопомрачительной Доминик. Смеяться над колоритными рассказами корсиканца о приключениях в Каннах, любоваться чистым, трогательным и очень откровенным обожанием на лице Ландыша. Слышать голоса и музыку, шутки и сплетни. Обмениваться воспоминаниями. Благодушно сетовать на яркое освещение и шум. Чувствовать свою принадлежность к определенному кругу, где его не только принимают, но испытывают к нему величайшее почтение.

Раймонд впал в чуть хмельное, бесшабашное веселье. Его не унижало, что корсиканец платит за все и сидит за рулем собственного автомобиля. Не он ли частенько снабжал Жо выпивкой и едой, когда тот бедствовал? И все-таки Капитан ощущал смутную потребность заявить о себе, блеснуть умом, показать девушкам, что он вовсе не какой-нибудь нищий бродяга с побережья.

Пробуждение было кошмарным. В каюте смердело, так же как во рту у капитана. Прекрасная Доминик, нагая и пресыщенная, как Мессалина, лежала среди смятых простыней. Мухи жужжали над забытым куском рыбы, и вдобавок солнце слепило глаза. От гостьи Раймонд избавился без хлопот: Доминик надо было переодеться и вымыться перед работой — она служила горничной в большом отеле. Девушка побежала вдоль набережной, часто оборачиваясь, чтобы весело помахать рукой. Ни выпитые накануне полбутылки виски, ни то, что смутно припоминалось Капитану как страстное спаривание, явно не нанесли ей никакого урона. На море он надел темные очки. Был полный штиль, и, чтобы отвести «Оливию» домой, пришлось запустить мотор, Капитан отлично провел время, но теперь спешил обратно на Поркероль, к Натали. Тряска и стук мотора неприятно отдавались в голове. Капитан заглотал четыре таблетки аспирина и натянул тент, даже радуясь, что отсутствие ветра не позволяет идти под парусом.

Раймонд приплыл на Поркероль около семи вечера, чувствуя себя гораздо лучше. Большую часть пути он с удовольствием читал Дюма и плотно пообедал обильными остатками принесенной корсиканцем снеди — хлебом, колбасой и салатом. Пришвартовавшись, капитан выбрался на берег. Ему хотелось выпить аперитив, но больше всего — выяснить, насколько трехдневная разлука обострила чувство к нему Натали.

Да, она, конечно, сидела в баре с бокалом американо и непривычно нарядная. Рядом восседал красивый, мощного сложения господин, выглядевший по-парижски непринужденно в летнем полотняном костюме цвета кофе с молоком и легких мокасинах. Господин пил виски с лимонным соком и курил «Житан» с фильтром. Натали и бровью не повела в сторону Раймонда, как будто его просто-напросто не существовало. Он почувствовал себя грязным, небритым оборванцем и поспешил укрыться за спинами игроков в белот, выкрикивая ритуальные приветствия нарочито громким, задиристым голосом.

— Привет, Кристоф!

— Ба, да вы только посмотрите, кого к нам ветром принесло! Ты где был — на Эльбе? Ходил в пробное плавание? — коварно усмехнулся рыбак.

— Нет-нет, просто сплавал по делам в Сен-Тропе. Мне понадобилось кое-что для судна. Заодно провел вечерок с друзьями. Очень недурно, но вернуться еще приятнее. Ветра маловато для серьезного плавания. — Раймонд решил, что довольно ловко выходит из положения. — Ходи с дамы, дурень, не зевай!

— Да, кстати, о дурнях. Когда все танцуют, ты явно ступаешь не в такт. — Кристоф бросил на стол даму. — Раз ты о ней упомянул, я вынужден избавиться от этой карты. А Леон только того и ждет, как ты и сам сообразил бы, если бы умел играть в эту игру.

Раймонд, получив щелчок по носу, нахохлившись, опустился на стул.

— Я тоже так и не освоил эту проклятую игру, — проговорил спутник Натали. — От всего, что мало-мальски сложнее игральных костей, у меня ум за разум заходит. — Голос звучал благодушно и лениво. — Господи, я, кажется, поглотил достаточно солнца, чтобы освещать Версаль!

— Ты еще спасибо за это скажешь — в Париже тебя, как пить дать, встретит проливной дождь, — заметила Натали. — Ладно, посиди, а я принесу нам еще по коктейлю.

Ах вот оно что! Это, должно быть, муж, о котором корсиканец толковал в Сен-Тропе. Теперь капитан понял, почему Натали так старательно соблюдает дистанцию, — ей волей-неволей надо вести себя тактично. Актриса непринужденно облокотилась и, заказав для мужа выпивку, повернулась к игрокам в белот:

— Вам пастис, Кристоф? Я должна вам один, как только что вспомнила.

— Pardi, мадам, и, пожалуйста, побольше — эти карты прямо-таки смеются надо мной, особенно пиковый валет, с его лживыми, бегающими глазками, — ай-ай, он воображает, что умнее меня!

Натали передала Кристофу бокал и только тогда «заметила» Раймонда:

— А-а-а, месье Капитан… Так вы ходили до самого Сен-Тропе? Да, путь неблизкий, можно сказать, настоящее плавание. — Ее тон был спокойным и безразличным.

Раймонд счел это предупреждением — «осторожно, муж» — и собрался было ляпнуть глупость, но ему помешал Фред:

— Вы только что вернулись из Сен-Тропе морем? На моторном катере?

— Нет, на парусном, но я смухлевал и воспользовался двигателем. Ни намека на ветер.

— И сколько времени это заняло?

— Около двенадцати часов — я отчалил примерно в половине седьмого утра.

— Боже мой! Я добирался на машине час с четвертью и проклинал каждую секунду. Хорошо, хоть паром уже стоял наготове у мыса.

— Жаль. Знай я заранее, мог бы прихватить вас с собой.

— Послушайте, почему бы вам не сесть с нами? Что вы пьете? Я вижу, с моей женой вы знакомы, так что нет надобности представлять вас друг другу. Я — Фред Серва. Неужели вам нравится Сен-Тропе? Я часто бываю там по делам и нахожу, что это гнусное место.

— Ну, не совсем так. — К Раймонду возвращалась самоуверенность — всегда забавно выпивать с мужем, после того как наставил ему рога. — Мне надо было встретиться там по делу с несколькими людьми.

— Так вы — яхтсмен? Только не переходите на свой жаргон, ладно? Я не знаю, где левый борт, а где правый.

— Я пощажу вас, — рассмеялся Раймонд. — Так, значит, это вы — владелец художественного салона за Аннонсиадой?

— Совершенно верно. Мой тайный позор. В Париже об этом никто не знает. Понимаете, туристы ездят в Аннонсиаду посмотреть на коллекцию Граммон, от которой у них слюнки текут. Ну а моя цель — подловить их на обратном пути. Конечно, это совсем крохотный магазинчик, не бог весть что. Если у меня есть на продажу Ван Донген, я, разумеется, занимаюсь этим в Париже. Но и в Сен-Тропе бываю почти каждый месяц — меня интересуют несколько тамошних художников. Ну а в витринах, конечно, выставлена всякая всячина, бросающаяся в глаза. Вплоть до живописных копий яхт Дюфи. — Серва, видимо, был немного навеселе, а может быть, это поркерольская атмосфера непринужденности и дружелюбия развязала ему язык.

— Понимаю. Кстати, один мой знакомый как раз упоминал о местном художнике, парне по имени Сезар. Вам это что-нибудь говорит?

— О да, несомненно. Знаете, очень многие из местных возятся с краской впустую, но время от времени та или иная картина приходится мне по вкусу, и я покупаю — в надежде, что она привлечет и других. В большинстве случав это не очень выгодное вложение капитала, но время от времени я все-таки срываю куш, поскольку абстракционисты уже не в моде. Ненавижу абстракционистов и от всей души согласен с Джорджем Вилденштейном. А у этого малого, Сезара, большущий талант. Я неплохо на нем заработал.

— Мне кажется, совсем недавно я видел кое-что из купленных у вас вещей в Каннах… на яхте. Или я ошибаюсь?

— Уж не у старины ли Винсента? Это ваш друг? — с напускным безразличием спросил Фред.

— Нет, — расхохотался Раймонд, — такого рода парусный спорт не для меня, а потом, я один из тех странных мужчин, что любят девушек.

— В самую точку! — радостно воскликнул Серва. — Заметьте, Винсент очарователен и настоящий ценитель изящных искусств. Я продал ему целую галерею работ одного из своих самых многообещающих молодых художников. Синька и вода в основном, но — с подкупающей свежестью. А вам нравится живопись?

— А кому же она не нравится?

— Бог мой, вот бы все и впрямь полюбили искусство! Впрочем, мне грех жаловаться. Знаете, на прошлой неделе я выставлял произведения одного скульптора; чудовищный риск, но очень уж он мне приглянулся. И случилось чудо: я продал уйму работ, и по очень неплохой цене. Скульптор тоже счастлив, потому как заранее я не уплатил ничего достаточно существенного, чтобы написать об этом домой. Слишком велик риск остаться с кучей работ и потом расхлебывать всю эту кашу, понимаете? Но я договорился о его выставке в Амстердаме. Если парень будет там пользоваться успехом, я получу первоочередной опцион на него в Париже — тут, как и во всем, свои хитрости.

Натали находила ситуацию досадной и в то же время почти анекдотической. «Милый Фред, — думала она, — он так открыто и доверительно себя ведет, что кто угодно сочтет торговлю картинами детской игрой. Поэтому его иногда принимают за дурака, и совершенно напрасно. Ну надо же — выкладывать все это Раймонду, который не понимает ни слова!»

Капитан, однако, внимательно слушал. Ну чем не афера? А узнавать о чьих-то сомнительных делишках всегда любопытно.

— Так вы покупаете работы сразу, вместо того чтобы просто брать комиссионные с продажи?

— Это обычная практика. Тут срабатывают два фактора. Первый — то, что местные жители предпочитают звонкую монету в руках шестимесячному ожиданию, каковое, вполне вероятно, закончится ничем. Второй — я надежнее страхуюсь от риска. По сути дела, я играю с ними в азартную игру. Купив картину за пять фунтов, я, возможно, продам ее за пятьдесят — кстати, несколько дней назад так и получилось. Но много раз я не выручал и десяти шиллингов. И можете не сомневаться, добившись хоть какого-то успеха, художники устраивают куда более жесткий торг. — Фред хмыкнул. — Прошу прощения, до обеда мне необходимо позвонить в Париж.

Натали задумчиво вертела в руках бокал, жуя кожуру апельсина.

— Мы сможем увидеться? — шепнул Раймонд. — Мне надо многое тебе сказать.

Актриса вскинула темные глаза и довольно долго смотрела на него, молча размышляя.

— Да, — наконец сказала она. — Я могу это устроить. Примерно в половине одиннадцатого, но точно сказать не могу. У сарацинского дворца. — Натали насмешливо подчеркнула последние слова.

Фред уже возвращался, попыхивая сигаретой и фальшиво напевая мотивчик, звучавший по телевизору.

— Договорились, — объяснил он жене. — Я приду к ней в понедельник и принесу деньги. Занудная старая карга. Как будто нельзя датировать чек задним числом, как это всегда делается. Так нет — явитесь собственной персоной и принесите наличные! Спрашивается…

— Удивительно, почему люди не доверяют торговцам картинами? — Натали улыбалась, поддразнивая мужа.

— Нет, удивительно, что истинными сокровищами так часто владеют эти полоумные старухи, — довольно сердито проворчал Фред. — Простите, месье Капитан, вам, должно быть, наскучили разговоры о бизнесе. Черт возьми, я ведь на отдыхе, и надо забыть о делах хотя бы на два дня!

— Мне вовсе не скучно. Наоборот, я бы с удовольствием послушал, если это не конфиденциальные сведения или профессиональная тайна.

— Нет, черт возьми, ничего подобного, просто яркий пример того, до какого сумасшествия все может дойти. Если вам действительно интересно… — Фред замялся.

— И даже очень.

— Так вот, я хочу кое-что приобрести у этой старухи из Сен-Клу, — если угодно, скажу по секрету, что именно, — очень дорогой, но подлинный четырнадцатый век. И на него уже есть покупатель. Так вот, на прошлой неделе я поехал к ней. Старуха согласилась продать картину, но, как вы уже слышали, настаивала, чтобы ей заплатили наличными. Каковых у меня не было — ведь сумма-то весьма значительная. Чем одалживать, я решил собрать все, что есть под рукой, — к счастью, на этой неделе у меня неплохо шли дела в Сен-Тропе. Теперь надо ехать в Париж, забрав всю выручку, и расплачиваться со старухой. Понимаете, женщина, которая ведет мои дела в Сен-Тропе, обычно переводит деньги через местный банк, и бумажная возня отняла бы целую неделю. Сплошная морока. — Он рассмеялся. — Ладно, пора обедать.

— Надеюсь, мы еще увидимся до вашего отъезда, — вежливо сказал Раймонд. — Но, по-моему, эта женщина с тем же успехом могла бы взять чек.

— В этом-то все и дело, — усмехнулся Фред. — Иметь деньги абстрактно — это одно. А немедленно получить их наличными — совсем другое. Мы от такого просто отвыкли. Представьте, что кто-нибудь тут, в баре, вздумал платить золотым песком или неограненными алмазами, — у вас бы глаза на лоб полезли. И все-таки я сделал это, пусть с меня семь потов сошло. До свидания, месье Капитан, приятно было познакомиться. Идем, Натали, я умираю с голоду.

— Все это очень сложно, — без тени волнения проговорила Натали. Она прекрасно знала, что на самом деле Фред нисколько не сердится. Эти безрассудные сделки доставляли ему огромное удовольствие, и он не отказался бы от них ни за что на свете. Для Фреда вся прелесть заключалась в азартной игре. Система, при которой, судя по банковским счетам, месье Серва был почти разорен, а на самом деле твердо стоял на ногах и был вполне платежеспособен, от души забавляла его. Казалось, его благосостояние всегда зависит от того, появится ли в ближайшие шесть месяцев покупатель. Но такой вызов, как этот, Фред принял бы, даже не будь у него заказчика на картину. Мучить себя, пользоваться самыми неблаговидными предлогами, чтобы раздобыть наличность… Похоже, он бойко торгует там, в Сен-Тропе. Совершенно выбившись из сил, он приезжает, вот как сейчас, чтобы на три дня завалиться в шезлонг и спать, а потом укатить ради какого-то нового головокружительного проекта. Натали тоже получала от этого немалое удовольствие: она прекрасно чувствовала привлекательность такой жизни. Бизнес — слишком скучное дело. Фред добывал бы картины пиратством, будь такое возможно.

Но каким же он бывает занудой, думала Натали за супом. Фред становился скучным через два дня и невыносимым — через три. Этот неуемно азартный игрок так же липуч и зациклен, как профессиональный игрок на скачках. Те тоже пускались в разглагольствования с совершенно незнакомыми людьми в барах о какой-нибудь новой лошади. Картины давали Фреду возможность вести азартную игру. Да, он обладал огромными техническими познаниями, понимал и любил искусство. Но и на скачках истинный профессионал накапливает столь же глубокие знания о лошадях и, сплошь и рядом, безумно их любит.

Натали знала известного режиссера, который каждую свободную минуту проводил в Лоншане или Шантильи. Нередко самые крупные ставки он делал просто потому, что лошадь ему приглянулась, как домохозяйка ставит на счастливое имя. Режиссер поступал так потому, что сразу влюблялся именно в эту лошадь. «Он не победит, — говорил он, — но мне все равно. Это такое красивое животное. Я должен на него поставить, просто обязан». С Фредом происходило то же самое.

Он питал к картинам именно такую любовь. Поскольку они иногда приносили чистое наслаждение, Фред в свойственной ему расчетливой манере смирялся с тем, что теряет деньги. Однако он компенсировал эти крупные проигрыши, заключая двойные пари. Гарантированно получал прибыль от маленьких ставок, действуя холодно и почти жестоко. Чем бы Фред ни занимался, он постоянно говорил об этом. Он не мог провести ни одного вечера думая об опере Моцарта или хорошем обеде, занимаясь любовью или плавая в море на маленьком суденышке. Фред был слишком занят накопительством и вечно говорил об этом с невыносимым самодовольством. Натали ненавидела лавку для туристов, приводившую ее супруга в такую эйфорию; она знала: для Фреда это не что иное, как серия безжалостно расчетливых и осторожных маленьких ставок на второстепенных беговых дорожках, чтобы собрать деньги для крупных ставок на фаворитов.

— Пожалуй, я уеду завтра вечером, — вдруг сказал он, с удовольствием наблюдая, как официант разделывает огромную рыбу. Проведу ночь за рулем и рано утром доберусь до Парижа. Я вспомнил, что в Друо проводят аукцион, и мне не хотелось бы его пропустить.

— В таком случае тебе надо пораньше лечь спать.

— Я так и собирался сделать, тем более что уже почти сплю. А ты чем займешься?

— Пойду прогуляться перед сном. Я всегда так делаю, не беспокойся за меня.

— Я просто не в состоянии, — сказал Фред и широко зевнул.

Раймонд довольно долго стоял, ничего не видя и не слыша. Наконец он залез в шлюпку и стал машинально грести к «Оливии». Он испытал потрясение, но не самое сильное в своей жизни, и, более того, смутно ощущал, что все это уже случалось с ним когда-то. Добравшись до каюты, Капитан сразу лег в постель, Он устал: накануне допоздна оставался на ногах, потом провел более двенадцати часов в море и немало выпил. Сон залечит душевную рану. Но прошло немало времени, пока целебный покой не унял болезненное жжение.

Конечно, то, что Натали выбрала эту именно метафору, было чистым совпадением. Она не могла знать или помнить, если когда-то знала, что те же самые слова употребил некий капитан — тот самый, что вел заседания следственной комиссии, а впоследствии по никому не известной причине утопился, и капитана этого звали лорд Джим.

Наутро Раймонд чувствовал себя медлительным, неповоротливым, подавленным и усталым. Хотелось ему одного — снова зарыться под одеяла. Его разбудили церковные колокола. Ночью Капитан не забрасывал сеть, а на судне не осталось даже хлеба. Раймонд снова откинул голову на подушку и задремал. Все утро он провел в том состоянии, когда человек толком не знает, спит он или грезит наяву. И то и другое одинаково неприятно… Наконец он кое-как встал и воззрился на Поркероль с глубоким отвращением — остров по-воскресному принарядился, и с судов текли толпы марсельцев с женами и детьми. Нет, уж где-где, а здесь ему меньше всего хотелось оставаться.

На море все еще стоял мертвый штиль, а значит, чтобы выйти из гавани, придется завести мотор. Но запасы горючего иссякли, и за ними надо плыть в Жьен. Увы, было воскресенье — звон церковных колоколов разносился над водами Пасс, назойливо напоминая, что сегодня никаких запасов не сделать. Не зная, чем бы заняться, Раймонд за неимением лучшего отправился в Жьен, а оттуда, на автобусе, в Йер. Пока он тупо смотрел через площадь в окно маленького кафе с бильярдным автоматом, горькие и мстительные замыслы, роившиеся в голове, постепенно оформились в решение позвонить корсиканцу.

На Поркероле никому нельзя позвонить без огласки. Даже если твой разговор не слышит половина острова, там нет автоматического коммутатора и звонки запоминают, регистрируют, может быть, даже прослушивают. Здесь такая опасность исключена.

— Это ты, Доминик? Да, у меня все отлично. Да-да, лучше некуда. Послушай, это серьезно. У меня есть к тебе дело, очень срочное и важное. Я хочу, чтобы ты позвонила Жо. Набирай номер, пока не дозвонишься. Передай, что есть кое-что стоящее. Да, он поймет. Еще скажи, чтобы заехал за мной на машине… так, давай-ка прикинем, я сейчас в Йере… ага, я буду ждать его в Ле-Лаванду, в «Кафе дю Фар». Если не сумеешь поймать Жо или возникнет какая-нибудь заминка, позвони мне в Ле-Лаванду часа через два. Поняла? Возможно, вечером увидимся. Ты все поняла? Не оставляй никаких сообщений и не называйся, пока к телефону не подойдет Жо и ты не убедишься, что никто не слушает. Не упоминай моего имени, Жо и так сообразит. Договорились, девочка моя? Чао!

Замечательно. Вот теперь корсиканец увидит, что он способен не только разработать план, но и осуществить его. Раймонд покажет ему! И покажет этой киношной сучке. В большом автобусе, подпрыгивая на поворотах проселочных дорог под вскрики и протяжные меланхолические вздохи пневматических тормозов, Раймонд еще раз все взвесил, обдумывая детали.

В кафе Капитан заказал мятный чай — спиртного не хотелось. Он знал, что может рассчитывать на корсиканца. Жо — единственный, кому он мог доверять безоглядно. Это было хорошее, теплое чувство. У корсиканца много недостатков, но верность… Разве одно это не окупает всего остального?

Натали встала рано и выпила кофе на кухне, не собираясь ждать, пока его принесут. «Если и есть хоть малейшая вероятность, что Раймонд не лгал насчет корабля, — думала она, — то наверняка это знает только один человек — Кристоф». И Натали отправилась в гавань. «Оливии» до сих пор не было — и куда Капитана могло унести? Но, увидев, что Кристоф как раз вернулся, вытянув сеть, Натали облегченно перевела дух. Он сидел на судне, выпутывая рыбу из потрепанных ячеек. Актриса прошла вдоль пристани, потянула за верповальный трос и прыгнула, когда нос судна приподнялся и начал снова медленно уходить вниз. Рыбак поднял глаза, усмехнулся и бросил ей тряпку, чтобы вытереть руки.

— Доброе утро, мадам.

— Alors, raconte.

— Я вот раздумываю, где месье Капитан провел весь вчерашний день.

— Кажется, он обиделся на меня. — Натали присела на корточки над люком двигателя, наблюдая за уверенными движениями больших рук, как ловко они вытянули извивающуюся rascasse[16], не порезавшись о спинной плавник. — Кристоф, вы не знаете, с его кораблем что-то не так?

— То есть хорошее ли это судно? Уж не собираетесь ли вы его купить? Не думаю, чтобы Капитан на это пошел.

— Да. Верно. Этот корабль слишком много для него значит. Но я и не думала о покупке. Просто мне стало известно, что с корпусом не все в порядке, вот и хочу знать, правда ли это.

— А вы думаете, это может быть неправдой? — Зеленые глаза смотрели на нее с веселым удивлением.

— Признаюсь, мне действительно пришло в голову, что это может быть уловкой, способом выудить деньги у глупой богатой туристки.

— Ха, отличная мысль! — Кристоф от души рассмеялся. Но его лицо тут же вновь посерьезнело. — Вряд ли наш друг додумался бы до такого.

— Так это правда?

— Да, совершеннейшая, я точно знаю, потому как сам обнаружил это всего неделю назад, — pardi[17], в тот самый день, когда вы приехали. Вы стояли там, в гавани, а мы возились с покраской. Ну, и я попробовал дерево ножом. Оказалось, здоровенный кусок подгнил.

— Это опасно? Я имею в виду — в плавании.

— О, гнилое дерево — вроде как сочная, мягкая груша. Ага, я начинаю понимать! Капитан вам много чего порассказал. Как видно, вы произвели на него очень сильное впечатление. Но это не мое дело. Дерево — штука нежная, как вы понимаете. От удара гнилой борт не промнется, зато может легко развалиться на части. Как ведро с проржавевшим дном.

— Ясно. И такой удар…

— О, да что угодно! Я имею в виду не скалы или плавающее бревно, потому как они могут потопить любое судно. Но возможно, при неудачном стечении обстоятельств ее утопит и обычная волна. Тут трудно что-либо предсказывать. «Оливия» может исправно прослужить еще десять лет, а может не выдержать завтра. Как гнилая груша — хлюп!

— Он знал? — спросила Натали. — Я хочу сказать — до того, как вы увидели?

— Ни сном ни духом. Капитан был просто потрясен — аж слезы в глазах стояли. И мне было его жалко, ведь это судно означает для него все. Да оно и вправду хорошее. — Рыбак продолжал задумчиво перебирать сеть. Внезапно он вскинул глаза: — Капитан попросил у вас денег, а вы не дали, подумав, что это уловка?

— Да, — сдержанно кивнула Натали. — Я совершила ошибку.

— Ну… — Кристоф, пожимая плечами, закурил. — Это не трагедия. Парень, конечно, уплыл в расстроенных чувствах, но он, как вы видели, всегда возвращается. — Рыбак скривился. — Капитан воспринимает это как трагедию, для него чертова гниль в борту — дело очень серьезное. Pardi, самое худшее, что могло произойти. — Кристоф резко сменил тему разговора. — Барометр резко упал, и, судя по небу, нас ожидает сильный мистраль. Где бы Капитан ни был, ему лучше сейчас оставаться там.

— А где он, по-вашему, может быть?

— Мог отправиться в Жьен за дизельным топливом. Сейчас мы это выясним. Видите вон то судно? Оно ходило в Жьен. Эй, Агостино, не видал в Жьене «Оливию»? — крикнул Кристоф молодому рыбаку, бредущему по пристани.

— А, Кристоф. Bonjour[18], мадам, — вежливо поздоровался парень. — Нет, но Капитан был там вчера. Смотался сегодня, не дожидаясь топлива. Отчалил он рано — видать, глянул на барометр. Идет мистраль. — И рыбак побрел дальше.

— Наверное, Капитан болтается у Лангустье, если забрасывал сеть прошлой ночью.

— Кристоф, — промурлыкала Натали, — а нельзя ли нам туда сплавать и посмотреть?

— С удовольствием, но только быстро. Когда задует сильный мистраль, вам лучше в него не попадать. И Капитану — тоже, — задумчиво пробормотал он. — Но, думаю, пройдет час-другой, прежде чем начнутся неприятности.

— Мне бы очень хотелось… Понимаете, мне бы хотелось…

— Ладно! Если вы не против подержать руль, я закончу это дело с сетью.

Кристоф оттолкнулся веслом и завел мотор. «Драм-драм», — зарокотал двигатель, и судно на редкость шустро двинулось в путь. Рыбак молча сидел на люке, — все его внимание поглощала сеть. Море по-прежнему оставалось совершенно спокойным. Войдя в бухту, Натали стала с интересом разглядывать сарацинский дворец — она еще не видела его со стороны моря.

По пути в гавань Раймонд встретил идущую от мыса лодку Кристофа с Натали на борту и в первое мгновение испугался. Оба судна покачивались в такт друг другу и волнам, уже довольно высоким, хотя ветра пока почти не было. Два мотора нервно постукивали на холостом ходу всего в трех-четырех метрах друг от друга.

— Привет, Кристоф.

— Добрый день, Капитан.

— Надвигается большой мистраль. Я всю ночь провел у Лангустье.

— Поймал что-нибудь?

— Ничего достойного упоминания.

До сих пор Натали молча, видимо из соображений такта, разглядывала мыс и «дворец», но сейчас вдруг повернулась к Капитану:

— Можно мне подняться к вам на борт?

Раймонд был изрядно смущен. Но что он мог сказать при Кристофе, который ухмылялся, паршивец эдакий, откровенно забавляясь растерянностью приятеля.

— Если хотите — конечно.

Кристоф осторожно подвел лодку к самому борту «Оливии», внимательно наблюдая за Капитаном.

— Вам придется, прыгнуть, мадам. У вас получится, не бойтесь.

— Я нисколько не боюсь.

Она точно рассчитала прыжок. Кристоф, описав дугу, повернул лодку, немного удалился от них и набрал скорость. Рыболовный катер, более легкий, маленький и верткий, чем «Оливия», был быстроходнее. «Ну-ну, — весело думал Кристоф, — и жили они долго и счастливо до глубокой старости. Комедия с этими женщинами, да и только».

Натали, конечно, тоже испытывала смущение. Она знала, что должна сказать, но не особенно радовалась предстоящему разговору, а потому медлила, ограничиваясь пустыми банальностями.

— Я слышала, идет мистраль.

— Да, и, судя по всему, нешуточный. Нам надо возвращаться в гавань. — Капитан, поставив мотор на полный ход, двигался в кильватере Кристофа. — Море разойдется не на шутку — скоро и внезапно.

— Так вы сегодня ничего толком не поймали?

— Я выбросил эту мелюзгу обратно — ее и на похлебку бы не хватило. Вы не были у Лангустье?

— Кажется, нет…

Наступило молчание. Раймонд замедлил ход, чтобы выбрать место для причала, и без особой нужды, лишь бы чем-то себя занять, принялся завязывать узел на верповальном тросе.

— Я вела себя довольно невежливо при нашей последней встрече, — вдруг решилась Натали, — и хотела извиниться. — Она не пыталась объяснить, что делала на судне Кристофа. — Я подумала… сама не знаю, что я подумала. Я действовала импульсивно, как это часто со мной бывает. А потом пожалела об этом. Не исключено, что и об этом я пожалею.

Раймонд не знал, что сказать.

— Я думала, вы все сочиняете о своем бедственном положении. — Голос Натали звучал глухо и бесцветно. — Я ужасно злилась на вас и еще больше — на себя. Было оскорбительно думать, что вы опробовали на мне дешевый трюк, просто чтобы узнать: не открою ли я бумажник с той же легкостью, как сняла брюки. Я очень самолюбива.

У Раймонда язык прилип к небу, но ему нужно было что-то сказать.

— Спускайтесь в каюту. А то уже начинается мистраль. — Судно и впрямь стало легонько покачивать. — Выпить не хотите? — У него еще оставалось полбутылки виски, оставленного корсиканцем. «Черт возьми, для Жо всегда все просто. Так почему же для меня так чертовски сложно?» — думал он.

— Да. — Натали смотрела, как Раймонд наливает виски и, взяв бокал, быстро отпивает половину. — Я пришла к выводу, что вела себя мелочно и злобно. Вы, конечно, ничего не сможете сделать, пока не почините корабль. И вам, бесспорно, нужны деньги.

— Да, нужны были, то есть нужны… — Раймонд чуть не подавился виски. У него было семь тысяч франков, спрятанных в надежном месте. Более надежном, чем шкаф для счетчика. Доплыв до Лангустье, Капитан провел остаток ночи в размышлениях.

Банкноты не поддавались идентификации: никто не сумеет доказать, что это не его деньги. Такой суммы с лихвой хватит на то, чтобы трижды починить корпус «Оливии» или, вкупе с еженедельными выплатами, на год роскошной жизни. Но не на Поркероле. Это удивило бы Кристофа. Да и всех прочих. Раймонд подумывал вернуться в Португалию. Там ему могли отремонтировать судно, хорошо и дешево. А теперь и Натали предлагает ему деньги. Те же самые деньги.

Все вдруг изменилось. Капитан чувствовал себя униженным. Впрочем, разве он не всегда чувствовал себя униженным, чем бы ни занимался? Но вряд ли он когда-либо ощущал унижение настолько сильно, как в эти минуты.

— Во сколько это обойдется? — внезапно спросила Натали. — В тысячу? Две?

— Думаю, двух наверняка хватит, — запинаясь пробормотал Раймонд.

— У меня отдельный счет и собственные деньги. Они не имеют никакого отношения к моему мужу, если вас это беспокоит.

Натали посмотрела ему в глаза. У Раймонда был такой вид, будто он получил пощечину. Вероятно, ей следовало держать язык за зубами. Лучше бы она выписала чек, вложила ему в руку и немедленно ушла. А теперь безнадежно увязла в этой сцене. В очень скверной сцене. Напрасно Натали попыталась ее сыграть.

— Вы не сердитесь, что Кристоф рассказал мне насчет судна? Я сама спросила об этом. Но он ничего не знает. Я имею в виду, не знает о деньгах.

— Да, то есть нет… Я хотел сказать, что понимаю.

Налетел сильный порыв ветра, и фал захлопал о мачту.

— Если вечером вы будете на берегу, я дам вам чек. На пять тысяч. Для ремонта. Ну а коли что-то останется — пусть это будет возмещением за то, что я так стервозно себя вела. На припасы или еще что-нибудь нужное. Вам понадобятся деньги, если вы сделаете остановку, высадитесь набрать воды или еще зачем-нибудь, верно?

«Господи, — взывала она про себя, — какую чушь я несу!

И как только меня угораздило устроить эту сцену?»

«Все это выглядит как-то… как-то… совершенно неестественно, — подумал Раймонд. — Слишком смахивает на скверную шутку. Впору вообразить, будто Натали знает, что ее мужа ограбили. И знает, что это сделал я».

— Можно подумать, — сказала Натали, — будто я ударила вас по голове. В чем дело? Я знаю, что вела себя очень глупо, но это не важно. Деньги — всего лишь деньги. Они обрели значение, и все только из-за моей глупости.

«Чересчур хорошо, чтобы быть правдой», — думал Раймонд. Он досадовал, что не в силах дать достойный ответ. «А ведь обычно я за словом в карман не лезу, — размышлял он. — Но именно в те моменты, когда мне особенно хочется найти подходящие слова, я стою пень пнем». Ему снова вспомнился «конференц-зал» «Отель дез Энд» и месье де Б., в отлично сшитых брюках для верховой езды и дымчато-зеленом твидовом пиджаке. Прекрасный цвет, Раймонд хорошо его запомнил. Вот и у Натали были полотняные слаксы того же оттенка. Его еще называют серовато-зеленым.

— Окажите любезность, высадите меня на берег, — попросила Натали. — Я наговорила бог знает чего. И потом, весь поселок решит, что мы тут занимаемся любовью. Правда, я не особенно об этом переживаю — мне не долго осталось здесь отдыхать. Я только хочу, чтобы вы сделали одну вещь. Отправляйтесь в плавание! Почините судно — и в путь. Вы это сделаете?

— Да. — «Сколько же еще это будет продолжаться? Нет, надо выбраться отсюда, независимо от мистраля».

Оба едва не подскочили от громкого стука. Чей-то крепкий кулак барабанил по корпусу снаружи, потом послышался зычный голос Кристофа:

— Эй, там, на борту!

Капитан, радуясь, что тягостный разговор прервали, взбежал по трапу.

— Ты что?

— Мадам Серва еще здесь? Могу я подняться на борт?

«Ох уж этот Кристоф, — усмехнулась про себя Натали, наконец вновь обретя чувство юмора и способность к отстраненному восприятию. — Всегда тактичен. Неужели он действительно думает, что мы занимались любовью?»

— Конечно поднимайся!

Кристоф небрежно обмотал носовой фалинь шлюпки вокруг крепительной планки и, ловко запрыгнув на палубу «Оливии», спустился в каюту.

— Ах, мадам!.. Я был в отеле и уже собирался отнести домой рыбу, когда хозяйка получила для вас сообщение по телефону. Я сказал, что знаю, где вы сейчас, и она попросила меня все вам передать.

«Наверняка у Фреда очередная драма, — подумала Натали. — По всем расчетам, ему уже полагалось быть в Париже. Поскорее выслушать и забыть». Мысли о Фреде нагоняли скуку. Лучше бы он наслаждался жизнью в аукционных залах и не докучал ей несколько дней.

И все-таки Кристоф пришел очень вовремя. Сцена развивалась в каком-то непонятном направлении и приводила Натали в замешательство. Она сойдет на берег с Кристофом и таким образом избавится от неловкости.

Раймонд знал, что грядет. И надо же, чтобы это случилось здесь, на «Оливии», в средоточии его жизни. Капитан не мог этого предотвратить, как бы сильно ему ни хотелось унести ноги.

— Я не хочу вас пугать, но дело в том, что с вашим мужем произошел какой-то несчастный случай. Только не волнуйтесь, он не погиб — ничего такого.

На какое-то время в каюте повисла тревожная тишина. Натали изо всех сил пыталась сохранить самообладание.

— Наверное, слишком быстро гнал машину, — спокойно заметила она. — Он тяжело ранен? — «Прости меня, Фред!» — мелькнуло в голове.

— Сказали, что довольно тяжело, но не опасно. За господином Серва ухаживают в лучшей больнице Сен-Тропе.

— Я должна немедленно ехать туда. Думаю, Мишель меня перевезет.

Теперь, когда Натали забыла о самом его существовании, Раймонд снова обрел дар речи:

— Я могу доставить вас в Жьен. Конечно, яхта идет медленнее, но за то время, пока вы сойдете на берег и разыщете Мишеля, я уже успею вас отвезти.

— Да, конечно. И вы это сделаете, Раймонд? Я не слишком вас обременю?

«В первый раз она обратилась ко мне по имени, — подумал он. — И заговорила с нежностью, потому что теперь наконец может выбросить из головы все мысли обо мне».

— Мне все равно нужно плыть в Жьен за горючим. Мистраль еще не настолько силен, чтобы меня остановить.

— Моя машина осталась в Тулоне, — рассеянно проговорила она, даже не слушая. — Ничего, просто возьму такси.

— Так, я могу передать, что вы уже выехали? — спросил Кристоф, спускаясь в шлюпку. — Вам ничего не надо прихватить?

— Нет. Но, Кристоф… — Она протянула рыбаку пятидесятифранковый банкнот. — Будьте любезны, отдайте это горничной и попросите, чтобы она, собрав мои вещи, отправила их на судно. Я позвоню из Сен-Тропе и договорюсь насчет доставки.

— Ну конечно, мадам.

Раймонд уже заводил мотор.

— Отдай за меня швартовы, Кристоф, ладно?

Корсиканец Жо с типичной для него самоуверенностью стал строить планы, не дожидаясь результатов предприятия. После звонка Доминик он сообразил, что у Раймонда на уме, уложил в чемодан все вещи и перевез их с яхты в Канны. В случае успеха не следовало терять время и рисковать, возвращаясь на яхту. Высадив Раймонда в Жьене, корсиканец поехал обратно в отличном расположении духа.

Семь тысяч франков — неплохой заработок за одну ночь. Возможно, Раймонд оказался не вполне надежным в деле, но он все отлично рассчитал. Корсиканца не особенно радовала мысль о Серва, лежащем с пробитой головой, но, восстанавливая в памяти ход событий, он приходил к выводу, что ни одна мелочь их не выдаст. Даже теннисные туфли выброшены. Значит, можно без опасений оставить Канны. В тот же день оттуда уехало множество других людей, и не слыхавших о каком-то ограблении в Сен-Тропе.

Но если нет ровно никакой опасности, почему он ни слова не сказал Раймонду? Побаивался, что Раймонд не одобрит его или найдет какой-нибудь убедительный довод против? Почему он чувствовал себя немного виноватым, сохранив свои намерения в тайне?

Ну и пропади все пропадом! Это абсолютно безопасно и в любом случае совершенно не касается Раймонда. От Вина больше не получить ничего ценного, так что, с какой стороны ни взгляни, самое время открывать иные горизонты, искать новые пастбища.

В Каннах Жо подобрал свой Ландыш. Англичанка любила его безмерно, и это вполне понятно. Для нее он был солдатом удачи. Знай об этом корсиканец, это произвело бы на него огромное впечатление. У английских аристократов довольно необычный кодекс чести — сродни корсиканскому. Жо его прекрасно понял бы.

Мистер Винсент Проктор пребывал в расстройстве. Ведь Жо не раз было говорено, что эти шатания по барам с потаскушками из трущоб недопустимы. Для него, Винсента, это означает серьезную потерю лица — во всяком случае, недостойное, даже омерзительное поведение. Шведский инженер мистера Проктора, подражавший хозяину по мере возможности, был большим охотником до баров. При виде английского Ландыша он был глубоко потрясен и счел своим долгом оповестить мистера Проктора; швед, безусловно, находил Патрицию в высшей степени омерзительной.

Это злоупотребление доверием, подумал мистер Проктор, настоящее вероломство. Если Жо столь бессовестно пренебрегает его совершенно ясными желаниями и нормами поведения, то лишь от внутренней порочности. Его часто страшила червоточина в этом парне. Правда, это бесспорно добавляло ему и привлекательности. И все-таки теперь дело зашло чересчур далеко. И Винсент просто вынужден, как бы это ни претило его натуре, высказаться не слишком деликатно. Да и более подходящего момента не представится.

Мистеру Проктору пришло в голову, что Жо, по всей видимости, не вернется до вечера, а это, пожалуй, отличная возможность дотошно осмотреть каюту парня. На неосторожно оставленных уликах можно выстроить обвинение, как говорят французы.

Мистер Проктор, попыхивая сигаретой, поставил бокал на столик и с легкостью выбрался из шезлонга — он по-прежнему молод и строен, благодаря йоге! — и, мягко ступая, двинулся к юту.

— Вы не видели Жо, Морис? — Это так — на всякий случай.

— Видел, сэр. Примерно час назад парень был здесь. Но снова сошел — с чемоданом. А разве вечером он не пойдет с вами в казино?

— Это еще точно не решено. — Вот так-то, мистер Жо.

Винсент спустился по трапу и обнаружил, что ему не нужен хозяйский дубликат ключа. Жо оставил свой в замке.

Гм-гм… в виске неприятно запульсировало, суля крайне неприятные минуты всем обитателям яхты. Целую неделю Винсент не будет пить ничего, кроме «Эвиана» — от давления. Каюта была совершенно пуста. Исчезла вся одежда, подаренная Жо, — не то чтобы она когда-либо придавала парню цивилизованный вид, но Винсенту нравилась эта живописная, варварская внешность… Галстуки, туфли, пара очень хороших запонок… Кристаллическая зажигалка… Американец быстро прикинул в уме, и его слегка ошарашило, в какую сумму вылилось несколько милых подарков. Мистер Проктор вдруг не на шутку разозлился. Жо удрал.

А машина? Она не была подарком — ну уж нет, определенно нет. Винсент отчетливо помнил собственные слова: «Вот ключ от маленького автомобиля, мой дорогой. Считай его своим, пока ты с нами. Уверен, с машиной тебе будет веселее».

— Морис, я схожу на берег. Если не вернусь к шести тридцати, подавайте аперитив на юте. Я обязательно успею к обеду.

— Слушаюсь, сэр.

Двадцать минут спустя подтянутый и моложавый мистер Проктор, в дорогих черных с белым замшевых туфлях, пружинистым шагом зашел в полицейское бюро Канна.

— Я хотел бы видеть комиссара: вот моя визитная карточка. Будьте любезны, передайте ему, что я жду. Мне следовало позвонить заранее, но я очень торопился. Вы можете сказать комиссару, что дело — срочное и может повлечь за собой уголовное обвинение.

Комиссар, покусывая дужки очков, без особого воодушевления рассматривал визитную карточку.

— Это, случаем, не тот старый педераст с большого белого катера?

— Он самый, патрон.

— Ну ладно, я с ним увижусь.

Полицейские рьяно взялись за дело: зацепка выглядела довольно многообещающе. Парень с сомнительными связями, неясными источниками существования и, следовательно, маргинал в глазах полиции, вдобавок завсегдатай многих кафе Сен-Тропе, задержан наутро после ночной кражи со взломом в не принадлежащей ему машине с пятью тысячами франков, происхождение которых не мог и не хотел объяснить, при попытке уехать в Италию, где, очевидно, рассчитывал тихо отсидеться вдали от любопытных глаз. В общем, блюстители закона потирали руки, готовясь его расколоть.

— Давайте-ка послушаем, где вы провели вчерашний день.

— В Каннах.

— А где еще?

— Больше нигде.

— Один?

— Один.

— И чем занимались?

— Спал, потому что хотел выехать с утра пораньше.

— Значит, вы утверждаете, что вас и близко отсюда не было?

— Мне тут нечего было делать.

— У вас есть друзья?

— А у кого их нет?

Корсиканец, предельно осторожный и собранный, не собирался много болтать, а полицейским не на что было опереться, кроме гипотез. Старуха, явно нисколько не пострадавшая из-за ночи, проведенной на лестничной площадке, была крайне словоохотлива, но мало чем помогла, а Фред, которого допросили, как только он пришел в себя, ничего не смог вспомнить, кроме высокого парня в карнавальной маске. Увы, ни один человек не назвал бы корсиканца высоким.

— У вас ничего на меня нет — ни в Каннах, ни где-либо еще, — но вы пытаетесь шить мне первое, что приходит в ваши тупые головы, поскольку я бывал тут пару раз.

— Заткнись. Давай перейдем к этим деньгам.

— Часть мне дал Проктор. Часть я выиграл.

— Пять тысяч?

— Не все сразу, конечно. За шесть месяцев. Старик часто давал мне деньги, да еще пару раз крупно подфартило в казино и на скачках.

— Не рассчитываете же вы всерьез, будто мы в это поверим?

— Послушайте, Проктор подарил мне автомобиль, что теперь со злости отрицает, и много всего другого, от чего ему не отпереться.

— Что ж, мы спросим, давал ли он вам когда-нибудь деньги.

— Старик, само собой, скажет «нет», — презрительно фыркнул Жо. — Думаете, он признает себя еще большим дураком, чем уже выглядит? Проктор взъелся на меня, потому что я укатил с девушкой. Его дружки видели меня с ней еще в Каннах. Я не могу доказать, что он подарил мне автомобиль, но и он не докажет, что никогда не давал мне денег.

— Меня все-таки не удовлетворяет ваша история, и вам придется подождать, пока мы еще кое-что проверим. Ничего с вами не случится, если вы немного здесь побудете.

Это было истинной правдой: инспектор не был удовлетворен. Чтобы тысячу франков нежно сунули в руку, как пару десяток… Нет, эти богатые педики расчетливее тратят деньги. Сорвать хороший куш в казино… А потом трястись над ним и складывать в чулок — нет. Не в его это характере. История звучала насквозь фальшиво. Он не верил ни единому слову. Инспектор велел привести Ландыш, одну.

— Поймите, мисс, мы ни в чем вас не обвиняем, но думаем, что вы утаиваете важные сведения. А тут дело темное, с душком. — Полицейский театрально зажал нос.

Маленькая Патриция была вовсе не такой хрупкой, как выглядела, что очень верно подметил Раймонд. Мозги у нее, может, и куриные, но характер стальной. Поехать в Италию, увезти своего Жо от всего этого давно стало ее мечтой. И девушка не собиралась так легко его отдать.

— Да какие там сведения, — решительно отмахнулась она.

— Как вас угораздило связаться с таким парнем, при его-то сомнительном образе жизни? Вы ведь порядочная девушка!

— Чепуха. Жо, глупенький, просто дурачился на той яхте; я все об этом знаю. Но он бросил такую жизнь. Мы поедем в Италию, поженимся, и Жо остепенится. Он не дурак. Просто здесь слишком много народу болтается без дела. Подобное место развратит кого угодно.

— Да-да-да, — нетерпеливо бросил полицейский. — Но это не оправдание, чтобы делать деньги, охмуряя на яхтах пожилых мужчин, которым нравятся мальчики.

— Жо не делал ничего противозаконного.

— Послушайте, мисс, я здесь не для того, чтобы обсуждать с вами вопросы нравственности: мое дело — факты. Я хочу знать, когда вы оба были тут в последний раз. И подумайте как следует!

Патриция решила, что, если есть какие-то сомнения, лучше говорить правду. Ее никому не поставят в вину.

— Я не понимаю, при чем тут это.

— Об этом судить мне.

— По-моему, мы были здесь примерно неделю назад, а потом поехали в Сент-Максим.

— А теперь, пожалуйста, расскажите мне подробно, что вы делали и с кем вы встречались.

— Да просто на вечерок приехали из Каннов встретиться с другом, который живет на Поркероле. Понимаете, Сен-Тропе мы выбрали только потому, что он приблизительно на полпути между Каннами и Йером. Это представлялось самым удачным решением.

Ландыш понятия не имела о последней встрече Жо с Раймондом. В курсе этого была только Доминик.

— А кто этот друг? Чем он занимается?

— Я не знаю. Парень живет на судне и привел его сюда. Мы там немного выпили. Вот и все.

— Втроем?

— Ну, с нами была одна девушка. Я с ней только тогда и виделась. Работает в каком-то отеле. Мы с Жо сразу вернулись в Канны. В этом ведь нет ничего дурного, правда?

— А как зовут этого друга?

— Рамон, а больше ничего я не знаю. Не то датчанин, не то немец, не то еще кто-то. Живет на Поркероле.

— А девушка?

— Мне известно только ее имя — Доминик. Спросите Жо, если все это вас так интересует.

— Пока у меня больше нет к вам вопросов.

Инспектор собирался еще раз допросить корсиканца, без особой надежды, что это к чему-либо приведет, как вдруг его поразило совпадение. Поркероль! Жена потерпевшего — как бишь ее, актриса, очень привлекательная женщина, — она как раз остановилась там. Раненый упомянул об этом, когда инспектор к нему приходил: «Позвоните моей жене — она на Поркероле». Возможна ли тут какая-то связь?

Он сходил к начальнику. Тот выслушал, рисуя левой рукой самолеты, потом пожал плечами и потянулся к телефону:

— Отель «Суфрен»? Комиссариат полиции. Позовите, пожалуйста, мадам Серва… Да, возможно, здесь что-то кроется. Очень сомнительно, и все-таки…

— Поэтому я и решил, что следует вам рассказать, комиссар.

— Алло? Мадам Серва? Прошу прощения за беспокойство, мадам. Просто нам бы помогло, если бы вы смогли уточнить для нас кое-какие детали. Будучи на Поркероле, вы или ваш муж обращали внимание или разговаривали с человеком, который, насколько нам известно, живет на судне? Мы знаем только, что его зовут Рамон или что-то в этом роде.

«Если — вопреки моим стараниям — они все-таки сообразят, что к чему… — подумала Натали, — это будет катастрофой. Я окажусь чуть ли не сообщницей».

— Да, там есть такой человек. Я слышала, как островитяне называли его Раймондом, и даже выходила в море ловить рыбу на его яхте. Приятный человек. Наверное, это его вы имеете в виду?

— Не исключено, мадам, но это не имеет особого значения, нам просто требовалось кое-что подтвердить. Еще раз прошу прощения, что побеспокоил.

— Ничего страшного. — Полицейский положил трубку, немного посидел, не убирая от нее руки, и вновь снял: — Соедините меня с бюро на Поркероле… Это Коголен из Сен-Тропе. В ваших краях должен быть один парень — живет на судне, не француз; зовут Рамон или Раймонд… Ах, значит, есть? Что вы о нем знаете?

— Все знаем, — донесся до Коголена негромкий голос поркерольского стража порядка. — Да, Раймонд Капитан живет на судне, симпатичном таком маленьком суденышке, ходит под парусом, немного рыбачит — по-любительски. Не работает — в некотором роде «джентльмен», ну, вы понимаете. Приветлив, со всеми дружит и не доставляет нам никаких хлопот.

— А на что он существует, вы не в курсе?

С Поркероля донесся смешок.

— У нас тут не так много секретов — все выплывает наружу. Капитан получает чек из кого-то заграничного банка каждые два месяца. Возможно, плюс к этому он еще подрабатывает, катая туристов и, наверное, пичкая их всякими историями — у нас тут это своего рода профессия. Ха-ха! Безобидный. Очень тихий, деньгами не сорит.

— Хорошо. Возможно, это не представляет никакого интереса, но просто на всякий случай… Попытайтесь прощупать этого парня, ладно? Задайте ему пару безобидных вопросов, а потом позвоните мне сюда. Во-первых, я хочу знать, где он был вчера вечером и прошлой ночью, во-вторых, не наведывался ли на денек в Сен-Тропе примерно неделю назад. Если да, мне нужны имена тех, с кем он встречался, и короткое описание того, как они провели вечер. Если парень задергается, будьте милы и дружелюбны, успокойте его, скажите, что просто перепроверяете подробности истории, рассказанной другим человеком, что беспокоиться нечего, и так далее. Уловили мою мысль? Хорошо.

— Он, наверное, в гавани: я схожу туда сейчас.

— Вот-вот, сходите.

Комиссар принялся закрашивать самолет аккуратными параллельными штрихами.

«А теперь займемся этим корсиканцем… Надо опробовать на нем эту историю…»

— Садитесь. Хотите сигарету? А теперь, — полицейский улыбнулся, — давайте-ка узнаем чуть побольше о вас и вашем окружении. Начнем с друзей. Расскажите нам о них. Для начала — об этом своем друге с Поркероля, месье Раймонде.

— Мы не так уж хорошо знакомы. Чего вы еще хотите? — Корсиканец пожал плечами, и в его ярко-синих глазах появилось дремотное выражение.

— Ну, у меня появилась одна небольшая догадка. Месье Раймонд относится к числу тех, с кем вы поддерживаете отношения в надежде раздобыть немного карманных денег?

— Повторяю, мы едва знакомы. Почему бы вам не спросить его?

— А что — это мысль. Просто первым я спрашиваю вас.

— Мне вам нечего сказать.

— Вы много и охотно рассказываете, например, о мистере Прокторе. Могу я истолковать эту внезапную сдержанность как свидетельство того, что в данном случае речь идет о вашем близком друге? Более истинном друге?

— Я не знаю, что вы называете истинным другом. Мои друзья — не ваши, это уж наверняка.

— А как бы вы определили дружбу? — все так же весело и приветливо осведомился комиссар. — Возможность кому-то доверять, не так ли?

— Если хотите. Я не говорил, что он мне друг. Случайный знакомый.

— Да бросьте, вы знаете месье Раймонда очень неплохо. Он был здесь на своем судне несколько дней назад. Вы обедали вместе, с двумя девушками. Выпивка и все такое.

— Не понимаю, к чему вы клоните.

— Вы бы назвали этого человека надежным? То есть — скажу для вас простыми словами — считаете ли его парнем, который не выдаст?

— Кому не выдаст? И что?

— Ладно, оставим.

— Так я свободен и могу идти?

— О, penses-tu[19], — рассмеялся полицейский. — Думаю, вам предстоит довольно близко с нами познакомиться.

— Я не совсем уловил, патрон, — заметил секретарь, любуясь рисунком в блокноте комиссара. На сей раз это был истребитель, пикирующий на другой самолет. — Вы думаете, здесь что-то кроется?

— Сам не знаю, — безразлично обронил Коголен, детски наивной пунктирной линией обозначая пули. Он со смешком отодвинул блокнот. — Я просто размышляю над повадками таких ребят, особенно корсиканцев. Из них ничего не вытянешь. Преданность дружкам превыше всего. Так вот, если бы этот парень с яхтой не представлял никакого интереса или был случайным знакомым, которого можно раскрутить на несколько франков, мы бы не услышали таких уклончивых ответов, верно? Судя по моему опыту, задержанные довольно охотно болтают обо всем, что, как им кажется, способно направить нас по ложному следу. У меня сложилось впечатление, что этот Раймонд много для него значит. И то, что корсиканец так крепко прикусил язык, добавляет этим отношениям важности. Понимаете, что я имею в виду?

— Вы думаете, он мог быть источником информации?

— А почему бы и нет? Мы ведь теоретизируем, играем построенными на песке гипотезами, а? Так используем то немногое, что нам известно: этот парень, безусловно, был здесь несколько дней назад, ел и пил вместе с корсиканцем на судне. Никто этого не отрицает. Так вот, корсиканец не мог ничего знать о деньгах в художественном салоне, но его приятель, как нам сказали, общался на Поркероле по меньшей мере с женой потерпевшего.

— Думаете, он получил наводку и передал ее корсиканцу? Но зачем? Какая ему с этого корысть?

— Ну, если этот Раймонд небогат и живет отчасти за счет туристов, он, возможно, уяснил, что время от времени удается продать и вроде бы на первый взгляд ничего не стоящие сведения: всякие мелочи — не то чтобы для шантажа, но… и это согласуется с известными нам фактами, нет?

Зазвонил телефон. Секретарь, сняв трубку, передал ее патрону.

— Это Поркероль, — промямлил оправдывающийся голос на другом конце провода. — Пока мы не так уж много для вас нарыли, комиссар. Раймонд уплыл в Жьен за горючим, но, говорят, уже ушел оттуда. Рыбаки видели, как судно направляется в открытое море. Походить под парусом, насколько я понимаю.

Коголен немного подумал, глядя в окно. Мистраль значительно усилился за последние полчаса; пальмы раскачивались и трепетали. Сен-Тропе — скверное место во время мистраля.

— А какая у вас погода? — спросил комиссар.

— Пока тихо, но, похоже, надвигается что-то серьезное.

— По-моему, довольно странно выбрать такой день для прогулки под парусом.

— Я и сам так думаю. В Пасс начинается волнение. Все, кто сегодня выходил в море, уже вернулись домой.

— Гм, ну ладно, если вы что-нибудь увидите или услышите, держите нас в курсе. Кстати, как выглядит это судно? Оно большое?

— Нет, черт возьми. Что-то вроде переоборудованного рыболовецкого катера, метров двенадцать от носа до кормы.

— А какие-нибудь особые приметы? Дайте мне краткое описание, чтобы я мог позвонить и выяснить, нет ли его у побережья.

— Запросто! — Поркерольский страж закона родился на острове, и глаз на суда у него был наметанный; вдобавок он говорил с Раймондом об «Оливии». — Старомодного вида яхта, явно иностранная — с севера. Квадратная корма, прямой нос, низкая осадка. Оснастка — как у катера.

— А цвет?

— Корпус черный, паруса коричневые. Палуба выкрашена в белый цвет. Как я уже говорил, форма борта отличается от принятой у нас — вид совсем нездешний. В общем, выделяется на общем фоне.

— Что ж, этого достаточно, во всяком случае, должно быть. Кстати, вы, полагаю, видели мадам Серва — актрису, что останавливалась у вас?

— Конечно. Она спешно уехала сегодня утром — не то автомобильная катастрофа, не то еще что-то с мужем. Он проводил здесь выходные. Малый, о котором мы говорили, как раз и переправил ее на материк — он все равно плыл в Жьен за топливом, как я слышал.

— Ах вот оно как? Так, значит, они были знакомы?

— Ну да, кажется, мадам Серва пару раз плавала с ним.

— Ясно. Ну что ж, спасибо.

— Похоже, что-то начинает вырисовываться? — полюбопытствовал секретарь.

— Слишком смутно — так, кучка не связанных между собой догадок. А это, пожалуй, еще один мелкий штришок, в добавление. Но коли мы зашли так далеко, надо продолжать. — Он взмахнул телефонной трубкой. — Здесь это судно должно бросаться в глаза, как шляпа-котелок… Мадемуазель, соедините меня со штаб-квартирой береговой охраны в Тулоне… Алло! Дайте мне месье Мартэна. Это комиссариат полиции Сен-Тропе.

В открытом море Раймонд сосредоточился на управлении судном, и это пошло ему на пользу. Капитан не мог допустить, чтобы «Оливия» так раскачивалась. Взяв рифы, он подтянул грот и возился с парусами до тех пор, пока судно не пошло ровнее. Наконец настоящее плавание! «Оливия», никогда не чувствующая себя в своей стихии на коротких, высоких и крутых волнах, по-прежнему спотыкалась и перетаптывалась, как бегун по вересковой пустоши. И все-таки она шла как никогда быстро.

Раймонд уже не видел суши — вот оно, путешествие! Он чувствовал приятное возбуждение, как будто бесконечно долго на ощупь, спотыкаясь, пробирался по темным тоннелям и на рассвете вышел на открытое пространство, обдуваемое ветром. Раймонд кричал, делясь радостью с ветром, ощущая крепость собственных мышц и костей, каждый рывок румпеля под рукой. Нет, он не все растерял, он по-прежнему способен управляться с судном.

Капитан сошел в каюту и отхлебнул немного виски, чтобы согреться, гордясь собой и судном — «Оливия» теперь шла много легче, не зарываясь носом. А Раймонд стоял, оглядывая горизонт в бинокль. Вокруг — ничего, лишь вдалеке грузовое судно идет в Марсель. Никаких малых судов — мистраль напугал их, заставив укрыться в гавани. Раймонд был один в море. И он испытывал гордость за это одиночество, за то, что ходит по морям и способен управлять судном.

Комиссар вернулся к себе в кабинет и прежде всего устроил небольшую передышку, чтобы обдумать неожиданную удачу.

— Барту, вы допрашивали ту маленькую англичанку, что попала к нам вместе с корсиканцем. Что она там говорила? Они провели вечер на судне тут, в Сен-Тропе, в этом участвовала еще какая-то девушка — последняя осталась на судне, после того как они с корсиканцем уехали, — примерно так, в общих чертах?

— Совершенно верно. Какая-то молодая особа по имени Доминик.

— Ха! По-моему, — признаюсь, совершенно случайно, — я нашел ту самую девушку.

— Уж не ее ли вы прислали?..

— Вот именно. Ведите сюда… Вас, кажется, зовут Доминик… Хорошо. Просто замечательно. Садитесь, милочка, и можете курить. А теперь — не будете ли вы так любезны…

Доминик, усвоившая воззрения корсиканца, хотела солгать полиции. Но, выведенная из равновесия, она не могла собраться с мыслями. Как много им известно? Едва Доминик твердо решила ничего не говорить, ей вдруг устроили очную ставку с Патрицией. А появление тут Ландыш могло означать только одно: фараоны сцапали Жо.

Если выложить всю правду, рассудила девушка, полицейские охотнее поверят, что она понятия не имела о планах мужчин.

Комиссар, доброжелательно слушая сбивчивый лепет про мотороллеры, телефонные звонки и «Кафе дю Фар», чувствовал, что Доминик не лжет. Он был очень доволен, тем более что с помощью ловкого маневра сумел вдобавок достаточно много узнать о негодяе портье и теперь мог заарканить его по обвинению в проксенетизме. Через двадцать минут Коголен уже воссоздал ход событий, равно как перемещений между Жьеном и Каннами в воскресный вечер. Он вызвал инспектора.

— Думаю, мы отпустим этих двух козочек. Английская вообще ничего не знает, а другую, глазастую, я мог бы привлечь к ответственности за сокрытие сведений криминального характера, но она помогла мне вывести на чистую воду босса девочек по вызову. Можете брать этого портье. Добрались мы и до корсиканца — та еще птица.

Секретарь ждал, пока его патрон разберется с девушками, но у него тоже были новости.

— Звонили из Тулона. Их вертолет-корректировщик засек судно. По сообщению пилота, оно находится на несколько километров южнее Ла-Сьота и направляется примерно на юго-запад, дальше в открытое море. Месье Мартэн подумал, что вас это может заинтересовать.

— Да еще как! Соедините меня с ним.

Комиссар закурил сигару, что делал только в хорошем настроении. Он проявил немалую смекалку, но не отрицал, что ему вдобавок очень повезло. И особенно был благодарен bella iocchi.

— Тулон на проводе!

— Здравствуйте, месье Мартэн. Это Коголен. Огромное вам спасибо. Скажите, двадцать с чем-то километров от Ла-Сьота — сейчас, вероятно, уже больше — это, часом, не международные воды? Ах, все еще ваша территория?.. Да, знаю, но при наличии вещественных доказательств… Совершена, как-никак, кража, отягченная вооруженным нападением, мой милый, я думаю, этого вполне достаточно, а вы?.. Скажите, а этот ваш вертолет годится для ареста?

— А как же, — ответствовал месье Мартэн из Тулона. — И нередко это делает. Только, пожалуй, не при таких обстоятельствах. Мистраль разыгрался вовсю, и на море сильное волнение. Вероятно, пилот не сумеет сесть на воду… Вооруженное нападение, говорите? У этого малого может быть оружие?.. Ну ладно, у меня есть патрульный катер около Санари — могу направить его туда… Que, поймать его? Наши суда способны делать по сорок узлов. Парень будет дожидаться вас в Тулоне сегодня вечером.

— Замечательно, дружок. Я вам поставлю аперитив, когда в следующий раз буду в Тулоне. И кланяйтесь от меня жене.

Комиссар, в заботах о том о сем, был приятно удивлен, довольно скоро обнаружив, что настало время подумать о вечерней выпивке. День выдался удачный, и Коголен отправится домой в приподнятом настроении, так что, возможно, сводит жену посмотреть на Бельмондо в новой картине про гангстеров. Комиссар надел шляпу и вышел. Он уже собирался перейти на другую сторону улицы, к своей машине, как вдруг яростный порыв мистраля сдул ее, и пришлось пуститься вдогонку под аплодисменты трех уличных сорванцов.

— Hoi, hoi, hola, да это ведь комиссар! Hola, полковник! — Они подражали звуку полицейских сирен, свистков и пулеметов с величайшим натурализмом.

Коголен беззлобно занес ногу, притворяясь, будто хочет пнуть пониже спины ближайшего мальчишку, бодро залез в машину и поехал домой — к пастису и овощному супу.

Из высказываний самого Н. Фрилинга:

«Я верю в то, что беллетристика должна быть развлечением для обычного непредвзятого читателя. В данном контексте пометка «детектив» имеет особую ценность, ибо указывает потенциальному читателю на то, что перед ним книга, которая может доставить ему удовольствие.

Причисление к разряду «авторов детективов» всегда казалось мне слишком неопределенным и вызывало у меня чувство протеста. Я лично вижу лишь одно существенное различие между тем или иным типом беллетристики: книги, которые «проглатываешь», а затем выбрасываешь подобно коробке из-под хрустящей кукурузы, и такие, которые оставляешь и хранишь с надеждой когда-нибудь перечитать заново. Если хотя бы одной из моих книг повезло оказаться в числе тех, которые не выбрасывают после первого прочтения, я считал бы себя счастливым человеком, ибо именно в этом и состоит моя цель.

Занимаясь написанием «серийных» произведений, я пытался избежать чисто механического повторения стереотипа. Если я замечаю, что та или иная серия изживает себя, то просто прекращаю ее.

Я считаю вполне законным требовать от писателя постоянного, неустанного стремления к обновлению».

Романы

Love in Amsterdam

Because of the Cats

Gun Before Butter

Valparaiso

Double-Barrel

Criminal Conversation

The King of the Rainy Country

The Dresden Green

Strike Out Where Not Applicable

This Is the Castle

Tsing-Boum

Over the High Side

A Long Silence

A Dressing of Diamond

What Are the Bugles Blowing For?

Lake Isle

Gadget

The Night Lords

The Widow

Castang’s City

One Damn Thing after Another

Wolfnight

The Back of the North Wind

No Part in Your Death

A City Solitary

Cold Iron

Lady Macbeth

Not as Far as Velma

Sand Castles

Those in Peril

Рассказы

The Beach Murder

Van der Valk and the Old Seaman

Van der Valk and the Four Mice

Van der Valk and the Young Man

Van der Valk and the High School Riot

Van der Valk and the Great Pot Problem

Van der Valk and the Wolfpack

Van der Valk and the False Caesar

Van der Valk and the Man from Nowhere

Van der Valk: The Train Watcher

Van der Valk and the Cavalier

Van der Valk and the Spanish Galleon

Van der Valk and the Two Pigeons

Любовь в Амстердаме

Загадка белого «мерседеса»

Ненужное зачеркнуть

Виноваты кошки

Двойной узел

Разговор на криминальную тему

Опасные красавицы

На что способны блондинки

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Полуостров (фр.).

Здесь: Еще бы (фр.).

Пастис — анисовый ликер (фр.).

«Блошка» (фр.).

Кеч — небольшое двухмачтовое судно.

По справедливости, заслуженно (лат.).

Мы, младшие отпрыски благородных гасконских семей… (фр.).

Виноградники Омерад в Пьерфё (департамент Вар) (фр.).

Привет (исп.).

Полента — кукурузная каша.

Прекрасные глаза (искаженный um.).

Белот — карточная игра.

Треклятая судьба (фр.).

Слушаю… (фр.).

Дружок (фр.).

Скорпена, морской еж (фр.).

Черт возьми (фр.).

Добрый день (фр.).

Здесь: И не мечтай (фр.).