Дорога всегда властно вмешивалась в судьбы городов: жизнь одних, обойденных ею, как бы консервировалась, что приводило к заштатности, незначительности их роли в народном хозяйстве, жизнь других, оказавшихся на «железных» путях, резко устремлялась вперед, на передовые позиции промышленного прогресса. Круто дорога меняла и судьбы целых областей, экономических и географических регионов. Выть может, самым ярким, планетарного масштаба примером служит судьба огромной территории, простирающейся от берегов Лены до Тихого океана. Обрамленная с юга колеей Транссиба, земля эта поражала как щедростью природы, так и своим бездорожьем. Ф. П. Врангель, Флота Российского лейтенант, в 1820 году, путешествуя по Сибири, по Лене, отмечал в своем дневнике: «В столь малолюдной земле, какова большая часть Сибири, где поселения отдалены от других нередко на несколько сот верст, поселения, лежащие далее к северу, не могут существовать, нежели не подвезти им необходимых для содержания запасов из более южных и более обработанных областей».

«Все сии неудобства, — писал далее Врангель, — можно устранить, по моему мнению, постройкой одного парохода, с помощью которого суда успевали бы проплыть в месяц от Качужской пристани до отдаленнейших мест нижней Лены… От подобного ускорения судоходства на Лене все пространство тысячи на четыре верст, между Иркутском и берегами Ледовитого океана, получило бы новую жизнь, промышленность возросла бы…»

Постройкой одного парохода, увы, не решалась проблема, «продержавшаяся» до наших дней. Нужна была дорога. Вторая транссибирская магистраль. Севернее первого Транссиба. Дорога, связующая воедино все районы огромной территории, ключ к ее сокровищам, выход к Тихому океану.

1. ЗВЕЗДНЫИ ЧАС

Кирилл Петрович Космачев двадцать лет провел в странствиях, независимо от того, экспедиционный ли был тот или иной год или камеральный, кабинетный, когда обрабатывались, обобщались экспедиционные материалы. Есть странствия мысли, невидимые маршруты исканий… К. П. Космачев — доктор наук. Его специальность — география производства, экономическое районирование, исследование «социально-экономического пространства» — пространства, в котором живет, работает, передвигается и отдыхает человек. Таков постулат первый экономической географии. Но именно с этим постулатом у доктора Космачева все обстояло как раз наоборот: в социально-экономическом пространстве, в которое вторгся ученый, человек почти не жил, не работал, не передвигался и уж конечно не отдыхал.

Наука делит, дробит, демонтирует мир, чтобы снова собрать его в единое целое, но только после того, как узнает его строй, законы, взаимосвязь явлений. В экономической географии одно из центральных понятий — территория, точнее, территории, потому что и здесь наука дифференцирует и разделяет, ставя плюс иди минус. В иркутском кабинете Космачева в Институте географии Сибири и Дальнего Востока Сибирского отделения АН СССР висит огромная карта нашей страны. Кирилл Петрович стоит к ней вполоборота, и рука его ребром ладони упирается в цепь горных хребтов на севере Байкала.

— Все районы, — говорит он, — в первом приближении можно разбить на две группы, два класса: освоенные и пионерные, ждущие своего звездного часа. И пока этот час не пробил, пионерные территории, конечно, минус для народного хозяйства, и при всем нашем уважении к «прекрасной девственной природе» знак этот надо менять на плюс…

К пионерным экономическая география относит районы, где плотность населения менее одного человека на квадратный километр. В Восточной Сибири такая плотность характерна для территории в шесть миллионов квадратных километров. Восемьдесят четыре процента от общей площади, включающей Красноярский край, Якутию, Иркутскую и Читинскую области, Бурятскую и Тувинскую автономные республики! А далее начинаются пионерные районы Дальнего Востока, тоже миллионы и миллионы квадратных километров.

— Это часть нашей родной земли, — сказал Космачев. — Национальное достояние советского народа. Резерв отечественной экономики, на который обращал внимание еще Михаил Васильевич Ломоносов…

Молодым человеком приехал Космачев в Сибирь, и вот уже двадцать лет минуло за экспедициями и «камералками». Экспедиции, в которых он участвовал, снаряжались с разными целями: Южноякутская должна была наметить пути освоения уникального комплекса минералов и руд; Западноякутская — создания алмазодобывающей промышленности; Прибайкальская — реконструкции хозяйства, в котором традиционно занято коренное население… Задачи этих экспедиций, столь разные каждая в отдельности, взятые вместе и составили главную цель исследований географа Космачева и его коллег.

В начале 1974 года, как бы подводя итоги двадцатилетних странствий и размышлений, вышла в свет его монография «Пионерное освоение тайги».

Едва ли не в те же дни отряд строителей вышел к берегу Тагоры, и сопки гулко повторили рев. моторов и торжествующее «ура-а-а!..». Там, в классически пионерном районе, появились палатки, заработал движок, водными и воздушными путями стали прибывать грузы. Рядом с палатками вырос дом, добротный, из толстых бревен, потом другой, третий. Рос поселок, и в апреле ему дали имя: Звездный.

— Это замечательно, — сказал Космачев. — Вот и пришел он, звездный час тайги! Освоение пионерных территорий, — продолжал ученый, — зависит от трех основных факторов. Первый — наличие природных ресурсов. Любых: минеральных, энергетических, органических. Сибирь же и Дальний Восток ими богаты в идеальных сочетаниях: руда плюс уголь, уголь плюс нефть, гидроэнергия плюс лес, плюс пушнина, рыба. Второй фактор мы, экономико-географы, называем инфраструктурой. Это — исторически — дорога, река, а в наше время — магистраль, шоссе, опять же судоходная река, линия энергопередачи. Освоение начинается с инфраструктуры. Лучше всего — с железной дороги. Это и широкий диапазон грузов, и скорость, и дополнительная (если не основная) занятость населения, и быстрый рост дочерних коммуникаций — веток, меридиональных линий, автодорог: платформа и кузов всегда удачно дополняют друг друга. Словом, железная дорога — это верный ключ к пионерной территории. Что же, посмотрим, произошло на наших глазах, в 1974-м? — Космачев повернулся к карте. — Вот так, через Сибирь, Дальний Восток к Тихому океану, пройдет БАМ — Байкало-Амурская магистраль. Она будет, как говорим мы, географы, осью развития. От нее и с ее помощью с юга на север пойдут меридиональные трассы. Их в свою очередь свяжут новые магистрали, «сквозные» железные дороги… По это уже будет делом будущих поколений, наш звездный час — БАМ, сегодняшний «второй Транссиб».

Инфраструктура «распечатывает» пионерную территорию. Но, строго говоря, это еще не освоение. Строительство самой инфраструктуры требует плацдармов, баз, опорных пунктов. Освоение, наступление на «белое пятно» начинается с рабочих поселков, как бы нанизанных на ось развития. Это и есть фактор третий. Вдоль трассы Байкало-Амурской магистрали размещено около шестидесяти таких поселков — опорных пунктов. Одни существуют и сейчас, другие придется создать. Они начнутся с «десанта» палаток, первых домов, первых улиц. Пройдет несколько лет — и каждый из них станет городом, территорией «освоенного» типа, базой для новых отрядов, новых «десантов» в глубь пионерных пространств…

— Я — географ, — улыбнулся Космачев, — и наши термины мне, естественно, ближе: ресурсы, инфраструктура, ось развития… Но пионерство немыслимо и без четвертого фактора, который мне как раз и не хотелось бы сейчас назвать нашим термином «демографический потенциал». Да это было бы здесь и не совсем точно. Кто строит, сколько рабочих рук, каков возрастной индекс, сколько тех, у кого за плечами опыт подобных строек, — все это, конечно, имеет значение. Но такие вопросы, друзья мои, можно отнести и к любой другой стройке. А речь идет о БАМе, о пионерном предприятии невиданного масштаба. Такому пионерству наши индексы, коэффициенты тесны. Его параметры выше — героизм, энтузиазм, мужество! «Умение строить плюс жажда созидать» — вот какое определение, друзья мои, дал бы я фактору четвертому…

Автор монографии «Пионерное освоение тайги» придвинулся к нам и с живым, молодым интересом спросил:

— Ну что там, как там у них — в Звездном?!

В названии поселка определенно слышится связь с легендой наших дней — городком космонавтов. Но строители смотрят на вещи просто. Есть такое понятие в строительной тактике — звездный опорный пункт. Тут работы ведутся звездно, то есть расходясь лучами вширь или, наоборот, встречно, стремясь к опорному пункту.

Так было и здесь, на шестьдесят пятом километре трассы. Был выброшен «десант». Поставлены палатки, котлопункт, и, пока развертывалось обустройство, в тайгу ушли вальщики. Не одним, единым отрядом, не в один какой-нибудь «квадрат» тайги — двумя отрядами, разделившись надвое, на два прорабских участка. Один начинался от Звездного. Другой — от двадцать пятого, считая от нулевого пикета, километра, то есть от Лены, от моста, которым Магистраль перешагнет реку и пойдет на восток. Из этих двух точек — Звездного и Двадцать пятого — два лесных прораба пошли навстречу друг другу. Встреча была назначена в районе между сорок седьмым и сорок восьмым километрами.

Еще и поселка-то в сущности не было, когда они ушли в тайгу. Но это был уже рабочий пикет, первый пикет Магистрали! Здесь впервые на трассе тоненько взвыла пила, и могучее дерево, накренившись, пошло вниз и, гулко ухнув, ударилось оземь. Первое из тысяч и тысяч на пути Магистрали. Дороге нужно пробить дорогу.

2. КОРИДОР В ТАЙГЕ

— Как мы пойдем? — спросил он, сгребая со стола свои прорабские тетради и укладывая их в ровную стопку. — Можно берегом, Таюрой. Но это дольше. Просекой короче, но дорожка… — И он мотнул головой, озорно усмехнувшись. — Решайте, мне все равно. От мошки есть что-нибудь?

Он посмотрел на нас испытующе и с грубоватым дружелюбием сказал:

— Могу дать накомарники. С возвратом. Идет? Мне не жалко, но штук двадцать уже на сувениры растаскали. Тому дай, этому дай — корреспонденты, гости, для них это экзотика — накомарник, а у меня люди в лесу. — И он ушел за дощатую перегородку подсобки.

Вот и нам кое в чем выпало быть первыми: с сегодняшнего дня прораб Уласик одалживал накомарники гостям только под честное слово. Уласик вынес их, эти легкие полотняные белые шляпы с черной сеткой до плеч, и, пока мы надевали их, замкнул подсобку, предупредил мастера, что уходит в лес и будет к вечеру.

Мы спустились к Таюре, к подвесному мосту. Надо сказать, что в Звездном вообще можно либо спускаться, либо подниматься пологим или крутоватым косогором и мало где предоставляется возможность идти по прямой… Собирался дождь. Таюра была темна. С непривычки ли к подвесным сооружениям, то ли так оно и было на самом деле, но показалось нам, что мост этот через Тагору покряхтывает…

— Времянка, — усмехнулся Уласик. — Не совсем так сделали, на скорую руку… — Он показал вправо, вверх по реке. — Вон там будет железнодорожный, постоянный. Вон, где табор, геологи… Через Тагору — и дальше, в тайгу!..

Так пройдет здесь Магистраль. Так пойдут поезда: вынырнув из сопок, прогрохотав над поблескивающей рябью Тагоры, исчезнут в сомкнувшейся за последним вагоном тайге.

…Уласик шел впереди, как хозяин, да так оно и было: это его лес, его прорабский участок. Он шагал широко, коренастый, с коротко, по-мальчишески стриженой головой, в кирзовых сапогах, в потертом пиджачке, туго обхватившем плечи.

Мы знали о прорабе многое. Знали, что он давно, двенадцать лет уже, в «Ангарстрое», что Уласики вообще фамильно «повенчаны» с путями сообщения (два брата его водят электровозы на трассе Абакан — Тайшет), что он, Валерий Уласик, еще до техникума поработал и на изысканиях, и на путях, и даже побывал в бригадирах.

И вот сейчас по дороге он еще кое-что рассказал о себе. Несколько лет назад решил поступить в институт («Было такое. Держал в медицинский. Нравились люди в белых халатах. Интересовался. Литературу почитывал. Такое загнешь ребятам — про аминокислоты, про сердце, где оно и почему бьется!.. Химию завалил. Хлор, бензол, этилен — как сейчас перед глазами билет»). Сказал, что ему не чужд спорт («В футбол играл, была страсть»), что любит рыбалку («Что-то никак не выберусь здесь, а ребята вот таких хариусов таскают!»), филателию («Чудеса… и страны-то такой уже нет, а марка ее живет!»).

_{Схема трассы Байкало-Амурской магистрали}

Познакомившись с Уласиком поближе, мы убедились, что многим чертам его характера сопутствовала противоположная, как бы античерта. Все в этом человеке было противоречивым, но все и держалось, жило этими противоречиями, если позволено так сказать. Мальчишка — с милой короткой стрижкой, с ухватками и амбициями мальчишки — и сильный, басовитый голос, жесткая мужская складка у рта. «Уласик… Валерий Павлович… Валера… Валерка… Душа-человек…» Это так. Но твердою рукою правит у себя на участке душа-человек, прораб Валера!

Он не с первыми прибыл в Звездный. Были дела дома, да и быстро пошло с этим поселком— «десант», палатки, отряд прямо со съезда комсомола… Суть не в этом. Он не с первыми прибыл сюда, на Таюру, и не с первыми поспешит потом на новую стройку, когда эта пойдет к сдаче.

— Последний год был сдаточным на Хребтовой… Пришлось повертеться. Каждому участку, естественно, хотелось сдать свой пролет как можно лучше. В общем свой путь мы отладили так, что было и «хорошо», но в основном «отлично».

Мы задержались у края сыроватой, дышавшей холодом ямы, заглянули в ее глубину. Под ударом ветра, должно быть, или не выдержав собственной тяжести повалилось стоявшее здесь некогда дерево и могучим, живым плугом своих корней отворотило пласт земли… Осыпались стенки, наплыли края, но на дне покоилась — как и в час падения дерева, как сто, двести лет назад — белесая глыба льда. А стоял июль. Берега Тагоры горели, огнем полыхали купавы, оранжевые «купальницы азиатские», поэтически точно называемые здесь, в Сибири, жарки. Был, как говорят, самый звон сибирского лета, но, глухой к этому звону, покоился в яме коренной заматерелый лед.

И именно лед этот делал валку леса — и без того одно из труднейших дел человеческих — очень сложной задачей на трассе Байкало-Амурской магистрали.

Любые проекты — прокладывается ли магистраль, рождается ли промышленный комплекс, леспромхозы ли пришли добывать древесину — все они в буквальном смысле беспочвенны, если не учтен этот феномен природы — вечная мерзлота. Сибирь стоит на великой ледовой платформе, подтаивающей до некоторой глубины летом и снова мерзлой осенью, зимой и чуть ли не всю весну. Мерзлота подпирает снизу, мерзлота наступает со всех сторон — в зонах, как шутят геологи, «омерзения», то есть промерзания грунтов сплошь, от поверхности земли до 200—300-метровых глубин.

В таких условиях рождается, развивается, живет и гибнет сибирское дерево. Здоровье его должно быть «железным», воля к жизни — всесокрушающей, стоической. И это так. Деревья-сибиряки, будь то сосна или кедр, пихта или лиственница, растут медленно, трудно и долго.

— Лиственница, — сказал Уласик. — Теперь чем дальше, тем больше будет лиственницы, пихты.

Мы шли за ним, продираясь где можно, а больше обходя завалы, и вышли в конце концов к Таюре, берегом которой было легко и приятно идти. Но мы люди вольные, а Магистраль пойдет там, где ей начертано пройти: лиственничный массив так лиственничный, кедрач так кедрач. А лиственница — это тяжелая, плотная, «сырая», как говорят вальщики, древесина. Первые, нижние венцы изб, «быки» мостов до пришествия бетона, сваи причалов, шпалы — все это предпочитали срабатывать из лиственницы.

— Эгей! — крикнул Уласик. — Можно идти?

— Давай, — ответили за деревьями, — можно.

— А то у вас тут знак: «Стой! Валка леса!»

— Валку бояться — в лес не ходить, — сказал кто-то.

— Пошли, раз можно, — сказал Уласик. — Пикет пятьсот сорок второй, бригада Бондаренко. Сто двадцать процентов выдали. «Наш адрес не дом и не улица!» Верно я говорю? — озорно спросил Уласик одного из бондаренковских.

— Ну! — улыбнулся парень.

И столько было в нем не то что нерастраченной, а просто неразмененной молодости, так скульптурен он был, выпрямившийся с невесомой в его руках десятикилограммовой «Дружбой», так живописен, обнаженный до пояса, загорелый, отпустивший молодую русую бородку, переломивший на ковбойский манер поля белой шляпы-накомарника и поверх этой фартовой шляпы нахлобучивший каску, без которой строитель не строитель, — так хорош был этот парень, что Уласик сказал с удовольствием:

— Хорош, бродяга!

А тем временем решалась судьба еще одного великана — могучей, едва ли не метр в поперечнике сосны. Бригадир Бондаренко сделал нам знак: «Валка!», и мы, естественно, поспешили к этой сосне, за спины лесорубов. Редко когда, согласитесь, совпадают самая безопасная и самая интересная зоны, но здесь было так: мы были у дерева, в центре события. Николай Бондаренко, вальщик, запустил пилу, подвел ее к стволу. Валера Дунников, помвальщика, уперся в ствол длинным шестом с двузубой рогулькой на конце. Уласик пояснил:

— Это так и называется — вилка. А есть еще медведь — такая же вилка, только с перекладиной для упора плеча. Если дерево не идет, если может не так пойти, мы его медведем, медведем!

Брызнули опилки, высеченные острой цепью пилы, напряглись плечи Дунникова не от физического усилия — от напряженной готовности всего тела к любому обороту событий. Чуть наклонив голову, Бондаренко вслушивался в тон пилы, ибо только два индикатора, так сказать, говорили ему о ходе пилы: его собственные руки, которые должны были подавать инструмент ровно, плавно, держа ритм, да вот этот звук, свидетельствующий, что пила нс «рвет». Бондаренко ни разу не поднял головы, не взглянул на своего помощника. Но тем нагляднее было это особое, синхронное до мгновений, до мельчайших промежуточных фаз, взаимопонимание лесорубского тандема.

«Лесоруб», — говорим мы обычно, но это слово, пожалуй, давно стало архаизмом. Нет больше в лесу рубки деревьев, нет дровосеков. Есть бензо- и электропилы, есть вальщики, пильщики — как вам больше нравится. Подобная перемена, взвинтив скорости работы инструментов, сделала более необходимым, чем когда бы то ни было, взаимопонимание напарников.

Чем глубже в ствол врезалась, вгрызалась цепь, тем определеннее акцент внимания и напряжения перемещался от Бондаренко, вальщика, к Дунникову, помвальщику. Бондаренко вслушался последний раз и ровно, аккуратно потянул пилу к себе, а Дунников подался вперед всем телом, ловя «намерение» дерева.

И все замерло в этот момент на площадке: заглушили свои «дружбы» раскряжевщики, отложили топоры обрубщики сучьев; все повернулись к нам в ожидании. Треснули последние живые волокна дерева, чуть сместил вилку Дунников, выпрямился Бондаренко — и сосна, как-то неестественно, трагично наклонившись, пошла вниз, гулко ухнула в мох, в талую, подпертую снизу мерзлотой землю. Бондаренко стер тыльной стороной руки пот с лица.

— Вот это и есть просека, — сказал Уласик, подытоживая увиденное нами. — Семьдесят пять метров ширины. Если считать и просеку под временную автодорогу, то всего сто. С чего и как начинаем валку? Приходят техник-геодезист и мастер. Производят разбивку. Оформляют границы просеки, волока, разделочной площадки. Оставляют затески на деревьях: указывают номер пикета, расстояние от оси главного пути. Ставят стрелочку — направление к следующей затеске… Потом прораб, мастер и бригадиры решают что, где — и начинается вал. Четыре с половиной гектара в сутки. Неделя — и коридор в тайге. Человек пришел, да? — сказал Уласик, предоставляя нам самим оценить эти темпы, этот натиск.

Крупные стройки интересны не только масштабом — он задан и, понятно, необычен, велик. Магнетизм выдающихся начинаний в другом, у него два полюса. Интересна живая, позволим себе так сказать, жизнь стройки — каждая деталь, каждая мелочь (именно, может быть, мелочь), зачерпнутые, как сталеварская проба, непосредственно из огня работ. Но столь же важно и интересно проследить, как возник замысел такого предприятия, что было отвергнуто, а чему отдано предпочтение при проектировании Магистрали. Какова она, Магистраль, построенная циркулем и линейкой? Что она представляет собой, выстроенная в представлении ученых и инженеров? В поселке Тында, на центральном участке Магистрали, мы встретились с руководителями Мосгипротранса, головного проектного предприятия. Правда, директор института Петр Васильевич Соболев от разговора уклонился: «Ясно, что вас интересует. Я могу рассказать о проекте, но мой рассказ был бы ограничен одним проектом. Впрочем, считайте, что вам повезло. Вон пр коридору прошел сейчас… Да, седой как лунь, но в душе ни одного седого волоса… С удовольствием представляю вам: Михаил Леонидович Рекс, главный инженер проекта всей Магистрали, от Усть-Кута до Комсомольска! Вот он вам расскажет, для него это полбиографии — Байкало-Амурская магистраль… И поспешите, пока он не прилег отдохнуть: завтра часика в четыре полетим с Михаилом Леонидовичем над трассой, над его молодостью».

«Над трассой, над его молодостью…» Сколько раз вспоминались нам эти слова, сколько удивительных судеб они, как ключом, разомкнули, обнажив их начало, их «день первый»?! «В задачу руководимой мною партии входила маршрутная геологическая съемка по наиболее краткому и удобному для прохождения железнодорожной трассы направлению между рекой Олекмой, от устья реки Нюкжи, и станцией Тында». Сам. стиль этих строк выдает ученого. И действительно: по заданию Академии наук СССР отправилась эта партия осенью 1932 года в один из наиболее неведомых районов Сибири. П возглавил партию ученый Иван Ефремов.

Конкретна была задача изыскателей: исследовать Лено-Тындинский участок Магистрали. Конкретны, если можно так сказать, были тяжелейшие испытания, встретившие первых из первых. Но недаром говорят: Поэзия и Незнаемое близки. Куда они пришли, горстка людей, ищущих дорогу Дороге? Не на край ли легендарной Ойкумены? И не там ли, в глубинах сибирской тайги, можно было во всем величии увидеть звездное небо: Гончих Псов, Северную Корону, Туманность Андромеды? И не отметил ли ученый, хотя бы просто в своих личных записных книжках, изустный календарь местных народов: Месяц Чистой Воды, Месяц Рождения Оленьих Телят? И не истинная ли дружба рождается там, у привальных костров и в тяжелых маршрутах? На все эти вопросы пришел ответ. В книгах. «На краю Ойкумены», «Лезвие бритвы», «Туманность Андромеды». И автором этих книг был Иван Антонович Ефремов, тот самый ученый, искавший «краткое и удобное для прохождения железнодорожной трассы направление» Байкало-Амурской магистрали…

Так что мы с особым интересом отнеслись к этим словам: «…полетим завтра с Михаилом Леонидовичем над трассой, над его молодостью…»

3. ГЛАВНЫИ ИНЖЕНЕР

— Да… — сказал он, — я был тогда молодым человеком, и это был мой первый выезд на изыскания. Закончил техникум, работал в отделе подземных сооружений Моссовета. Обычная земная работа, хотя и звучало солидно, «инженерно»: под-зем-ные сооружения…

Обычная работа, обычные разговоры в коридоре в обеденный перерыв: «Что сегодня в «Колизее»?» — «Вы читали «Золотого теленка»?» — «Есть решение о второй очереди метро…» — «Вы слышали— сообщение, радиограмма Шмидта!»… Но в шелесте этих разговоров промелькнуло, насторожило: «В Сибири будет проложена магистраль. Наркомат организовал Восточносибирскую экспедицию, в этом году развернутся широкие работы».

— И я поехал. Поехал «на БАМ», как тысячи сегодняшних молодых людей… Приняли меня охотно: инженерное образование, практика на Урале, и на Южном, и на Северном, молод, здоров, холост… Покажите-ка вашу карту. Вот здесь мы ходили… больше сорока лет назад, — сказал он и поднял на нас спокойные, внимательные глаза.

Только руки, лежавшие на столе, выдавали его волнение: пальцы тянулись к подвернувшемуся предмету, играли карандашом. Нас тоже волновала эта встреча. Нежданная-негаданная, она подарила вдруг все разом: и обстоятельный рассказ о том, что же представляет собой Магистраль как техническая, экономическая, государственная цель, и множество живых историй, так или иначе связанных с Магистралью, и судьбу человека, узнавшего особенное, большое счастье — подняться на капитанский мостик того корабля, на котором когда-то начинал матросом… Человеком этим был наш собеседник.

Его превосходная память, удержавшая массу имен, фамилий, идей, позиций, оценок, событий, его знание предмета — не холодная «компетентность», а знание, основанное на любви к делу, которому отдано более чем сорок лет, — все это было сейчас «включено» нажатием некоего невидимого тумблера, все пришло в движение. Он рассказывал ровно, непринужденно, логично, как не раз ему, инженеру-проектировщику, приходилось рассказывать и доказывать в комиссиях и на коллегиях: держа в уме цель, образ — рельсы в тайге — и предлагая, отстаивая пути, подступы к ним — проект.

— Был март, — говорил он, — март 1933-го. В 1932-м вышло постановление партии и правительства о сооружении БАМа. Магистраль виделась тогда во всю длину — 4100 километров. От Тайшета до Советской Гавани. Не смущали ни почти полное отсутствие данных по многим районам, где должна была пройти трасса, ни чрезвычайная сложность изысканий теми средствами, какие были на вооружении тогдашних экспедиций. И все же за три года — 1932–1934 — была проделана огромная работа. Восток стал намного яснее, а по трассе станция БАМ — Тында — Комсомольск получили данные, позволившие уже в 1934-м начать строительство нитки БАМ — Тында… Но я был рядовым изыскателем, высшие соображения мне были не известны, да я и не задумывался над ними: я был счастлив увидеть иные края, пройти нехожеными тропами, хлебнуть «настоящих» трудностей, и первый этот выезд на изыскания подарил мне их сполна.

Нашей экспедиции предстояло работать в районе Селемджи, левого притока Зеи — районе и сегодня нелегком, при вертолетах и вездеходах. Мы вертолетов не знали, вездеходом нашим была монгольская лошадь — существо поистине стоическое. Лошадь и олень — вот и весь транспорт.

Из Свободного вышли по Зее. Пароходик «Муром», черепашья скорость, чиркает днищем по гальке, то и дело приходится подтягиваться тросом к береговым тополям… В общем в район вышли в июне, а в октябре уже снег. Рабочего времени по сути дела три месяца. Нужно было провести изыскания на семидесяти километрах трассы. Может быть, это и не так много — сейчас. А тогда… Шли дожди. Реки вздулись. Там, где еще вчера можно было пройти, сегодня приходилось думать о переправе. В марях — болоте на вечной мерзлоте — лошади ложились, сопровождать караван было пыткой. Снимаешь двухпудовые вьюки, поднимаешь лошадь, снова навьючиваешь и идешь. Пришел из маршрута, отдохнул часика два — и за обработку материалов. До двух ночи работаешь ты, а с двух — инженер-проектировщик принимается за твои материалы. «Иные края», «неведомые тропы»… Я сейчас их острее вижу, чем воспринимал тогда. Множество ручьев чистейшей воды… Заросли моховки — дикой смородины зеленого цвета, очень похожей на виноград… На погарах, таежных пожарищах, масса грибов… Но время летело, пошла шуга, замерзли мари, лошади резали ноги о наст, олени не шли, и, кажется, все — и люди, и животные — были счастливы, что успели, работы выполнены…

С тех пор минуло 43 года. Для инженерных данных, особенно в таком деле, как изыскания, это в сущности забвение. Но есть исключения: сейчас, когда проектные работы над Магистралью подойдут к Селемдже, воспользуются переходом, найденным молодым техником, оставившим подземные сооружения Москвы ради второй великой сибирской дороги — через материк к океану.

Наш собеседник, главный инженер проекта Магистрали, причастный теперь к «высшим соображениям», над которыми не задумывался в годы своей юности, изложил их сейчас нам с известным изяществом выверенной, оформившейся инженерной мысли: довод к доводу, звено к звену.

— Таким было начало, — сказал он. — И наши селемджинские изыскания вполне соответствовали общей картине: это был пионерный, прикидочный период, первый акт сложной и долгой истории БАМа. Постановление 1932 года привело в движение все силы и средства, но и сил и средств у страны, представляющей собой сплошную стройку, было недостаточно для такого исключительного предприятия, как второй Транссиб. Постановление 1932 года значительно тем, что оно признало необходимость такого сооружения, обозначило эту государственную цель. Но видимо, нужно расшифровать понятие «государственная цель», чтобы уяснить, в в чем же она состояла.

Какую цель преследуют строительством дороги? Любой дороги — железной или автомобильной, крупной или местного значения? Прежде всего, конечно, цель экономическая — грузообмен. Между отдаленными территориально, но связанными технологически предприятиями, между ними и сырьевой базой. Сюда же, — улыбнулся главный инженер, — относится и «обмен» столь бесценным грузом, как мы с вами, — пассажирские перевозки. Для колеи люди — груз, частичка грузопотока… Словом, любую дорогу, прежде чем проектировать, строить, нужно нагрузить. Если это условие учтено, значит, дорога наша экономически целесообразна.

Ну вот, давайте посмотрим, — предложил Михаил Леонидович, — какова могла бы быть экономическая цель в годы того постановления о сооружении Магистрали. В период, как я сказал, пионерный… Грузообмен между предприятиями? Но какие там предприятия — глубинные районы Сибири?! Может быть, сырьевая база? Да, сырьевое значение Сибири огромно. Руды Сибири, например, и домны Урала, предприятия Европейской части СССР — их стоило бы связать колеей. Но вдумаемся в то, что мы сейчас сказали: каков уровень нашей экономической цели? Государственный уровень, общенациональный масштаб. Но государственная цель — не просто «большая экономика», это нечто большее. Вовлечь в хозяйственный оборот обширные территории, связать пустынный Восток и промышленный Запад, но с тем, чтобы и Восток стал промышленным, дать толчок социальному развитию этого района, вдохнуть в пего жизнь — вот в чем заключается государственная цель.

Первое постановление о строительстве БАМа датировано 1932 годом. Было ясно, что при всей огромности затрат Магистраль «себя оправдает»: минеральные ресурсы Сибири и Дальнего Востока огромны. А что это значит — «огромны»? Если без эмоций, без апелляций к авторитетам — от Ломоносова до Обручева, в цифрах, в географических координатах, в экономико-производственных оценках? Вот здесь и найдем мы ответ. В 30-х годах цифры были неубедительны, координаты, оценки произвольны. Почти все выдающиеся месторождения, на которые опираются сегодняшние расчеты, были открыты позже: в 40-х, 50-х, 60-х годах. И все же стройка началась! Выход был найден простой и, видимо, единственно верный: дорогу стройть частями, перегонами.

Первый перегон — ветка станция БАМ — Тында. Затем «белый материк» был взят в «клещи»: на западе пролегла трасса Тайшет — Лена, на востоке — Комсомольск-на-Амуре — Советская Гавань…

Но эти события принадлежат уже другому времени: в громадье планов и дел вмешалась война. Один из первых бамовцев, инженер-изыскатель Михаил Рекс, ушел на фронт — на укладку боевых фронтовых узкоколеек, подъездных «железок» к угольным шахтам. Магистраль стала дорогими сердцу воспоминаниями, смутными надеждами.

— Мы не всегда замечаем, что в наших планах и проектах участвует внештатный, но весьма влиятельный проектировщик — время. Прерваны работы, мы возвращаемся к ним через некоторое время, и бывает, оно облегчает наши труды, а случается, усложняет, выдвигает новые, несущественные или даже неведомые прежде проблемы… Работы над проектом БАМа пришлось прервать. Наступил перерыв до 1967 года. Только тогда о Байкало-Амурской магистрали заговорили снова. И не только заговорили. Началась подготовка проекта, правда «в общем и целом». Почему же «в общем и целом»? Почему не вышли на трассу строители-путейцы? Вмешалось время! За 35 лет многое изменилось в нашей жизни, изменилась и железная дорога. Во-первых, ушел паровоз. Во-вторых, значительно возросла пропускная способность железных дорог. В-третьих, мы научились строить. Научились считаться с условиями сейсмичности, мерзлотой. Метрополитен дал ценнейший опыт проходки тоннелей, смелее стали работать мостостроители. Словом, прежде чем распределить, кому что делать, нужно было сначала выяснить, что именно делать. Переосмыслить идеи, внести коррективы, пришедшие со временем, то есть начать все сначала, не отрекаясь, однако, от прежних трудов.

Были развернуты изыскательские работы. Огромные. Экспедиции бороздили Сибирь… Лавиной хлынули материалы, данные, которые требовали обработки, оценки. Нужно было либо создать новое проектное учреждение, либо распределить задачи между существующими. Предпочтение было отдано последнему: над проектом Магистрали стали работать в Москве, Ленинграде, Томске, Новосибирске, Хабаровске. Чтобы обеспечить стыковку, увязку, координацию, в составе Мосгипротранса создали «группу БАМ»… Работы шли интенсивно. Были разработаны, например, и изданы «Основные технические условия проекта БАМ» — «удостоверение личности» Магистрали, хотя до проекта и тем более до стройки было еще далеко.

— Ну вот мы и подошли к сегодняшнему дню, — улыбнулся Михаил Леонидович, — к году 1974-му. Году историческому, поскольку началось, а вернее, продолжилось строительство Байкало-Амурской магистрали. Почему же это событие пришлось именно на этот год? Какова государственная цель — вернемся к началу нашего разговора — в час ее осуществления, претворения в зримое, осязаемое, живое — рельсы в тайге?

За 40 лет, миновавших со времен «первого БАМа», многое изменилось. Допустим, что уже тогда, в 1932-м, мы располагали оценкой запасов, допустим даже, что построили бы всю Магистраль. Нагрузили бы ее, как говорим мы, проектировщики. Куда же пошли платформы, цистерны, вагоны? Приняла бы наша тогдашняя промышленность эти эшелоны сырья? В состоянии ли была она переработать эту лавину? Нет. Мы только-только вставали на ноги и были единственной в мире страной социализма.

В 1967-м, когда проектировщики принялись за «второй БАМ», Родина наша располагала мощной промышленностью, не только способной переработать огромные объемы сырья, но и требующей таких объемов. Сложились тесные хозяйственные связи стран СЭВ, и бурный рост национальных экономик этих стран в значительной степени обеспечивался сырьевыми запасами СССР. Байкало-Амурская магистраль была экономически целесообразна уже тогда, в 1967 году. Но вот построить ее — все три тысячи с лишним километров — задача была не из легких. Тогда. А теперь? Вы знаете, конечно, слова Л. И. Брежнева, произнесенные, им на XVII съезде комсомола: «Мы ставим и решаем такие задачи, которые даже десять лет назад были нам не по плечу». С шестьдесят седьмого прошло не десять — восемь. Всего лишь восемь лет. Но вот мы с вами встретились не в конструкторском бюро — на стройке! Магистраль не «мыслится» — живет. Этого требует отечественная экономика, государственная цель. Благодаря БАМу пробудился к жизни некогда совершенно дикий, суровый край. Здесь возникнут города, заводы, пашни. Территория, которую пересечет Магистраль, богата природными ресурсами. Здесь в изобилии лес, медь, железные руды, асбест, слюда, газ, уголь.

Главный инженер поднялся, отбросил со лба прядь седых волос.

— Так вы, значит, спрашиваете, какова же она, бумажная, ватманская Магистраль? Что ж, не без гордости отвечу: первой категории. Ну а если конкретно, то это значит, что БАМ обеспечит общегосударственные связи. Магистраль будет иметь почти двести станций и разъездов. Крупнейшие — Усть-Кут, Нижнеангарск, Чара, Тында, Ургал. В Нижиеангарске, Тынде, Зейске, Ургале — четыре основных локомотивных депо. Нам удалось найти такое инженерное решение приемо-отправочных путей, что на них полностью будут размещаться тяжеловесные, длинносоставные поезда. Это уникальный случай, позволяющий полностью использовать длину пути в сочетании с многосекционным локомотивом. Правда, он еще не создан, локомотив мощностью девять тысяч лошадиных сил, работы ведутся, но это уже, как говорится, дело техники… Колея Магистрали будет прочна и надежна: рельсы тяжелого типа, так называемые Р65. Движение поездов будет контролировать диспетчерская система — автоблокировка, электрическая централизация стрелок и сигналов, причем управление сигналами и стрелками всех станций и разъездов будет осуществляться из одного пункта, стрелочники Магистрали не понадобятся. Тепловозы, а в недалеком будущем электровозы будут оснащены автоматической локомотивной сигнализацией. Машинист поведет свой состав в туман, в пургу, в грозу, по склонам сопок, над каньонами и под сводами тоннелей на большой скорости и с полной уверенностью в безопасности рейса…

Мы сидели, разделенные столом; комнатка, в которой мы уединились, принадлежала, если не изменяет память, техническому отделу экспедиции — рулоны «миллиметровки», калька, пухлые папки… Но это все-таки была экспедиция, и на столе, среди бумаг, земно, царственно лежал кусочек угля. Блестящий на изломах, по-своему прекрасный, благородный не по рождению — по службе своей человечеству — «черной кости» алмаз.

— Чульманский, — сказал главный инженер. — Вот вам живая иллюстрация к проекту, к назначению Магистрали. Генеральной целью, конечно, была и будет социальная задача — преобразить сибирские просторы. Но для этого их надо сделать индустриальными, прежде всего вовлечь в оборот минеральные ресурсы. Сегодня они известны, оценены, даже распределены, если хотите. Уголь Чульмана, железная руда Алдана, асбест, слюда. Нефть и газ. Лес, еще нефть и газ… БАМ без работы не останется. Медь… Вы слышали о месторождении меди в Удокаие? Много в земле сибирской сокровищ, взять которые без дороги невозможно.

Самолет в необъятном пространстве неба, а внизу простиралась поражающая своей теснотой, плотностью тайга. Трасса с птичьего полета. «Под крылом самолета о чем-то поет…» Не знаем, может быть, на чей-то очень тонкий слух под крылом и поет «зеленое море тайги», но нас поразило именно молчание этого пространства, «зеленое безмолвие», в котором многочисленные речушки, петляющие в тайге, блестели как-то тускло и черно. Может быть, только желтые бордюрчики берегов этих речушек вносили в суровую картину живой, жизнерадостный блик…

Не стоит повторять тривиальный перечень богатств необжитой тайги. Но стоит повторить, что есть одно сокровище, которому нет и не может быть цены. Это диковинная, прекраснейшая Сибирь. Часть нашей Родины, национальная гордость России… Значительно дело, с которым пришли сюда люди, — дорога, рельсы в тайге. «Человек пришел…» — заметил в разговоре с нами прораб Уласик. В этих словах были и признание величия и цельности природного мира, в который суждено было вторгнуться колее, и тревога за вековую красоту, и сознание того, что он, собственно, строитель-путеец, человек с Магистрали, и пришел в тайгу.

4. ОЛЕНЬ В ПЕСКАХ

— Нет, на том заседании речь шла о другом. Магистраль — это вопрос особый, я бы сказал, чрезвычайный… В марте 1974-го на шестом заседании Совета обсуждались проблемы переброски вод Оби — Иртыша. Будущее Срединного региона. Это Урал… — Михайлов повернулся к карте, — вот так… вдоль границы… и по Енисею на востоке.

Михайлов умолк, сосредоточенно, цепко вглядываясь в большое зеленое пятно, обрамленное естественными рубежами Уральского хребта и енисейской воды, посеребренное на севере ягелем тундры, позолоченное на юге суходолом, степями, полупустынями, зонами «мертвых» песков… Нам не дано проникнуть в круг заветных мыслей ученого, в череду видений, образов, построений. Быть может, будь они спроецированы на некий внешний экран, мы увидели бы динамичную, взбудораженную панораму… Земля курилась под вешним солнцем, вчерашние мрачные, кислые хляби обсыхали, перерождались в живую, плодородную пахотную землю, а вода, веками стоявшая здесь, ушла, разведенная по артериям дренажных систем… Гигантские экскаваторы черпали и черпали грунт, вырезая русла новых, рукотворных рек. Обская, иртышская вода хлынула в эти русла и, повернув вспять, понеслась на юг, в края вечной жажды…

Такая, наверное, открылась бы нам картина. Но возможно, что мы оказались бы в маленькой аудиторий, на заседании научного совета — календарном, рядовом заседании, на котором рассматривается всего лишь одна проблема (таково условие!) и десятки решений, мнений и «точек зрения». И тогда мы оказались бы «у колыбели тайфуна» — в ноль-пункте будущих великих новостей и перемен, подобных нарисованным выше. Возможно, что докладчиком на этом заседаний оказался бы Юрий Петрович Михайлов как один из руководителей Совета по комплексному освоению таежных территорий — весьма деятельного центра в структуре Института географии Сибири и Дальнего Востока Сибирского отделения АН СССР. И тогда мы были бы вовлечены в спор откровенный, темпераментный, даже резкий, потому что не только призвание, но и профессия Михайлова — региональная география, и, следовательно, весь комплекс проблем «человек и среда» — в его, как говорится, компетенции. Друзья, коллеги, оппоненты охотно прощают ученому известную резкость, беспощадность суждений: региональная география никогда в принципе не была «кабинетной» наукой, а сегодня, во времена массированного «наступления на природу», последняя выставила своих часовых, конечно географов, и в первую очередь «регионщиков», «регионеров»… Нелишне, видимо, посвятить читателя в такую деталь. Ю. П. Михайлов — ленинградец. В Сибирское отделение Академии наук его привела не охота к перемене мест, а ясная, чистая, безмерная любовь к этому краю. Нужно ли говорить о чувствах этого человека к Байкалу — чуду Сибири, одному из чудес света? Байкал стал для него мерилом, символом, аргументом. «Второго Байкала не будет!» — заключает, случается, Михайлов спор. Ну а спорить географу приходится частенько.

Но вернемся к нашему разговору.

— Это будет грандиозный проект — переброска вод Оби — Иртыша, — сказал Михайлов. — Работу предполагается провести в три этапа. Этап первый — 25 кубических километров. Этап второй — 50. Этап третий — 100. Канал, перебрасывающий 25 кубических километров, будет больше Дона в его нижнем течении. Ширина — 250 метров. Глубина— 12. Уже сегодня есть одиннадцать вариантов переброски. Окончательным будет тот, который учтет всю сумму факторов — и экономических, и географических, и экологических. Канал — это стройка, которую мы сдаем особой «Госкомиссии» — потомкам, будущим поколениям.

Юрий Петрович снова повернулся к карте, к зеленому пятну региона.

— Пойма Оби… Уникальное творение природы. Форпост юга на севере. Пять миллионов гектаров прекраснейших лугов. Здесь можно развернуть гигантскую промышленность. Нет-нет, не добывающую. Производство травяной муки. Сегодня это одна из глобальных проблем, и редко где на Земле есть такое сочетание разных «луговых» факторов, как здесь, в Обской пойме… Но это дело будущего. Даже первый этап переброски вод — 25-кубовый — за пределами 2000 года. А вот Магистраль — вопрос сегодняшний, острый, и решать его нужно честно по отношению к природе.

Есть люди, наделенные даром передавать другим свое волнение. При этом доводы их просты, ясны, лишены внешней драматичности. Михайлов не старался нас убедить, просто вводил нас, что называется, в курс дела.

— Вот так пройдет БАМ, — сказал он. — Что это за районы? Горно-таежные. Северные. Да, от Читы до Чары около шестисот километров, но Чара — север. Даже в специальной литературе уже утвердилось понятие «Ближний Север». И точнее было бы вообще говорить во множественном числе — севера. Академик Шмидт, между прочим, так и поступал и насчитывал до ста северов. И вот здесь мы уже подходим вплотную к проблеме. Вам случалось быть в Чаре, в Чарской котловине?

…Под крылом тянулись, громоздились, теснились, рушились горы. Солнце, свет — и темные, мрачные камни. Зияющие «дыры» ущелий. Белые «языки» снежных лавин. Осыпи. Камнепады. Все дышало, все двигалось, все цепенело и вновь приходило в движение… Олекмо-Витимская горная страна. Грозные, «растущие» горы — живая тектоника. «Не приведи господи здесь… прилуниться…»— хмуро сказал пилот нашей «Аннушки», и все замолчали.

Прошло часа два, и вдруг пилот улыбнулся. Ласково, нежно.

— Чара…

Внизу двумя острыми гребнями тянулись мощные хребты. Но между ними покоилось прозрачное, невесомое озеро воздуха, света. Пронизанное солнцем. Сверкая в лучах солнца, крутила внизу петли река Чара. Поразительной красоты поблескивали внизу озера и озерки — маленькие Байкалы!.. То расходились, уступая болотам, то собирались, образуя непролазную тайгу, лиственницы, сосны, кедры. Впрочем, почему «тайгу»? Здесь росли березки, ивы, ольха — русский лес, «пятнышко» Подмосковья, Мещеры, Владимирщины… Впрочем, почему «русский лес»? Там, внизу… лежала пустыня, барханы, самая что ни на есть песчаная зыбь Каракумов! Но вопреки логике, здравому смыслу, зрению вопреки на песке, на барханах стоял олень. Северный олень.

— Вот именно, — сказал Михайлов, — в самую точку. Чара — это действительно чудо. Но попробуем взглянуть на это чудо с другой стороны. Два хребта — Кодар с севера и Удокан с юга — обрамляют глубокую впадину, голубой осью которой, можно сказать, является Чара. Кодар в переводе с эвенкийского— «Зуб собаки». Не знаю, что означает Удокан, но не удивлюсь, если «Зуб волка». Что и говорить, горы серьезные. По характеру своему самые настоящие альпийские горы. Щиты, ледники… Курумы — каменные реки, медленно, но верно сползающие по склонам в ущелья. Словом, степень устойчивости природных систем здесь низка. И опасна. Все держится, пока держится. Что держит? Деревья, кустарники. Флора — хранитель склонов… Но и днище котловины сложно и непрочно. Вся низина заболочена. Чара дренирует, течет меандрами. Узкой полоской вдоль берега — лес. Хранитель русла…

Голос Михайлова стал глуховат, пальцы с силой сдавили карандаш.

— Стоит тронуть этот лес — и река пойдет приступом на берег. Усилятся паводки. Чара будет захватывать террасы. А склоны хрупки. Хрупки, понимаете?! Хотя это и горы. Леса лесами, а полоска вдоль русла — от нескольких метров до нескольких десятков метров. Тронь — и все рассыпалось, одно потянуло другое…

Я потому так акцентирую сей «черный час», — усмехнулся Михайлов, — что в эти места, непосредственно к Чаре, пришла дорога. Более того, Магистраль. Дело даже не в производственных нуждах: просто поставить палатку — и то нужен пяток жердин. Случайно оставленный окурок — мелочь! — обернется трагедией!.. Стоит только свести лес — и будет либо болото, либо пустыня. Вроде той, что вы видели. Это урочище Пески. Антропогенного, между прочим, происхождения песочек. Семьдесят градусов жары, а в родниках бьют подрусловые воды Чары, тридцатиметровые барханы — и северный олень.

— Ну и что же делать? — спросили мы с попятной растерянностью. — В чем же выход? Не в «отказе» же от Магистрали и не в отречении от природы, от мира, с которым мы связаны и кровно и сердцем?

— Ни в коем случае! — энергично запротестовал Михайлов. — Есть великий инструмент — знание, и инструментом этим нужно пользоваться. Разумеется, холодное, «голое» знание, вне совести, ответственности — ничто.

Природа тайги, гор, конечно, изучалась и изучается, — продолжал ученый, — но изучена она пока — увы! — в мелком масштабе. С помощью спутников! А народному хозяйству, не говоря уже о науке, сегодня нужен крупный масштаб. Необходимы детальные, продолжительные исследования и соответствующие средства. Если говорить конкретно, то я имею в виду стационары, полигон-трансект в частности. Что это такое? На обширной территории (от нескольких сот до нескольких тысяч гектаров), выбранной с таким расчетом, чтобы она вполне отражала характер района в целом (например, степное — лесостепное — горно-таежное обрамление), в определенных точках устанавливаются приборы и ведутся наблюдения, длительные, комплексные и, главное, сопряженные, синхронизированные, за разными элементами ландшафта, продуктивностью растений, популяциями животных, за динамикой района в целом. По всем характеристикам. Это, конечно, было бы знание во всей его полноте. Но таких стационаров на территории Сибири и Дальнего Востока лишь 15–20, а надо было бы 100–150, если мы хотим безупречных и полных данных..

Нет, дело не в том, что в естественно-заповедные места пришла Магистраль. Пришли люди — люди разные. В одном поселке, рассказывали мне, строители по душам поговорили с одним «рыболовом»… А вот в другом месте исчезает глухарь. И вывод тут только один: организация заказников, с одной стороны, и охотничье-спортивных, туристских, рыболовных хозяйств и баз — с другой. В некоторых районах, а именно в районах интенсивного освоения природных ресурсов, то есть в первую очередь в районах, тяготеющих к трассе БАМ, необходимо создать заповедники. Да, государственные заповедники тайги… в тайге. Только так мы сохраним уникальные популяции животных, редкостный и часто невосполнимый растительный мир горно-таежных районов. Вблизи новых городов и рабочих поселков уже сейчас нужны зоны отдыха. Это будет демаркационная линия между современным городом и тайгой.

— Все, что я вам сейчас говорю, отнюдь не резонерство, — сказал Михайлов. — Это суть нашей работы, наших будней, научная подготовка освоения горно-таежных районов, ее цели и задачи. Но круг таких исследований чрезвычайно широк. Сюда входят и составление крупномасштабных карт, комплексных атласов того или иного района, и размещение новых промышленных узлов, городов, рабочих поселков, и поиск основного направления трасс железных и автомобильных дорог, линий электропередачи и трубопроводов… Это важно и нужно, и недаром полученные нами данные используются целым рядом министерств и ведомств, научными учреждениями и Госпланом СССР. Но еще важнее, что мы «извлекли корень» из истории с Байкалом. Главнейшая задача теперь — заблаговременный и максимально точный прогноз, рекомендации, как быть и что делать, чтобы не было так: правая рука созидает, а левая сводит на нет труды, — пальцы Михайлова снова с силой сжали карандаш.

Весной 1974 года на берега Киренги, в один из заповедных районов Сибири, пришла Дорога. Это неважно, что насыпь, рельсы, поезда, станции еще впереди. Пришли строители, — значит, пришла Дорога. А пришла Дорога — пришла жизнь. И неважно, что тут тоже все еще впереди — микрорайоны, школы, кинотеатры, аптеки. Жизнь, как и Дорога, пришла сюда своими передовыми постами…

На пути к поселку Магистральный, со стороны Киренги, в том месте, где возвышается над автодорогой-времянкой сопка, в низинке, стоят вагончики. Занавески на окнах, развешанные на веревке рубахи…. Серенькие вагончики с красной наискось полосой. В ней и заключается секрет, почему вагончики эти, типичное кочевое жилье сегодняшних строителей, стоят на отшибе, в стороне от поселка. Здесь живут взрывники. Строители как строители. Колдуют над чем-то у подножия сопки, бурят, пылят, совещаются друг с другом тесной компанией, тихие и неприметные. И вдруг над поселком разносится призыв репродуктора: «Взрыв! Всем покинуть зону! За складом — запретная зона! До взрыва десять минут ровно!» И тут вдруг оказывается, что они вовсе не такие уж тихие, эти строители, а очень даже громогласные, когда над подорванной сопкой поднимается облако пыли…

И тогда понимаешь, что это за бригада — взрывники, почему они держатся подальше со своими инструментами и материалами, такие неприметные и сторонние в часы обычные и власть и закон в час взрыва.

Мы были гостями взрывников, сидели на нежной, зелененькой травке у вагончиков с красной полосой, и Михаил Григорьевич Мневец, бригадир, рассказывал нам о своих товарищах, о взрывах, о. тонкостях своей профессии. Мы записывали, ставя на полях для себя всякие побочные пометы. Приведем их вкратце, надеясь, что читатель дополнит, дорисует их, несложные эти соображения. Вот был — пометили мы — изобретен порох, открыт таящийся в нем взрыв. И с тех пор до наших дней взрыв был «духом разрушающим», сводящим на нет человеческий труд, не одним днем приобретенные материальные и духовные ценности. И вот наука «запрягла» его в работу, превратила в «дух созидающий». Но взрыв — это общее понятие, простирающееся от пороха до вступивших в роковое деление атомных ядер. За беседой у вагончиков с красной полосой нам как-то особенно полно открылось, что «перековались в строителей» лишь самые простые формы, виды, обличья взрыва. Пусть делятся ядра. Пусть физики расщепляют вещество. Только бы за всем этим стоял Человек с большой буквы, только бы протянулась нить от самых высоких исследований к земной нашей, беззащитной перед взрывами, жизни.

5. БЕЛЫИ ЩИТ С КРАСНЫМ КРЕСТОМ

Отбой в Магистральном в 23.00, но магистральцы не спешили укладываться спать. Темнело часов в девять, и с темнотой за палатками, на берегу Окакухты, загорались вечерние костерки. В палатках было электричество, бригады обзавелись печками, но у печки не посидишь за беседой, при электричестве не пооткровенничаешь. А первостроитель не просто строитель, тут у него на новом месте и работа, и дом, и семья, и друг на всю жизнь. И нужно войти в этот мир, познакомиться, людей послушать, о себе рассказать… Вот и искрят, потрескивают доверительно костерки, тренькает гитара, чернеет силуэт чайника на треноге, силуэты людей, резкие у огня и неясные, приглушенные на границе кострового света и темной сибирской ночи.

Таков был Магистральный вечерний, полуночный — геометрически строгий ряд палаток, костры, необъятность тьмы, обступающей палаточный строй и цепочку огней, да два одиноких огонька в окрестности Магистрального, по ту и другую сторону палаточного городища…

Прибыв в Магистральный, мы, естественно, пустились в расспросы: что? кто? где? чьи это два одиноких костерка светят на отшибе в час поздний? И нам пояснили, что этот вот костерок — взрывники, а тот — чумики. «Кто?»— переспросили мы, и нам повторили со смешком, прикрывающим уважение и определенную неосведомленность: «Чумики».

И мы отправились околицей поселка, мимо магистральской походной электростанции, мимо новенькой вертолетной площадки, за черту всех служб, к черте болот и рощиц, к поросшему кустарником берегу Окакухты… Горел костер. Чернел силуэтом чайник. Маячил в темноте острый верх палатки. Палатка как палатка, на крыше, правда, белый флаг с красным крестом. А на ближних кустах у входа развешаны полотнища больших флагов с коротким древком. И как снасти у какого-нибудь рыбачьего шалаша, у входа в палатку стояли довольно странные здесь, в Магистральном, большие сачки. Вроде тех, с которыми дети гоняются за бабочками… Владельцами сачков и были «чумики».

Мы представились, познакомились, и как-то так получилось, что сказали «чумикам», как их нарекли в Магистральном. Но «чумики» не обиделись, рассмеялись и даже выразили свое удовлетворение по поводу точности такого названия, в какой-то мере выражающего суть их профессии: они представляли на трассе Иркутский НИИ эпидемиологии и микробиологии. Маленькая экспедиция из пяти человек… Лаборант Оля представила весь личный состав: Олег Захарович Горин, эпидемиолог, начальник; Владимир Иванович Еропов, паразитолог; Анатолий Андреевич Ремарчук — из лаборатории ПОИ и Лариса Федоровна Герасимова — из лаборатории ЭКИ.

Видя наше недоумение, Олег Захарович Горин, рассмеявшись, раскрыл нам эти аббревиатуры — ПОИ и ЭКИ, а заодно цели и задачи маленькой экспедиции.

ПОИ — природно-очаговые инфекции, лаборатория по выявлению и изучению источников возможного заражения. ЭКИ — эпидемиология кишечных инфекций и соответственно лаборатория в маленькой экспедиции из пяти человек… И мы должны признаться, что и тогда, у костра, и сейчас, за своим рабочим столом, испытали одни чувства, одно волнение: неизмерима задача, которую решают эти пятеро, этот маленький форпост науки на грандиозной стройке, и невозможно не поклониться этим людям от имени всех тех, кого оберегают они от возможных, но роковых болезней! В глухие заповедные места Сибири пришла Магистраль. Это не только бетон и железо. Пришли люди, много людей издалека, из совершенно иных био- и географических зон. Дремала и дремала себе эта глухомань. Сложилось определенное равновесие, определенная гармония — если позволено так сказать — между агрессивными, инфекционными началами в природе и защитными, иммунными. Но пришел человек, нарушил вековое равновесие. Подставил себя под удар здешних агрессивных сил, не располагая, однако, здешним иммунитетом. Это серьезное дело — магистраль через «белые пятна» географии. ПОИ — это клещи и комары, грызуны и птицы. ПОИ — это энцефалит, туляремия, лептоспироз, лихорадка Ку… Стройка не табор, строитель обживает землю, на которой он первожитель. Бурят скважины, укладывают водопроводы, пускают в ход насосы. Но все это не сразу, первая вода — из реки, вода неведомая, населенная микроорганизмами. А плоды и ягоды, грибы и растения, тоже «населенные»! ЭКИ — это микроскопический, но чрезвычайно агрессивный мир, содержащий в потенции «взрыв» инфекционных болезней.

— В общем задача нашей экспедиции, — подытожил улыбкой свой рассказ Олег Захарович Горин, — дать эпидемиологическую характеристику местности, по которой пройдет трасса, и прилегающих к ней районов. Вот мы и поселились на отшибе, от всех людей подальше, с нечистым своим делом… Мы, можно сказать, охотники. Ставим «плошки» на грызунов, силки на птичек, имеем право на отлов и отстрел белок, зайцев, бурундуков, на крупных, вроде медведя, не успели оформить разрешение в Москве. Ловим комариков… вот этими вот сачками… Снимаем клеща флагами вот этими, волочим их по кустам, по траве… Вот такое у нас занятие. Добываем животных — вдруг попадутся зараженные…

Рано утром, когда еще не проснулись даже поднимающиеся ни свет ни заря магистральцы, эти охотники за микробами наскоро чаевничают, надевают высокие сапоги, застегивают попадежнее штормовки-энцефалитки, берут сачки и флаги и расходятся. Один идет в глубь болот, в гиблые, надо сказать, места, другой — в лес, третий забирается на сопку… Осматривают мышеловки, целятся в подозрительно слабенькую белочку (не больна ли?), считают птиц и записывают в половой дневник: «Рябчик — 1, скворец — 3, дятел— слышали стук…» Машут сачками, волочат флаги… Это работа — и работа трудная. Как любая другая полезная работа, имеющая свои единицы измерения, «флаго-час» например. Флаг — это орудие отлова клещей и… их учета. Сколько клещей вцепится в полотнище, волочимое по кустам и травам, за один час — таково и будет абсолютное значение этой единицы опасности. А относительное ее значение и не передать. Специалист скажет в результате измерений, очаг ли тут «природной» инфекции или «норма» как по числу, так и по видам клещей (это тоже нужно знать, мало одних лишь количественных оценок). Вот что за единица «флаго-час»… Стоит, видимо, сказать и о другой единице, раз уж к слову пришлось, да и относится она к истинному хозяину тайги, перед которым и медведь пасует, — к комару. Как же считают полчища комаров? Какие тут единицы? Взмахи. Столько-то видов комаров на 100 взмахов сачка… Если у кого-нибудь это вызовет улыбку, можно порекомендовать тому вооружиться сачком (маленьким детским) и выяснить, легкая эта работа или нет. Ну а если кто усомнится в серьезности ее, тому мы можем признаться откровенно, что вышли из тайги сплошь в волдырях от укусов. Нет, не отдали себя на съедение, мы защищались, конечно, пробовали и жидкость, и мази, и все, что есть от комаров. От комаров вообще. И кое-какие их виды нас действительно не трогали, но хватало других, которым все эти натирания служили скорее приманкой. Не изучены эти виды, как мы поняли из бесед у палатки с красным крестом. Но в тайге сейчас не только привыкшие ко всему охотники, которым комар не страшен. В тайге сегодня сотни, тысячи людей, не на шутку страдающих от комариных укусов. Так что все, чем занимаются иркутские ученые, — дело в высшей степени серьезное и неотложное.

Какие же операции они проделывают с комарами? Ловят, пересчитывают. Только что плененных, в сачке. Затем усыпляют эфиром, аккуратно извлекают из сачка, укладывают на матрасики. Да-да, это термин «матрасики» — тоненькие кусочки ваты, Матрасики столь же аккуратно перекладывают тоненькими, кусочками бумаги; бумага — хороший амортизатор. Затем матрасики укладывают один на другой в пробирку и пробирку затыкают пробкой. Все осторожно, все внимательно. Не приведи господи обломается одна-единственная щетинка на комариной лапке — и дело пропало. Это брак. Потеряна хоть одна щетинка — и вид часто уже невозможно определить. Такие уж церемонии с комарами, ничего не поделаешь…

— Если не секрет, — робко поинтересовались мы, — есть ли какие-нибудь, хоть самые общие, черновые прогнозы насчет трассы и прилегающих к ней районов?

— Ну что мы вам скажем? — хитро улыбнулся Олег Захарович. — Нам, эпидемиологам, паразитологам, этот район не интересен. Мы в проигрыше, наше профессиональное любопытство не удовлетворено. Но это, наверное, и хорошо! Конечно, по одному району трудно судить. Магистраль прорежет огромную территорию, большей частью совершенно глухие районы. Теоретически вдоль всей трассы с ПОИ будет спокойно. Но наш долг — подкрепить теорию (раз) и вооружить людей против ЭКИ (два). Охота наша, сачки, флаги — это полдела. Другая сторона задачи — просветительская, лекции, с которыми мы выступаем перед строителями, вооружаем их элементарными знаниями, навыками, которые должны быть известны каждому как приемы первой помощи… Теоретически мы представляем себе общую картину, — продолжал Олег Захарович. — Есть клещи? Есть. Энцефалитные, «с вирусом»? Попадаются и «с вирусом». Существует вероятность заболеваний? Да. Большая? Очень маленькая. На нашей стороне здесь сама география: суровая зима, короткое лето, ландшафт. Жизненный цикл членистоногих, клещей ограничен, «деформирован». У здешних клещиков затянувшееся детство. А если учесть, что опасны, собственно, самки, да и то в период приумножения своего кровососного рода, то отсюда понятно, что вероятность заражения резко падает. До нуля? Нет. Чтобы она упала до нуля, необходима санитарно-просветительская работа среди строителей, уроженцев других биогеозон. Местные, между прочим, все, что нужно, знают. Передают от отца к сыну…

— В общем наговорили мы гостям, Олег Захарович, — смущенно тронув очки, сказал Еропов. — Лишили их прекрасного неведения, самого стойкого иммунитета… Клещевой энцефалит, вирус энцефалита, нашли, между прочим, в Арктике, на побережье Северного Ледовитого океана, в пустынях Монголии, в Тургайской степи. Но не всякого вируса можно бояться. В самом безопасном, обжитом районе — в вашей квартире, например, — может обитать вирус, но, чтобы заболеть, нужен активный переносчик, транспорт, в роли которого и выступают всякие летающие и ползающие… Но это не значит, что нужно убивать первого попавшегося комара. Не всякий комар — враг. Опасность там, где есть или вдруг обнаружены ПОИ и ЭКИ. Вы ведь знаете, что это такое?..

Есть мгновения исторические, когда все чувства, помыслы устремляются к одному. «Победа!» Сегодня, сейчас, на наших глазах бумажная, ватманская колея становится рельсами в тайге. Рабочими рельсами, шагнувшими прямо «во глубину сибирских руд». «Вы слышали о месторождении меди в Удокане? — спросил нас главный инженер проекта Магистрали М. Л. Рекс. — Впечатляющее месторождение! Но без БАМа оно как бы и не открыто. Оно есть, и нет его для людей. Подойдет к нему Магистраль — и будет у страны отменная сибирская медь».

6. ТРИ УДОКАНА

— Не знаю, Федор Мефодьевич, — сказал шофер. — Непросто будет пройти. Лед-то какой! Влево подашь — скала. Вправо — скала. Нет пути. Смерть. Не знаю…

— Непросто, — согласился Морозов. — Конечно, непросто, кто же спорит!

Он рассеянно смотрел на подходивших к головной группе водителей, прикидывая, что же предпринять?

Семьсот верст позади. И так же: «Влево подашь — скала, вправо— скала». И мари, и наледи, и собачий холод, и семьсот раз за семьсот верст: «Ну все, пути нет». Но — утро вечера мудренее — находился какой-нибудь пролаз, ползли, карабкались, рвались вперед, чтобы раз и навсегда пробить зимник к Наминге и не зависеть больше от «воздуха». Раз и навсегда доказать, что путь самолетами из Читы в Чару и нартами из Чары в Намингу сегодня уже не годится. На первых порах, когда только нащупывали, узнавали Удокан, — да. Но сегодня Наминга ясна: это медь. И медь большая. Наминге нужна связь с базой. Прочная, рабочая связь. Зимник. Пуд соли пришлось съесть, чтобы это доказать. И еще пуд, чтобы подготовить выброску, выйти, пройти эти семьсот верст. И… не солоно хлебавши — после стольких-то трудов! — остановиться почти у цели, у ответа на все вопросы, на все сомнения — свои и чужие…

Морозов поежился. Обвел глазами людей, машины, скалы, пролом в горизонте. Там, за хребтом, были Чара, Наминга. Один переход — и пришли. Да, участочек этот действительно очень опасен. Очень…

— Мне нужно человек десять, — сказал он тихо и внятно. — Попробуем пройти. Остальные будут ждать здесь. Дойдем — дадим знать. Пойдете след в след.

Слова его взволновали всех. И то, как он их произнес, будто оправдываясь, что вынужден звать на рискованное дело (пошел бы один, да нельзя, не положено), и то, что произнес их он, Морозов, о котором только и можно сказать одно: «Человек». Начальник Читинского геологического управления, сидел бы и сидел в своей «конторе», а он ходит, мотается по экспедициям, «пробивает» этот Удокан, воюет за зимник к месторождению, которое и не он открыл, и не известно, когда эту медь будут здесь добывать…

— Да что, Федор Мефодьевич, выбирай сам, кого возьмешь с собой. Мы все…

— Федор Мефодьевич! — пробился вперед парень. — Да тише, вы, дайте слово сказать… Федор Мефодьевич! Есть пролаз!

— Что? — вздрогнул Морозов. — Где? Ездил? Знаешь его?

— Сам не ездил, не буду врать. Но есть, точно. Слышал. В обход надо. Километров в пятьдесят крюк. Пройти можно.

— Ну и пройдем! — довольно сказал Морозов. — Десять человек беру. Остальные потом след в след. В поселке отогреемся, отоспимся. В Наминге!..

Трое суток преодолевали они эти пятьдесят километров. Всякое было. Ползли по наледям. Подтягивались тросом. Зависали над пропастью. Всякое было. Но целые и невредимые, счастливые добытой победой пришли в поселок, проложив зимний путь к Наминге — центру Удоканского месторождения меди. Шел 1960 год.

Летом 1949 года в горах Удоканского хребта, неподалеку от небольшого эвенкийского поселения Наминга, работала экспедиция.

В жизни геолога, подвижнической, «транзитной», есть, однако, и время, заполненное обыденной, неспешной работой. Это самый разгар полевого сезона, когда время, кажется, бежит по замкнутому кругу: переход, остановка, образцы в рюкзак, запись в полевую книжку, снова переход, снова остановка, образцы, запись. И так вчера, сегодня, завтра — дней череда…

В один из таких дней геолог Лиза Бурова и экспедиционный рабочий перебирались в новый район. Короткий, хотя и не очень-то легкий переход.

— Елизавета Ивановна! Смотрите… красота какая!

— Да, — сказала она, — да-да, красота…

Было действительно очень красиво: громада скалы, ярко освещенная солнцем, играла на срезах, изломах, плоскостях глубокими зелеными малахитовыми тонами. И вот это-то насторожило — малахит!.. Мысли бежали, обгоняя друг друга: «Борнит? Хризокол? Холькозин? Азурит наверняка: красно-синяя побежалость на малахитовом фоне… Сульфиды меди. Это факт. Окисленные сульфиды. Оруденение? Месторождение?!»

— Посмотрим, — уклончиво сказал Семихатов, главный геолог экспедиции, когда Бурова доложила ему о встретившихся сульфидах. — Посмотрим. Пройдем одну-две канавы, заложим штоленку прямо в рудное тело, метров на 15–20. Больше, я думаю, и не надо. Похоже, что и месторождение, Лиза. Может, и серьезное.

«Канавы» и небольшая штольня подтвердили: медистые песчаники. Елизавета Бурова открыла месторождение меди.

Но это было лишь началом, даже не первой, а случайной ласточкой долгой и трудной весны почти всякого месторождения. Удоканскому «показанию на медь» предстояло теперь пройти следующие «семь кругов». Во-первых, нужно было выяснить, закономерно ли — геологически — здесь оказалась медь, или это всего-навсего, как говорят геологи, рудопроявление. Во-вторых, если это все-таки месторождение, необходимо было решить, велико ли оно, стоит ли помечать. Затем определить категорию запасов, суммирующую целый ряд факторов: богаты ли руды, например, какие элементы в них сопутствуют меди. Следующий шаг — оценить месторождение, и это тоже операция интегральная, поскольку изучается возможность вовлечь полезные ископаемые в хозяйственный оборот. Затем защитить отчет, полевые и камеральные труды в Государственной комиссии по запасам. И вот тут, если защита прошла успешно, пожалуй, можно шагнуть из мечты в действительность. Почему «пожалуй»? Потому что разведка и оценка месторождения — процесс многоступенчатый, каскадный: сначала «в общих чертах», потом с большей и большей точностью, пока на миллиметровке не выстроится слоеный «разрез» месторождения, «рентгенограмма недр». Нетрудно понять, что все это требует значительных средств, немалой энергии со стороны геологов и большого доверия к месторождению со стороны экономистов, горняков, металлургов.

В 1951 году А. А. Семихатов, Г. А. Русинов, Т. Н. Михайлова и другие геологи, не первый год работавшие в Забайкалье, провели тщательную проверку «Удоканского месторождения», как условно называли его в бумагах, и убедились, что существует Удоканское месторождение без кавычек.

В структуре Читинского геологического управления появилась новая, Удоканская, геологоразведочная партия. В 1952 году был ее первый полевой сезон. Развернулись широкие поисково-разведочные работы. Пробили штольни, взяли образцы. Люди работали с подъемом, сознавая значимость своего дела. Но радость оказалась преждевременной.

Судьба почти всех месторождений нелегка. А в данном случае, как бы нарочно, полный набор минусов: отдаленность района, отсутствие железной дороги; было неясно, как велико месторождение, да и… месторождение ли это? Скорее всего так, рудопроявление…

Это аргументы скептиков. Тех, чьим мнением можно было пренебречь, и тех, чье слово могло стать решающим, — тогдашних авторитетов геологической науки.

Не будем называть имен скептиков. Но вот имена тех, кто твердо веровал в Удокан, убеждал, доказывал, сражался отнюдь не ради славы. Первое из них — Михаил Иванович Корольков, главный геолог Удоканской экспедиции с первого ее полевого сезона и по 1958 год, когда Удокан, как выражаются геологи, «свернули». Это означает: «консервация поисково-разведывательных работ». Такой приговор почти неизбежен, если месторождение не из уникальных и находится вдалеке от железных и шоссейных дорог. Удоканское месторождение находится на высоте около двух тысяч метров, в хаосе скал, в окружении мощных наледей, в плену марей, в зоне десятибалльной сейсмичности. И Удокан «свернули».

Очень много сделал Корольков для Удокана. В частности, убедил, увлек такого человека, как Морозов. Много вечеров провели они над картой. Спорили до хрипоты. Грозили друг другу: «Карты картами, а вот посмотрим, каково оно в поле!» Шурф, штольня, забой в одной точке, в другой, в третьей. Выбираются образцы. Человеческая мысль соединяет их в цельную, единую картину. Рождается карта. Геологическая, немая для непосвященных, слоистая карта «разреза». Рождается она медленно, и не всегда «дырку», как говорят геологи, удается «проткнуть» там, где нужно, а не рядом, не мимо. Это искусство… и удача. И бывает, что общая картина района, рельеф, сложенный так, а не эдак, флора района, даже фольклор местных жителей позволяют узнать больше и раньше, чем при составлении карты. И часто в таком вот «рудознатском», визуальном исследовании опытный геолог утверждается в своих предположениях, черпает веру и «ведет» карту мысленно проложенным фарватером… Морозов приехал в Намингу. Смотрели вместе с Корольковым, «ползали», как говорят геологи, и Федор Мефодьевич признал:

— Месторождение. И еще какое. За него и голову отдать не жаль… Будем уточнять его и защищать.

И тем не менее в 1958 году Удокан «свернули». Но не таким был человеком Морозов, чтобы вот так взять да и прикрыть богатое месторождение.

Морозов поступил тонко. Приказ есть приказ! И он вывозит из Наминги машины, приборы и, разумеется, отзывает людей. Но все «капитальное» оборудование… остается на месте под тем предлогом, что распутица в этом бездорожном районе не дает возможности вывезти его. В Наминге по распоряжению «шефа» оставлены сторожа…

Морозов выступает на бюро Читинского обкома партии:

— Еду в Москву, товарищи, — говорит он. — Пока геологи пишут отчет, пока есть хоть какой-то резерв времени, будем воевать…

В Москву они отправились вдвоем — Морозов и Корольков. Правильнее сказать, отправлялись, ездили, потому что шесть раз пришлось им курсировать туда-сюда, подвозя свежие материалы: карты, выкладки, графики…

Точек зрения, с которых в высших геологических сферах рассматривались эти материалы, было четыре: 1. Удокан — блеф. 2. Это дело будущих поколений. 3. Имеет смысл поработать, уточнить, столь ли велико месторождение, как кажется сегодня. Закрыть никогда не поздно. 4. Удокан — это сокровище!

Морозов построил защиту на тех двух соображениях, что, во-первых, медные месторождения встречаются далеко не на каждом шагу и, во-вторых, разведка Удокана обойдется чрезвычайно дешево. Это было ясно еще в 1951 году, когда впервые произвели проверку Удокана: медистые песчаники здесь мощны, «компактны», часто выходят на поверхность, и потому требуется минимум горнопроходческих работ.

Нелегко, видимо, было отвергать доводы двух сибиряков, двух специалистов своего дела, двух широко, пламенно, государственно мыслящих людей. Все больше и больше становилось у них сторонников в спорах об удоканской меди. Вопрос рассмотрел Совет Министров СССР: работы на Удоканском медном месторождении продолжать.

— Вторая жизнь теперь у нашего Удокана, — говорил Корольков, когда они возвращались домой. — Отвоевали мы его, а, Федор Мефодьевич?

— Отвоевали, — усмехнулся Морозов. — Почти… Все доводы парировали, все беды отвели… кроме одной: к Удокану нашему ни подойти, ни подъехать. Дороги нет, Миша, до-ро-ги.

Это было в 1959 году. Годом раньше Королькова, начавшего, как говорят, все больше и больше «чувствовать сердце», сменил в должности главного геолога его ученик Эдуард Гринталь. Талантливый геолог, сильной воли человек, он продолжал и приумножал начатое Корольковым и Морозовым.

Задача перед Удоканской экспедицией, вернувшейся в Намингу, стояла ответственнейшая: разведать и оценить запасы до границ меднорудного района с исчерпывающей полнотой и — если можно так сказать — разведать путь к освоению этих запасов. Вот это было уже почти фантастическим. Дороги на Удокан, к Наминге не было. Сами геологи в полевой сезон летели самолетом до Чары, оттуда на оленьих упряжках «до скал». Самолет ЛИ-2. Две тонны на борт — и все. Приходилось разбирать машины, перебрасывать воздухом деталь за деталью и собирать на земле. Ну, трактор еще куда ни шло, можно «забросить», а что делать с электростанцией, мощной «Шкодой»? А судьба Удокана решалась сейчас — сейчас или неизвестно когда. Сейчас нужно было развернуть интенсивные разведочные работы, убрать броню скал, сбить с Удокана каменную печать.

Вот тогда-то и решают Морозов, Гринталь и другие удоканцы пробить к месторождению зимник от Могоч, где базировалась экспедиция, до Наминги…

Зимник был пробит, об этом и шла речь в начале главы. Он сослужил огромную службу: за четыре года были полностью разведаны и оценены недра Удокана. В 1965 году геологи защитили свой отчет в Государственной комиссии по запасам. Сомнений не — было: Удокан — одно из крупнейших месторождений меди!

За открытие выдающегося месторождения группе геологов, в которую, естественно, вошли и Морозов и Гринталь, в 1966 году была присуждена Ленинская премия.

И едва ли не сразу после защиты в Государственной комиссии Удокан… снова «свернули». Почему? А потому, говорили геологам, что теперь все ясно. Запасы большие, но взять их на сегодняшний день невозможно. Нет дороги!

Тяжело переживали такой финал геологи. Но Морозов всюду говорил:

— Я не сомневаюсь, что к Удокану вернутся в ближайшие годы, вернутся обязательно.

Его слова стали пророческими. К Удокану пришла дорога. Байкало-Амурская магистраль. Самыми тесными узами оказалась она связанной с Удоканом и другими месторождениями. Ради них она, собственно, и пришла сюда, трасса сокровищ, дорога, сделавшая реальными для народного хозяйства удоканскую медь, чульманский уголь, алданское железо, слюду, золото…

Михаила Ивановича Королькова ныне уже нет в живых… Эдуард Францевич Гринталь увлекся геологией моря, и сейчас он в Риге, готовится к странствиям. Федор Мефодьевич Морозов в Москве. Заместитель министра геологии РСФСР. Куратор, как принято говорить, геологии Востока — от Урала до Камчатки. Это круг его обязанностей и интересов. Внутри этого круга есть еще один, восходящий к столь дорогому ему Удокану.

— Вот выезжаю сейчас на БАМ, на трассу, — говорит Морозов. — Выезжаю с настроением. Два события порадовали нас, геологов. Даже и не знаю, какое из них главное. Удокан раскрылся. «Признался» нам, что он не только медный, но и железный, весьма перспективный железорудный район. Это первое. Второе: Удокан раскрылся не только нам, геологам, сегодня можно готовить месторождение под промышленные разработки: к рудам идет дорога. И это, конечно, большое событие.

Мы встретились с Федором Мефодьевичем в его кабинете в министерстве. Тысячи верст (да и несколько месяцев) отделяли этот кабинет и эту встречу от комнатки техотдела изыскательской экспедиции Мосгипротранса, где встречались мы с М. Л. Рексом. Главный инженер проекта Магистрали с гордостью, с увлечением говорил о геологии районов, по которым пройдет трасса. Здесь, в Москве, в кабинете, украшенном весомыми глыбками минералов, с огромной заинтересованностью, с признательностью говорилось о Магистрали.

— Мы получили возможность развернуть самые широкие исследования — от фундаментальных до прикладных. Развернуть на колоссальной территории — от Урала до Тихого океана. Координация работ, снабжение многочисленных экспедиций с созданием Магистрали уже не проблема… Есть вопросы, очень, казалось бы, далекие от Байкало-Амурской магистрали, от дороги вообще, — литология горных массивов Забайкалья, так называемых байкалидов, происхождение этих массивов, попросту говоря «родившихся» 600 миллионов лет назад. Вопрос планетарного характера, поскольку наши Удокан, Кодар, Северо-Муйский и Южно-Муйский хребты — ровесники и, возможно, близнецы Кордильер, Альп, мощных горных цепей, поднимающихся со дна океанов. Мировая геологическая наука заинтересована в пашем «ответе», а возможен он лишь с помощью дороги — Магистрали.

Конечно, открыть месторождение — счастье. Но еще большее счастье для геолога, — сказал в заключение Морозов, — видеть свое месторождение освоенным, «работающим» на страну. Магистраль подарила нам это счастье. Но мы, геологи, — народ благодарный. Долг платежом красен. С Магистралью у нас появился общий, взаимный счет. Стройка разворачивается, ей нужны материалы, и ближайшие геологические работы в районе трассы должны обеспечить строительство щебнем и водой, песком и гравием. Инженерно-геологические исследования в этом направлении и составляют одну из главнейших задач нашей министерской межведомственной группы.

…Ну а Удокан начинает сейчас третью жизнь. В ближайшие годы предстоит его доразведать — «распечатать» и оценить его фланги, потому что может оказаться, что меднорудное месторождение в районе Наминги — центр медной провинции! Железорудные запасы Удокана, открытые в самые последние годы, тоже обещают нечто большее, чем месторождение.

Освоение Удокана и других сибирских богатств не за горами: к рудам уже потянулись первые километры стального пути…

Об авторах

Винников Евгений Соломонович. Родился в Москве в 1938 году. Окончил Литературный институт имени М. Горького (1972 г.). С 1961 года выступает с очерками и рассказами в периодических изданиях (журналы «Знамя», «Молодая гвардия», «Юность», «Смена» и др.). По заданиям редакций и в составе геологических экспедиций много ездит по стране, но предмет его особой привязанности — Сибирь. На сибирском материале написаны рассказы «Идол», «Урман», «Свет кедровых ночей». В 1974 году Е. Винников и В. Гербачевский в качестве специальных корреспондентов журнала «Знамя» выезжали на трассу Байкало-Амурской магистрали. В настоящее время автор работает над историко-художественной повестью «Вариант Богдановича», рассказывающей о проектах и судьбе Е. Богдановича, пионера идеи сооружения транссибирской железной дороги. В нашем ежегоднике автор выступает впервые.

Гербачевский Виталий Петрович. Родился в 1937 году в городе Александровске-Сахалинском. Окончил военное училище и факультет журналистики МГУ. Работал в Радиотехническом НИИ АН СССР, в газете «Московский комсомолец», в редакциях журналов «РТ» и «Знамя». Автор нескольких книг, а также рассказов, опубликованных в журнале «Знамя». В нашем ежегоднике выступает второй раз. В настоящее время работает над книгой очерков о Крайнем Севере.

И разве не удивительно само по себе озеро, да сравнить его просто не с чем. У реки — конец и начало, ее не окинешь взглядом от истока до устья. Море вообще бесконечно, море всегда старается убедить, будто ты стоишь на краю света. Река — вся движение, вся энергия. Озеро замкнуто, энергия его не видна, она где-то в глубине. Озеро сосредоточено в самом себе, в нем есть некая законченность, завершенность. Озеро манит и еле заметной таинственностью похоже на человеческий взгляд. В пего нужно долго смотреть, чтобы к нему приглядеться, и долго ходить по его берегам, словно вспоминая любимую песню. Да и есть ли у озера берега? Берег у него по сути дела один и совершенно бесконечный, как у человеческой души, которую вроде бы почувствовал, но понять — ох как трудно.

Река всегда разделяет, у нее берега два, где бы ты ни стоял над ней. Недаром по рекам издавна проходят границы.

Я уже не говорю о морях. Моря и океаны разделяют целые континенты. Порою даже трудно представить, что за страна лежит там, на другой стороне океана. Между тем озера как бы объединяют вокруг себя местность или целые пространства, которые и дорогами своими тянутся к ним, чтобы из озера напиться или заглянуть в его глубину. И только небо все знает и помнит об озерах. Озеро и есть частица неба, родившаяся для того, чтобы каждый мог прикоснуться к нему ладонью или губами.

Я вспоминаю, как среди ясного предвечерья на Глубокое надвигалась гроза. И рассекающие берег заливы Глубокого сначала похолодели, потом стали будто оцинкованными. Озеро насторожилось. Дождя туча принесла немного, только полыхнула раз-другой среди его берегов, слегка подсветила и подплавила темные глубины. И чуть задержалась. И тогда Глубокое изнутри позеленело, стало прозрачным, кажется, до самого дна, приняв другую сторону берега, с соснами и елями.

Надо сказать, что вода в Глубоком вообще зеленая, но не от того, что она цветет или мутна; зеленый цвет исходит из самой его глубины. У берега каждый камешек на песчаных отмелях, словно на ладони. К середине, где озеро уходит на сорок метров вглубь, а по словам старожилов, и до ста, оно все зеленее, зеленее. Вода эта чистая и, на удивление, мягкая. Невозможно смыть мыло с ладоней, когда умываешься. А если уж искупался, кожа становится шелковой, легкой, как у младенца.

Где вода, там и туман. Моря собирают над собой не туманы, а тучи, и не просто тучи, а целые державы туч. Они стелются над океанскими просторами, поднимаются над планетой и обрушиваются на берега ураганами, чудовищными и неотвратимыми. Ломаются и тонут суда, разлетаются в щепки самолеты, опустошаются берега, и люди в бессилии протягивают руки к небу или закрывают голову и бегут куда глядят глаза.

Вдоль рек туманы движутся, как флотилии, они плывут, послушные течению вод, и слышен шелест в них, как будто переговариваются паруса. Речные туманы — странники, они тоже должны куда-то двигаться, заглядывать в каждую лощину, расстилаться по лесам, по луговым долинам. Они повсюду пришельцы, то добрые, то злые.

Я видел, как над Глубоким в ясном предвестии утра собирался туман. Он окутывал сразу все три губы нашего озера. Он даже не поднимался из воды, а возникал как бы из ничего. Ровный, какой-то спокойный, он густел, превращая озеро в неведомую страну. Так возникают сказки, когда нельзя сказать, кто их сложил, как они родились, а просто сказка появилась — и все. На той стороне деревня исчезла. И ельник около нее тоже. Вместо ельника возвысился какой-то скалистый остров, и на острове возникла башня. Башня высокая и гордая, совсем как Гремячая на Запсковье. Она насторожилась и напряженно всматривалась во все стороны сквозь туман, ожидая врагов и не давая им подойти незамеченными. Я сел в лодку и поплыл к этой башне. Она то появлялась, то исчезала среди тумана. Она следила за мной, может быть предполагая во мне гонца, который на всех веслах несет тревожную весть: надвигается враг или какая-то беда. Мне даже почудилось, будто башня раз или два ударила гулким звоном, чтобы я не заблудился и знал, что меня настойчиво ждут. Но туман начал рассеиваться, и я увидел на берегу густой ельник и одинокую, в стороне, большую ель, которую по мощи и в самом деле можно было принять за башню. Туман рассеивался и, мне кажется, не поднимался. Из него начал покрапывать дождик. Крупные, но легкие капли принялись падать на большом расстоянии друг от друга, так что трудно было сказать, дождь это или нет.

Во всяком случае, когда я вернулся к школе и поднимался тропинкой, по кленам, березам и липам расходился звучный равномерный грохот. И я понял: это туман играет свой утренний медленный марш. В нем не было тревоги, птицы пели, как это всегда бывает хорошим утром, и было ясно, что день будет погожим.

Погожие дни всегда хороши над озерами.

Если встать на берегу озера Ладожского, за спиной оставить Приозерск, город с прежним названием Кексгольм или Кекисальми, а еще раньше Корела, просто стоять и смотреть вперед, того берега не увидишь. Не такое это озеро, оно похоже на море. Берега его висят в воздухе, там, где упираются в небо. И совсем неважно, небо ли спустилось в воду, или берега рвутся в воздух. Ведь цвет воды и неба одинаков: белесый, северный, чуть жемчужный. Нужно смотреть туда, в сторону острова Валаам. Он рассыпал вокруг себя полсотни мелких островов, загромоздился скалами и соснами. То заповедная земля художников русской пейзажной школы, куда приезжали они на все лето, покидая каменные города. Эти скалы помнят походку Шишкина, Якоби, Куинджи. Но стоишь, смотришь, и такое ощущение, словно это берег или Белого моря, или самого Ледовитого океана.

Спускаешься ли тропой к озеру Рица — оно лежит в глубоком разгорье, обрамленное, да, именно обрамленное, еловыми, пихтовыми и кленовыми лесами. Оно лежит, полное сознания своей притягательности, как прекрасная женщина, которая знает, что мимо нее трудно пройти, не обернувшись. Вода, почти бездонная, высвечена здесь и там лучами южного солнца. На дальнем берегу в ресторане выплясывает бойкая музыка, и новенькие прогулочные катера катают по глади веселую публику. К такому озеру подходишь с опаской и неуверенностью: а достоин ли ты сюда прийти? Так берешь в руки хорошо ограненный редкий изумруд или алмаз, которых давно уже нет в ежедневном обиходе, потому что они достояние государства, не имеющее цены. Даже к поэтическим описаниям, когда сравнивают что-либо с драгоценным камнем, иной раз теряешь доверие и перестаешь их воспринимать. Отсюда все время хочется уйти, подозревая, что слишком долго здесь ты задержался. И только туристы да отпускники чувствуют себя здесь в своей тарелке, уверенные, что им эта Рица и уготована. Впрочем, и они тут задерживаются ненадолго.

Надолго можно задержаться где-нибудь в Саянах на Ойском, скажем, озере, что в трех километрах левее и выше трактовой станции Оленья Речка. Но и там не всякому уютно. Уютно здесь рыбаку или охотнику. И в озере, и в реке, из него вытекающей, играет хариус. Берегами ходит медведица с пестуном и медвежатами. К высоким гольцам и на таскылы[1] уходят от комаров маралы. Осенней порой они зычно кричат, и зов их ходит над озером от вершины к вершине. Ночами здесь одиноко и страшно. Тьма обступает костер вплотную. Даже ветер не посвистывает в поваленных временем и грозами кедрах. Кажется, что, кроме костра, ничего пет на всем свете. Даже пет палатки, которая всего в десяти шагах от костра. Когда же взойдет луна, глазу непривычно и дико. Голые каменистые громады лежат отчужденно. Они не то что молчат, они враждебно онемели, словно человек для них — диковинное создание, впервые появившееся здесь, от которого ждать можно чего угодно. Словно ты на Луне среди багрово-пепельных нагромождений или где-то на десятки миллионов лет позади. Того и жди, что из черной воды высунется диплодок с головой овцы, шеей змеи и туловищем чудовищно разбухшего слона, с тусклым взглядом, в котором даже не отражается лунный свет. Здесь нужно жить только пустынникам, для которых все земное ничтожно, потеряло смысл.

Я рад, что пришел на Глубокое. Здесь вытянулся вдоль песчаного берега и чуть поднялся в гору маленький поселок. Он потеснил немного старый лес и высадил свои деревья. Поначалу в нем разглядишь не очень много домов. Друг другу они не мешают. Вдоль воды поселок поставил магазины, почту, столовую, деревянные домики интерната. Он поставил на горе каменную школу в три этажа, а на другой горе — клуб. Глубокое рано засыпает, и уже к десяти часам горят окнами только клуб да опустевший магазин, да фонарь на небольшой площади перед конторой совхоза. В темноте изредка промчится, вспыхивая фарами, мотоцикл. Запоздалый человек возвращается из гостей или клуба, а может быть, из соседней деревни. Над Глубоким и окрестными деревнями горит своими красными огнями телевизионная ретрансляционная вышка. Самый яркий свой огонь она держит на высоте двух сотен метров, этакая сельская Эйфелева башня. В небольшой столовой уютно, всегда немноголюдно, выбор блюд невелик, но готовят здесь вкусно и дешево. Под вечер за столиками усаживаются рабочие, пьют себежское пиво и вполголоса толкуют о том да о сем. Народ здесь разговорчивый, приветливый, как берега и воды этого озера.

Здесь, в этих водах, гуляют плотва, окунь, щука, судак, угорь, лещ, нельма, пелядь, сиг. А рыбаков немного. И все пронизано какой-то поразительной добросердечностью, доброжелательностью, мягкостью. Песок под ногами, если входить в озеро, ласковая вода, цвет сосен и запах люпина по взгорьям, дыхание вереска в лесах, улыбки людей — и сам ты в этом мире становишься добрее сердцем. Проедет старик в телеге и поклонится, промчится девушка на мотоцикле — улыбнется, пройдет из конторы шофер — поздоровается. Я часто вижу девочку лет одиннадцати, она гуляет с подружкой гораздо меньше ее ростом и годами. Я совсем ее не знаю. Я встречаю ее, когда вечером иду к колодцу за водой. И девочка мне улыбается, словно мы с ней вместе строили где-то из песка и камушков город. Ну как же ей в ответ не улыбнуться! Два мальчика тащат из сада ведро яблок.

— Хотите яблоко? — спрашивают они.

Ну как же не захотеть! И славный же у этих яблок вкус и аромат!

Такое вот оно, Глубокое. И поселок и озеро. И другие озера. В ближайшей окрестности их семь, братья и братцы. Братья — это Глубокое и Каменное. Каменное, может быть, и старший брат. Оно километров шестнадцать в длину, широкое, на нем около трех десятков островов. Берега то пологие, то низкие, и гряды валунов по берегам, будто вымывает их озеро из глубины, когда волнуется. На это озеро ездят рыбачить из Глубокого. В серую погоду, когда низкие тучи стелются над землей, здесь словно оживают старинные былины и будто слышатся и грохот мечей, и свисты стрел, и ржание боевых коней.

Отсюда ведет на Каменное трехкилометровая дорога то низкими, то высокими ельниками с грибами и змеями. Дорогой на Водобег прямо за обочиной пристроилось крошечное, чуть заметное озерко, вода его черна. Озерко застыло, как в деревянной ложке, между двумя сосняковыми пригорками в папоротниках и вереске. Озерко молчаливо и кажется выточенным из черного камня, обложено небольшими валунами, словно крошечными самородками чаги. На нем разве что сидеть, смотреть на дорогу или поить по пути скотину. Оно, конечно, братец. И еще два братца, братцы-близнецы. Они залегли с двух концов поселка, северного и южного, Векшенец и Тимоховское. И оба зарастают. Выходишь на них сквозь мелкий лес и попадаешь на клюквенную зыбь. Клюква зреет, сплошь застилая мхи. Ноги в них тонут, но не вязнут, и весь берег раскачивается под тобой вместе с клюквой подобно живому настороженному ковру-самолету, который не только плывет, но и дышит.

Рукой подать от Глубокого и до озера Сиповец. Они, конечно, тоже близнецы. Живут близехонько друг от друга. Так близко, что едва проложили между ними дорогу и вытянули два ряда изб. И для вышки телевизионной нашли пятачок. Хотя озера — близнецы, но совершенно непохожи друг на друга. Глубокое — взгористое, стиснутое берегами, вырезанное на три губы. Синовец — в широкой ложбине, берега покатые и вырезаны ровно. Уходят в его воды камыши, и дном оно мелкое. Синовец простодушно распахнулся под улыбчивым здешним небом и смотрит в него русоволосо и синеглазо. Чистой ночью в Глубокое и в Синовец глядят одни и те же звезды, над ними стелется горьковатый дух оттопленных бань одних и тех же деревень. И вышка своими огнями ложится в то и в другое озеро одновременно. И лишь огни ночного самолета сначала проскользнут по Глубокому, потом по Синовцу.

Сегодня ночь уже холодная. Окна комнаты моей запотели, клены шумят жестко, под утро нарастает ветер. Петухи на заре кричат резко, будто голоса их прохватил заморозок. В такие ночи клюква на болотах начинает мякнуть и наполняться соком. Говорят, что за Водобегом появились волки. Третьего дня они накинулись в перелеске на жеребенка, но мать отбила его. Теперь жеребенок припадает на задние ноги и ни на шаг не отстает от кобылы. Волкам пора бы уже и выть. Осень пришла, это пора их остроголосого пения.

На заре надо выйти на берег. Небо ясное, но озеро затуманилось. Туман беспокойный, клоками мечется из губы в губу. Пустые серые халаты сошлись над Глубоким, о чем-то спорят, взмахивают рукавами и полами, никак не могут сговориться. И тогда они исчезают, расходятся, как и все, кто не в силах поладить друг с другом. И над водой остается тревожный редкий дымок. Он поднимается прямо из воды.

А небо чистое. И в небе, светлом от ранней зари, совершенно утреннем небе, месяц. Совсем еще младенец. Тоненький и хрупкий. Он поглядывает вниз на восток с любопытством и ждет, когда же поднимется солнце.

Что касается моря, то луна из него встает и в него же садится. Над Глубоким луна только проплывает, и поэтому луна для него ненагляднее. Особенно когда она — месяц, который замер над озером на заре.

Об авторе

Куранов Юрий Николаевич. Родился в 1931 году в Ленинграде. Имеет неоконченное высшее образование. Член Союза писателей с 1962 года. Известен как автор коротких рассказов, которые печатались в журналах «Новый мир», «Октябрь», «Москва», «Юность», «Молодая гвардия», «Огонек», «Вокруг света» и др. Произведения Куранова переведены на многие языки мира. Путешествовал по Сибири, Кавказу, средней России, Северному Казахстану, Туве. Автор десяти книг. В настоящее время готовится к печати в издательстве «Детская литература» книга его рассказов о Польше «Нечаянное воспоминание». Одновременно Куранов заканчивает большой роман о современной деревне «Дорога над озером в небо». В нашем ежегоднике выступает впервые.

Это произошло в северной части Атлантического океана. При переходе из одного района промысла в другой наш рыболовный траулер попал в жестокий шторм. Трудно рассказать, что такое настоящий шторм, длящийся неделю подряд, неделю не дающий людям передохнуть. Такое надо пережить, чтобы запомнить навсегда.

Неделю мы не ели горячей пищи, потому что взбесившийся океан вышвыривал кастрюли из гнезд электрической печи на камбузе; неделю не могли спать, потому что рисковали каждую минуту грохнуться с койки на палубу каюты; неделю с тревогой прислушивались к вою ветра, грохоту и плеску волн и думали об одном: только не вышел бы из строя двигатель. Сейчас нас спасало лишь то, что мы держались «носом на волну» — так легче устоять. Да, только бы выдержала машина! Остановись она, и судно тотчас перестанет слушаться руля. Тогда — катастрофа. Траулер развернется бортом к волне, и тысячетонные водяные холмы рухнут на палубу судна, снесут с него, как мусор, шлюпки, спасательные плотики, разломают надстройки, сорвут трубу. Вода потоком хлынет в машинное отделение — и…

Двигатель выдержал. На восьмые сутки ветер, израсходовав силы, — начал стихать: он уже не выл, а лишь тоскливо поскуливал в вантах. Наверно, досадовал, что не смог с нами ничего поделать. Волны пошли на убыль, становились все более пологими и уже не швыряли траулер, не валили его с борта на борт, а просто плавно раскачивали. Да вот и черные, лохматые тучи разорвались вдруг в разных местах, как старая прогнившая ткань, и сквозь эти прорехи хлынули к поверхности океана теплые лучи солнца. Осунувшиеся, заросшие щетиной, мы выбрались на палубу из душных, тесных помещений и с жадностью вдохнули свежий, чуть солоноватый воздух. Радостно было на душе, наверно, у каждого из нас: мы не поддались шторму, выстояли!

Но этот рассказ не о шторме.

В ходовой рубке было тихо, лишь мерно, уютно жужжал мотор гирокомпаса, да в штурманской, куда была открыта дверь, слышалось шуршание карт. Это капитан перебирал их, откладывая те, которые нам понадобятся в новом районе лова.

— Капитан! Вижу в воде обломки, — сказал вдруг вахтенный штурман, напряженно вглядываясь через бинокль в небольшие волны. — Уж не погиб ли кто?

— О чем болтаешь? — сердито сказал капитан, подходя к нему и беря в руки второй бинокль. — Погиб. Скажешь тоже.

И все же… Штурман протянул мне бинокль, я вышел на крыло мостика и, подкрутив окуляры, стал глядеть в указанном направлении. Волны… несколько чаек летят над самой водой… стайка летучих рыб выскользнула из океана, и одна из птиц бросилась за ними. Да, вижу: обломки! Плавали там расщепленные доски бортовой обшивки, пустые бочки, ящики, обломок мачты и спасательный круг.

— Леднев! Берите боцмана, двоих матросов, механика и — в шлюпку! — сказал мне капитан. — Осмотреть все внимательно!

— Глядите: крысы! — крикнул штурман. — Да вон же, вон!

Теперь и мы все, кто был в ходовой рубке, увидели. На одном из обломков (пожалуй, это была крыша от ходовой рубки) теснились, сбившись в ощетинившуюся, дрожащую кучу, крысы. Неприятное зрелище!

И вдруг… что такое, не показалось ли?.. Да нет же! Послышался негромкий собачий лай. Мы все с удивлением стали разглядывать древесный мусор, колышущийся в волнах, и вскоре увидели, что на самом большом обломке сидит мокрая собачонка с медным кольцом на шее.

— Шлюпку на воду, — сказал капитан. — Быстро!

Заурчала лебедка, заскрипели тали, и шлюпка скользнула вниз, к воде. В ней уже сидел моторист, и тут же зарокотал двигатель, а мы, я, боцман и матросы, по шторм-трапу быстро спустились в шлюпку. Держись, собаченция, мы уже идем на помощь! На самом малом ходу шлюпка двинулась к собаке. А она уже видела нас и лаяла хриплым, сорванным голосом, маленький комочек сырой, дрожащей шерсти. Ну вот, еще пяток метров, еще… Нос шлюпки ткнулся в сырое дерево, боцман перегнулся через борт и взял собаку. Очутившись в шлюпке, она, шатаясь от истощения, пыталась броситься к нам, чтобы лизнуть руку или лицо, а мы гладили ее и утешали. Неужели собака — это единственное живое существо с погибшего судна?

— Возвращаемся, — сказал боцман, отталкиваясь багром от обломка, — больше тут никого нет.

— Скажи, как тебя звать? — бормотал Саша, самый молодой наш матрос, засовывая собачонку себе под свитер. — Ну не дрожи так. Теперь тебе будет хорошо.

Мы до самой ночи кружили по океану и пускали ракеты. Однако не нашли никого. Возможно, люди ушли от обломков на спасательной шлюпке. Не хотелось думать, что люди погибли: их, по-видимому, спасли. Может, какое-то другое судно оказалось поблизости от места катастрофы и пришло на помощь морякам. Так хочется верить в это.

А на медном кольце, надетом на шею собачки, было выбито по-английски: «Бим. Клиппер «Снек». Когда мы отходили от обломков «Спека», морской пес Бим, словно прощаясь со своим клиппером и теми людьми, которых, наверно, очень любил, вдруг завыл. Он скулил до заката солнца, и было тяжело слышать этот печальный собачий голос, разносящийся над океаном. Мы не трогали Бима: ему надо было излить свое горе. Но вот солнце зашло, несколько минут Бим смотрел в ту сторону, где огненный шар нырнул в океан, а потом, вздохнув, лег на палубу и тотчас уснул. Видимо, он несколько ночей кряду не спал. Саша отнес спящего Бима в каюту и положил на кусок войлока в черепаший панцирь — наш океанский трофей. Сев рядом, он глядел на Бима, будто пытался угадать, что же все-таки произошло в океане? Однако никто из нас никогда не узнает этого: моряки со «Снека», если и спаслись, не расскажут нам о трагедии. А океан крепко хранит свои тайны.

На другое утро мы были уже далеко от тех мест, где нас «прихватил» шторм и где волны и ветер так жестоко расправились с суденышком по имени «Снек».

Светило солнце, небо было синим-синим и вода тоже: ведь вода отражает цвет неба. И когда небо чистое, солнечно, океан становится таким синим-пресиним, что если поглядеть вдаль, то кажется, будто небо сливается с водой. И представляется: вот мы добежим до горизонта, незаметно скользнем на небо и помчим-помчим по нему! Только вниз мачтами.

Так вот, было солнечно, тепло и тихо. Мы занимались обычными судовыми делами: готовили трал, сушили брезенты и свои собственные вещи, отсыревшие во время шторма. Мы радовались, что наконец-то ушли с этой банки, где долго тралили рыбу и где нас вечно преследовали вязкие, непроницаемые для глаза туманы, ливни и пронизывающие ветры. Теперь мы шли на юг, ближе к тропикам. Уж там-то мы погреем свои кости в лучах горячего солнца!

А по мокрой палубе бегал Бим. Мне казалось, что в его глазах еще таится испуг и грусть, и, наверно, так оно и было, но Бим не хотел расстраивать нас своим удрученным видом. Мужественно перенеся трагедию, он больше не скулил и не выл, как вчера, а деловито знакомился с траулером. Он все осматривал, шумно обнюхивал и, как бы показывая, что ему тут нравится, весело помахивал хвостом и взлаивал звонким голосом.

— Вот тут будет стоять твоя миска, — поучал его Саша, указывая место у траловой лебедки. — Гляди, чтобы тут всегда было чисто. Не люблю нерях.

Бим слушал его и приподнимал то одно ухо, то другое: ему было очень трудно привыкнуть к иностранной речи. Ведь он понимал только по-английски.

— Ми-ска. Это твоя ми-ска, — втолковывал ему Саша. — Ну, понял?

Бимка коротко гавкнул, будто пытаясь сказать: «Конечно, понял! Самый глупый щенок и тот сразу все поймет».

— О’кэй, — сказал Саша, переходя на английский. — Плиз, Бимка, теперь я покажу тебе твой гальюн. По-маленькому ты будешь ходить вот сюда, в шпигат. Ол райт?

Поразмышляв немного, Бимка опять кивнул и тотчас с самым серьезным видом поднял заднюю лапу и начал прыскать, точно попадая в отверстие шпигата.

Мы, несколько моряков, наблюдавших за Сашей и Бимкой, засмеялись: у пса была отличная морская выучка. И если ранее мы просто жалели Бимку, как потерпевшего кораблекрушение, то с этого момента полюбили его. В дальнейшем Бимка ни разу не разочаровывал нас своими поступками, и мы приняли его в нашу морскую семью, а вскоре просто и не представляли себе, как бы мы жили без этого забавного морского пса.

Летело время. Катились дни один за другим; дни, просоленные ветром, постоянно прокатывающимся над океаном; дни, прокаленные жгучим, тропическим солнцем. Мы уже пришли в новый район промысла и с утра и до позднего вечера не покидали палубы: тралили и тралили рыбу.

Бимка быстро привык к распорядку дня на траулере. Он совершенно точно узнавал время утренней побудки и выпрыгивал из своей «койки» — черепашьего панциря — минут за десять до того, как в каютах начинали просыпаться матросы.

Открыв лапами дверь, он выбегал на палубу, чтобы сделать свое маленькое дело или порыться в ящике с песком, а потом начинал носиться по коридору судна с веселым лаем, и траулер тотчас оживал. Матросы просыпались, и каждый зазывал Бимку к себе, чтобы угостить кусочком сахара или просто затащить на койку и хоть минутку побаловаться с ним, что Бимка очень любил. Но Саша уже звал его:

— Бимка?! Где ты, морской пес? А ну-ка, тащи свою миску.

Саша очень любил Бимку. Мне он сказал, что всю жизнь мечтал о собственной собаке, хоть какой, хоть самой обыкновенной дворняжке, но как-то не получалось. Жил Саша в перенаселенной коммунальной квартире, где было строжайше запрещено держать не только собак, но даже кошек. И вдруг — Бимка! И Саша немного ревновал Бимку к остальным морякам, он просто минуты не мог прожить без него. Работает на палубе, а сам глазами шарит: а где же он?

Ну вот и Бимка бежит, тащит в зубах миску.

И мы тоже идем завтракать, идем, ругая кока: опять манная каша! Сколько же мы этой каши уже съели в рейсе? Идем на корму, в салон, где камбузный матрос расставляет по столам чайники с крепким, заваренным до черноты чаем, зеваем: рань-то какая! Спать бы еще да спать, еще и солнце-то не поднялось из-за горизонта, но что поделаешь: труд рыбака суров и труден. И как бы ни тянуло тебя к койке, спеши, рыбак, на палубу, чтобы с первым всплеском солнечных лучей трал ушел в воду.

— Бимка! Перчатки, — говорит Саша. — Быстро.

Мчится Бимка, тащит перчатки. Ну вот и загудела траловая лебедка, начался новый трудовой день. Заслышав знакомые звуки, к траулеру отовсюду начинают слетаться чайки. Птицы совершенно точно знают, что означает этот рокот машины: сейчас трал уйдет под воду, а потом вынырнет полный рыбы. И тогда тут можно неплохо поживиться.

Бимка не любил нахальных птиц: да это же самые настоящие воровки! Мало того, что чайки ловили помятых ячеями трала рыб в воде, они пытались еще тащить их прямо с палубы, а разве такое допустимо? То, что выпало из трала за борт, — твое, а что на палубе — не бери! Бимка с яростным рычанием подпрыгивал и пытался схватить нахалок. И однажды он уцепился большой серебристо-серой чайке за хвост. Выпустив краденую рыбу и закричав, чайка взвилась над палубой, а Бимка, не разжимая зубов, болтался на ее хвосте. Мы замерли, но тут несколько перьев вырвались из хвоста птицы, и Бимка шлепнулся в рыбный ящик. А птица еще долго кружила над траулером с тоскливыми криками, будто просила, чтобы ей вернули потерянные перья.

Жизнь Бимки на траулере была полна веселых, а порой и опасных приключений. Истории всякие с нашим забавным псом происходили.

Защищая улов от настырных чаек, он все время крутился возле рыбы, серебряной грудой насыпанной на палубе. А с ними на судно попадали разные морские обитатели, с которыми нужно держать ухо востро. Конечно, Саша предупреждал Бимку, втолковывая ему, чтобы он был осторожен, но кому не известно, что каждое живое существо познает опасности лишь только через свой жизненный опыт?

Кальмар как-то попался. Очень большой кальмар. Глазастый, хрящеватый, с длинными щупальцами, на конце которых были розовые присоски, похожие на прозрачные чашечки. Вначале Бимка нечаянно наступил задней лапой на такую присоску и взвыл от страха: щупальце намертво присосалось к ступне пса. Бимка ринулся прочь, но щупальце, вытянувшись в длинную кишку, спружинило, как тугая резина, и кальмар поволок Бимку к себе. Саша тут же подскочил, взмахнул ножом…

— Бим, ты же умный пес, — сказал он. — Не подходи больше к кальмару. О’кэй?

Расстроенно облизывая лапу, Бимка коротко гавкнул: «Я все понял. Теперь все будет о’кэй». Саша ушел к тралу, а Бимка, тая обиду на морское животное, стал лаять на кальмара, и тогда погибающий кальмар вдруг сжался и выпустил из себя струю черной, как тушь, жидкости. Бим был облит с ног до головы. Пришлось нам с Сашей «стирать» его в тазике. Еле отмыли.

А в другой раз в трал забрался большущий рак — краб. Он лежал на палубе, шевелил черными глазами, торчащими на подвижных жгутиках, и сухо пощелкивал страшными клешнями. Попадешь рукой в такую — «отстрижет» пальцы, как ножницами. Хотя уж и не «отстрижет», но прищемит здорово.

Увидев его, Бимка подскочил, обнюхал и облаял.

— Хапнет, — предупредил его Саша. — Бимка, назад!

Работы было много, замотались мы и как-то забыли про пса, а он то лаял на чаек, то возвращался к крабу и тоже лаял, но не так уж зло, а просто на всякий случай. Он подходил к странному морскому зверю совсем близко и обнюхивал его, а потом отскакивал, потому что краб начинал шевелиться, пятиться и щелкать клешнями.

И вдруг раздался отчаянный визг; мы обернулись и увидели, что краб цепко держал Бимку за кончик хвоста. Уж как он умудрился схватить Бимку — неизвестно. Но, по-видимому, обнаружив, что краб больше не шевелится, Бимка сел возле него, повернувшись к «зверю» спиной. Тут кончик хвоста попал между раскрытыми клешнями, и краб сжал их.

По вечерам, когда выдавалась тихая лунная погода, мы с Сашей не торопились в каюту. Приятно было сидеть на корме траулера и любоваться океаном, залитым серебристо-голубым лунным светом. Миллионы маленьких лун отражались и раскачивались в маслянисто-черной воде, и казалось, что весь океан покрылся ярко сияющей рыбьей чешуей.

Мы молчали и глядели на воду. Что там происходит, в океане, в этот момент? Как там спят рыбы? И спят ли они вообще? А может, и не спят, а все плывут, плывут, спешат куда-то по своим рыбьим, очень важным делам? Таинственные ночные птицы, которых мы никогда не видели, летали над траулером и кричали печальными голосами, будто куда-то звали нас. А может, они пытались поймать тускло горящие топовые фонари, укрепленные на верхушках мачт, да никак не могли? Порой по воде расходились большие круги и слышался гулкий всплеск. Кто бы это? Пятиметровый марлин, мучимый бессонницей, вынырнул из глубины, или… или это морской змей? Вот мы сидим, а змей глядит-глядит на нас. Прижимаясь ко мне, Саша шептал: «Вот бы нам затралить его, а? И тогда бы мы привезли его в музей нашего города, и город стал бы самым знаменитым». Но тут же ему становилось жаль Знаменитого Морского Змея: ведь если оп попадется в трал, то его придется убить. Пускай уж он лучше живет: ведь в океане и так с каждым днем становится все меньше рыбы, китов, птиц. А вот лучше бы увидеть его и сфотографировать. Вот это была бы сенсация!

И еще мы беседовали с Сашей на разные другие темы. Например, моего юного друга интересовал, ну просто мучил вопрос: как стать «личностью»? Ну чтобы ты был особым, заметным среди других, с очень сильным, волевым характером? Чтобы… ну, к примеру, захотел — и выучил английский язык. А то возьмешь учебник, а он вываливается из рук, в сон клонит… и нет никаких сил перебороть себя! Вот капитан нашего траулера — это личность. Характер! Он уже тридцать лет в море. Он и тонул, он и сам спасал моряков, когда плавал на спасательном буксире. Как-то во время урагана рухнувшая мачта оторвала ему ногу. Вышел капитан из больницы на протезе, казалось, все, прощай, море. Но ничего подобного, тяжело ему, конечно, во время качки, но он остался в океане, не ушел на берег. И не проходит дня, чтобы он сам не вышел на палубу поработать часа три-четыре, как обыкновенный матрос. Уж он начнет швырять рыбу на стол-рыбодел, только успевай ее шкерить. Швыряет, попыхивает трубкой, и только поскрипывающий протез напоминает о том, что одна нога у капитана своя, а другая — из дерева и железа. Да, капитан — это личность!

— А вот я не личность, — вздохнув, говорит Саша. — И ничего-то со мной не происходило. И ноги у меня на месте. И даже курить я не умею. Стал учиться, да бросил: дым все нутро, как рашпилем, продирает…

Молчим. Саша гладит Бимку. Тот потягивается, сопит носом, а я поглядываю сбоку на Сашу: он еще совсем мальчик. Поступал в мореходное училище, да не попал. Пошел рыбачить. Худощавый, розоволицый, безусый. Каждое утро Саша мылит подбородок и щеки и усиленно скребет их бритвой. Таким методом, считают бывалые моряки, можно вызвать бурный рост усов и бороды. Неделю Саша бреется, неделю ждет: не произойдет ли чудо?

Однако пора и спать. Мне ночью на вахту. Саше подъем с солнцем.

Спускаемся вниз. Саша укладывает Бимку в черепаховый панцирь, берет в руки учебник английского языка и валится на койку, а я иду в салон попить перед сном кваску. Возвращаюсь. Бимка спит в своем черепаховом ложе, и Саша спит, а учебник валяется на полу. Поднимаюсь к себе.

Ложусь и, выключив свет, гляжу, как в распахнутом иллюминаторе раскачивается звездное небо. Нет большего удовольствия спать, когда траулер неторопливо кренится то на один борт, то на другой. Плещут волны, ровно рокочет двигатель. Спать, спать…

Событие! Крысищу здоровенную Бимка поймал. Надо сказать, что крысы набежали к нам на траулер в одном из южноамериканских портов. Грязный был порт, запущенный, вот и ушли мы из него с десятком безбилетных пассажиров. Чего мы только не предпринимали, чтобы избавиться от них. И хитроумнейшие ловушки придумывали, и травили отвратительных зверюг, но крысы были умные, многоопытные, и борьба с ними носила трудный, затяжной характер.

И вдруг тащит Бимка большущую крысу. Приволок ее на палубу. Бросил к ногам Саши. Огляделся. И что-то изменилось во всем облике нашей собаки. Какое-то успокоение что ли, во взгляде и движениях. Будто Бимка понял, чем он должен заняться на этом судне, чтобы принести нам, его друзьям, пользу. Ловить крыс! Дело это важное, ответственное. Недаром еще со времен парусного флота существует на морских судах обычай: за каждую убитую крысу матросу дается в порту дополнительный день отдыха, который он может провести на берегу…

В течение двух недель Бимка поймал шесть крыс. Потом еще двух. Еще одна, как утверждал боцман, бросилась с судна и отправилась вплавь к американскому побережью, но это сообщение осталось непроверенным. По-видимому, то была последняя крыса: больше в течение всего рейса они нам не досаждали. И наш стармех, повозившись одну ночь в мастерской, сделал из красной меди маленькую красивую медаль, на которой было выбито: «Морскому псу Биму. За уничтожение крыс».

К медали было приделано колечко, и Саша прикрепил медаль к ошейнику. Бнмки. Тот явно гордился наградой: целый день бегал из каюты в каюту и носился по судну с веселым лаем. Известное дело: животное всегда понимает ласку и уважение к себе со стороны человека.

А потом на нас напали акулы. Эти большие хищные рыбины, так же как и птицы, кормились возле судна. Но если чайки подбирали из воды тех рыб, которые «продрались» через ячеи трала, то акулы вели себя агрессивно. Как только трал подтаскивали к борту, они окружали куток, набитый уловом, и прямо на наших глазах: выжирали рыбу из трала, выедая ее вместе с делью. Хапнет акула десяток рыбин, набьет брюхо, а в дыру рыба уходит в океан. Поднимаем трал — половина улова в воду высыпается. И светится трал весь, будто его ядрами из пушек расстреливали. Сидим потом до ночи на палубе, штопаем сети и, проклиная мерзких рыбин, придумываем разные ужасные способы отомстить им. Но как? Боцман сделал копье; подплывает акула к тралу, а он ее трах по башке! Но пока одну акулу отгонишь, три-четыре уже рвут трал, подплыв к нему из глубины. Хоть покидай этот район океана. А уходить жаль: напали мы на богатые рыбные места. Или, может, акулы потому и гнали нас отсюда, чтобы мы не ловили рыбу, которая принадлежит им?

В океане всегда что-то происходит, что ни рейс, то какое-нибудь происшествие или необычное событие. Возвращаешься домой, всегда есть о чем рассказать. Правда, после шторма у нас ничего особенного не было, и вот случилось… Однако по порядку.

Итак, крысы были уничтожены, с птицами Бимка почти что примирился и теперь все свое внимание обратил на акул. Встанет на самом краешке порт-лаза — это такой вырез в фальшборте — и лает, лает до хрипоты на отвратительных рыбин. А те поглядывают на него из воды и пасти свои зубастые открывают, грозятся: «Ух, собачонка! Попадись нам только!»

Лает Бимка, захлебывается. Полает-полает, устанет, ляжет тут же, передохнет — и опять давай заливаться. Привыкли мы уже к этому собачьему голосишке, вроде бы и работается под голос Бимки легче. Лает он, вода плещет, и вдруг подкатилась под судно какая-то крутая, шалая волна, накренился траулер, Бимка будто захлебнулся, и послышался всплеск…

— Человек за бортом! — закричал боцман и, схватив спасательный круг, швырнул его в воду. — Капитан, Бимка в воду сиганул!

— Стоп-машина! — рявкнул в ходовой рубке капитан и, высунувшись из иллюминатора, распорядился: — Боцман, майнай шлюпку на воду.

— Вова, Петруха… да бросайте вы ножи! Коля, Саша, быстро все на бот-дек!

— Я их отгонять буду! Отгонять! — выкрикнул тут Саша. Он пробежал по скользкой палубе и бросился в океан. Я перегнулся через фальш-борт: высоко выбрасывая руки, Саша плыл саженками к барахтающемуся в волнах Бимке.

Наверно, еще никогда так быстро мы не спускали шлюпку на воду… Но как-то он там? Мельком взглянув в океан, я увидел, что Саша уже подплыл к Бимке, а вокруг них резали воду черные треугольные плавники акул. Скорее же! Двигатель взревел, и шлюпка отвалила от борта, а на палубе траулера послышался грохот лебедки: рыбмастер включил ее. Именно на этот звук и спешили к нашему судну и птицы и акулы. А как сейчас? Поверили! Оставив человека и собаку, черные стремительные тени прошили прозрачную воду в направлении к траулеру. А там оставшиеся на палубе парни начали бросать в океан зюзьгами рыбу. Чайки с воплями бросались на воду, хватали рыб, да вот и акулы подплыли, но не все! Две остались возле Саши. Они крутились около него и все сужали свои круги, а мальчишка кричал на них, как на кошек: «Брысь! А ну брысь…», а сам одной рукой держал Бимку.

— Держи-ись! — кричит боцман.

— Держу-усь! — провыл в ответ Саша.

Ну, обормот, ну доберусь до тебя, размышлял я, видя, как, испугавшись приближающейся шлюпки, акулы отплывают в сторону, это ж надо на такое решиться! Ну и накостыляю я тебе!

…Обнял я его, подлеца, стиснул так, что запищал он в моих руках. Боцман тут подсел к нам, помахал перед Сашкиным носом громадным кулачищем и произнес несколько яростных и ужасных морских проклятий, но светлые, сощуренные его глаза светились добротой. Все мы и ругали Сашку, и стыдили его, и хохотали, и жадно, взатяжку курили, пуская сигарету по кругу, а Саша прижимал к себе Бимку, оба они дрожали от холода и пережитого, и не было, Наверно, в этот момент человека на земле более счастливого, чем мой юный отчаянный друг.

Капитан объявил Саше строгий выговор и предупредил его о списании с судна, если он еще хоть раз вздумает прыгать в океан, а потом, чтобы мальчишка успокоил свою нервную систему, поднес ему рюмку коньяку. И Саша опьянел, как котенок от валерьянки. Свел я его в каюту и уложил на койку.

— Ты, Александр, личность! — сказал я ему утром и пожал его узкую мозолистую ладонь. — Ты чертовски смелый парень. Вот тебе подарок от «деда». Стармех всю ночь мастерил.

И я надел на шею Саше медаль с надписью: «За спасение терпящих бедствие собак в открытом океане».

XI

Бимку полюбили все. Казалось, не будь его на траулере, рейс бы тянулся дольше. По вечерам кто-нибудь из команды обязательно забирал доброго, ласкового псишку к себе в каюту. Взрослые люди, как дети, играли с ним, гладили и вздыхали: Бим был частичкой далекого и такого дорогого для нас мира суши. Бим напоминал о промелькнувшем когда-то давным-давно детстве. Кто из нас не имел своей собаки или не мечтал о ней? И Бимка шел к людям. «…Тебе скучно, да? — говорили его добрые, карие глаза. — Ну давай поиграем. Если хочешь, можешь даже за хвост меня таскать, я потерплю».

Только в три каюты Бим не решался заглянуть: в капитанскую, мою и старпома. Толстый, громкоголосый капитан всем своим видом пугал собачонку, старпом явно не любил Бимку, а почему пес не приходил ко мне в гости, было неясно. И даже немного обидно: ведь и я принимал участие в его спасении. Но вот однажды… Однажды у меня было пресквернейшее настроение. Уже пятый месяц, как мы ушли из дома, пятый месяц! Как хочется домой!

В один из вечеров в самом мрачном настроении я валялся на койке и разглядывал фотографию жены, вставленную в рамку расписания судовых тревог. Крупная зыбь раскачивала траулер, и переборки противно скрипели. Звезды в иллюминаторе то бурно катились вверх, то замирали все вдруг, а потом водопадом обрушивались к залитой лунным светом воде… Качка. Пустота в душе. Тоска…

У дверей каюты вдруг послышался какой-то звук, и в приоткрытую, закрепленную на шторм-крючке дверь просунулся сырой нос. Бим шумно внюхался. Конечно же, запах моей каюты был необычен. Пахло тут не только привычным, морским, но и. лентами для пишущей машинки, и копирками, и писчей бумагой. Бим всунул голову в щель и внимательно поглядел на меня. Я махнул ему рукой: «Входи!»

Бимка осторожно вошел в каюту и остановился возле койки, дружелюбно помахивая хвостом. Я ждал. Бим положил голову на край койки и замер, глядя мне в лицо. «Ну как ты? Плохо?.;» — спрашивали его все понимающие глаза. «Плохо», — признался я. Бим очень медленно, едва приметно стал поднимать правую переднюю лапу. Положил ее на койку. Потом очень осторожно, как в замедленной съемке, положил на койку и вторую переднюю лапу. Затем чуть вполз на койку и так же медленно стал задирать заднюю лапу.

Засмеявшись, я схватил «зверя» за башку и, подтянув, прижал к себе. Где-то возле моего сердца гулко билось сердце собаки, жаждущей сделать мне добро. Чем-то горячим плеснуло мне в душу, и я зажмурил глаза… А тоска отхлынула. Ничего! Первый, что ли, рейс?..

Бимка всю ночь спал у меня в ногах, и было очень приятно касаться голыми ступнями его горячего живота и сухого посапывающего носа.

А через несколько дней наш пес пропал.

Встревоженный Саша обегал весь траулер. Он побывал и в ходовой рубке, и в машинном отделении и обшарил все, кроме кают старпома и капитана. Нет Бимки! Может, он свалился в воду? Ну конечно же: лаял утром на чаек, высовываясь между леерами полубака, и рухнул! Ну как в тот раз, когда акулы нас одолевали.

— Поискать бы, Фаддей Фаддеевич, а? — мрачно сказал боцман, придя к капитану. — Ведь Бим что человек.

— Человек? — переспросил капитан. — Кто? Бимка — человек?

— Ну да, Бим, — пробормотал боцман.

Капитан побагровел от гнева, а потом захохотал и направился в рубку. Судно развернулось. Мы с боцманом, взяв бинокли, начали обшаривать ими горизонт. Матросы толпились на полубаке и пеленгаторном мостике. Увы! Пусто. Не видно нашего морского пса. Капитан приказал лечь на обратный курс. С отчаянием на побелевшем лице Саша побрел на корму поискать пса еще там, как вдруг дверь каюты старпома распахнулась.

— Что случилось? — хриплым со сна голосом спросил старпом.

Саша ахнул: между волосатой старпомовой ногой и дверью просовывалась добрая морда Бима.

— Ничего. Уже все в порядке… — пролепетал матрос.

— Прорвался, подлец, и ко мне… — смущенно проворчал старпом; оттесняя Бимку в каюту, а. потом просительно добавил: — Сашок, пускай он побудет у меня еще немного, а?..

XII

А время шло. И настал день, когда мы направились домой. Мы почти шесть месяцев ловили рыбу, и за этот срок Бимка заметно подрос, стал сильнее, выдержаннее. С ним происходило еще немало различных приключений, но все они оканчивались благополучно.

Домой, домой!.. С каким нетерпением мы. дожидались того момента, когда наконец-то окончится рейс. Прошла неделя, другая и еще одна долгая, мучительная неделя… Остался позади утомительный путь через Атлантику, мы прошли Ла-Манш, миновали Северное море, Датские проливы, сутки плыли по морю Балтийскому и наконец увидели знакомые силуэты строений своего порта. На берег полетел бросательный конец, и вскоре судно прижалось к стенке, накрепко пришвартованное к пирсу крепчайшими стальными и сизалевыми канатами.

Мы дома! Визжат и прыгают от восторга по дощатому настилу пирса ребятишки, женщины с растерянными улыбками шарят глазами по нашим лицам, машут букетами цветов и что-то кричат… Здравствуй, Родина! Здравствуйте, все!

И вдруг Бимка завыл.

— Он привык к океану, — сказал Саша грустно. — Скучает.

— Ничего, скоро опять в рейс, — сказал я. — Не грусти, Бимка.

Мы действительно вскоре ушли в рейс, но до того момента, как траулер покинул порт, произошло немало серьезных и опасных для нашего доброго морского пса событий.

Пропал вдруг Бимка! Как сказал наш опытный боцман: «Бимку увели портовые псы-бродяги. Целая толпа их возле траулера шастала…» И Саша припомнил: в один из дней пять или шесть портовых псов появились вдруг на пирсе возле траулера. Бимка сбежал по трапу к ним, и портовые псы с большим любопытством стали знакомиться с Бимкой. Они лаяли, дружелюбно рычали, а Бимка просто в восторг пришел: он носился вдоль траулера, падал на брюхо и взбегал на трап, будто приглашая портовых псов: «Айда со мной, я покажу- вам свой траулер!» Идти на траулер псы-бродяги отказались, они вдруг с лаем ринулись по сырому после утреннего дождя пирсу. Может, именно в этот момент за ними и увязался Бимка?

Прошла неделя. В каждую свободную минутку Саша обходил порт и звал Бимку, а потом отправлялся на соседние улицы и там искал нашего славного пса, но все было напрасно.

…А пса нашел я, случайно. Уж и не знаю, для чего занесло меня на окраину города? Стояли тут небольшие дома, возвышались неприступные заборы, и почти на каждой двери или калитке красовались объявления: «Во дворе злая собака». Да, уж собак, и отчаянно злых, тут было полно. Они выли, исступленно лаяли и скалились на любого прохожего. Казалось, что весь поселок населен злыми, ну прямо-таки бешеными, собаками.

И тут я услышал радостный лай: над забором торчала голова нашего Бимки! Сарайчик там был, примыкал к самому забору, и вот Бимка вспрыгнул на крышу сарайчика и лаял, рвался ко мне.

— Бимка! — крикнул я обрадованно. — Ты ли это?

Завизжав, Бимка ринулся ко мне, перелетел через забор и повис на цепи, прыгая по земле на задних лапах. Я подбежал к нему, схватил на руки, но тут калитка распахнулась, и вышел высокий, угрюмый мужчина.

— Чего фулюганишь? — спросил он.

— Это наш пес, судовой, — сказал я. — У него медное кольцо на шее и медаль. Где они?

Ничего не ответив, мужчина захлопнул глухую дощатую калитку и с той стороны забора рванул за цепь. Бимка захрипел, я разжал руки, и пес взлетел на воздух. Слышно было, как он шлепнулся во дворе на землю, мужчина, пробурчав что-то, ударил его, и Бимка залился отчаянным собачьим плачем. Сжав зубы, я замолотил в калитку кулаками.

— Не фулюгань, — раздался со двора грубый голос. — Слышишь, моряк? Милицию кликну.

Мужчина по ту сторону забора опять загремел цепью, видно, укорачивал ее, чтобы Бимка больше не мог вспрыгнуть на сарай, а потом там все стихло, и я тихонечко позвал собаку. И Бимка отозвался мне жалобным лаем. Казалось, что он видит меня, и, осмотрев забор, я обнаружил в самом его низу дырочку от сучка. И в это отверстие Бимка глядел на меня страдающим карим глазом.

— Отдай собаку! — снова крикнул я, возвращаясь к калитке. — Эй, слышишь? Или продай!

— А скока дашь? — тут же торопливо спросил мужчина. Нет, он не уходил, а стоял у калитки и ждал. — Сто дашь?

— Хочешь часы? Отличные штурманские часы? — спросил я. Де было у меня с собой денег. Сто за собаку? Каков, а? Да и не имел я времени ходить взад-вперед.

— Суй часишки в щелку.

— Отдай собаку.

— Ты — часишки в щелку, а я — пса через забор.

— Держи.

XIII

Уж так получилось, что последняя главка в рассказе тринадцатая. А моряки ох как не любят эту цифру! Еще со времен парусного флота известно, что цифра «тринадцать» приносит морякам одни беды. Но ведь и в правилах бывают исключения.

— Скверный ты пес, — сказал я Бимке, когда он наконец-то вновь оказался на свободе. — Подлец ты. Таких часов из-8а тебя лишился!

Схватив за ухо, я его отвозил, как следует, и Бимка терпеливо перенес экзекуцию, а потом подпрыгнул, лизнул меня в лицо и понесся по дороге, а я зашагал за ним. Пели птицы. Небо синим парусом выгибалось над деревьями и крышами домов. На душе было радостно и празднично: бегай, лай, бесись, Бим! Прощайся с сушей: нас опять манит и зовет в свои неоглядные, тревожные и волнующие просторы океан.

Скажу вам всем: отправляясь в рейс, возьмите с собой собаку.

Об авторе

Иванов Юрий Николаевич. Родился в 1928 году в Ленинграде. Работал на Камчатке, много лет плавал на различных морских судах: промысловых, транспортных, экспедиционных. Член Союза писателей СССР. Автор двенадцати книг о путешествиях по нашей стране и зарубежным странам. Главная тема его произведений — человек и море. В нашем ежегоднике публикуется третий раз. В настоящее время работает над повестью о моряках «Дорогой ветров».

Бой был затяжным и жестоким. Теснимые на североафриканском фронте, немцы оборонялись. Австралийские солдаты, входящие в союзный экспедиционный корпус, залегли под шквальным огнем. В небе висели осветительные ракеты, прожекторы полосовали пространство между позициями противников.

Молодой австралиец Тэд Салливен прыгнул в еще дымящуюся воронку. Он лежал, уткнувшись лицом в песок, боясь пошевельнуться. По его лицу катились слезы, смешивались с песком, который комочками прилипал к небритым щекам солдата, Тэд вспомнил свой далекий дом в Австралии — небольшую ферму близ местечка Лайтнинг-Ридж, где добывают драгоценные опалы. Еще мальчишкой он часто копался в отвалах породы, надеясь найти пропущенный старателем камень. Потом он сам арендовал участок, выдолбил «нору», как называют старатели неглубокие шахты, в которых ищут камни. Месяца за два до призыва в армию Тэд напал на жилу и — о радость! — обнаружил опал достоинством более четырнадцати карат. Скупщики тут же предложили за него две тысячи фунтов стерлингов — целое состояние по тем временам, но Тэд не продал камень. «Пусть он будем моим талисманом и охраняет мое счастье», — решил он.

Салливен пошевелился в воронке, перекатился на левый бок и потянулся рукой к набедренному карману: здесь в засаленной тряпице у него хранился талисман — первый найденный им опал. Скрюченными от напряжения пальцами он развернул тряпицу, и на ладони вспыхнул камень, отражая бурю огня, который полыхал над головой солдата. Вспышки ракет, прожекторов, разрывов снарядов отражались в камне легкими, мягкими всполохами искр, похожими на раскаленные угли костра, светящиеся сквозь матовое стекло, Тэд долго смотрел на камень. Вспышки света пробегали по поверхности камня и, казалось, согревали руку. «Господи, — прошептал он, — если я останусь жив, вернусь в свою «нору», то всю жизнь проведу в ней. Сохрани только меня, господи».

Тэд уцелел в ту ночь, вышел он невредимым и_из других боев. А вернувшись в Лайтшшг-Ридж, сдержал обещание: разыскал свою старую «нору», обосновался в ней и с тех пор живет единственной надеждой — найти хотя бы еще один такой опал, чтобы обеспечить себя в старости.

Рядом с ним «нора» Рэя Найта, кряжистого мужчины лет пятидесяти с седоватой шевелюрой. У него низкие лохматые брови, широкие ноздри, густая борода.

Вот он стоит в небольшой выемке с непокрытой головой. Солнце жжет с такой силой, что, кажется, еще немного, и голова его задымится, а соседние стволы деревьев обуглятся. Но ему все нипочем.

«Вот эта самая дыра, где должен быть камень», — говорит он себе и титаническими усилиями продолжает долбить спекшуюся землю.

«Эта самая» — сколько их за его плечами? Сотни. А надежда не оставляет. Рэя, надежда найти «свой», тот самый опал, который «ожидает» только его, Рэя.

Три с лишним года назад он заглянул с семьей в эти места любопытства ради. Его отец совершенно случайно куском проволоки отковырял в отвалах небольшой опал, и с этого все началось. Теперь Рэй не знает покоя. Проволока по-прежнему служит ему орудием, но уже более совершенным. Из куска проволоки он выгнул Г-образный щуп, отыскал небольшую медную трубку, вложил в нее крошку опала — и прибор для «отыскания» сокровищ готов.

Сосредоточенный, покрытый испариной, он тяжело ступает по каменистой почве. Правая рука со щупом вытянута вперед, в левой — медная трубка с опалом. Как только щуп «повернется» в руке — стоп! Под ногами — «нечто», скрывающееся на глубине до двух с половиной метров. Выдолбив в этом месте яму и не найдя в ней ничего, Рэй отправляется дальше, нисколько не смущенный неудачей. Он верит, что его черед придет и тогда все лишения окупятся сторицей. Пока же приходится довольствоваться десятью долларами в неделю, которые ему исправно высылает жена, живущая на маленькой ферме. «Главное, — убеждает он себя, — это вера, упорство и терпение».

— Вот три парня, — говорит Найт, — нашли свое счастье, три простых фермера. А я, что, неудачник?

Он имеет в виду последнюю «опаловую лихорадку», которая вспыхнула весной 1971 года в сорока милях от Лайтнинг-Риджа. Три молодых фермера, копаясь в своей «норе», натолкнулись на необыкновенный опал — весом более 170 карат. Обработанному и отшлифованному цена ему — 170 тысяч долларов. Они назвали камень «Королевой Востока» и продали скупщику Джорджу Маранту за двадцать тысяч долларов наличными. «Гордость Австралии»— найденный в Лайтнинг-Ридже несколько лет назад камень — весил 225 карат, но продан был тоже по баснословно дешевой цене. Таковы уж здешние порядки, и на этом, разумеется, наживаются скупщики.

Находка фермеров всколыхнула всю округу. Буквально через несколько дней в Гленгарри, где был найден опал «Королева Востока» и обитало всего шесть человек, оказалось уже больше трехсот старателей. Копали повсюду, и несколько месяцев спустя стоимость извлеченных в этом районе опалов превысила миллион долларов.

В последние годы на долю Австралии приходится девяносто процентов международной продажи опалов — их экспорт превышает 10 миллионов долларов в год. Основные покупатели красивейших камней — Япония, Соединенные Штаты Америки, Западная Германия и Англия. Поставляют эти драгоценности главным образом старатели-одиночки, промышленное их производство фактически в стране не налажено. Ищут опалы в Андамоке и Кубер-Педи в Южной Австралии, Лайтнинг-Ридже в штате Новый Южный Уэльс, Чарльзвилле и Кунамулле в Квинсленде. С австралийскими опалами не могут конкурировать камни, добываемые в Мексике, Гондурасе и других районах.

Разновидностей опалов много, ценны же лишь некоторые из них. Древние римляне считали опал вторым по ценности после изумруда. В средние века его величали «камнем счастья». Были, правда, времена, когда его избегали носить, как камень, приносящий несчастье. Сейчас, конечно, подобным предрассудкам мало кто верит. Тот, кто понимает толк в драгоценных камнях, обязательно в свою коллекцию включит и опал.

В австралийском местечке Уайт-Клиффе, где я намеревался побывать, тоже добывают опалы. Оно расположено примерно в двухстах милях на северо-восток от Броукен-Хилла. Проехать туда можно разными путями, но лучше всего через Уилканию — до нее 120 миль от Броукен-Хилла по хорошей битумной дороге, а там грейдером вплоть до Уайт-Клиффса — в самом дальнем углу штата Новый Южный Уэльс. Зима здесь мягкая, выпадает много осадков. Зато летом свирепствуют песчаные бури, засуха! Растительность тут редкая. До недавнего времени здесь было царство кенгуру и австралийских страусов эму. Сейчас численность этих животных изрядно поубавилась из-за неограниченной охоты на них.

Захватив запас воды на три дня для однодневной поездки, мы ранним утром тронулись в путь с таким расчетом, чтобы в тот же день возвратиться в город. В Уилкании сделали небольшую остановку. Здесь живут преимущественно аборигены и несколько десятков белых. В руках последних и сосредоточена вся экономическая и административная власть. Подавляющее большинство аборигенов — безработные, живут на правительственные пособия. Вдоль дороги носятся ватаги детей — они подрабатывают, позируя редким туристам перед фотоаппаратом.

Работы нигде в округе нет. Да и неохотно аборигенов нанимают: они почти все неграмотны, какими-либо профессиональными навыками не обладают, к тяжелому физическому труду не приспособлены. Местные власти штата намерены создать сельскохозяйственный кооператив аборигенов в Уилкании. Но где взять для этого землю и денег?

— Так что это только идея, — сказал нам хозяин бензоколонки, который, как он выразился, сочувствует «або»[2].

Вокруг Уилкании раскинулся типичный австралийский пейзаж — равнина с редкими невысокими холмистыми подъемами. Чахлая поросль, и, чем дальше на север, растительность становится все реже и реже. Здесь начинаются владения каменно-песчаной пустыни. Вдоль русел пересыхающих дождевых рек вкрапления кустарникового эвкалипта, иногда попадаются бело-фиолетовые колокольчики, совершенно незнакомые жителям северного полушария. Запасами воды природа не балует эти края, как и страну в целом. На 60 процентах территории выпадает не более 300 мм осадков в год, а на остальных 40 процентах — и того меньше. Хотя, правда, есть места в необжитых тропических районах, где выпадает до 3500 мм осадков.

Положение усугубляется еще и тем, что под лучами беспощадного солнца испарение воды с поверхности почвы идет весьма интенсивно. И все-таки пустыня живет: нет-нет игуана скользнет через дорогу, внезапно — бог весть откуда! — появится ехидна или мелькнет рыжей искрой где-то на горизонте собака динго.

Двухчасовая езда от Уилкании до Уайт-Клиффса — это езда по раскаленной сковородке: все вокруг пышет жаром. Надейся на автомобиль, как на доброго копя, — вывезет. Вдоль дороги в Уайт-Клиффе тянется тонкая струнка телефонной линии, и где-то бегут над головой невидимые радиосигналы. Все же остальное в округе мертво, неподвижно.

Мы приехали в Уайт-Клиффе за полдень. На горизонте обрисовывались ярко-белые, прямо-таки ослепляющие своей белизной холмы. У их подножий, сбегающих к равнине, можно было различить дрожащее в мареве пятно. Когда мы приблизились, это оказался крохотный поселок, состоящий из десятка фанерных домиков и массивного приземистого здания пивного салуна. Оно господствовало над местностью, прочно встав на каменный пол пустыни, и, как мы безошибочно определили, было центром всей жизни поселка охотников за счастьем.

Воскресенье, три часа дня. На крыльце под навесом сидят группы мужчин, на столах батареи бутылок с пивом.

Появление машины с канберрскими номерными знаками вызвало оживление. Несколько человек подошли к машине и довольно сдержанно поздоровались. Я представился, последовала небольшая пауза, потом с разных сторон послышалось:

— Хэлло, приятель! Присаживайся к нам.

— А мы было приняли тебя за финансового инспектора из Канберры, который приехал, чтобы потрясти нас, — пояснил мне пожилой старатель в потертой шляпе моды еще 30-х годов. — Но только удивились, почему нас не предупредили. Обычно звонят по телефону хозяину салуна.

И впрямь в их края изредка заглядывает представитель власти, чтобы установить подоходные налоги. Как ни держат власти такую поездку в секрете, о приезде налогового инспектора старатели всегда узнают вовремя и тогда быстро снимают самодельную рекламу и всевозможные объявления, предлагающие по сходной цене опалы, перстни, клипсы, кулоны из драгоценных камней. Когда появляется инспектор, рекламная пестрота исчезает, все выглядит унылым, а сами старатели ходят хмурыми, жалуясь инспектору, что добычи никакой нет и они не в состоянии даже свести концы с концами.

Старатели — жуликоватый народец. Сегодня воскресенье. В этот день по закону штата продажа алкогольных напитков строго запрещена, все бары должны быть закрыты. А они сидят и спокойненько потягивают пиво. Закон не нарушен, он только обойден. Бар закрыт, в салуне темно, но сынишка хозяина — мальчуган лет тринадцати — продает пиво на вынос. Старатели разместились на крыльце и в коридоре рядом с салуном. Чуть что — скажут, что ящиками пива запаслись еще в субботу. Пойди докажи, что это не так.

Не выдержав духоты в автомобиле, ко мне присоединилась жена. Женщина в этих краях — редкий и почетный гость. Поэтому ее вторжение в святая святых мужчин не вызвало неприязни. Нас пригласил к себе за стол невысокий одноглазый паренек с непокорными вихрами. Ему было на вид лет двадцать пять. Манерно поклонившись, он представился:

— Даг Маккуайр, ирландец. Зовите меня просто Дагом.

Он принялся быстро составлять на пол пустые бутылки и водружать на стол полные из ящика, стоявшего рядом. Привстав с табурета, представился нам и Мэг Маккензи — художник-декоратор из Мельбурна, сухощавый, с тонкими чертами лица, темноволосый. Он хотел нам что-то сказать, но его перебил старатель лет шестидесяти.

— Это еще зеленая молодежь, — махнул он рукой в сторону одноглазого Дага и художника. — Послушайте лучше меня. Я Джордж Хайленд, вдовец, двадцать лет ковыряюсь в «норе». Это что-нибудь да значит.

Он положил на стол жилистые руки и, как бы разглядывая линии судьбы на ладонях, заговорил медленно, с одышкой:

— Двадцать лет — это что-нибудь да значит. Похоронив жену, подался сюда, в Уайт-Клиффс. Первое время ничего не мог делать. Сидел в «норе», смотрел в потолок и выл. Как шакал. Вы зелень, — он снова махнул рукой в сторону Дата и Мэга. — Вы вон побросали своих жен и примчались сюда в надежде разбогатеть, а я всю жизнь презирал деньги.

Хайленд запнулся и после небольшой паузы неожиданно предложил:

— Хотите я вам прочитаю стихи Бернса?

Лицо его преобразилось, взгляд стал одухотворенным. Он сжал кулаки и начал читать. Одно, другое, третье стихотворение. Я вслушивался в музыку слов, в проникновенные строфы поэта и поражался: в душах этих людей еще не все выжжено богом-долларом, осталось место и для высокого, благородного.

— Я понимаю тебя, Джордж, — заговорил Маккензи. — Я прежде всего художник, а уж потом старатель. Я неплохо жил в большом, шумном городе — Мельбурне. И у меня были деньги, много денег. Но ты мне объясни, почему мы все оказались здесь? Почему, когда мое кайло высекает металлический звук из породы и, значит, я наткнулся на жилу, меня начинает трясти как в лихорадке, голова идет кругом? И с тобой так бывало не раз. Ты вот это объясни.

— Когда я слышу это самое «дзынь», — заерзал на табурете одноглазый Даг, — я готов убить всякого, кто попытается помешать мне взять мой камень. Я становлюсь бешеным, а потом присяду на корточки и хохочу. От радости, от торжества над всем миром. Я добыл мой камень!

Он сказал слово «мой» с особым выражением, единственный глаз его округлился. В эту минуту Даг был страшен. Словно он действительно только что напал на «жилу».

К нашему столу подсело еще несколько человек, в том числе и старик в потертой шляпе. Беззубым ртом он потягивал пиво прямо из бутылки.

Тема, которую затронули наши собеседники, была, конечно, не новой.

— Ты, Джордж, расскажи лучше о Дэне Киндале, — обратился старик в потертой шляпе к Хайленду. — Он твой дружок. Двадцать три года подряд приезжает Дэн к нам в Уайт-Клиффе и за это время не нашел ни крошки опала. А ездит. И скоро опять появится. Вот что его сюда тянет, скажи мне?

Старик привалился плечом к Хайленду и уставился на него в ожидании ответа.

Джордж качнул руками стол, словно пробуя его на прочность, подумал немного и заговорил:

— Эту силу никто не знает. Она в камне. Можно только чувствовать, как она тебя притягивает, но объяснить ее невозможно.

Он обвел взглядом всех сидящих, будто вопрошая, удовлетворены ли они ответом. Потом хлебнул из бутылки и добавил:

— В море сирена чем моряка заманивает? Что же он не понимает, что он гибнет? Ан, надеется!

— На мой взгляд, главное тут в свободе, — вмешался Маккензи. — Я сам себе хозяин. Надо мной нет ни господ, ни понукателей.

— Вот! — вставил старик в потертой шляпе и направил указательный палец в грудь Мэга, словно дуло пистолета. — Вот они, он кивнул головой в нашу сторону, — сбросили у себя царя и теперь сами себе хозяева. Что пожелаешь, то и делай. Народ правит.

— Да нет же, — возразил Джордж. — Говорю вам — это непонятная сила, она в камне. А если Киндел не нашел ни одного опала, так что в том? Он надеется, а сила его манит.

— Нет, Джордж, свобода — вот в чем гвоздь! — не согласился Маккензи. — Когда я сижу в своей «норе», я господин. Захочу — отложу в сторону кайло и пойду к соседу поболтать. А завтра мне захочется, так я от темна до темна буду ковырять породу. И потом, я не раб вещей. Мне не нужно стремиться обязательно обзавестись домом, автомобилем, разным барахлом, чтобы щеголять перед соседями и сослуживцами. Здесь у меня только то, что необходимо: крыша над головой, еда, пара штанов и пиво по вечерам.

— А я, Мэг, мечтаю обо всем этом, — заговорил одноглазый Даг. — Вот найду свой камень, разбогатею, брошу все к черту и уеду куда-нибудь в Европу.

— Э-э, куда хватил! — скептически откликнулся Хайленд. — Что в той Европе? Давка, перенаселенность, плюнуть некуда. Был я и в других краях, помимо Европы. Нет, таких красок, таких просторов, такой надежды, как у нас в Австралии, нигде не сыщешь, разве что вот в России. Ты, Билл, правильно подметил, — Джордж кивнул старику в потертой шляпе, — русские — молодцы, они послали своего царя к дьяволу, и дело с концом. Теперь у них своя надежда, они верят в свое дело и потому счастливы.

— Ты прав, Джордж, — поддержал его Маккензи. — Ты говорил про силу в камне, так вот, надежда — она и есть та самая сила. Посмотри, сколько к нам на континент едет иммигрантов. И все надеются на счастье, на удачу. Они добрались уже сюда, до Уайт-Клиффса.

— Одной надеждой не проживешь, — усмехнулся одноглазый Даг. — Надо еще верить в себя, ух как верить! А потом надо браться за все, если хочешь, чтобы у тебя были деньги. Я вот ищу камень, строю дом для туристов, держу поросят и индюшек и ссужаю старателям деньги под проценты.

Глаз его засверкал, шея вытянулась, и он напрягся, готовясь парировать возражения.

— Знаешь, кто ты, — горячо заговорил Хайленд. — Ты — Кеван! Есть такой тип в книге Катарины Причард. Тот поганец на все был способен! Ведь давать старателям деньги под проценты — самое последнее дело!

— Это бизнес, мистер! — с издевкой ответил Даг. — Если у тебя к вечеру нет даже на стакан пива, чего тебя жалеть! В жизни надо быть сильным. Мы все тут люди сильные. Но кто-то посильнее других. Так почему я должен быть как все? Я — это я, и другого такого нет на свете.

Закатное солнце повисло над горизонтом, и его лучи косо ударяли нам в спину. Пивные бутылки словно засветились изнутри и отливали густым золотистым светом.

Джордж Хайленд предложил осмотреть его «дыру», которая служила ему и жилищем. Но Даг потребовал, чтобы мы шли к нему: он покажет свое хозяйство и шахту, где еще не вылущена небольшая жилка опалов. Чтобы примирить обоих, Маккензи предложил компромисс: сначала пойдем к Джорджу, а потом к Дату. Маккензи и Даг владели одной шахтой на паритетных началах.

От салуна до «дыры» Джорджа надо было с километр подниматься по склону холма. Тут зияли «норы», похожие на гнезда птиц на крутом речном обрыве. Это были неглубокие шахты, которые одновременно служили и жильем для старателей.

Когда-то в дни наивысших пиков «опаловой лихорадки» — в конце прошлого века и накануне первой мировой войны — население этих мест достигало пяти тысяч человек. Сейчас здесь едва наберется несколько десятков. Некоторые старатели живут с семьями. Жены заводят небольшое хозяйство — кур, поросят, индеек. Бог весть откуда они берут корм для этой живности. Сами-то питаются исключительно консервами. Электричества нет, вода для питья, стирки и других нужд дождевая или привозная.

Там, где есть женщина, вход в пещеру прибран, порог выложен кирпичом, дорожка посыпана белым песочком. Кое-где высажены цветы, деревца. У входов в «норы» одиночек обычно валяется всякий хлам: пустые бочки, старые тачки со сломанными колесами, листы ржавого гофрированного железа.

«Дыра» Джорджа находилась в центре верхней террасы. Отсюда открывался широкий обзор бесконечной пустыни. Внизу, у подножия холма, виднелось квадратное здание салуна, от него в два ряда, образуя короткую улочку, стояли несколько фанерных легких домиков. Один из них — школа. Ребятишек пятнадцать посещают занятия. Школа хорошо оборудована, освещается электричеством, установлены кондиционеры.

Заведующий, он же и единственный преподаватель школы, Кевин Энрайт, энергичный мужчина средних лет. Последние два года он преподавал в Лайтнинг-Ридже, где тоже добывают опалы. Но то ли это место ему не понравилось, то ли не сжился со старателями, его все время тянуло назад, в Уайт-Клиффе, где он работал ранее.

— В свободное время я ковыряюсь в «дыре», — рассказывает Энрайт. — Она у нас на двоих с почтмейстером Сирилом Икином. Худо-бедно, долларов на десять в неделю добываем. Это мое хобби.

Живет Энрайт в старом пульмановском вагоне, который по местным масштабам оборудован комфортабельно: есть электрический свет, газовая плитка и другие удобства.

Джордж подвел нас к краю террасы; и широким жестом обвел рукой горизонт.

— Вот мое царство, — сказал он с глубоким вздохом. Над красно-бурой пустыней висела тяжелая фиолетовая дымка. Лучи солнца, проникавшие сквозь нее, походили на полосы дождя, идущего где-то вдали, — Когда я стою вот здесь, на краю террасы, и вдыхаю запах пустыни, мне кажется, я, как Икар, поднимаюсь в воздух и парю над этими бескрайними просторами. А в летний полдень на горизонте гуляют миражи. Вдруг на поселок нахлынет гигантская прозрачная океанская волна. Это видение приходит из глубины веков. Ведь Уайт-Клиффе когда-то был дном океана. То вдруг поплывут какие-то фантастические птицы, такие же свободные и гордые, как старатели. Иногда пустыня подстраивает шутку: вдруг совсем рядом возникает город с небоскребами, зелеными парками, на улицах нет автомашин и мало прохожих — это свободные старатели наслаждаются жизнью.

Джордж долго еще говорил пылко, увлеченно. Но мы поняли, что миражи Уайт-Клиффса — это фантазия одиночки-старателя, несбывшаяся мечта о свободе и вольной жизни. Боль одиночества сквозила в каждом его слове, горечь за напрасно прожитую жизнь и неумение найти себя в чем-то другом, более полезном для себя и окружающих.

— Лет десять назад, — сменил Джордж тему, — я решил бросить старательство. У моего брата небольшая ферма, хозяйство. Поехал к нему. Дай, думаю, займусь фермерством. Не пошло. Едва выдержал месяц. Вся душа изболелась по этим вот местам, — и он снова сделал широкий жест. — Теперь прошу в мой дворец, — пригласил он и двинулся к своей «дыре».

Над входом двери висел кусок засаленного брезента. Привычным шестом Джордж нащупал на тумбочке у входа спички и зажег прикрепленную к стене свечу. Затем прошел на середину помещения и засветил вторую свечу, третья робко замерцала в самом конце «воры», где стояла кровать. Вдоль стены у скамейки стол, над ним полка с незамысловатой посудой и множеством консервных банок. Ими завален и весь стол. Напротив него в небольшой нише мы заметили керосиновый холодильник. Форсунка горела ленивым синим пламенем. Джордж вынул из холодильника несколько банок с охлажденным пивом, расчистил на столе уголок и поставил их на свободное место.

— Я больше не работаю в шахте, — заговорил он. — Это теперь только мое жилье. Я объединился со шлифовальщиком опалов, добываю ему заказы. Этим и живу. Заработки не бог весть какие, но на жизнь хватает. А самому добывать камень уже не под силу, годы не те. — Джордж открыл банку с пивом и сделал несколько глотков. — Сердце пошаливает. На днях меня консультировал по телефону врач. Сказал, какие нужны лекарства. А главное, приказал бросить пить пиво. Но если отнять у старателя еще и это, — он качнул в руке банку с пивом, — что же ему в жизни останется?

Он немного помолчал, бросил на стол пустую банку и потянулся за другой.

— Вот так и живу. Двадцать лет один, — голос его задрожал, на глазах навернулись слезы.

Судьба Хайленда — это судьба подавляющего большинства старателей-одиночек. К концу жизни у них ничего не остается: сумбурные воспоминания о редких находках, бесконечная погоня за призрачной удачей, отречение от всего, нередко и от семьи. Удел многих старателей на закате жизни — бродяжничество или богадельня. Редко кто сколачивает капиталец, чтобы сносно существовать в старости. Но кажется, старателей не пугает необеспеченность и неустройство, по существу они как бабочки-поденки: живут одним днем. Есть деньги — играют украдкой в туап, заключают пари на скачках, о которых передают по радио. А когда наступает безденежье, занимают друг у друга «до лучших времен» и сидят с утра до вечера в своих «норах» в поисках драгоценного камня. Когда кому-нибудь улыбается удача, ликуют все. Втайне каждый мечтает стать однажды героем дня, пройти по поселку, чтобы все поздравляли, расспрашивали о камне, покачивали головой от изумления и желали нового счастья. В такой день можно войти в бар и с порога крикнуть хозяину: «Эй, приятель, налей мне виски со льдом!» И все у стойки расступятся, пропуская счастливца. Что ж, старатель, пей свое виски, сегодня твой день!

Но такие дни в поселке все реже и реже. Все больше попадаются обманки, а настоящих опалов становится меньше, истощаются их запасы.

К хозяйству одноглазого Дага мы прошли, спустившись с холма, где обитал Джордж, на небольшое плато. Под косыми лучами солнца оно походило сверху на лунную поверхность, так как было сплошь изрыто ямами. Это старатели пробовали здесь свое счастье: выроют яму на глубину в три-четыре метра и, не найдя ничего, принимаются за новую.

Между ямами старателей ни дорог, ни тропинок. Джордж вел нас к Дагу извилистым путем. Пройдя с километр, мы приблизились к небольшому сарайчику, сбитому из кусков фанеры и гофрированного железа. Он прижимался к мини-террикону, возле которого зияла дыра — вход в шахту одноглазого Дага. У входа стояла ручная лебедка с железной бадьей для выемки породы, бочка с водой и небольшой ручной грохот. К сарайчику прилепилась изгородь, за ней на солнышке лежали два поросенка, горделиво прохаживались несколько индеек. Это и было хозяйство Дага. Сам он сидел в сарайчике на раскладушке, напротив него на ящике из-под пива пристроился Маккензи.

Старатели приветствовали нас как старых знакомых. Даг шустро выскочил из сарайчика нам навстречу, Маккензи притащил несколько бутылок с пивом. Мы кое-как расселись.

— Вот строю дом из пивных бутылок для туристов, — с гордостью заговорил Даг и рукой указал за угол своей конуры. — Доходное это будет дело. Одному мне пришло такое в голову. Да вот, посмотрите сами, — и он пригласил взглянуть на его необыкновенную стройку.

За углом сарайчика уже возвышались метра на полтора стены, сложенные из пустых бутылок. Ими была огорожена сорокаметровая площадь. Даг принялся пояснять.

— Вот здесь, — указал он рукой, отступив от входа шага на три, — будет камин, просторный и удобный. Туристы смогут посидеть вечерок перед ним. В этом углу, если мне дадут лицензию, будет бар. А в этом, — он показал на другой угол, — я устрою музейный уголок. В нем будут лежать инструменты, какими пользуются старатели для добычи опалов, образцы камня, может быть, и кое-какие украшения. Как идея? — обратился он к нам и, не дожидаясь ответа, продолжал: — На втором этаже будет две-три комнаты. Это для тех туристов, кто захочет переночевать. Они смогут осмотреть и шахту. Пятьдесят центов с человека — и пусть любуется на здоровье.

Даг возбужденно осматривал место своих будущих апартаментов. Чувствовалось, что он высказывает свою самую сокровенную мечту. Воображение рисовало заманчивое, обеспеченное будущее;

— Жену перевезу сюда. Она будет заниматься туристами, а я в шахте.

Он посмотрел на нас, ожидая одобрения. Все закивали головами: да, по местным масштабам было задумано с размахом. Только суждено ли сбыться этой мечте? Турист в этих краях особенный: на день-два, а то и на пару недель сюда приезжают, чтобы «добыть деньги», а не потратить их, попытать счастья в отвалах пустой породы. Кого потянет в такую глухомань сорить деньгами?

Мечта Дага походила на миражи Джорджа, но одноглазый старатель цепко хватался за более реальный бизнес и не полагался только на удачу добытчика.

С площадки «бутылочного дома» Даг повел нас к своей шахте. У грохота лежала деревянная длинная лестница. Он спустил ее в ствол шахты и полез первым. Шахта была неглубокой, сухой. Потолок и стены из плотного песчаника, белого, как известняк. Порода столь крепкая, что не нужно никаких креплений потолка. По коридору можно было идти в рост, и только в конце его расходились три низких ответвления. Освещали шахту несколько свечей, закрепленных на стенах.

— Когда я работаю в «кармане», — Даг указал на одно из ответвлений, — у меня горит только одна свеча. Надо экономить. Света одной свечи достаточно, чтобы обнаружить опал, если на него наткнешься.

Он дал мне огарок свечи и попросил посмотреть на темноватый шов в торцевой стене центрального «кармана». Это и была опаловая жила. Сантиметров сорок в длину, она ломаной линией тянулась по диагонали стены, едва различимая на общем фоне породы. Конечно, надо быть опытным старателем, чтобы обнаружить ее. Шов был не толще лезвия ножа.

— Врать буду камень завтра, — пояснил Даг. — Здесь его долларов на сто. Сегодня мы обмываем с Маккензи находку. Только придется караулить. Есть тут кое-кто из старателей, что шастает по чужим шахтам. Надо быть осторожным, да мы и не рассказывали еще никому.

Даг захотел показать, как следует извлекать камень из жиже. Он достал складной нож, похожий на садовый, и осторожно принялся расчищать поле с одного конца жилы. Жила была неглубокой — не более сантиметра. Освободив конец шва от обманки, прилегающей непосредственно к опалу, Даг поддел кончик жилы и надломил ее. Камень хрустнул, и небольшой темноватый комочек оказался на ладони Дага.

— Вот это и есть опал, — сказал возбужденно Даг. — Осталось снять до конца обманку, придать камню форму и отшлифовать. Такой камень стоит долларов десять.

Даг рассказал, что местные опалы имеют свою особенность: они белые, как сгущенное молоко, сквозь которое просвечивают раскаленные угли. Такой камень играет светом даже в тусклый день. Цельный камень из Уайт-Клиффса высоко ценится на рынке. Крошка же, как правило, сине-зеленого цвета, идет на изготовление дуплексов: тоненькую пластинку камня накладывают на цветной фон оправы и камень кроме своего цвета передает оттенок фона. Такие опалы идут на дешевые украшения.

Выбравшись из шахты, Даг показал нам, как искать опалы в отвальной породе. Он наполнил ручной грохот породой, сверху положил извлеченный из жилы опал и окунул грохот в бочку с водой. Смоченная влагой порода потускнела, а опал засверкал каким-то стальным блеском. Таким образом старатели промывают всю отвальную породу, чтобы не пропустить драгоценный камень. Труд кропотливый, глаз должен быть зорким, а вера в удачу непоколебимой.

Солнце скрывалось за пустынным горизонтом. Сумерки наступали стремительно. Надо было возвращаться к машине. Одноглазый Даг, Маккензи и Джордж решили проводить нас до салуна. Осторожно обходя ямы, мы начали спускаться вниз. Подошли к салуну. Его уже открыли, и там было людно. Старатели с любопытством разглядывали нас, молва — приехали русские! — быстро облетела поселок.

Хозяин салуна попросил подбросить до Броукен-Хилла одного из искателей опалов. Ему нужно было уже возвращаться в Аделаиду к месту постоянной работы. Он назвался Джоном. Познакомились. Джон был в подавленном настроении: его крепко надули в Уайт-Клиффсе. Две недели проработал бульдозеристом на разработках опалов открытым способом, но компаньон не заплатил ни гроша.

— Условия были оговорены неплохие, — пожаловался Джон. — Компаньон обещал мне двадцать процентов от выручки. Я две педели ворошил бульдозером породу, а он искал камень. Когда же срок прошел, компаньон заявил, что ни одного опала не нашел. Жулик. — Джон крепко выругался. — Они все тут жулики. А кому пожалуешься?

Машина выбралась на битумную дорогу к Уилкании и побежала веселее. Мы покидали Уайт-Клиффе со смешанным чувством. Только что прикоснулись к волнующей тайне добычи одного из красивейших камней, но нас поразили люди — те. кто добывает это сокровище. Каким же надо быть алчным, чтобы отдать всего себя поискам этого камня!

За всю историю поселка обогатилось не более десятка старателей, а загубили жизнь в погоне за призрачным счастьем — тысячи! Мгновенное обогащение! Вот что дурманит обывателя, как наркотик. Большинство старателей не сознает трагизма своего положения, а кто понял, все равно уже не в состоянии выбраться из этой трясины.

Если деньги — мерило жизни, то жизнь отдается деньгам.

Машина бежала в кромешной тьме. Свет фар отражался на серебряных листьях кустарника, росшего вдоль дороги. Кое-где на обочинах появлялись пятна выгоревшей от солнца травы. На ночную кормежку вышли кенгуру. Попадая в свет фар, они замирали у обочины и походили тогда на гигантских сусликов, посвистывающих у своих нор, стоя на задних лапах. Потом внезапно срывались с места и мчались во весь дух. Джон посоветовал снизить скорость. Эти глупые существа, напуганные автомобилем, вместо того чтобы мчаться в сторону, иногда бросаются прямо под колеса. При большой скорости такое столкновение грозит серьезными последствиями. Удивительные это создания — кенгуру. Киплинг в одной из сказок пишет об Особенном животном. Танцуя на зеленой лужайке в центральной части Австралии, оно попросило духов сделать его не похожим ни на какое другое существо, а главное, чтобы за ним всегда кто-нибудь гнался. И это Особенное животное по воле духов превратилось в кенгуру. Исполнились его желания, что же касается последнего, то оно стало роковым. Сейчас по всей Австралии за кенгуру гоняются в прямом смысле слова: бьют животное из винчестеров ради не очень-то ценного меха, на мясо домашним кошкам и собакам, для удовлетворения желаний любителей экзотической кухни — скажем, суп из хвоста кенгуру. Фермеры отстреливают животных, чтобы они не вредили посевам.

Власти десятилетиями смотрели спокойно на истребление этих редчайших животных. Закон капитализма — закон джунглей.

Кенгуру — осторожное, пугливое животное. Казалось бы, эти качества должны оберегать его от охотников. Да нет же вот! Любопытство, которое, по-видимому, сильнее инстинкта самосохранения, превращает кенгуру в отличную мишень.

Когда спугнутое стадо удирает от опасности, шансы поразить цель ничтожны. Еще нисколько прыжков, и, казалось бы, животные уйдут от преследователей. И тут-то срабатывает предательский механизм любопытства. Несколько кенгуру внезапно останавливаются, чтобы посмотреть, «что делают охотники». Этого мгновения достаточно. Пули настигают цель.

Кенгуру изображено на государственном гербе Австралии, в красивом застывшем прыжке оно красуется на самолетах международной авиакомпании «Квонтас» и внутренней авиалинии «Ти-эй-эй». Это животное символизирует собой весь континент.

Сегодня общественность страны бьет тревогу: нужно положить конец чудовищному и бессмысленному истреблению животных. Принимаются кое-какие меры. Ученые серьезно принялись за исследование проблемы — человек и кенгуру.

Они задумываются над тем, как развести кенгуру на культурных пастбищах. В штате Новый Южный Уэльс, например, на некоторых овцеводческих фермах пасутся вместе с овцами и кенгуру.

Пока мы преодолевали стодвадцатимильный путь от Уилканий до нашего мотеля, Джон ворчал и бранил Австралию.

— Ведь вот взять Новую Зеландию, — горячился он, — там нет ни ядовитых, ни хищных тварей. А здесь, спишь ли ты дома, купаешься ли в океане, всюду тебя подстерегает опасность. Вот, — начал он перечислять, — разные змеи, ядовитые пауки, которые заползают в дома, в океане в прибрежных водах обитают синие медузы-блюботтл. Купаешься — и вдруг сильнейший ожог. Значит, этих тварей прибило волной к берегу. А ядовитая «морская оса»? Это разновидность осьминога. Тело ее почти не видно в воде, а человек погибает от ее ожогов. А акулы?

Все, что рассказал Джон, — правда. Но он слишком сгустил краски: был огорчен неудачей в Уайт-Клиффсе и потому все воспринимал в мрачном свете. Страна великолепна, и животный мир ее уникален и изумителен.

Статистика дает другую картину. Нападение акул на купающихся — один-два случая в год. Что касается «морской осы», то и здесь положение не столь страшное: за прошедшие сто лет от ее ожогов погибло всего 70 человек. А ведь океанские пляжи Австралии растянуты на тысячи километров, и купаются миллионы людей. Что же касается змей и пауков, то они широко расселены по всему миру.

Наше путешествие подходило к концу. Около полуночи мы подвезли Джона к одной из городских гостиниц и через пятнадцать минут были уже в своем мотеле. В конторке горел свет. Хозяин не спал. Заслышав шум машины, он вышел во двор.

— Вернулись! — радостно приветствовал он нас. — Вот и хорошо! А я уж собирался утром звонить в полицию, начать розыск. С пустыней не шутят.

— Спасибо за заботу, но завтра с утра мы снова в путь. На этот раз на стойбище аборигенов — в Мутвинджи.

— В Мутвинджи? — удивился хозяин. — В такое пекло! Ну что ж, спокойной вам ночи и счастливого завтрашнего путешествия, — он удалился в свою конторку и прикрыл дверь.

Об авторе

Пономарев Леонид Семенович. Родился в 1926 году в селе Можайском Воронежской области. Окончил Московский государственный институт международных отношений. Член Союза журналистов СССР, работает в иностранной редакции ТАСС, журналист-международник. В качестве корреспондента ТАСС побывал в ряде зарубежных стран. Автор книги о США и многих статей в периодической печати. В нашем ежегоднике публикуется впервые. Сейчас работает над очерками из жизни аборигенов Австралии.

Я лежу, упираясь затылком в большой бидон с водой. Слева от меня свернулся в своем спальном мешке техник-геолог Володя. Во сне он ворочается, что-то бормочет.

Палатка крохотная. Ветер треплет ее, порывисто бросая на брезент крупные капли дождя. Вокруг ночь, ветер, пустынные склоны и никого, кроме нас. Километрах в десяти отсюда громоздятся какие-то конусы, удивительно похожие на вулканы. И это в южном Казахстане!

Мне начинает казаться, что я попал сюда совершенно случайно, едва ли не по волшебству.

Месяц назад я представлял свое будущее иначе. Ближайшие перспективы не были омрачены темными конусами подозрительных вулканов, а Казахстан был от меня на том расстоянии, которое отделяет его от Москвы.

— Приказ подписан, — сказал начальник производственного отдела. — С завтрашнего дня вы работаете у нас. Конечно, интересно собирать сведения о новой технике. Только не рановато ли оседать в канцелярии? Вы гидрогеолог, производственник. Я вот: недавно сел за этот стол, — он похлопал по нему. — Трудновато привыкнуть, тянет иной раз в поле.

Через пятнадцать минут, поделившись воспоминаниями о былых путешествиях, мы едва ли не подружились, и я уже мысленно был в полевой приаральской партии, которой предстояло выполнить интересные обзорные работы в пустынных впадинах, где предполагается вскоре создать водохранилище.

Времени в обрез. Утомительное чтение геологических отчетов. Безуспешные попытки не только понять, но и запомнить последовательность слоев, местные названия горизонтов и ярусов, геологическую историю района.

Под водопадом новых сведений я изнемогал, проклиная себя за то, что взялся за столь трудное дело. Мой коллега-гидрогеолог безжалостно топтал в моей душе ростки оптимизма:

— Типичная авантюра. Будем тыкаться во все носами, как слепые котята, и скулить. А в конце года нужно дать заключение: что будет, когда впадины зальют водой. С нас спросится за все.

Унылый тон никак не вязался с его внешностью: здоровяк, румянец во всю щеку, широкий шишковатый лоб, заставляющий вспомнить скульптуры древних греческих и римских философов. Может, склонность к философии неизбежно приводит к пессимизму?

Аэрофотоснимок был необычный. Это сразу бросалось в глаза. Никогда прежде мне не доводилось разглядывать подобных. На гладком сером фоне ярко выделялись ровные конуса… Ну конечно же, вулканы! Ничто другое и не могло прийти в голову. Настоящие вулканы с черными круглыми кратерами, крутыми склонами, натеками лавы, полукруглыми впадинками вокруг конусов.

Но откуда же вулканы в Казахстане? Что за «географические новости»?

Я вертел снимки и так и сяк. Взглянул на них через стереоскоп: конусы потянулись вверх, выявились совершенно отчетливо, и кратеры на вершинах чернели, как дула гаубиц.

— Братцы, — растерянно сказал я, — ерунда получается. Я тут вулканы нашел.

Наши геоморфологи Оксана и Дина переглянулись и фыркнули. Затем Оксана строго взглянула на меня сквозь очки и сказала низким грубоватым голосом:

— В Институте географии сказали, что здесь ходить опасно: провалишься в трясину.

— Да что эго такое? Честное слово, ничего путного в голову не приходит.

— Говорят, песок и пыль налипают там, где выходят родники. Или земля вспучивается оттого, что внизу напорные артезианские воды давят.

Наглядевшись вдоволь на аэрофотоснимки и убедив себя окончательно, что если уж конусы существуют, то и причину их возникновения найти можно, я неожиданно вспомнил термин, поразивший меня в одной из бегло просмотренных статей, — гидровулканы:.

— Братцы, — сказал я, — предлагаю окрестить эти прыщи на ровном месте гидровулканами. Аплодисментов не надо, слово не мной придумано.

— Можешь даже этикетки на них повесить, — г- любезно разрешила Оксана.

— Или каждому имя дать, — добавила Дина.

— Только их не хватало для полного счастья — мрачно заметил Валерий.

Я пытался вообразить вспучивание пластов под напором подземных вод и налипание пыли на влажную землю. Гидровулканы в моем воображении не получились ни в том ни в другом случае.

К имеющимся двум вариантам происхождения гидровулканов добавился еще один. Валерий сказал, что в Каракумах ему доводилось встречать в песках холмики с родниками на макушках… Специалисты объясняли эти образования выдуванием сухого песка. Влажный песок остается, а сухой уносится ветром прочь. Вот и все.

Чтобы открыть нечто новое, надо думать об этом постоянно, и за письменным столом, и за обеденным. Думать по пути на работу и направляясь домой. Тогда еще, может быть, что-то и придумаешь. И пусть Гарик говорит: «Старичок, не устраивай Академию наук. Вез этих пупырышков дел невпроворот». И пусть так же думают наши географы, утомленные составлением предварительных карт. И пусть посмеиваются техники, когда я недоумеваю по поводу происхождения этих проклятых гидровулканов. Нам необходимо разобраться со всеми «почему».

Но мы — производственники. Долго ломать голову над этой проблемой недосуг. Кроме больших и мелких организационных забот от нас, геологов и географов, требуется одна очень деликатная работа. Неспециалисту она может показаться странной, сродни ясновидению или пророчеству, уделом избранных. Я имею в виду предварительные карты. Мы составляем их до того, как побываем в районе работ по сотням аэрофотоснимков и топографических карт. У нас имеются выписки из статей и отчетов тех, что уже побывали в этих краях. У нас даже есть готовые геологические и прочие необходимые карты.

Гадание начинается тогда, когда мы пытаемся свести все эти разрозненные сведения воедино. На кромках карт, выполненных разными специалистами, не стыкуются слои горных пород, речные или озерные террасы, линии тектонических разломов. У природы такого «брака» не бывает. У людей бывает и похуже.

От облика района мы переходим к его недрам. И тут нашей интуиции предоставляется полная свобода, лишь бы подземная картина не противоречила очевидным особенностям поверхности, запечатленным на картах.

— Простите, что вы тут изобразили? — произнес начальник с немалым изумлением. — Вот эти нашлепочки с индексом «ги»?

Мы, исполнители, долго ломали головы, как нам быть с пресловутыми гидровулканами. Сами по себе они пока еще не более чем игра нашей фантазии. Их существование не доказано. Но ведь обнаружено какое-то явление природы, и мы обязаны его назвать и изобразить на карте. Затем следует новый вынужденный шаг: если географический объект изображен, должны быть у него геологические корни в прошлом и соответственно в недрах! Надо выделить особые отложения. Как их назвать?

Решено было именовать их гидровулканитами, присвоив латинский индекс «ги». И вот первое столкновение идей с действительностью.

— Отродясь этого «ги» не встречал, — сказал начальник. — А можно без него?

Мы стерли с карты все наши «ги», нисколько, однако, не сомневаясь в их необходимости. Такое двуличие — думаем одно, а пишем другое — граничило бы с низостью, если бы работа наша была научной и требовала обоснования и утверждения нашей собственной точки зрения. Но мы производственники и должны знать свое место: в одном ряду с инженерами-гидротехниками, гидрологами, плановиками, экономистами. Мы все должны двигаться дружно, сообща, понимая друг друга. А если кто-то выдумает нечто оригинальное, но к делу не относящееся, то уж пусть лучше Потерпит, помолчит, пока мысль не созреет до такой степени, чтобы она могла дать практическую пользу.

Вагон чуть покачивался под перестук колес. С третьих полок свисали непомерной длины брезентовые скатки, пухлые колбасы спальных мешков, лямки рюкзаков. Мы, все восьмеро, сидели в одном купе.

Гарик, расстегнувши ворот, артистично повел пальцами по струнам гитары и запел, вдохновенно закрывая глаза и чуть картавя. Коля — художник, завербовавшийся к нам в рабочие, — обсуждал с умудренным опытом Володей какие-то геологические премудрости. Второй наш техник, Сева, без устали рассказывал о своих необычайных приключениях на Севере. Валерий философствовал об избытке в геологии фантастических гипотез, среди которых трудно отыскать истину.

Беседуя в тесной клетушке купе, мы постоянно возвращались к производственным темам: говорили о гидровулканах, геологических несуразностях на предварительных картах, будущем водохранилище и самом проекте переброски вод северных рек в засушливые районы Средней Азии и Казахстана.

А поезд все бежал на восток, и сыпал осенний дождь из низких туч, и не хотелось выходить на пустынные платформы на остановках.

…Утром мы попали в лето. Лучистое солнце расцвело над дальним степным горизонтом. Начался Казахстан…

До сей поры при слове «пустыня» воображение мое услужливо предлагало хрестоматийную картинку: желтые песчаные волны, воспаленно-красное солнце, караван верблюдов. Конечно, я знал, что пустыни бывают разные, песчаные только частный случай, а уж верблюды и вовсе не обязательная деталь пустынного пейзажа. И все-таки «пред солнцем бессмертным ума» не хотели меркнуть детские представления. С каким-то тайным торжеством увидел я песчаные холмики с чахлой травой и Первого надменного верблюда. Его подгонял молодой казах, оседлавший мотоцикл…

Ярко-голубая полоска Аральского моря блеснула нам издали. Поезд равнодушно обстучал по пологой дуге один из морских заливов, и вскоре Арал пропал будто мираж.

Еще недавно море вплотную подходило к железной дороге. В память об этом времени сохранились обширные плоские низины. Море мелеет. Ученые размышляют о причинах этого, словно врачи у постели больного. Какое подобрать лекарство от болезни?

План переброски части стока сибирских рек на юг, в зону пустынь, — это как бы реализация идеи справедливости: взять воду там, где ее излишки, и перебросить туда, где ее не хватает. Идея-то хороша. Но что принесет ее осуществление?

Географов и геологов принято считать первопроходцами. И это отчасти верно, если иметь в виду именно первые хождения. Однако впереди геологов и всех тех, кто начинает конкретные разработки, незримо проходят теоретики и проектировщики, предваряющие своими мыслями и схемами реальность. Они обладают неким опережающим зрением, позволяющим воображать каналы, шлюзы, плотины, водохранилища там, где сейчас распласталась пустыня.

Мощь техники способна превозмочь все трудности, связанные с великими перестройками. Но это бездумная сила, подавляющая, крушащая природную среду. И за первыми громкими победами, как верно заметил еще Энгельс, следует полоса трудностей и неудач, связанных с непредвиденными последствиями таких побед. Победы над природой порой опаснее поражений.

Инженеры-геологи и географы помогают находить гармонию между искусственными инженерными сооружениями и их естественным окружением, главным образом горными породами, подземными водами, физико-геологическими процессами и явлениями…

Я стоял у вагонного окна, глядя на равнину, на облака, белеющие у горизонта, словно снежные вершины гор, на реку Сырдарью, берега которой были пустынны.

Возле меня появился невысокий человек с грустными голубыми глазами, как бы отражающими ясное, чуть вылинявшее небо.

— Жарища здесь летом страшная! — сказал он.

— Вот проведем с севера канал, будет прохладнее…

— При чем тут канал?

— Где вода, там и зелень, сады, прохлада.

— А вы в окно поглядите.

И тут я сообразил: передо мной течет широкая река. Много воды. А садов нет. И никаких деревьев вообще. Даже просто зеленой травки не видно. Только какие-то корявые кустики.

— Вода в пустыне не проблема. Труд человека — вот самое главное, — сказал мой собеседник после паузы.

— Так ведь без воды «и не туды и не сюды», — ответил я.

— Вода разная бывает. Собираются ее сюда с севера по каналу провести. А ее тут и без того полно. Только подземной. Взгляните-ка.

Наш поезд постукивал по стрелкам. Возле домика разъезда торжественно стоял казах-железнодорожник с большими усами, в красной фуражке и с зеленым флажком в руке. Невдалеке два ослика нехотя пили воду из озерца. На берегу озерца торчала труба, из которой непрерывно хлестала вода. Видно, геологи пробурили тут скважину и встретили под землей пески с артезианскими водами.

— Уж не геолог ли вы? — спросил я.

— Бухгалтер геологической экспедиции.

— И вы сомневаетесь, нужен ли канал?

— А во сколько миллиардов рублей обойдется он?

— Пользы будет намного больше.

— Да ведь сами понимаете, в здешних местах вода сильно испаряется. За каналом нужен хороший присмотр, а то около него появятся болота и солончаки.

— Между прочим, — возразил я, — вода из канала пойдет и в Аральское море. Оно же высыхает.

— Ну и пусть, — сердито сказал бухгалтер.

— Вот так раз!

— Прежде надо подсчитать, что выгоднее: спасать его или махнуть на него рукой.

Я не смог ему ответить. Мне не приходило прежде в голову, что можно вот так запросто махнуть рукой на море…

А верно, какая уж особая польза от этого моря? Лежит оно тут в пустыне, смотрят в него синие небеса, плывут по нему редкие облака-парусники, чайка выписывает над ним пологую кривую своим изломанным крылом… А может быть, у моря цена особая, не исчисляемая в рублях?..

Когда много раз видишь одно и то же, появится либо любовь к привычным образам, либо отвращение. Пока еще мне наш район не надоел. Особенно гидровулканы. Они разные. Кажется, я начинаю узнавать их «в лицо».

Вот их целая группа. У каждого черный кратер на макушке. По склону этого холма отчетливые потеки. Они тянутся к плоскому такыру и переходят в белые, как бы заснеженные, пятна солончаков. Соседний вулкан крупнее, заметнее. Его опоясывает подкова темного солончака, возможно понижение. Вокруг настоящих вулканов тоже бывают кольцевые впадины: породы извергаются на поверхность, а участки, откуда они вытекают, проседают. Но почему и здесь понижение?

Четыре конуса выстроились ровненько, будто по линейке. У одного сбоку темнеет пятнышко. Крохотный холмик, лужица?

В стороне возвышается крупный холм без озерца на вершине. Он ровный, конусообразный. Пожалуй, тоже гидровулкан. Невдалеке от него тянется целая гряда: то ли стоят вплотную несколько вулканов, то ли один многоглавый.

Каждый холм — загадка. И все они тоже загадка.

Они сгруппированы примерно в одном месте, на площади около ста квадратных километров, полосой, вытянутой с юго-востока на северо-запад. Справа от нее — обширнейший такыр. Слева — гряды высоченных песчаных холмов.

Если взять карту еще более мелкого масштаба, как бы взглянуть на территорию с большей высоты, станет видно, что и полоса песков, и зона гидровулканов, и огромный такыр находятся в гигантской впадине.

Впадина называется Мынбулак — тысяча родников.

Как образовалась Мынбулакская впадина? Когда? Почему ее склоны поднимаются в виде гигантских ступеней? Почему чередуются полосы песков, гидровулканов и такыров? Откуда берется вода на вершинах гидровулканов? И что же в конце концов такое — эти холмы?…О, великое искушение задавать вопросы!

В Мынбулакской впадине проектируется водохранилище. Кажется, самое большое в мире. Так или нет, уточнять не хочется: приятно думать, что работаешь на самом большом в мире объекте. Сюда, возможно, прибегут воды северных рек и после недолгой остановки двинутся далее на юг.

Проектировщики поставили перед нами практические задачи: выяснить устойчивость склонов, учесть возможность утечки воды в чашу и борта водохранилища, выделить участки заболоченности. Никто не просит нас углубляться в теории, задавать себе замысловатые вопросы. Мол, если потребуются теоретические разработки, пригласим ученых: кандидатов наук, профессоров, академиков. А вы занимайтесь своим конкретным делом.

Но можно ли толково решить наши задачи, пока остаются непонятными впадины? Мы должны читать ландшафты, как страницы книги, понимая глубинный подтекст, геологическое строение: последовательность пластов, трещиноватость, количество и состав подземных вод. Кто-то, может быть, думает, что все это можно выяснить без лишних размышлений, в соответствии со стандартном методикой изысканий? Пусть попробует!..

Ребята составляют список необходимых продуктов. Коля предлагает:

— Ящик минеральной. Запас.

— Тяжело, — возражает Володя. — И мало.

— А мы в Сибири, — выпаливает Сева, — возили четыре ящика с шампанским. Там не было минеральной.

Мы сидим на скамеечке у небольшого здания. На нем надпись: «Аэропорт Джусалы».

Впереди ровное, как стол, поле. Это аэродром. Вокруг точно такое же ровное поле с редкими пучками сухой травы, как будто все вокруг — сплошной аэродром. Это пустыня.

В стороне, возле колючих кустов, бродит лохматый верблюд, очень ленивый и важный. Он медленно поднимает свою голову и смотрит на нас так, будто ради него находятся здесь и дом, и аэродром, и пустыня, и мы.

В небе тарахтит АН-2. Верблюд на него не реагирует: экая, мол, невидаль. А нам пора…

Самолет легко качается от ветра, как воздушный змей. Внизу все та же ровная поверхность зеленовато-серого цвета. По ней из конца в конец тянутся двойные полосы — следы автомашин. В пустыне легко прорвать покров растительности: он тут очень слабый. И тотчас обнажаются сухие пески. Растения пустыни научились переносить и летний зной, и сушь, и зимние холода, но перед грубой техникой они беспомощны.

Мне приходилось летать над тундрой. Там слишком много воды и мало солнечного тепла. И там тоже очень хрупкая растительность. Ей не страшны лютые морозы и ветры, но стоит только проехать машине или трактору, как остаются глубокие полосы на долгие годы.

…Самолет постепенно набирает высоту. Впереди открывается бескрайний котлован. Обрыв. Самолет ныряет вниз. И мы летим в Мынбулакской котловине, где вполне может уместиться Москва со всеми своими пригородами.

Впадина напоминает гигантскую сковородку, на которую кто-то набросал глины, песка и всякой всячины, а теперь поджаривается это сверху солнышком.

Под правым крылом самолета земля красноватая, под левым — зеленоватая. Справа — глины, слева — пески. Сто миллионов лет назад здесь всюду накапливались пески. Через пятьдесят миллионов лет пришло море и отложило слой глин. А затем земля тут раскололась, очень медленно конечно, и древние пески снизу поднялись наверх, а более молодые глины несколько опустились. Теперь они лежат бок о бок, соприкасаясь по плоскости разлома.

Обо всем этом мы читали в геологических отчетах, и разлом нанесен на карту.

Место для нас интересное и заставляет тревожиться: вдруг по таким разломам и трещинам вода из водохранилища начнет уходить под землю, как из дырявой миски? Это предстоит выяснить нам.

Внизу древние пески времен динозавров. Мы углубляемся медленно в прошлое, как бы совмещая текущую грань настоящего с миллионами давно угасших дней, оставивших нам и эти слоистые толщи пород, и равнины, и горы.

Серые застывшие волны впереди. Песчаное бурное море! Гряда сменяет гряду. И не видно нигде голых барханов. Везде растения, но только серые, сухие. Возвышаются корявые кусты саксаула.

Растительность на песчаных холмах негустая, и все-таки корни растений скрепляют пески, не давая им рассыпаться и передвигаться под ветром. Как бы еще удалось так цепко обхватить эти холмы, удержать сыпучие горы песка? Даже с помощью нашей могучей техники сделать это почти невозможно.

Кто-то закричал: «Сайгаки!» По такыру мчалось несколько десятков животных, похожих сверху на коз или оленей. Они были напуганы треском мотора и неслись сломя голову.

Вскоре показался такыр без конца и края. По нему тут и там мчались стада сайгаков. Сотни, тысячи животных. Поднимали клубы пыли, сбивались в кучи, бросались врассыпную. Ну и пустыня! Она словно вся ожила и двинулась под ними. Никто из нас никогда не видел столько диких животных, а ведь нам приходилось бывать и в тундре, и в тайге, и в горах.

Кончился такыр. Внизу холмики. Гидровулканы! Смотрю на них, как на давних знакомых. Почти у каждого на макушке лужица и торчит хохолок из тростника. Действительно, тысяча родников. А самолет торопится дальше, и гидровулканы пропадают в сером мареве у горизонта.

Перед нами вырастает высокий обрыв. Кончилась Мынбулакская впадина. Самолет взмывает вверх.

Быстро опустилась ночь, и опять ярко сверкают звезды. А когда отойдешь от дома и посмотришь по сторонам, то видишь, что там и сям мерцают огни. Это электрические созвездия поселков. И кажется, вся здешняя пустыня заселена, кругом люди и машины.

А когда опять взойдет солнце, станет видно, что все-таки в пустыне безлюдье и здесь еще много надо поработать.

Совхоз, где расположена наша база, стоит на берегу Сырдарьи. По берегам реки глина и кустики, редкие корявые деревья. На тропинках и просеках по щиколотку пыли, словно все усыпано пушистым желтым снегом.

Невдалеке от нас живут рабочие совхоза. Вчера двое из них предложили:

— Поехали рыбу ловить.

— А чем?

— Возьмите мешок. И ладно.

— Это что же, мешком будем ловить? — сострил Сева. Но рабочие только улыбнулись.

Наша машина как раз отправлялась в город. Мы. поехали прочь от реки по пыльной дороге. Вокруг только сухая трава.

Вдруг один из рабочих сказал:

— Стой. Мы вылезаем. На обратном пути захватите.

Четыре рыбака с двумя мешками остались посреди пустыни, а мы поехали в город.

Возвращались часа через два. На дороге нас уже поджидали четверо рыбаков с мешками, полными рыбы.

Оказывается, невдалеке находятся рисовые поля. Их заливают весной; водой из реки по каналам. А когда осенью воду спускают, в лужах остается много рыбы. Ее надо вытаскивать из ила и бросать в мешок.

Вот так пустыня! И песка не видно, и рыбы полным-полно, и возле воды голо, если не поработают здесь люди, а там, где сверху земля совсем сухая, под ней залегают пласты песка, в которых так много воды, что она готова брызнуть фонтаном.

Меня окликнул Коля:

— Мы чудовище принесли, звероящера. Пасть — во!

И он показал, растопырив пальцы и соединив кисти рук, какая пасть.

Я подошел туда, где сидели на корточках наши ребята, и увидел банку из-под варенья. В банке сидела ящерка величиной с мизинец. Голова у нее была огромная для такой крошки — с ноготь большого пальца. Миниатюрное чудовище возвращало нас в далекое время, когда и в помине не было людей, а в жарких пустынях и дремучих лесах бродили ящеры величиной с трехэтажный дом. Они тяжело ступали своими трехпалыми лапищами, громко сопели и ломали деревца, как хворостинки.

Наш отряд с грудой вещей на коричневом паркете такыра. Протираем глаза от пыли, поднятой улетевшим самолетом.

Невдалеке шуршит высоченный тростник. По берегам болотца растет ярко-зеленая трава. Возле насыпи из трубы щедро хлещет вода. Рядом на пологом холме возвышается двухэтажный дом с метеорологической мачтой.

— Цивилизация, — весело сказал Николай. — Даже флаг повесили к нашему приезду.

Вода из трубы оказалась солоноватой. Нам надо было перебираться к метеостанции. Согнувшиеся под тяжестью ящиков, палаток, рюкзаков и мешков, мы уподобились трудолюбивым муравьям. Ноги вязли в песке. Тащить приходилось вверх, на холм. Расстояние было немалым — полкилометра.

У вершины холма бил родник — голубая лужица в изумрудной оправе травы. Мы решили устроиться неподалеку.

Вскоре на площадке поднялись четыре палатки, а чуть в стороне задымился костер.

Утром мне пришлось вставать первым — начальник пусть волнуется за работу! Разжег костер, разбудил дежурного.

Солнце только еще заглянуло в Мынбулакскую впадину, резко прочерчивая контуры оврагов на склонах. Гладкий такыр залоснился под косыми лучами. А дальний западный склон вдруг замерцал ярко, словно там замигали тысячи электрических лампочек. Я замер в замешательстве, пытаясь постичь источник этого блеска. Непостижимо!..

— Может быть, мы поселились на гидровулкане? Недаром же холм и родник на макушке! — предположил я за чаем.

Географы дружно запротестовали. Они были уверены, что холмы эолового происхождения.

— Не обязательно, конечно, гидровулкан, — отозвался Валерий. — Но и не исключено, если он древний.

— А на севере мы раз залезли на ледяной бугор, а он ка-ак… — начал Сева.

— …Поедет! — закончил Володя.

— А эти вулканы взрываются? — спросил Коля.

— Мы вчера шурф копали на склоне, — сказал Володя. — Там слоистость была косая: песок, пыль, немножко глины. Что бы это значило?

— Ветровые наносы, — дружно сказали географы.

— Гидровулканиты, — определил я.

— Не слишком ли лихо? — отозвался Валерий. — Слово придумал, ну и что?

…Вечером в лагерь ворвался ветер. Он выбросил золу из очага, поднял вихляющий столб пыли, закрутил его штопором и грохнул оземь. Палатки с шумом захлопали, как испуганные птицы крыльями.

Медно-красная луна мчалась по небу, пробивая тонкую кисею мглы. Мела поземка, бросая горстями песчинки.

Мы с Володей прошли по лагерю, проверяя прочность колышков и веревок. Хуже всех поставлена палатка наших рабочих. Я хотел разбудить их и заставить переделать. Володя отговорил:

— Это они не от лени. Просто еще не обвыкли.

Весь следующий день ветер не унимался. Мы набивали песком брезентовые чехлы от спальных мешков и придавливали ими изнутри углы палаток. Мы были готовы к самуму.

…А утром ветер угомонился. Я выглянул из палатки. Прямо напротив меня освещенный утренним солнцем медленно плыл над песчаными грядами ковер. На нем, скрестив ноги, сидел пожилой казах в барашковой шапке.

Сказка продолжалась несколько минут. Я пытался убедить себя, что сплю, что лежу в мешке, что выдумываю наяву. А человек на ковре плыл и плыл, мерно покачиваясь, пока не поднялся повыше над гребнем песчаной гряды. Оказалось, ковер покоится на площадочке между горбами верблюда.

Дальний западный склон блестел ярко, будто выложенный зеркальцами. Мы шли прямо к этим бесчисленным маякам по ровному, чуть потрескавшемуся такыру. Огоньки на склоне переливались, как звезды в безлунную ночь.

Любопытство наше усиливалось с каждым шагом. Наконец мы почти перешли на бег…

Весь склон был усыпан большими и малыми кристалликами и пластинками гипса. Они валялись на земле, как рассыпанные в спешке драгоценности.

Вот и разгадка! Как бы не так! Напротив, загадка усложнилась. Откуда взялись все эти пластинки и кристаллики? Мы долго ломали головы, но ничего путного не могли придумать.

Некоторые кристаллы встречались в лунках, образуя прекрасные каменные розы. Возможно, в лунках накапливается вода — дождевая или снеговая — и под солнцем на ветру быстро испаряется? Каждый раз из воды выпадают крохотные кристаллики гипса. Так может продолжаться сотни, тысячи лет. Природа не знает начала и конца. Она никуда не спешит. Постепенно вырастают гипсовые цветы. Порой они такие крупные, что не всякий поднимешь…

Но ведь для их создания необходимо так много воды!

Обилие гипса — у подножия склона, на откосе — меньше. Большинство кристаллов и пластинок лежат Как битое стекло, бее всякого порядка.

Конечно, мы пришли к склону не за яркими звездочками. Нам надо выяснить, как будут себя вести эти слои глин и песков, когда здесь образуется огромное водохранилище. Ветер, беспрепятственно скользя над водой, обретет здесь большую свободу. Тяжелые волны будут бить в берега, увлажненные глины потекут вниз по склону, гипс растворяется, он ведь сейчас цементирует слои. Возможно, за первыми оплывинами последуют огромные оползни, вовлекающие в движение миллионы кубометров пород…

Дьявольски хочется знать, откуда взялись на склоне все эти гипсы? Проклятое искушение задавать вопросы…

Прилетел Гарик. Спрыгнул на землю, развел руками и, приятно картавя, произнес:

— Прелестная бамбуковая роща. Старички, желаю здесь навеки поселиться!

Но у него дела организационные, задерживаться некогда. Мы поднялись в лагерь, выпили с летчиками чаю, посасывая сгущенку из банок. Обсудили кое-какие геологические вопросы. Говорили и о гипсовых россыпях. Наконец Гарик сказал:

— Все нормально, очень рад. Завтра полетите в маршрут. Полетите, как птички, без заботы и труда.

…Мы с Володей блаженствуем в самолете. Впереди, за грядами невысоких холмов и лепешками такыров, нас ожидают гидровулканы.

Летчики возвращают меня к суровой действительности. Надо успеть до выгрузки заполнить пять заявок и уточнить маршрут, чтобы нам не петлять над Мынбулаком.

Самолет тарахтит, как трактор, — маленький трудяга, небесный пахарь. Тень от него бежит впереди нас по земле. Заявки заполнены, можно уточнять с летчиками маршрут. Под нами мчатся по такыру стада сайгаков, клубы пыли показывают направления их бега.

Из желтой мглы на краю такыра выступили темно-коричневые конусы вулканчиков.

Летчики полетели к ним и стали снижаться, выбирая посадочную площадку. Самолет то опускался до самой земли, то вновь взмывал вверх.

Неожиданно мне в голову пришла мысль: а что, если во всей этой впадине полным-полно гидровулканов? В одних местах они открыто выпирают вверх, в других — присыпаны песком. Сверху видишь сплошные пески, а в действительности это просто старые гидровулканы, как бы потухшие..

Тем временем, не сумев приземлиться среди вулканчиков, мы, словно подхваченные порывом ветра, отпрянули в сторону и, описав огромный круг, опустились на плоскую вершину невысокой горушки. Мотор замолк, но самолет продолжал покачиваться. Дул сильный ветер.

Мы выгрузили свои вещи. Летчики улыбнулись нам на прощанье. Самолет взмыл почти без разбега.

Вершина была такой плоской, а ветер так старался сдуть нас с нее, что не было никакой охоты долго размышлять. Мы взялись за лопаты и первым делом выкопали углубление. Вторым делом вспомнили, что забыли взять для палатки колья. Ведь здесь и веточку-то не всегда найдешь. Пришлось вместо кола использовать лопату.

Ставить палатку на сильном ветру — не очень большое удовольствие. Она так и норовит отшлепать тебя, вырваться и превратиться в птицу. Мы придавили ее изнутри баком с водой. Стали натягивать веревки, а тут у палатки начали отрываться лямки по углам. Одним словом, намучились. Как приятно после всех трудов забраться в уютную, тесную брезентовую конуру, на которую снаружи наваливается холодный ветер.

Когда читаешь или смотришь кинофильм о геологах, можно подумать, будто им только и дела, что переносить всякие трудности, мерзнуть или жариться на солнце и вообще вести жизнь дикую и полную опасностей. Но мы сюда приехали вовсе не за тем, чтобы бороться с трудностями. Они нам мешают работать. Плохо, что кто-то на фабрике сшил непрочную палатку, кто-то не смог придумать более удобной ее конструкции.

На карте в десяти километрах от того места, где мы сейчас находимся, отмечены два родника. Нужно выяснить, откуда взялись они среди безводных склонов и какая в них вода.

Мы два часа бродили по голым, пустынным склонам и не отыскали никаких родников. Небо нахмурилось, стал моросить дождичек. Пришлось поскорее возвращаться: в темноте еще не найдешь своей палатки.

Очаг у нас вышел нескладным: мало огня, много ветра, дыма и. слез. Раскочегарили паяльную лампу. Было темно, и мы наугад лили в кастрюлю воду и сыпали гречневую крупу.

Каша получилась отличной! Съесть пришлось все до крупинки, быстренько вымыть кастрюлю и заварить кофе. Мы забыли захватить с собой чайник, и от этого хозяйственных хлопот прибавилось.

Я лежу в палатке, держа под мышкой тускнеющий фонарь, и записываю дневные впечатления. События не укладываются в хронологическом порядке, врываются давние воспоминания, и мне не хочется их отстранять.

От порывов ветра палатка норовит взлететь, как грузная птица. С брезента сыплется водяная пыль. Сквозь стук дождя и шлепанье брезента чудится какое-то фырканье, шаги, храп. Я представляю, как рыхлеют и текут по склону глины, как налипают они на сапоги.

Мы далеко от гидровулканов, и ночлег наш неуютен. Не лучше ли завтра собрать пожитки и двинуться к лагерю своим ходом, не дожидаясь самолета? Пятьдесят километров — расстояние не столь уж огромное, даже если шлепаешь по грязи.

А дождь не утихает, ветер нервно теребит палатку, Володя стонет, ворочаясь в своем мешке.

Утро сырое, промозглое. Обсуждаем с Володей мой план. Он соглашается — лучше идти. Если такая погода заладит на неделю, летчики могут и не прилететь. Разумнее всего двигаться к лагерю. И работу свою попутно выполним, пересекая район гидровулканов.

Володя остается собирать наши пожитки и готовить обед. Я иду в маршрут, бренча пустыми бутылками в рюкзаке. Надеюсь отыскать родники. Володя не напоминает мне, что идти одному — грубое нарушение техники безопасности. Но ведь недалеко. А если вдвоем — будет потерян день. При такой погоде и неопределенности нашего, положения это весьма существенно.

Склоны липкие, сапоги тяжелеют после первых шагов. Но дождь перестал, есть надежда, что на ветру грязь подсохнет и мы потащимся к гидровулканам посуху.

Впереди лощина. Она поворачивается, распахивается все шире, открывая обширную долину. И вдруг вся долина приходит в движение. Сначала ближний склон, затем дальние. Темно-желтые, серые, коричневые склоны деформируются, будто кожа чудовищной рептилии.

Я останавливаюсь пораженный. Да это же сайгаки! Невдалеке, подпрыгивая, улепетывают зазевавшиеся. Волна паники прокатилась по долине, и тысячи животных, нашедших здесь убежище от непогоды, двинулись прочь.

Спускаясь в долину, я вижу причудливые петли сухого русла, а в нем — ямки, выбоины, некоторые до полуметровой глубины. Бесчисленные следы сайгаков. На дне ямок лужицы. Так сайгаки добывают в пустыне подземную воду…

Родники я все-таки отыскал. Земля тут вспучена, кругом рыхлая влажная глина и следы ручейков.

А если именно так рождаются гидровулканы? Под слоем глины залегает песок, содержащий артезианскую воду. Вода стремится пробиться вверх. Там, где ей это удается, глина вспучивается, трескается, через нее пробиваются снизу роднички. Вот и получаются вулканчики.

Вернувшись из маршрута по рыхлому и липкому склону, я чувствую удовлетворение. Мы наскоро обедаем, оставляем в палатке записку летчикам, и навьючившись, двигаемся на запад.

С вершины нам открывается впадина, голубая и слегка дымчатая. Отсюда кажется, что наши гидровулканы, темнеющие вдали, как толпа гномов в колпаках, находятся где-то далеко-далеко, почти на краю земли. Всегда сначала не верится, что пройдешь такой дальний путь. Но так только кажется.

Мы уже порядком запарились, и рюкзаки стали вдвое тяжелей, когда вокруг нас как-то незаметно столпились высокие и мрачноватые холмы.

У первого холма мы сбрасываем на землю рюкзаки, вздохнув облегченно. Ходим вокруг него. Местами под ногами хлюпает вода и жидкая глина. Склон влажный, весь зарос травами. К одному его боку прижался крохотный холмик, на котором торчат высокие тростники с пушистыми метелочками, и среди них пылают ярко плоды шиповника.

Мы выбираем сухое местечко для ночлега. Осматриваем весь бугор. На вершине его — небольшое болотце, сплошь заросшее высоченным, в два человеческих роста, тростником. По краям болотца отпечатки двойных копытец сайгаков. Мы рубим ножами тростники себе на подстилку.

Я решил на всякий случай сплести из тростника небольшой плетень для защиты от ветра. Володя усмехается:

— Прилетят утром летчики, увидят и скажут потом, что подобрали нас под забором.

Мы заползаем в спальные мешки и, согревшись, засыпаем крепко и надолго.

Утро великолепное! Полная тишина. Небо удивительно чистой голубизны. Над самой линией горизонта неведомым цветком качается нежно-розовое солнце. Все вокруг необыкновенно свежее и молодое, будто мир только что создан.

Спальные мешки за ночь обросли инеем, как белой пушистой травой.

Закусив и навьючившись, мы направляемся в сторону нашего лагеря, пересекая зону гидровулканов. Идем от одного к другому. Берем для анализа воду, осматриваем склоны и вершинки. Гидровулканы обычно не выше пятиэтажного дома. На склонах встречаются маленькие бугорочки. Наверное, из них тоже временами выбиваются роднички. А на вершинах некоторых высоких бугров из небольших озер стекают по склонам ручьи. Еще ниже белеют корочки соли.

На склонах встречаются россыпи песка, вытекающего вместе с водой из жерла. Из года в год выносит вода то песок, то грязь и откладывает все это на склонах.

Незаметно для себя, исподволь я выстраиваю свои соображения в определенном порядке, чтобы понять происхождение этих холмиков. Для понимания природы заочного знакомства недостаточно. Надо видеть, ощущать, чувствовать всем своим существом.

На склоне высокого холма идеально круглое возвышение, будто специально кто-то насыпал и разровнял круглую площадку. Мы обходим ее и взбираемся наверх. Глиняное блюдце почти до краев заполнено голубоватой жижей. С опаской ступаем на нее. Под ногами будто мягкий пружинный диван. Володя копнул несколько раз лопатой. Выступила зеленовато-голубая текучая глина. Ямка быстро заплыла.

Невдалеке обнаруживаем еще два таких же блюдца. По-видимому, через них время от времени выдавливается, как паста из тюбика, под напором воды глинистая жижа. Так выдавливается из настоящих вулканов расплавленная магма.

Переходя от вулканчика к вулканчику, мы постепенно приближаемся к границе песков.

Вдруг Володя машет рукой. Нас нагоняет самолет. Летит низко, — значит, летчики побывали в нашей палатке, прочли записку и решили помочь нам поскорее добраться до лагеря. И как только они ухитрились сразу отыскать нас среди этих бесчисленных гидровулканов?

…Хорошо иногда побыть вдали от людей, в тишине, да еще заниматься интересной работой. Недаром когда-то мудрецы уединялись в пустыне. Здесь так просторно, светло и чисто, что и в голову начинают приходить простые и светлые мысли…

По правде сказать, никаких особых мыслей у меня не было. Приходилось работать, брести с увесистым рюкзаком-горбом. Занятие не для мудреца. А может быть, и в этом есть какая-то глубокая, не сразу понимаемая мудрость?

Едем на автомашине к центру Мынбулакской впадины.

Среди высоких песчаных гряд темнеет озерцо. Самое настоящее небольшое озеро с прозрачной вкусной водой, с высоким тростником и следами кабанов, сайгаков и волков по берегам. Окаймляет воду плоская засоленная терраса.

Подойдя к самой воде, замечаем, что посреди озера возвышается остров, сплошь заросший тростником.

Вброд шлепаем к острову. С его плоской вершины стекают ручьи. Они-то и вынесли сюда из-под земли песок, которым сложен остров. Значит, здесь гидровулкан!

Мы целый день проводим возле озера. Оно помогает нам понять возможную судьбу Мынбулакской впадины.

Гцдровулканы двуличны. Сначала они делают очень полезное дело: дают пустыне воду. По ним, как из открытых водопроводных кранов, бьет, поднимаясь снизу, хорошая подземная вода. Вокруг кипит жизнь.

Но это только сначала. Уже сейчас вокруг нашего озера белый, как снег, и такой же безжизненный налет соли. Вода по берегам сильно испаряется. Откладывается соль. Выходит, подземная вода сначала приносит пользу, а со временем постепенно оборачивается бедой: засоляет землю. Может быть, поэтому казахи дали этому белому озеру имя Караколь — «черное озеро», мрачное, безжизненное, бесплодное. Вокруг черного озера белым-бело. Это цвет гибели для растений.

Самое интересное ждало нас за озером Караколь. Перевалив через песчаную гряду, мы увидели котловину с плоским дном. В центре ее ярко белеют на солнце большие круги — необычайный узор. Ничего подобного нам никогда не приходилось видеть.

Дно котловины сплошь покрыто илом. Ноги затягивает в него. Мы рискуем потерять сапоги, а то — как знать? — и свою жизнь.

Посуху огибаем котловину, находим подходящее место. Здесь от берега тянутся к середине плоские и круглые лепешки соли. По ним добираемся до белых загадочных кругов. Это котлы. Белые неглубокие соляные воронки, похожие на сковороды для великанов. Дно и борта у них из плотной корки соли. А по краям, как белая пена, застыли клубы пористых пушистых солей.

Все проясняется. На дне озерной котловины выбиваются из-под земли родники. Здесь пески, содержащие артезианские воды, лежат прямо у поверхности. Подземные воды выбиваются вверх, к солнцу. Тут они попадают в такую жару и сушь, что сразу же испаряются.

Подобие каши в кастрюле. Сверху каша вся в мелких оспинках. По ним снизу поднимаются струйки воды и пара. А здесь вместо каши песок, и жар не снизу, а сверху. В подземной воде содержится немало соли. Она и осаждается в воронках.

Каждое утро я привычно наблюдаю звездную россыпь на склонах. Мысленно приближаюсь к ним, вижу кристаллы гипса, как бы осколки стекла.

Но почему эти земные звезды… точнее, пожалуй, эти зеркальца, почему эти яркие лучи тревожат сердце, заставляют думать о них? Разве мало для меня ощущения тайны, мало прекрасного видения, радующего сердце? Не потому ли, что «самого главного не увидишь глазами», как говорил мудрый Лис в сказке «Маленький принц»?

Мы привыкли друг к другу, притерлись, как шестеренки работающего механизма. Ведь главное все-таки в том, что мы производственная единица, выполняющая задание.

Когда дежурит Николай, то всегда обещает угостить необычайной едой. К счастью, дело кончается или сладкой гречневой кашей, или чуть солоноватым киселем.

Сера, придя из маршрута, сам, без просьб и напоминаний, помогает Николаю наколоть дров, Володя тащит откуда-то из развалин старого сарая огромную дверь. Она растопырилась за, его, спиной, ветер толкает Володю то в одну, то в другую сторону. Кажется, будто огромная бабочка трепещет крыльями над самой землей.

Я тайно наблюдаю за нашими рабочими и готовлю баню в бывшей пекарне (мы расположились в заброшенном крохотном поселке). Печь размером с однокомнатную квартиру ненасытно заглатывает доски и мелкие бревна. Из глубины ее зева рвется пламя, как из пасти змея-горыныча. Поодаль от печи холодно, ветер продувает полуразрушенное помещение. Резкая континентальность, как и должно быть в пустыне.

После баньки, разгоряченные и веселые, долго пьем чай. В комнате дымит печь — металлическая бочка, похожая на свинью: круглая, на четырех тоненьких ножках. Дым режет глаза, куски стекла и фанеры в окне пропускают ветер. Дым пляшет в комнате, как голубая кисея.

Между прочим, это в комнате ИТР. Наши рабочие устроили свое жилище заметно лучше: окна не столь ветропроницаемы, а печь — тоже из бочки, но похожая на жирафа — стоит торчком, вытянув до форточки длинную шею-трубу. Эта печь отлично переваривает щепки, извергая дым в окно.

Значит, наши ребята и вправду становятся работягами, хотя еще им надо бы научиться по-настоящему заботиться не только о себе, но и о своих ближних.

Однообразные пустынные пейзажи: песчаные бугры, плоские такыры, метелочки полыни, заросли саксаула, похожие на вывороченные коряги. Вдали мерцают миражи: то, кажется, вода в озере блестит, то деревья, то горы. Порой линия горизонта отрывается от земли и повисает в воздухе. И снова бугры, такыры, саксаул, миражи.

Едешь на машине час, другой, третий. И получается, будто прокручивают, в кино одни и те же картины.

Показалось поле желтых высоких злаков, напоминающих густую пшеницу. Ясно: поблизости должна быть вода. Вскоре оказались на берегу реки. Впрочем, реки нет. Только сухое русло, засыпанное песком. Берега невысокие, обрывистые. Видно, временами вода появляется в русле, подмывая берега. Я спускаюсь в сухое русло, копаю лопатой песок. Углубился на полметра — блеснула вода. Выходит, река все-таки существует, но вся она скрыта в песках — подземная река.

Под каждой обычной рекой текут подземные воды. Часто даже подземная река значительно больше той, что видна на поверхности. Но только в пустыне встретишь реку, которая вся упряталась от жары под землю.

Невдалеке показывается стадо сайгаков. Оно не спеша спускается в низину. Другие, животные двигаются в обратном направлений. Наверное, сайгаки умеют добывать воду из сухой реки — выбивают копытами лунки.

А вода здесь хорошая, прохладная и почти пресная.

Сухое русло выводит нас на гладкий обширный такыр. Возможно, под ним какое-нибудь озеро. Сверху все закрыто ровненьким коричневым ковром глины. Вокруг такыра пологие песчаные холмики.

Темнеет. Мы направляемся прямиком к песчаным грядам Арыскумов. Ночуем возле озера. Оно искусственное: торчит толстая труба и бьет струя воды. Берега озера пусты, тростники еще не успели вырасти. Вода из скважин вкусная. Умылись, приготовили кашу, заварили чай. Отлично!

Время от времени встречаются колодцы: современные, бетонные, с бетонными желобами для воды и корытцами для скота. Один раз попался старый колодец, весь в зарослях полыни, деревянный, выложенный корявыми ветвями саксаула.

Встретились казахи-скотоводы. Возле юрты верблюды и автомашина с цистерной.

Воду для питья чаще берут теперь не из колодцев, где она легко может загрязниться, а из скважин.

Откуда вода в колодцах, не так-то просто узнать. Выкопаны они у подножия песчаных холмов. Возможно, вода накапливается в песках, по капельке сочится вниз. А под песками залегают глины. Подземная вода стекает по этим глинам… Так это или нет, нам еще предстоит разобраться.

Поздоровавшись с хозяевами, мы подходим к верблюдам. Они лежат на земле, надменно подняв головы, поводя своими большими глазами и непрерывно двигая челюстями. К спине старого верблюда привязано нечто вроде большой подушки. Казах-пастух предлагает прокатиться. Я решаюсь, сажусь на подушку, ухватившись за веревку. Пастух кричит что-то. Верблюд издает противный вопль и резко распрямляет задние ноги. Я чуть не перелетаю через его голову. Он выпрямляет передние — я чуть, не падаю назад.

Верблюд медленно, плавно идет, непрерывно крича, должно быть ругая меня по-верблюжьи за неурочную работу. Он шагает, и я не знаю, как его остановить. Пастух догоняет нас, хохочет: «Хватит? Скажи — чох»! Я говорю: «Чох!» Верблюд сразу подгибает передние ноги, потом задние. Он уже не смотрит на меня, жуя с достоинством, как на торжественном приеме, будто не я на нем катался, а он — на мне.

Я научился предугадывать появление колодца. Три раза подряд мои предсказания сбываются: из-за песчаных гряд сразу же выплывают колодцы. Я тихо ликую, видя замешательство спутников. Наконец, открываю им секрет: вершины бугров возле колодцев голые, абсолютно никакой растительности. Все уничтожено овцами, которые пасутся у колодцев из года в год.

Вот так получается: повсюду в пустыне живут растения и животные. Тысячные стада сайгаков не приносят никакого вреда пустыне. Возможно даже, приносят пользу. Одни только мы, люди, можем невольно превратить эту живую пустыню в бесплодные голые барханы. И только нам под силу направить в пустыню речные воды и вызволить из-под земли скрытую здесь жизнь.

…Мы возвращаемся из маршрута на машине, и время тянется совсем медленно. Едешь и едешь, а вокруг чередуются песчаные бугры, плоские такыры, поле с метелочками полыни, заросли саксаула, похожие на вывороченные коряги. Линия горизонта дрожит, как текучая вода, поблескивает, словно перед нами то самое великое водохранилище, для которого мы здесь работаем. Да, это оно: мираж, мечта, проект. Оно окружает нас.

Мы чудесным образом путешествуем по дну моря. И если оно станет реальностью, значит, наша работа сейчас приобщила нас к дальнему будущему. А если моря не будет, если наша работа докажет, что его здесь создавать не следует… Что ж, значит, мы видели только мираж. И это совсем неплохо, когда мираж так красив.

Твердая поверхность такыра, рассеченная множеством трещин, напоминает кожу слона. Трудно себе представить, что на этаком прочном плитчатом полу могут вдруг расцвести алые маки, подняться зеленая трава — сплошным ковром, как по мановению волшебной палочки. Приходится верить на слово, что именно так бывает весной. «В знойные летние дни насыщенная солнцем безграничная равнина замирает в жарком сне и, словно спящая царевна, грезит своей волшебной сказкой — миражем о воде, о зелени деревьев, может быть, о будущих садах…» — написал это не поэт, а советский ученый, академик Келлер.

Песчаные холмы вздуваются вокруг нас, волна за волной, и не видно им ни конца ни края. С одной из вершин открывается обширный такыр, который пересекает стадо сайгаков. Вокруг пусто и тихо. Ветер ослаб. Солнце припекает сильнее.

Мы идем по лесу. Странный это лес. Почти нет тени. Деревца саксаула чуть выше человеческого роста. Листочки у них тоненькие— нечто среднее между настоящим листом и колючкой. Разбросаны деревья на расстоянии нескольких метров одно от другого. А настоящие густые заросли подземные. Будто лес этот посадил какой-то сумасшедший садовник: деревья — корнями вверх. Цену саксаулу узнаешь, когда разводишь костер. Древесина у него твердая, топором рубить — сущее наказание, но ломать нетрудно. Горит он отменно, почти без дыма. Говорят, от саксаула жара больше, чем от бурого угля.

Мы подошли к лагерю. Карабкаемся на последний склон исступленно, как штурмующие крепость — на вражеский редут. Склон крут, тверд, глина осыпается. Но мы лезем, задыхаясь и не останавливаясь.

Вверху, на фоне быстро темнеющего неба, стоят наши товарищи. Они кричат нам— торжественная встреча. Не хватает только флажков и аплодисментов. Взметнулась в небо зеленая ракета, еще одна… Вот и салют.

Что ж, понять их можно. Маршрут наш долгий. Они вернулись раньше. Умылись. Переоделись. Очень хотят пообедать. Вообще они хорошие ребята…

Мы отдыхаем, укрывшись от ветра за холмом. Потоки пыли непрерывно текут мимо нас. Будто движется здесь бескрайняя река, и только островки торчат из этого потока.

Мы обследуем холм округлый, словно леденец, тщательно облизанный ребенком. Здесь свой лакомка — ветер.

Земля сухая, легко рассыпается в пыль. В основании холма обнажаются слои глины, а у вершины — ровные слои песка. Он осыпается по склонам, а глиняная пыль уносится ветром. Повсюду блестят-переливаются прозрачные и белые гипсовые пластины. Красота!

Об их происхождении мне уже и думать не хочется. Достаточно ломал голову. Иду в маршрут, вижу блестящий от гипса склон, а он так и дразнит: «Не отгадаешь, не отгадаешь!» И верно, я не владею дедуктивным методом Шерлока Холмса настолько, чтобы, глядя на пластину, всю в кристалликах и царапинках, восстановить ее прошлое.

Итак, поднимаюсь на холмик, стараясь не думать об этих непонятных гипсах. И вдруг замираю как вкопанный. Передо мной — разгадка. Это я понял сразу.

На вершине холмика песок и глина разбиты сетью трещин. Ничего особенного: в пустыне от сухости земля часто растрескивается. Но эти трещины были заполнены, как бы залиты гипсом. Гипс прочнее песка и глины. Ветер их выдувает, а гипсовые пластины остаются и стоят торчком. Высокие обламываются и сползают со склона.

Выходит, пластинки, которые лежат на склонах, когда-то образовались в земле и лишь потом очутились на поверхности. Как они родились в земле? Можно представить всего несколько вариантов.

Вода в пустыне, хотя и понемногу, выпадает на землю в виде дождя и снега. Не вся она, конечно, сразу испаряется. Часть ее просачивается в песок и глину, становясь подземной. А подземные воды, попадая в трещины, скапливаются в них. Отсюда уж они испаряются. На стенках трещин образуются тоненькие корочки гипса. С каждым годом они становятся толще и толще. Да и сами трещины растут вместе с ними.

Другой вариант. Водяная пыль содержит здесь сравнительно много растворимых солей. Увлажняющаяся поверхность трещин становится местом кристаллизации солей, выпадающих по существу прямо из воздуха. И наконец, третий вариант: вода, заключенная в порах песчано-глинистых пород, выступает на поверхность в трещинах, как бы выпотевает, и, испаряясь, оставляет в трещине кристаллики растворенных в ней солей. Этот вариант — гидрогеологический — показался мне наиболее правдоподобным. Хотя в природе, возможно, реализуются все три варианта… и даже четвертый возможен.

Самое удивительное, в тундре я видел точь-в-точь такую же картину. Конечно, трещины в земле там были не от жары, а от мороза. И в них накапливался не гипс, а кристаллы льда. Ведь в тундре земля мерзлая весь год и лишь летом немножко оттаивает. Поэтому лед в трещинах сохраняется веками. Он растягивает трещину все шире и шире, так что в конце концов ледяные клинья достигают метровой ширины и больше…

Желтые волны песка. Воспаленное око солнца. Верблюд. Корявый, узловатый, как бы корнями вверх, саксаул. При слове «пустыня» у меня перед глазами по-прежнему вспыхивает эта картина. Такова сила стереотипа.

Но под этим зыбким пластом, отчетливым и красивым, появились новые пласты впечатлений, неожиданных открытий, воспоминаний. Постепенно проявляется вереница реальных образов: конус гидровулкана, сутуло мчащийся сайгак, клубы пыли за автомобилем, бесчисленные норки сусликов, изрешетившие песок. И очевидные истины: пустыня — зло, которое надо преодолеть, вода в пустыне — это жизнь. Эти истины оборачиваются ложью, если не уравновешиваются не менее верными: пустыня — благо, которое надо уметь ценить, вода в пустыне — это засоление и гибель.

Наша работа в Мынбулакской и Арысской впадинах, на окраине Приаральских Кызылкумов, была далекой от теоретических премудростей: обычное производственное задание. Однако произошел какой-то серьезный переворот в моем отношении к пустыне. Изменились не столько мысли, сколько чувства.

Техника ныне столь совершенна, что позволяет людям вмешиваться в судьбы рек и пустынь, морей, а то и океанов: из Ледовитого, скажем, сделать Неледовитый. Самое невероятное в таких проектах то, что они реальны. Наука и техника выполнили один из главных заказов общества — научились покорять природу. Теперь задача дополнена: нужно научиться сохранять природу, так сказать, разумно сотрудничать с ней. Но если с первой задачей можно вполне справиться, опираясь только на точные расчеты и рациональные решения, то уберечь природу невозможно без любви к ней.

Нет, конечно же, я не собираюсь агитировать за сохранение первобытной свежести пустынь. Просто не могу забыть бесчисленные стада сайгаков и подземные воды, выбивающиеся на поверхность по жерлам скважин и гидровулканов и мертвенно-белый пласт соли именно там, где скапливается вода…

Наша геологическая партия вернулась с полевых работ. Мы написали отчет. Он обычен, с обычными картами и схемами, с обычной пояснительной запиской и пожеланием в дальнейшем проверить, уточнить и дополнить полученные результаты. Одна лишь особенность: на геологической карте Мынбулакской впадины среди многоцветных пятен, показывающих выходы древних пластов, прихотливо петляет, в основном повторяя очертания горизонталей, береговая линия будущего моря. Такова наша современность: исследуем древние пласты — уходим на десятки миллионолетий в прошлое ради того, чтобы шагнуть на десятилетие в будущее.

Нетолстый том отчета. В нем не сказано, как мы работали, как дружили и ссорились, о чем беседовали и размышляли. Все это осталось только в нас. И мы еще долго будем вспоминать свои полеты, переезды, хождения… Последнее — главное. Истинное ощущение времени и расстояния дарует только ходьба.

Об авторе

Баландин Рудольф Константинович. Родился в 1934 году в Москве. Окончил Московский геологоразведочный институт, инженер-гидрогеолог. Автор шести монографий и многих научных статей. Занимается популяризацией науки. Автор трех научно-художественных книг: «Капли девонского дождя», «Глазами геолога», «По холодным следам» и нескольких рассказов. В нашем ежегоднике публикуется впервые. В настоящее время работает над книгами «Геологическая деятельность человечества» и об академике В. И. Вернадском.

Христофор Колумб, открывший Кубу, сказал о ней так: «Это самая прекрасная земля, которую когда-либо видели глаза людские».

Эта земля в последующие столетия получила немало иных восторженных наименований. Ее называли «сиреной тропических морей», «жемчужиной Антил», ибо поистине прекрасна эта страна вечной весны, омываемая теплыми водами Карибского моря и Атлантики. Вечнозеленый растительный покров и удлиненная форма архипелага дали повод сравнивать Кубу с изумрудной ящерицей, что протянулась с востока на запад более чем на тысячу километров.

Мы не оговорились, назвав эту землю архипелагом. Ведь кроме собственно острова Кубы — самого большого из Антильских островов — в ее состав входит еще и остров Пинос, и 1600 других, правда, совсем уж крошечных островков.

Четыре долгих века колониальной зависимости от Испании сменились полустолетием бесславного существования буржуазной республики. Революция пополнила список звонких и красочных наименований Кубы новыми, еще более гордыми. Ныне ее называют Островом Свободы.

До революции над Гаваной парил бронзовый американский орел. Он венчал собой памятник экипажу крейсера «Мэйн» — американского корабля, который в конце прошлого века при загадочных обстоятельствах взорвался на рейде Гаванского порта. Это послужило предлогом для оккупации Кубы войсками Соединенных Штатов.

В глазах кубинцев этот памятник, воздвигнутый сгибавшими спину перед Вашингтоном «отцами города», всегда был символом унизительной зависимости. После революции заносчивый бронзовый орел был низвергнут гаванцами.

Гавана — очень многоликий город. Некоторые его уголки напоминают, что это один из первых городов, основанных европейцами в Новом Свете. У входа в бухту столичного порта высится древняя, сложенная из широких каменных плит крепость Эль-Моро, что некогда защищала горожан от набегов пиратов. Неподалеку старейшая площадь — Кафедральная. Ее окружают монументальные дома, тоже построенные из массивных, потемневших от времени ноздреватых плит. Здесь был дворец генерал-губернатора, здесь селилась испанская знать. Ныне в одном из домов открыт Музей колониального искусства и быта, в другом — ресторан «Эль-патио». А иногда на площади, мощенной брусчаткой, устраиваются народные гуляния, музыкальные фестивали и даже банкеты.

Главное украшение площади — кафедральный собор в стиле барокко. В нем более ста лет покоились останки Христофора Колумба, перенесенные сюда из Санто-Доминго. Навсегда уходя с острова, испанские колонизаторы увезли в Севилью прах первооткрывателя Америки.

Достопримечательность Старого города — древняя крепость Кастильо-де-ля-Фуэрса. Ее. окружают ров и высокие стены. По подъемному мосту, перекинутому через ров, попадаешь к единственному входу в крепость, ставшую музеем. Над входом сохранился выбитый в камне старинный герб Гаваны, составленный из замысловатых геральдических фигур. Но для гаванцев — вот уже 300 лет! — подлинным гербом родного города служит задорная женская фигурка: статуэтка-флюгер, установленная на башне Кастильо-де-ля-Фуэрса. Ее называют Геральдилья, что означает «женщина-геральд». Гаванцы говорят: «Кто не видел Геральдильи — не видел Гаваны». Заметим, кстати, что несколько лет назад Геральдилья поселилась и в столице нашей родины — она стала эмблемой московского ресторана «Гавана».

Из Старого города по Малекону — широкой дугой изогнувшейся набережной — попадаешь в новый центр кубинской столицы. Тут стоят стройные, как королевские пальмы, небоскребы. Вечерами полыхают неоновыми огнями вывески первоклассных отелей, ресторанов, кабаре, ночных клубов.

Однако настоящий центр столицы — площадь Революции. Здесь расположено здание Центрального Комитета Коммунистической партии Кубы, находятся некоторые министерства. Над огромной площадью высится многометровый монумент, воздвигнутый в честь Хосе Марти — мыслителя, поэта, революционера, героя борьбы против испанских колонизаторов.

В дни национальных праздников на этой площади проводятся военные парады, народные манифестации. Тогда на широком постаменте памятника Хосе Марти сооружается трибуна; отсюда, обращенные к народу, звучат речи лидеров революционной Кубы.

С этой трибуны 29 января 1974 года во время массового митинга в честь высокого гостя — Генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева — Первый секретарь ЦК Компартии Кубы, премьер-министр Революционного правительства Фидель Кастро сказал: «Эхо Октябрьской революции донеслось и до нашей родины и стало лучом надежды для униженных и угнетенных». В своей ответной речи Леонид Ильич Брежнев подчеркнул: «Размах, которого достигли советско-кубинские связи, позволяет сказать, что между СССР и Кубой над бескрайними океанскими просторами перекинут теперь прочный, широкий, надежный мост. Движение по нему осуществляется бесперебойно и ритмично. Это, товарищи, мост мира, дружбы и братства!»

Продолжим нашу прогулку по Гаване. Мы говорили, что она многолика. Один из особых районов — Ведадо. В прежние времена богатые люди селились все дальше и дальше от тесноты и сутолоки каменных лабиринтов Старого города. Так возникло Ведадо, утопающее в зелени. Кто не помнит у Маяковского: «Под пальмой на ножке стоят фламинго. Цветет коларио по всей Ведадо».

Много воды утекло со времени посещения Гаваны Владимиром Владимировичем. Коларио, правда, еще цветут кое-где в Ведадо. Но вот фламинго мне доводилось видеть лишь в Гаванском зоологическом саду.

Позднее фешенебельным районом стал Мирамар. Главную улицу Мирамара — широкий бульвар, обсаженный аккуратно подстриженными кустами вечнозеленых растений, — прежние хозяева города назвали Пятой авенидой в подражание нью-йоркской Пятой авеню. Сейчас здесь в особняках, брошенных их владельцами, бежавшими за границу, устроены интернаты для учащихся.

До революций Гавана разительно отличалась от других городов страны. Она была, как говорил мне один старый гаванец, чем-то вроде государства в государстве. Огромный город почти с двухмиллионным населением горделиво выставлял напоказ наисовременнейшие многоэтажные здания. Особняки аристократических предместий поражали своей вызывающей роскошью да: же заезжих американских миллионеров. Но стоило пересечь городскую черту, и вы попадали чуть ли не в средневековье.

Послереволюционные годы напрочь стерли и обособленность столицы, и ее кричащие контрасты. В стенах роскошных особняков уже успела выветриться память об их прежних владельцах. Исчезли «кварталы нищеты». И не стало «государства в государстве». Сегодняшняя столица вместе со всеми провинциальными собратьями впряглась в единую колесницу экономики.

Все это так. И все же прошлое наложило свой отпечаток. Гавана с ее небоскребами и дворцами, изменившись внутренне после революции, внешне все же смотрится как иностранка среди скромных, приземистых своих собратьев. Чтобы увидеть самый типичный из кубинских городов, нужно отъехать от столицы на тысячу километров и побывать в Сантьяго-де-Куба. На первый взгляд он под стать всем прочим провинциальным городам. То яке преобладание светло серого цвета в окраске одноэтажных и двухэтажных домов, которые лепятся друг к другу. Те же узкие кривые улицы. Те же витые железные и деревянные решетки на окнах первых этажей, — решетки, за которыми нет-нет да и мелькнет улыбка смуглой сеньориты. И все же о Сантьяго необходимо рассказать отдельно.

По дороге от аэропорта к городу приезжих приветствует плакат: «Добро пожаловать в Сантьяго, мятежный вчера, гостеприимный сегодня и всегда героический».

Сантьяго-де-Куба — второй по величине и значению город Кубы, важнейший из областных центров страны.

«Мятежный вчера»… Эти слова напоминают о том, что Сантьяго — колыбель кубинской революции. Именно здесь 26 июля 1953 года горстка молодых революционеров во главе с Фиделем Кастро штурмовала военную крепость Монкада.

Крепости больше нет. Давно снесены высокие стены, окружавшие ее. А в зданиях, где были казармы, теперь звучат звонкие детские голоса.

— Как проехать к крепости Монкада? — спросил наш шофер у прохожих. Те удивленно, пожалуй, даже ошарашенно воззрились на шофера. Наконец один из них строго поправил:

— Как проехать к школьному городку имени 26 июля, вы хотите сказать? — И, показав дорогу, еще долго смотрел нам вслед, осуждающе покачивая головой.

Крепость Монкада — символ навсегда ушедшей в прошлое диктатуры Батисты. Давно нет такой крепости. Есть школьный городок, который прочно слит с сегодняшним днем Сантьяго.

Приезжие обычно начинают осмотр города с этого комплекса зданий, а затем обязательно хотят побывать на ферме «Сибоней». Там накануне вооруженного выступления укрывались участники штурма Монкады. Ферма находится за городом. Вдоль узкой извилистой дороги воздвигнуты памятники революционерам, погибшим при штурме. Кубинские пионеры несут почетный караул. Сама ферма — небольшой домик в тенистом саду — выглядит мирно, спокойно. Но будоражат душу фотографии, которые видишь на стендах этого наиболее посещаемого музея Сантьяго. На фотографиях — погибшие герои, их изуродованные палачами тела.

Да, большой кровью, многими жертвами скреплен фундамент сегодняшнего счастливого дня Сантьяго, города в предгорьях Сьерра-Маэстры. Он шумен, темпераментен, гостеприимен, у него открытая душа, как и у самих кубинцев. Сантьяго — словно человек из народа, «человек улицы». Здесь самые веселые, знаменитые на всю страну карнавалы, пронизанные ритмичными звуками тамбуров.

_{Республика Куба}

Узкие улицы вольготно разбрелись по побережью обширной бухты. По подъемам и спускам этого города на холмах мчатся автобусы «лейланд», подобные огромным снарядам. Синеет море. Голубеет вылинявшее от зноя небо: Сантьяго — центр провинции Орьенте[3], самой жаркой части страны. В долинах вокруг города буйствует зелень — ее здесь больше, чем в других местах острова. На горизонте — горы.

Приезжему обязательно покажут так называемый «Колониальный музей», где собраны мебель и утварь минувших веков. Ведь кроме всего прочего Сантьяго — один из старейших городов страны, был когда-то ее столицей. Отсюда конкистадор Веласкес, первый губернатор Кубы, послал завоевывать Мексику жестокого и предприимчивого Эрнана Кортеса. Позднее именно здесь развернулось широкое движение кубинского народа за освобождение от власти потомков испанских конкистадоров. На кладбище Святой Эфигении в Сантьяго покоятся останки героев борьбы за независимость Кубы — Хосе Марти и его соратников.

Шумный, веселый город только внешне беспечен. Его по праву можно назвать городом-тружеником. Именно поэтому о «мятежном вчера и гостеприимном сегодня Сантьяго» говорят, что он «всегда героичен».

На пыльной городской окраине мы подходим к железобетонным корпусам домостроительного комбината. Рауль Акикэ, начальник одного из цехов, рассказывает:

— Советский Союз после опустошительного циклона «Флора», принесшего немало бед, подарил кубинскому народу все оборудо-ванне для комбината. Заводские корпуса были сооружены нашими рабочими с помощью советских специалистов.

Я хорошо помню то лето 1964 года, когда над Кубой пронесся ураган «Флора». Тысячи разрушенных домов. Сотни погибших.

Жилищная проблема, и без того достаточно острая, стала проблемой номер один. Тогда-то Кубе и был подарен домостроительный комбинат, за минувшие годы превратившийся в одну из основных достопримечательностей Сантьяго — его тоже обязательно показывают гостям.

Предприятие вступило в строй в сентябре 1965 года. С тех пор жители Сантьяго ежегодно получают примерно полторы тысячи квартир в домах, построенных из блоков, которые изготовляются на комбинате.

Я спрашиваю у Рауля Акикэ:

— Чем руководствуются при выделении жилой площади в новых домах?

И слышу в ответ:

— Учитывается не только потребность человека в жилье, но и его отношение к труду, его политический и моральный облик.

МОРЕ И ГОРЫ

Море у берега постепенно переходит в топь, покрытую сизыми от соли кустами с маленькими и острыми глянцевитыми листьями. Это мангровые деревья, растущие в тропиках на болотистых береговых землях. Черные воздушные корни приземистых корявых кустов прямо с ветвей свисают в бурую жижу. Душно и мрачно в этом неприветливом уголке побережья провинции Орьенте.

Мы идем по длинной и очень узкой насыпи, проложенной по болоту. Ближе к морю насыпь переходит в деревянные мостки, и они выводят нас к маленькой бухте. В воде у берега установлен щит с лаконичной надписью: «Здесь родилась свобода Кубы».

Глядя на эту безрадостную топь, уходящую в глубь побережья на добрую пару километров, яснее представляешь подвиг, на который с отчаянной храбростью шел отряд повстанцев Фиделя Кастро, когда высаживался со шхуны «Гранма» здесь, на Плая-Колорада, 2 декабря 1956 года. Туман мешался с предрассветной мглой. Ветки мангровых деревьев рвали одежду, царапали лица. Трясина засасывала боеприпасы, продовольствие.

Повстанцев было мало — чуть больше восьмидесяти человек. После столкновения с отрядами правительственной армии осталось не больше дюжины. Но эта уцелевшая горстка патриотов сумела разжечь в горах Сьерра-Маэстры пламя народной освободительной войны.

На двести сорок километров вытянулась в длину Сьерра-Маэстра. Невысок и приветлив на вид этот горный кряж — от основания и до вершины он укутан травянистым покровом, вечнозелеными кустарниками и деревьями. Издали горы кажутся бархатными.

По новому асфальтированному шоссе мы добрались до Уверо — поселка в самой глубинке Сьерра-Маэстры. Поселок маленький. Но нет на Кубе человека, который не слышал бы о нем. В мае 1957 года здесь разыгралось одно из решающих сражений между партизанами и солдатами батистовской армии.

Асфальтированное шоссе и курсирующие по нему автобусы — не единственная примета новой жизни этого некогда глухого района. Анхель Марин, член муниципального комитета компартии, рассказывал нам:

— Раньше во всей округе было лишь две начальных школы. Сейчас школ ровно тридцать. Построена больница, девять магазинов, открыты аптека и парикмахерская.

Мы беседуем возле памятника партизанам, погибшим в бою под Уверо. С холма открывается вид на синее море, на горные вершины в пепельной дымке.

— Красивы наши горы? — спрашивает Анхель Марин и, получив утвердительный ответ, повторяет: — Да, очень красивы. Но до революции они были проклятием для здешних жителей. Вся наша земля была отрезана ими от остальной части Орьенте. Бывало, заболеет кто-нибудь, как его доставить в Сантьяго, в больницу? Выходят родственники на берег, ждут, не покажется ли случайно рыбачья шхуна. Жгут костры, чтобы привлечь внимание рыбаков. Только морская дорога и связывала местных горцев с другими районами страны.

Отсюда, с гор, к кубинцам пришла революция. После победы она коренным образом изменила жизнь заброшенного ранее края.

ТРОСТНИК И АНАНАСЫ

По дорогам провинции Камагуэй, соседней с Орьенте, мы ехали в самый разгар «сафры» — уборочной кампании, когда вся страна выходит на плантации сахарного тростника.

Сельское хозяйство — основа экономики республики. А выращивание тростника — становой хребет сельскохозяйственного производства. Поэтому «сафра» поистине общенациональная страда: мы видели на полях не только крестьян, но и рабочих, служащих, студентов, которые самоотверженным трудом помогали своей стране, ощущающей нехватку рабочих рук. Сверкали на солнце широкие длинные ножи — мачете. Острые лезвия с силой вгрызались в толстые, мясистые тростниковые стебли, что порою вымахивают в два человеческих роста. Высокие и плотные зеленые стены тростника, тянувшиеся по обочинам, превращали дорогу в ущелье.

«Сафрой» называют иногда и уборку ананасов. В Камагуэе необозримые плантации этого чудесного тропического растения раскинулись близ небольшого городка Сьего-де-Авила.

Поля ананасов? Да, именно поля! Ведь это такое же огородное растение, как, скажем, капуста. Они начались сразу же, едва наша машина оказалась за чертой города. Занимают несколько десятков квадратных километров.

Сорок сортов ананасов выращивают на Кубе.

Ананасовый «куст» внешне похож на крупную садовую лилию, только на стрелке вместо цветка золотистый колючий плод, да и листья в отличие от лилии мясистые, плотные, окаймленные шипами. Высота этого многолетнего растения около метра. Размножается ананас черенками. И уже через 8–9 месяцев после посадки снимают первый урожай. С каждым годом он удваивается: на второй год вместо одной плодоносящей стрелки вырастают две, потом четыре, и так далее в течение пяти лет, потом кусты выкорчевывают, поле перепахивают, оно «отдыхает» в течение года, а потом его засаживают вновь.

Ананасовая уборочная страда начинается глубокой осенью, в конце ноября, и длится вплоть до начала мая, совпадая с тростниковой «сафрой».

Яркая, красочная эта картина — уборка ананасов!

Одежда сборщиков плодов — мужчин и молодых парней — похожа на ковбойскую. Такие же длинные плотные «панталонерос» — кожаные накладки на брюках, закрепленные на талии и завязанные сзади по ноге, они предохраняют от уколов колючек растения.

Сборщики работают парами. У одного на голове соломенная шляпа с загнутыми полями, у другого — на маленькой подушечке — огромная круглая плетеная корзина с углублением для головы в центре. Первый ножом обрубает стрелку растения у самого основания и кидает плод в корзину напарника. Проделывает он все это с такой быстротой и четкостью, что видишь только летящие в корзину ананасы. Наполнив корзину, ее бережно, придерживая обеими руками, опорожняют в машины, стоящие на краю плантации.

Горы золотисто-желтых плодов в корзинах плывут над необъятным зеленым полем.

Невозможно забыть эти краски, необычность самого зрелища, если хоть раз его увидеть.

ГОРОД СВЯТОГО ДУХА И ГОРОД СВЯТОЙ ТРОИЦЫ

На границе двух провинций, Камагуэй и Лас-Вильяс, мимо нас потянулись поля — полыхал на солнце вспаханный краснозем. По серой дороге, вьющейся под голубым небом среди красных равнин, нам навстречу попался отряд всадников, одетых так, словно все они приготовились к съемкам ковбойского фильма. Это и вправду были ковбои, или «вакерос», как их здесь называют. Сомбреро с загнутыми кверху полями защищали их от палящих лучей тропического солнца. Кожаные «панталонерос» предохраняли ноги от колючих ветвей кустов. На «вакерос» были красивые полусапожки, украшенные шпорами со звездочками. Все без исключения к седлу приторочили свернутое в кольцо длинное лассо. Ковбой без лассо не ковбой!

Появление этих всадников свидетельствовало, что мы подъезжаем к пастбищам. И действительно, мы вскоре увидели их — обширные зеленые луга, поросшие панголой и другими кормовыми травами. На лугах паслись горбатые зебу. Этот скот хорошо переносит тропический зной.

Миновав пастбища, наша «Волга» въехала в узкие улицы города Санкти-Спиритус, что в переводе с латыни означает «город святого духа». Название это сохранилось со времен испанских конкистадоров, которые не только мечом, но и крестом утверждали свое господство на землях, захваченных у коренных обитателей страны — индейцев тайно и сибонеев. Набожные захватчики уже к началу XVII века истребили индейское население Кубы. Память об аборигенах сохраняется лишь в некоторых географических названиях. Правда, кое-где в глухих местах — горах, например, — еще можно встретить людей, в чьих чертах угадывается явное сходство с прежними обитателями страны.

На улицах Санкти-Спиритуса, этого центра животноводческого района, нам тоже часто попадались ковбои. Оказалось, что тут есть даже специальная школа, в которой «вакерос» приобретают свои профессиональные навыки. При школе стадион, предназначенный для «родео», традиционных народных ковбойских игр. Учащиеся школы показали нам свое мастерство. Из динамика хлынули мощные звуки лихих ковбойских напевов. На эту музыку со всех концов города поспешили местные жители: как и все кубинцы, они большие любители «родео». Трибуны быстро заполнились.

И вот на арену выскакивает бешено взбрыкивающий бык, на нем — пригнувшийся к холке ковбой. Наездник должен удержаться на спине стремительно скачущего животного не менее восьми секунд. Мы смотрим на часы: шесть секунд, семь, восемь… И тут «вакеро» обеими руками резко отталкивается от быка и ловко соскакивает на землю.

Следующий номер. За крупным бычком мчится на лошади всадник. На полном ходу он перескакивает на спину бычка, пригибает его голову книзу, валит животное на землю и связывает веревкой ноги. Работать надо быстро: счет идет на секунды, выигрывают в соревновании наиболее ловкие.

Номера по сложности и риску не уступают цирковым. Вот в воздухе мелькнуло лассо, змеей обвилось вокруг шеи огромного быка. Рывок — и животное падает на землю. К нему, разъяренному, бьющему в воздухе копытами, подбегает ковбой и ловко стреножит. Трибуны награждают смельчака дружными аплодисментами.

Во многих городах Кубы есть стадионы, специально приспособленные для этих захватывающих представлений. Выстроен такой стадион и в Гаване — в новом парке имени В. И. Ленина.

Там ежегодно проводятся соревнования сборных ковбойских команд всех шести провинций республики. Имена лучших «вакерос» известны в стране. Пожалуй, «родео» по популярности занимает второе место после бейсбола, которым здесь увлекаются так же, как у нас футболом.

Каждый раз, когда мне случалось бывать в провинции Лас-Вильяс, я обязательно заезжал в один из старейших кубинских городов — Тринидад, «город святой троицы», основанный вскоре после открытия Кубы Колумбом.

В Тринидаде — единственном из кубинских городов — сохранились в неприкосновенности не отдельные здания XVI–XVII веков, а целый большой старинный район. Вот почему Тринидад называют городом-музеем.

Мощенные брусчаткой улицы петляют меж одноэтажных и двухэтажных домов, крытых потемневшей от времени черепицей. На окнах — витые решетки. На высоких двустворчатых дверях — бронзовые «альдабас» — дверные молоточки, чаще всего в форме человеческой руки. Стуча ими, гости извещают хозяев о своем приходе. Впрочем, двери, равно как и окна, чаще всего открыты — жизнь горожан проходит у всех на виду. Мы нескромно заглядывали в комнаты, любовались старинной мебелью.

— Как случилось, что в городе сохранился в целости такой большой район старинных зданий? — спросил я историографа города. (В Тринидаде, как и в некоторых других кубинских городах, в штате муниципалитета есть такая должность.)

— Видите ли, — ответил он, — Тринидад когда-то был крупным экономическим центром. Но в XVIII веке его стали обгонять другие города. Деловая активность упала. Местная знать беднела. Ей уже было не по средствам строить новые дома. Потомки некогда богатых родов продолжали обитать в своих ветшавших резиденциях. Ведь вся эта древняя часть города прежде считалась аристократической.

После небольшой паузы он продолжал:

— Поглядите на этот дворец. Он издавна принадлежит известному в Тринидаде семейству — Иснага. Дом так и называется — дворец Иснага. В нем и сейчас живет последний представитель рода.

Мы подходим к величественному сооружению, окаймленному по фасаду на уровне второго этажа длинным балконом с узорчатой деревянной решеткой. От темных, давно не мытых окон веет нежилым, заброшенным. Где же тут живет последний обитатель дворца? Но вот над одной из трех дверей мы замечаем скромную табличку: «Хирург Иснага».

— Нельзя ли поговорить с хозяином?

Историограф замялся:

— Хирург не любит, чтобы его беспокоили. Ему стыдно, что дом его предков пришел в такое запустение. — И, улыбнувшись, добавил: — Мы еле уговорили его согласиться на ремонт за счет муниципалитета. Ремонт начнется в будущем году. Мы считаем, что такие дворцы, даже когда они в частных руках, должны находиться под опекой государства. Ведь это наша история.

Городские власти многое делают для сохранения памятников архитектуры колониальной эпохи. Мы видели в старом городе немало ремонтирующихся домов. Побывали в Музее колониального искусства и быта, открытом в только что отремонтированном дворце, который принадлежал когда-то семейству графов Брунет.

В Тринидаде живет художник Бенито Ортис, человек необычной судьбы. Всю свою долгую жизнь он носил на плече сумку почтальона. Вечерами и в выходные дни писал акварели. Писал для себя, для души, как говорится. Никто его художником не считал. В первые годы после победы революции вышел на пенсию и целиком отдался своему давнему увлечению — живописи. В былые дни полуграмотному художнику-самоучке ни за что бы не добиться признания. Но времена меняются. Талантливого самородка заметили. О нем пишут местные журналы и газеты. Его выставки устраиваются в Гаване и даже за границей.

Ортис, пожилой, невысокий мулат с добрым улыбчивым лицом, показал нам свои работы, в которых преобладают три мотива: изображения птиц и деревьев, сценки из партизанской жизни повстанцев Фиделя Кастро и исторические сюжеты — от истории никуда не уйдешь в этом городе!

Беседовали мы с ним в маленьком «патио» его скромного дома. «Патио» — это внутренний дворик-сад. Устраивать их — обычай, завезенный на Кубу испанцами. Эти тенистые дворики очень нужны в здешнем климате.

Вечером, когда спал дневной жар, мы отправились в кино на премьеру нового фильма. Зрители, собравшиеся в кинотеатре «Ромелио Корнелио», с напряженным вниманием следили за развитием действия, живо реагируя на все повороты сюжета. Ведь события, о которых рассказывается в фильме «Человек из Майсинику», развертывались в их родном городе и его окрестностях. А некоторые из присутствовавших в зале хорошо были знакомы и с Альберто Дельгадо, чья героическая жизнь легла в основу сюжета.

В 60-х годах Альберто Дельгадо — сотрудник органов государственной безопасности — приехал в эти края под видом демобилизованного солдата, устроился на ферму Майсинику, связался с контрреволюционным подпольем. За короткий срок ему удалось передать в руки властей две до зубов вооруженные банды контрреволюционеров. Но во время очередной операции он погиб.

Мне доводилось бывать в этих краях, когда классовая борьба достигла тут своего наивысшего накала.

В 1963 году в городе Санта-Клара корреспондент «Комсомольской правды» Ирина Хуземи и я обратились в провинциальный комитет партии с просьбой дать нам машину для поездки в Эскамбрай.

— В Эскамбрай? — удивились кубинские товарищи, — Но вы ведь знаете, что там происходит?

Нас долго отговаривали, но в конце концов выделили «джип» с шофером, а также автоматчиком — для охраны.

На машине в нескольких местах были видны пулевые пробоины.

— Обстреляли недавно, — объяснил автоматчик.

Целью нашей поездки была районная комсомольская школа, расположенная в бывшем горном поместье богатого животновода. Преподаватели и учащиеся рассказывали нам о своей жизни, долго расспрашивали о Советском Союзе, а потом показали арсенал, где хранились винтовки учащихся и их наставников.

— Каждую ночь вокруг школы выставляем караулы, — сказал нам директор. — Не раз приходилось отстреливаться от бандитов.

Солнце еще высоко стояло в небе, когда мы тронулись в обратный путь. Наши кубинские сопровождающие получили в провинциальном партийном комитете строгий наказ: до наступления вечера покинуть Эскамбрай.

Когда я вторично побывал в этих местах, мне разрешили проинтервьюировать группу только что захваченных бандитов. Грязные, бородатые, с гривами давно не стриженных волос, они мрачно сидели перед нами, неохотно отвечая на вопросы. Да, они уже несколько лет скрывались в горах. Да, не раз им приходилось участвовать в вооруженных стычках с властями. Да, теперь они хорошо понимают всю безнадежность предпринятой ими авантюры.

— Народ нас не поддерживал, — сказал главарь банды. — Борьба окончена. Наш отряд был одним из последних, остававшихся в горах.

Мятежники, действовавшие в Эскамбрае, были тесно связаны с контрреволюционным подпольем, центр которого находился в Тринидаде. Трудно сейчас поверить в это, прогуливаясь по тихим, мирным улицам древнего города.

До начала сеанса в кинотеатре «Ромелио Корнелио» перед зрителями выступил Мануэль Перес, режиссер фильма «Человек из Майсинику». Он рассказал зрителям, что отснятый им фильм — первый из целой серии задуманных кинокартин, посвященных различным эпизодам героической борьбы кубинского народа с контрреволюцией.

САМОЕ СИНЕЕ МОРЕ

В провинции Матансас мы сделали остановку в Варадеро — самом крупном кубинском курорте. Кубинцы говорят, что море здесь самбе синее. И право же, они недалеки от истины. Белоснежный песок широкого многокилометрового пляжа необыкновенно оттеняет морскую синь.

Варадеро и до революции был курортом. Но сейчас он разросся, а главное, резко изменился социальный состав курортников. Это поистине место отдыха для трудящихся, для народа.

Самый крупный и комфортабельный отель «Интернасьональ» расположен прямо на морском берегу. Его построила американская фирма еще до революции. Старожилы вспоминают, что людям с темным цветом кожи доступ в этот отель был закрыт. Более того, даже горничными, официантами, портье здесь могли работать только белые. Ныне в этой гостинице, само собой разумеется, останавливаются и работают белые, негры и мулаты: с расовой дискриминацией на Кубе покончили в первые дни революции.

Разительные перемены в жизни курорта особенно заметны в районе, который в прежние времена был известен под именем «зоны Дюпона».

В 20-х годах один из Дюпонов, известных американских миллиардеров, откупил на окраине Варадеро огромный участок в несколько тысяч гектаров. Участок сразу же был огорожен. У входа поставили охранников. Затем сюда стали свозить мрамор из Италии, керамические плитки из Испании, ценные породы красного и черного дерева со всей Кубы. И через несколько лет на морской скале у пляжа поднялся роскошный особняк. Анфилада комнат, обставленных дорогой старинной мебелью, бесконечные ванные, отделанные мрамором, вместительный винный погреб с баром при нем, редкие французские гобелены на стенах, фарфор и хрусталь в столовой.

В гараже стояли семь машин. У бетонного причала покачивались яхты и прогулочные катера. В этом поместье был даже свой аэродром. Десятки служащих, рабочих обслуживали Дюпона и его друзей, когда хозяин поместья раз в год приезжал сюда из Соединенных Штатов отдохнуть и поразвлечься.

После революции «зона Дюпона» была превращена в туристический центр для трудящихся. Первый этаж особняка стал рестораном для туристов, второй — музеем.

Покинув Варадеро, мы решили проехать по историческим местам боев на Плая-Ларга и Плая-Хирон, где в апреле 1961 года была предпринята попытка вооруженной интервенции против Кубы.

За городом Хагуэй-Гранде дорога пошла вдоль обширных плантаций апельсинов, лимонов и грейпфрутов. Постепенно к свежему, острому запаху лимонных и апельсиновых деревьев стал примешиваться другой — пряный, сладковатый. Так всегда пахнет вблизи сахарных заводов. И действительно, за поворотом мы увидели высокую трубу завода «Аустралиа». Во время боев с интервентами здесь размещалась ставка Верховного командования Революционных вооруженных сил.

Мы познакомились с участником боев, заводским рабочим Ласаро Акоста. Он показал нам конторское здание — одноэтажный дом с колоннами, откуда Фидель Кастро руководил сражением.

От завода «Аустралиа» дорога вывела нас на курорт Плая-Ларга. В апрельские дни 1961 года именно тут завязался первый бой. Ныне на некогда диком, пустынном побережье в новеньких уютных коттеджах отдыхают трудящиеся провинции Матансас.

От Плая-Ларга до. Плая-Хирон, где развернулось основное сражение, — 35 километров. Но ехали мы по этой дороге больше часа. Все шоссе было покрыто неповоротливыми, крабами. Если ехать с большой скоростью, можно проколоть шину об острые края их панцирей.

На Плая-Хирон построено училище штурманов и механиков рыболовного флота. Там, где шли бои, звучат мальчишечьи голоса будущих моряков.

На территории рыболовецкого училища установлен мемориальный обелиск с именами погибших героев. Мы насчитали в этом печальном списке 149 имен народных ополченцев, солдат и офицеров Революционных вооруженных сил.

Полторы тысячи наемников высадились здесь глубокой ночью 17 апреля 1961 года. Они намеревались закрепиться в глухом болотистом районе, фактически изолированном от остальной части острова. Но прошло 72 часа — всего 72 часа! — и солдаты так называемой «армии вторжения» с поднятыми руками зашагали в плен.

НА КУБИНСКОМ ЗАПАДЕ

Самая западная провинция республики — Пинар-дель-Рио, что можно перевести как «сосновый бор над рекой». Сосны встречаются туг. Но настоящих лесов нет. Помнится, в одной исторической хронике мне попалось описание Кубы, оставленное кем-то из испанских конкистадоров. «Весь остров покрыт густыми, непролазными чащами», — рассказывал он. Сейчас этого о Кубе уже не скажешь. За минувшие столетия и «главный остров», и другие острова сильно обезлесели.

Типичен равнинный пейзаж — плантации, пастбища или просто большие необработанные участки земли, где группками разбросаны кустарники, небольшие рощи кокосовых или королевских пальм, отдельные деревья — развесистые коренастые сейбы, стройные фрамбойаны, цветущие весной красными или оранжевыми цветами. Так выглядит сейчас и Пинар-дель-Рио.

Эта провинция считается самой «табачной». Именно отсюда идет, основной поток табака для изготовления знаменитых гаванских сигар.

До сих пор их скручивают в основном вручную: знатоки полагают, что сигары машинного изготовления уже не имеют надлежащего «вкуса» и аромата. В цехах табачных фабрик сидят за деревянными столами рабочие — «табакалерос». Глухо постукивают по дереву широкие ножи, разрезающие, разравнивающие пахучие листья. Ловкие пальцы с непостижимой быстротой скручивают листья в сигары различной толщины и длины. А в это время один из рабочих читает своим товарищам свежие газеты или какую-нибудь книгу — таков давний обычай. Иногда «табакалерос», не отрываясь от работы, слушают выступления гостей, посетивших фабрику, или специально приглашенных лекторов.

Мимо кудрявых табачных плантаций дорога вывела нас к Матаамбре. Уже при подъезде к нему видишь, что это не обычный город: какие-то металлические конструкции, подъемные краны высятся в жарком мареве над домами, густо облепившими пологие склоны холмов. Матаамбре — горняцкий город. Здесь издавна добывали медь.

При ближайшем рассмотрении металлические конструкции оказываются надшахтными постройками. Добытую породу краны нагружают в самосвалы.

Нас встречает инженер Омар Мартинес. Он учился в Советском Союзе, как и большинство здешних инженеров и техников.

Омар говорит по-русски с едва уловимым акцентом. Молодой инженер увлеченно рассказывает о рудниках. Прежде они принадлежали американской компании. В канун революции хозяева подумывали о прекращении работ: считали, что запасы руды истощились.

— Но стране нужна медь! — горячо говорит Омар Мартинес. — Мы отказались от мысли о закрытии рудников — шахты уходят все дальше и дальше в глубь недр, и горняки продолжают выдавать руду на-гора.

Омар радушно принял нас у себя дома. С женой и трехлетней дочкой он живет в двухкомнатной квартире нового четырехэтажного здания. Его квартира — типичное кубинское жилье: пол из мраморной крошки — деревянных полов здесь не знают; стены окрашены масляной краской — обои здесь не применяются. В жарком и влажном климате это разумно: дерево и бумага могут быстро прийти в негодность.

За столом на первое нам подали очень вкусную и ароматную похлебку из черной фасоли — традиционный кубинский суп. На второе угостили жареными цыплятами с рисом, который здесь готовят так, что он получается сухим и рассыпчатым. Обед без этого традиционного, гарнира для здешних жителей не обед. Иногда рис смешивают с черной фасолью, и тогда получается блюдо, известное под названием «Мавры и христиане». Вместо хлеба нам предложили ломкие сухие лепешки жареных бананов. Иногда бананы жарят в оливковом масле, и тогда они служат гарниром к мясу или рыбе.

Любая поездка по провинции Пинар-дель-Рио немыслима без посещения Валье-де-Виньялес. Эта горная долина справедливо считается самым живописным районом Кубы. Зеленая долина окружена лобастыми и тоже зелеными холмами. Их мягкие, овальные изгибы слагаются в рисунок, который под силу лишь одному великому живописцу — природе. По склонам холмов, по долине разбрелись кокосовые пальмы, гармонично вписываясь в пейзаж.

Туристские проспекты издавна рекламировали Валье-де-Винь-ялес. Но только после революции долина стала благоустроенным курортом: здесь построили два комфортабельных отеля.

С террасы отеля «Хасмипес» («Жасмины») мы любовались закатом. Солнце багровело у самой кромки горизонта. На долину с тропической стремительностью опускались сумерки. Чистое небо предвещало звездную ночь.

Об авторе

Машкин Валентин Константинович. Родился в 1933 году в Москве. Окончил 1-й Московский государственный педагогический институт иностранных языков. Член Союза журналистов СССР. В 1960 году дважды посетил Кубу в качестве специального корреспондента «Комсомольской правды». Затем в течение семи лет работал в Гаване корреспондентом АПН, а позже корреспондентом Центрального телевидения и Всесоюзного радио. Автор трех очерковых книг о Кубе: «В стране длиннобородых», «Куба — страна юности» (в соавторстве с М. Мохначевым) и «Встреча с юностью Острова мужества» (в соавторстве с И. Хуземи), а также повести «Под копытами кентавра» (в соавторстве с Н. Агаянцем). В нашем ежегоднике выступает впервые. В настоящее время работает над повестью о чилийском движении сопротивления военно-фашистской хунте.

Семь часов утра. На горизонте — Гавайские острова. Большой белый лайнер из Калифорнии застыл на морской глади. В это время в своей каюте проснулся среднего достатка европеец и, мигом одевшись, в радостном возбуждении выскочил на палубу приветствовать острова. Бросив взгляд вниз, на море, он раскрыл глаза от изумления, не в силах поверить, что все это происходит с ним наяву.

Вокруг корабля в лучах утренней зари он увидел целую флотилию маленьких лодок, нарядных, словно игрушки, и два-три катамарана с яркими парусами. На голубых и желтых полотнищах весело играло солнце. Лодки подплыли к кораблю, и на палубу перебралась настоящая армия по-особенному наряженных статистов. Какое представление собираются они разыграть? У всех в руках венки из цветов, будто для свадьбы. А в лодках красуются бравые молодцы в оранжевых и желтых нарядах с аршинными буквами на спине. Позади них сияют улыбками какие-то невообразимые персонажи в шортах и ярких рубашках с сиреневыми цветами по розовому фону или же с ног до головы во всем белом.

— Это кондитеры? — спросил кто-то на палубе.

— Мама, посмотри, Пьерро! — в восторге закричала маленькая девочка.

Один из туристов заглянул в свою записную книжку и удивился:

— Что это за праздник?

— Здесь, мсье, всякий день праздник, — с улыбкой пояснил стюард.

Тем временем появился отряд немолодых дам, затянутых в потрясающие алые трико, а за ними «герлз» с обнаженными плечами, накрашенные будто для эстрады. Они в юбках из длинных тонких листьев вроде гигантского лука-порея и в элегантных черных туфлях на высоком каблуке.

Эта шумная волна сразу хлынула ко всем входам и выходам и расплескалась по палубе.

— От Синдиката местных ресурсов! — воскликнул белокурый гигант, возлагая один из венков на плечи изумленной толстой дамы.

— От отеля «Икс», — сообщил блистательный портье в фуражке адмирала флота и надел венок на лысого господина.

— От фирмы «Игрек», — объявил третий.

Через несколько минут три сотни пышных, красочных ожерелий из цветов сияли ореолом вокруг трех сотен смеющихся лиц.

Судно вошло в порт Гонолулу и направилось к пристани.

Навстречу ему понеслись оглушительные звуки. Это приветствовал прибытие корабля громоподобный духовой оркестр. Пятьдесят оркестрантов, одетых в белое, в форменных фуражках, удобно рассевшись на стульях, дули что есть силы в свои корнет-а-пистоны, а многочисленные репродукторы доносили эти лихие звуки до самых укромных уголков на корабле.

Рядом с капельмейстером невысокая полная женщина в ярко-голубом вечернем платье пела перед микрофоном.

— Ура, ура! — кричали с палубы восторженные туристы.

На пристани, чуть поодаль, расстелили ярко-зеленый плюшевый ковер с длинным ворсом, изображавшим весеннюю травку. На ковер вышли четыре девочки лет восьми — десяти и, построившись в ряд, начали исполнять гавайский танец, производя волнообразные движения плечами и бедрами.

Судно все еще продолжало двигаться вдоль пристани, и маленьким танцовщицам приходилось поспешать вслед за ним. Но все было предусмотрено заранее. Несколько мальчиков подбежали к портативной травке-муравке, свернули ее в рулон, отработанным движением подняли на плечи и, пробежав метров сто, расстелили снова.

Танец возобновился. Не помешал даже внезапно хлынувший ливень, девочки продолжали танцевать под струями дождя.

Наконец можно сойти на берег.

Внизу, у самых сходен, стоит бдительный страж с венками' наготове и вылавливает тех немногих, кому удалось увильнуть при всеобщем увенчании. Теперь-то уж никуда не денешься. Нельзя же нарушать правила игры, черт подери… Мы ведь на Гавайях! Последнее противодействие сломлено. Синдикат вышел победителем.

— Такси?.. Автобус?.. Отель «Икс»? Отель «Игрек»?

В сутолоке какие-то люди в экзотических нарядах хватают вновь прибывших, и с поразительной быстротой толпа одуревших, но сияющих от радости туристов с венками на шее и чемоданами в руках исчезает в сверкающих хромом автомобилях.

Мое такси огромно, как боевая колесница. Шофер держит связь по радио со своим шефом и преспокойно едет по Ало-Моа-па на предельной скорости — двадцать пять миль в час. Мимо плывут современные здания, новенькие отели, пальмы, гигантские рекламные щиты. Все насыщено красками.

Идущий впереди автомобиль задает мне вопрос… На его багажнике крупными буквами выведено по-английски: «Встречался ли вам Иисус?»

Из-за тесноты движения нам долго приходится ехать позади этой вопрошающей машины, и вопрос въедается в печенки…

Наконец мы у отеля «Моана». Целый батальон одетых в белое и красное мальчиков-коридорных бросается на чемоданы и мигом исчезает. По солнечному вестибюлю, куда доносится шум морского прибоя, прогуливаются увенчанные цветами старики и молодые, крепкие девушки с великолепным загаром. Все увито тропическими растениями, повсюду цветы невероятной величины и формы. Антуриумы с кроваво-красным отливом, сиреневое и розовое кружево гигантских орхидей, цветущие бананы — экзотика, куда ни повернись. И все это наполнено благоуханием.

Кругом суетятся вышколенные слуги. Кое у кого на спине крупными буквами обозначена должность (так их легче отыскать), и у каждого в петличке жетон с именем.

Вечером я спустился на знаменитый пляж Вайкики, куда выходил наш отель. В 8 часов здесь была теснота, как в нью-йоркском метро. Раз в неделю здесь собирается «весь Гонолулу», больше десяти тысяч человек.

— Ночная феерия, — объяснил мне сосед.

Приподнявшись на цыпочки, я взглянул поверх моря голов и увидел на черной воде плот. Он плыл в лучах трех прожекторов метрах в двадцати от берега. Посередине плота в обрамлении горящих факелов старательно выделывали на четыре танцовщицы, а микрофон уносил к звездам гавайские мелодии.

В Гонолулу вы, конечно, приезжаете за тем, чтобы почувствовать «старинное очарование полинезийских островов», увидеть «цветущие кокосовые рощи, где танцуют островитянки». Однако, что бы там ни утверждали рекламные проспекты, времена Кука давно прошли.

Гонолулу теперь город атомной эры. В чарах его нет ничего старинного, привлекает он к себе роскошью современных отелей не меньше, чем красотой пейзажей.

А обещанные проспектами кокосовые пальмы? Кое-где по берегам еще можно увидеть их ветхие кроны, украшающие верхушки массивных стволов, — это настоящие исторические памятники.

Что же касается «островитян», то родом они из Токио, Манилы или Техаса, жуют резинку, пьют кока-колу и носят имена Билл, Джон или Джим.

«Рыбачья деревушка», о которой поминают первые путешественники, стала теперь внушительным городом. Но и среди железобетона, среди пятнадцатиэтажных отелей все еще не перевелись живописные уголки. Где-нибудь между двумя стандартными зданиями можно увидеть китайскую пагоду или японский храм, весь в красных флажках с непривычными письменами.

Самый приятный, самый солнечный район — Вайкики. Он отличается образцовой чистотой. Ухоженные зеленые газоны ковром стелются вдоль тротуаров. Каждый корень, каждый камень окутан плюшевой зеленью упругих моховых подушек, по которым было бы так приятно походить босиком.

Однако главное тут вовсе не в храмах и не в газонах.

Особенный, необычный вид улицам Гонолулу придает толпа пешеходов, хотя в программах туристских достопримечательностей об этом нет ни слова.

Я видел пеструю уличную толпу в Шанхае, Бангкоке, Папеэте, Мельбурне, Стамбуле, Бомбее, но все это не идет ни в какое сравнение с Гонолулу. Здесь как будто проходит грандиозное состязание на оригинальность в одежде. Стоит только человеку оказаться в Гонолулу, как им овладевает лихорадочное желание перещеголять всех в эксцентричности. Американец из Детройта или Чикаго, приехавший на Гавайи в отпуск, словно старается вознаградить себя здесь за стандартность американской жизни. В Гонолулу его буквально прорывает.

Почтенные седовласые джентльмены разгуливают по улицам в розовых шортах, зеленых рубашках, расписанных огромными фиолетовыми рыбами, и в шапочках из листьев в виде колпака или абажура. На голых, белых, как мел, ногах черные лакированные туфли. Одни торжественно шествуют под тенью бумажных зонтиков и с важным видом раскуривают сигары двадцати сантиметров длиной, другие идут в шляпах из цветов, откуда подымается гибкий прутик с искусственной птичкой на конце, третьи щеголяют в надвинутых на уши картузах или в огромных мексиканских сомбреро.

Мне случалось видеть кое у кого на шее ожерелья из обернутых в целлофан сигар или даже из маленьких бутылочек.

Ради экономии я поселился не в отеле, а снял «квартиру», что при холостяцком образе жизни связано со страшными проблемами уборки и стирки. К счастью, милосердные боги послали мне знакомство с Кеном.

Кен — это владелец прачечной на углу. Как-то я плелся по улице со свертком грязного белья и набрел на чудесную маленькую лавчонку совсем нестандартного вида: бамбуковые стены, крыша из дранки. На дощечке надпись: «Прачечная-автомат». Внутри помещения между двумя рядами белоснежных стиральных машин прохаживался босиком невысокий, полный человек. Он был в ярко-красной рубашке и белых шортах.

— Хелло! — приветствовал он меня с веселой улыбкой, будто старого знакомого, и дружески протянул руку. — Меня зовут Кен!

Вопрос со стиркой уладился сразу.

— Приходите вечером, будет готово.

Уже собравшись уходить, я заметил у стойки отличный треножник для киноаппарата.

— Вам он нужен? — спросил Кен. — Даю напрокат.

Это была мания Кена: давать напрокат все свои личные вещи. В его прачечной можно было получить велосипед, радиоприемник, телевизор, кинокамеру, электробритву…

Через три минуты Кен уже знал, что я из Франции и приехал сюда снимать документальный фильм о Гавайях.

— Прекрасно! — воскликнул Кен. — Кино — моя страсть. Я вам помогу.

Однажды, явившись к Кену, я задал ему вопрос, который не выходил у меня из головы:

— Где отыскать гавайца?

С тех пор как я сюда прибыл, я успел свести знакомство с американцами, японцами, китайцами, португальцами, филиппинцами, но ни разу не видел даже тени гавайца. А снимать фильм о Гавайях без гавайцев, сами подумайте…

Кен почесал затылок.

— Гавайца… Ах, черт!

Он сосредоточенно думал. Но вскоре должен был сдаться:

— Не знаю, просто ума не приложу. Джерри! — окликнул он жену. — Тебе встречались гавайцы?

Джерри выбежала из соседней комнаты. На лице ее было ясно выражено недоумение. Нахмурившись, она старалась что-то вспомнить, но тоже капитулировала:

— Нет, не видела, ни одного.

Итак, впереди настоящая экспедиция. Когда я покидал Францию, мне сказали: «Что вы собираетесь делать на Гавайях. Там же нечего больше открывать!» Оказалось, есть что. Гавайцев.

Ну скажите, велика ли заслуга снимать в Мексике мексиканцев, в Сенегале сенегальцев, в Тибете тибетцев? Стоит только вынуть кинокамеру. Но найти на Гавайях гавайцев — дело совсем другое.

Наверное, только очень долгие и терпеливые поиски могли навести на их след. Ведь они ничем не отличались от других жителей. Вот что главное. По словам Кена, одеваются они, живут, едят и говорят совсем как американцы. Так что же делать?

Неделя шла за неделей, а поиски мои были бесплодными. Всему мешала здешняя псевдоэкзотика. Вот богатырского вида рыбак забрасывает перед полсотней фотографов-любителей свои сети в волны океана. Оказывается, это нанятый фирмой «Кодак» американец, который выполняет такую работу каждый четверг. Полуобнаженный старичок сидит у дороги и плетет корзинку из пандануса. Его нанял Синдикат местных ресурсов. С подобным обманом сталкиваешься ежедневно. Даже Вайкики, знаменитый пляж Вайкики создан искусственно. Песок туда возили на грузовиках из северной части острова. Когда я снимал кратер потухшего вулкана Алмазная Голова, в душу мою закралось страшное сомнение. Подойти бы поближе и поскрести ногтем. А вдруг вулкан из папье-маше?

Я старался всколыхнуть в памяти Кена какие-либо воспоминания. Может, ему все же приходилось видеть гавайские деревни, праздники, местные пироги? Скептическая гримаса на лице Кена свидетельствовала, что он ничего такого не помнит. Однако через несколько секунд лицо его просветлело.

— Гавайская деревня? Ну конечно! Идите в парк Ала-Моана.

— Деревня настоящая?

— Самая настоящая.

Я помчался туда.

Наверное, это была слишком уж дорогостоящая деревня. В парке Ала-Моана я действительно увидел на берегу речки несколько хижин, но все они стояли за крепкой металлической оградой трехметровой высоты. Была ли она сооружена для защиты от воров или же из опасения, что разбегутся ее жители?

Увы! Хижины оказались необитаемы. Я отыскал вход в деревню и внимательно осмотрел три или четыре хижины, крытые листьями ти. Они хорошо сохранились, но признаков жизни в них не было.

В одном месте виднелась ямка с почерневшими камнями — вероятно, остатки полинезийского очага. Однако в центре деревни из земли выступала хромированная водопроводная колонка. Нажмешь ручку — брызнет струя воды.

Выходя из деревни, я заметил гранитную глыбу на древесном пне. Что это? Могильный камень? Доисторический монолит? Нет. На камне надпись: «Эта типичная гавайская деревня построена Синдикатом местных ресурсов и открыта 13 августа 1949 года».

Через два дня я узнал из газет о предстоящем избрании Мисс Гавайи (гавайка, какое счастье!) и поспел как раз вовремя, чтобы взять интервью у соперниц в последнем туре конкурса. Одна из них оказалась высокой брюнеткой с белой, как молоко, кожей. Звали ее мисс Вера, и, как она сообщила, в жилах ее текла португальская, шотландская, английская, немецкая и ирландская кровь. Вторая претендентка, мисс Гусальвес, была португальского происхождения, третья — полуфранцуженка-полунемка, а у четвертой четверть крови была китайской, четверть — ирландской, четверть — норвежской и… о чудо! — еще целая четверть — гавайской…

Как-то мне посоветовали принять участие в луау, пиршестве «на сто процентов гавайском». Я пришел в назначенное место — что-то вроде городского сада, где на подстриженном газоне были разложены пальмовые листья, служившие и столом и скатертью. Вокруг суетилось человек сто американцев, очень обрадованных, что придется сидеть на земле. Радость эта еще усилилась, когда им сказали, что пищу надо есть руками.

Появились грациозные девушки в юбках из листьев ти и в венках из цветов. Они расставили тарелки из гофрированного картона и стали разносить чисто гавайские блюда: сырую рыбу, жаренного под гнетом поросенка, пои. В прежние времена всем этим блюдам полагалось быть сочными, но теперь они были просто несъедобны — за этим чувствовалась Америка. И оттого, что еду брали руками, она не становилась лучше. Зато все утешали себя кока-колой, которую пили «совсем по-гавайски» — из бамбуковых трубок.

Равнодушная к этой оргии, кинокамера моя дремала в своем футляре.

На высоте 4750 метров плохо дышится, плохо думается, а уж спится— хуже некуда. Мало того что мерзнешь, так еще всю ночь демоны снятся. Это от недостатка кислорода. В полевых условиях выходных дней не бывает, и вчера, в воскресенье, мы вчетвером поднялись сюда, в ледниковый цирк под пиком Зор-Чечекты. Цирк мы запросто называем Зор. Здесь верхний пункт наблюдений по высотному геоботаническому профилю. А начинается профиль на высоте 3860 метров, на Памирской биостанции, что в поселке Чечекты. Оттуда до цирка Зор всего несколько часов хода. Шла первая декада июня, наблюдения начались три недели назад, и мы поднялись сюда, чтобы разом сделать несколько дел. В их числе самое простое дело, неожиданно оказавшееся самым сложным. Нужно было слить воду из осадкомера. Вода в баке замерзла, его следовало прогреть паяльной лампой, а лампа что-то закапризничала. Провозились с ней битых два часа. В конце концов ржавая вода стекла в мерный сосуд, но времени потрачено столько, что я не успел сделать свою часть работы. Ребята ушли вниз, а мне пришлось заночевать: подниматься сюда лишний раз охоты не было.

Надувной матрас, спальный мешок, полушубок сверху и вся одежда, в которой я влез в мешок, от холода не спасли. Сначала ветер дул снизу, потом задул сверху, от ледников, и я долго не мог уснуть. А когда наконец отключился, начались кошмары. Они прерывались только тогда, когда перехватывало дыхание, я просыпался на миг и разворачивался к ветру другой стороной. Мешали спать и две банки консервов, сунутые вместе с флягой в мешок, чтобы не замерзли.

Рано утром свою долю солнца я получил раньше всех. Внизу еще висели сумерки. Я согрелся и снова уснул, на этот раз без снов. Когда встал, было уже восемь часов. Надо спешить: дел много. Съел банку консервов, запил завтрак холодным чаем из фляги, пнул в сердцах окончательно сломавшуюся паяльную лампу, свернул свое хозяйство в рюкзак, оставил его возле осадкомера и налегке пошел к снежнику.

В цирк Зор я впервые попал в 1952 году. Тогда снежник был чуть больше. За 16 лет он уменьшился. Летом полностью стаивать не успевал, а зимой снова сверху сходила лавина, но каждый раз, видимо, менее грозная. Из-под снежника к полудню начинал журчать ручеек талой воды. К вечеру таяние прекращалось. Сейчас, рано утром, русло ручейка можно было угадать только по кобрезиям[4] да снежным примулам, усевшимся на щебнистых его берегах. Растительность обрисовывала несуществующий поток. От ручейка в стороны и от снежника вниз она менялась. Возле края снежника шли единичные растения: камнеломки, мелколепестники, эдельвейсы. Ниже они сливались в группы. Ближе к руслу ручейка появлялись кобрезии, осоки, примулы, сливающиеся в сплошные лужайки. На щебнистых участках росли холодостойкие крошечные подушки остролодки, зиббальдии, аянии, проломника.

Вся эта смена подчинялась определенной закономерности, которую и надо было изучить: сначала зарисовать структуру сливающихся воедино травостоев, потом, уже внизу, проанализировать ее. Вчера сделать зарисовку я не успел…

Пока разматывал бечевку, вбивал колышки и ладил из всего этого сетку, по которой следовало делать зарисовку, солнце пригрело. Скинул ватник и в свитере почувствовал себя совсем легко. Поглядел на пик, на полосы снега, косо вытянутые сверху вниз по темным скалам, перехватил глубоким вдохом побольше воздуха и стал работать. На растениях висели искрящиеся сосульки. Под солнцем они быстро стаивали. Было безветренно, тихо, солнечно, спокойно. Где-то внизу повизгивали сурки. Работалось хорошо, и я не замечал, как летело время.

Я закладывал сетку уже на шестой площадке, когда снизу вдруг заклохтали улары, захрипела альпийская галка, послышался визг сурков и голос, звавший меня. Внизу появилась маленькая фигурка человека. Я встревожился, быстро пошел навстречу. Шел вниз, а дыхание перехватывало — высота. Это был Павел, метеоролог биостанции. Он сказал, что директор просит меня срочно спуститься вниз, что пришла какая-то телеграмма… Нет, не из дома, служебная… о чем именно — не знает. Павел закинул за спину мой рюкзак, я с сожалением оставил на морене растянутую шпагатную сетку, и мы быстро зашагали вниз. Через два часа дошли до фанерного домика стационара, где нас уже ждала машина.

Вскоре мы были уже на биостанции.

Телеграмм было две. Одна из республиканской Академии наук директору биостанции Худоеру Юсуфбекову. Из-за нее-то меня и оторвали от работы в цирке Зор. Директору предписывалось выехать с группой сотрудников к 19 июня в Душанбе для обсуждения срочных изменений в перспективном плане исследований. Другая телеграмма была мне. Еще с весны мы с группой почвоведов договорились встретиться в долине Банча для совместных работ. Сейчас они извещали телеграммой, что будут ждать меня в райцентре в течение дня 14 июня. До встречи оставалось всего три полных дня.

Мы с Худоером выложили обе телеграммы на стол и приступили к обсуждению ситуации. Худоер считал, что мне необходимо ехать с ним в академию. И он был прав: по пашей лаборатории объем работ больше, чем по любой другой. Но срывать встречу с почвоведами тоже нельзя: от нее зависела включенная в программу прокладка профилей, интересных только при совместной работе. А по времени получалась накладка…

В конце концов решили, что Юсуфбеков выезжает в Душанбе через Ош и Ферганскую долину машиной, по пути делает накопившуюся в Алайской долине и на Ошской базе работу, а я еду попутной машиной в Хорог, оттуда лечу самолетом в Банч, встречаюсь с почвоведами, намечаю с ними совместные профили, уговариваюсь о месте новой встречи, потом лечу в Душанбе, а оттуда, когда кончится обсуждение, снова лечу в Банч и работаю там с почвоведами столько, сколько нужно. У этого плана был один серьезный минус: он был рассчитан на точность сроков, а в горах соблюсти эту точность удается не всегда. Худоер предложил ехать сегодня же…

Через час мы выехали на тракт. Юсуфбеков в газике повернул на север, а я дождался попутного ЗИЛа, кинул в просторную кабину рюкзак, уселся рядом с водителем и поехал на юг. Спросил шофера, может ли он не останавливаться в Мургабе. Очень спешу, дескать. Тот сказал, что остановится только на заправку, сам спешит. Я откинулся на сиденье и попытался вздремнуть, чтобы «добрать» то, что недоспал ночью в цирке Зор.

По Памирскому нагорью тракт развернулся вольготно: до липы широкие. То серой пыльной, то черной асфальтовой лентой вьется тракт на четырехкилометровой высоте. В среднем. Чуть выше — чуть ниже. После Каракуля тракт взлетает под 4700 метров на перевал Акбайтал, а потом спускается на четырехкилометровую высоту: чуть выше — чуть ниже… Сейчас возле Мургаба лента тракта спускается до 3600 метров, затем снова выползает наверх до уровня в четыре километра и чуть выше. Наконец, нагорье кончается, и тракт «серпантинит» вниз, на Западный Памир.

Пока дорога стелется по нагорью, водитель почти в любом месте может свернуть с полотна и ехать по целине, как по степи. Только вокруг не степь, а пустыня. Высокогорная холодная пустыня гораздо суше Каракумов. Кустики терескена, раскиданные на большом расстоянии друг от друга, щетинки галечного ковыля, обглоданные скотом, да тусклые плоские подушки акантолимонов, по которым хоть топчись, хоть машиной проезжай, а им все нипочем. Вот и все, что мелькает по обе стороны тракта. Лишь возле рек видна зелень пойменных лугов. Да и там с белыми пятнами солончаков. Здесь так сухо, что при огромных высотах почти нет ледников. Памирская высь. Так называли это место в старину. Уменьшенная копия Тибета…

_{Маршрут путешествия по Памиру}

Сколько раз я ездил по тракту — не счесть. Приоткрыв сквозь дрему глаза, сразу, словно на знакомом троллейбусном маршруте, вижу, где именно едем. Пропустить что-нибудь новое трудно — можно смело спать…

Часа через четыре водитель притормозил возле чайханы в Али-чуре. Пообедали. За едой водитель спросил:

— Не узнаешь меня, что ли?

Я пригляделся, не узнавая. Пробормотал, что припоминаю, мол.

— А помнишь, как шесть лет назад я тебя на бензовозе с Сагирдашта в пургу вывозил?

Я вспомнил, конечно. Узнал его наконец. Удивился:

— Похудел ты здорово. Да и не видел я тебя давно…

— А я далеко был: аварию сделал. Лес потом валил. Сейчас вот снова за баранкой…

И он стал рассказывать о минувших бедах. Так за рассказами, в сумерках уже, доехали до Джиланды. Нагорье позади. До Хорога осталось чуть больше 120 километров — езды часа на три. Но водитель сказал, что надо поспать: он уже 600 километров отмахал и снова попадать в аварию не собирается. Быть посему.

В километре от поселка бьют горячие ключи. Долина по-киргизски называется Тогузбулак, что значит «тысяча ключей». В нескольких местах источники забраны в цементные ванны, огороженные от ветра каменными дувалами с крышей. Подсвечивая фонариком, прочавкали по кочкарному болоту до ближайшей ванны, искупались, смыли дорожную пыль. Потом плотно поели и улеглись на койках шоферского общежития. Тепло. Но всю ночь дверь общежития хлопала, раздавались голоса подъезжавших водителей, и оттого спалось плохо.

УТРО 12 ИЮНЯ. ДЖИЛАНДЫ — ХОРОГ

Водитель разбудил меня, когда было еще совсем темно. Со двора общежития одна за другой с ревом выезжали машины. Мы глотнули холодного чая и тоже выехали. Завтракать решили в Хороге. Про себя я подумал, что если попаду на первый рейс самолета, то как бы не пришлось мне завтракать в Ванче. И только я так подумал, как почувствовал в привычном пейзаже, просматривавшемся сквозь утренние сумерки, какую-то необычность. Здесь, на Западном Памире, тракт вилял вдоль узкого ущелья, зажатый с одной стороны рекой, а с другой — крутыми скалами и осыпями. Перспектива короткая: взгляд все время упирается в очередной близкий поворот. Так вот, эти повороты что-то уж очень силуэтно смотрелись. Сначала я отнес это за счет сумерек, но через несколько минут понял, что мои планы насчет самолета рухнули. Это был «афганец»…

…Много ветров на Памире: и зимние циклоны, несущие с запада осадки, и долинные ветры, свирепо дующие к верховьям рек, и горные ветры, вяло стекающие вниз по долинам, и пронзительные ледниковые ветры, и закручивающиеся столбами пыльные смерчи, но нет ветра хуже, чем «афганец». Это мы его называем «афганцем», поскольку в Среднюю Азию, в бассейн Аму, он приходит из Афганистана. А там его зовут «иранцем», а в Иране — «аравийцем», потому что туда он задувает из знойной Аравии. Через полконтинента ползет «афганец», захлестывает юг Средней Азии, предгорья, горы.

Летом в жарких равнинах Средней Азии любой ветер приносит облегчение от зноя, кроме «афганца». Он сухой и горячий. Его не только ощущают кожей — его можно видеть. «Афганец» несет тонкую пыль. Он идет стеной, и прозрачный пейзаж за считанные минуты погружается в душную серую горячую мглу. Деревьев «афганец» не рвет, крыш не сносит. Он даже не воспринимается как ветер: легкое дуновение, и мгла начинает сгущаться. «Афганец» портит жизнь надолго: если за ним не пройдет дождь, прибивающий пыль, мгла нависнет на неделю… Постепенно пыльная толща заползает из равнин в горные долины, и мгла, как жидкий раствор, начинает заполнять их снизу доверху, вторгаясь в горы серыми рукавами…

О самолете мечтать уже не приходилось. Это меняло все планы, и я оказывался в цейтноте. До встречи с почвоведами оставалось два дня. Хорошо еще, что Юсуфбеков выгнал меня в дорогу вчера. Машиной до Ванча я мог доехать хоть завтра. Но только своей машиной. А попутные на отрезке тракта от Хорога до Ванча ходят редко: на Ванч завоз идет из Душанбе, а на Хорог — из Оша. Можно прождать попутную машину сутки, а это еще более обострило бы цейтнот.

По долине Гуита мы ехали уже в густой мгле. Даже близкие гребни хребтов не просматривались. Скалы на изгибах дороги начинали вырисовываться за минуту до поворота. Водитель сбросил скорость, зажег фары. Встречные машины тоже сигналили фарами. Это продолжалось и после того, как взошло солнце. Оно только угадывалось по светлому пятну. В Хорог приехали не через три, а через пять часов. Ехать в аэропорт было бесполезно, и водитель, сделав крюк, забросил меня в Ботанический сад, расположенный в семи километрах от города. Там друзья, на помощь которых я всегда мог рассчитывать.

12 НЮНЯ. ХОРОГ — ЯЗГУЛЕМ

Что могут сделать друзья со стихийным явлением? Мглу они разогнать не могут, самолет отправить во мглу — тоже. Могут посочувствовать. В иных местах этим часто и ограничиваются. На Памире не так. Там сочувствие активное: если надо — расшибись в лепешку, но выручай. К счастью, никому расшибаться не пришлось. Узнав, в чем дело, Михаил Леонидович Запрягаев, исполнявший обязанности директора сада, поглядел на часы, покачал головой и… отдал мне единственную автомашину с условием, что завтра к вечеру она вернется. Сами, мол, пару дней перебьемся.

Пообедав, выехали. ГАЗ-51 — это не ЗИЛ-130: мощь и скорость не те. Но время пока есть. За рулем Ямин Замиров — шофер ботанического сада, давний приятель. Веселый человек, Ямин, С ним ехать приятно. И спокойно: опыт у него не равнинный — памирский. Ямин сулил к ночи быть в Ванче. И добавил на всякий случай, чтобы не «сглазить»:

— Должны быть, если все будет в порядке…

За Хорогом тракт поворачивает вниз по Пянджу. Здесь река широкая, афганский берег сквозь мглу не виден, скорее, угадывается. Проскакиваем кишлаки. Обычно они веселые: зелень садов, громкие крики ребятни. А сейчас кишлаки погрустнели. «Афганец» действует на людей угнетающе, вот ребятишки и притихли. Вместо яркой зелени — серые силуэты деревьев, как на черно-белой фотографии, снятой не в фокусе.

У Поршнева — кишлака, не уступающего по численности населения Хорогу, — на тракт выскочил парень, замахал руками. Когда он подошел, я узнал его: Леша Горин, геолог, давний знакомый. Сказал, что ему надо в Душанбе, он получил телеграмму о рождении сына и с утра ни одной попутной машины поймать не может: все идут по ближним целям.

— Мы только до Банча, если хочешь — садись.

— Конечно, сяду. Надоело тут сидеть. Там что-нибудь подвернется.

Леша закинул в кузов здоровенный рюкзак, сдвинул кобуру пистолета на живот, уселся на болтавшийся по кузову ящик с инструментами Ямина. Я перелез к Леше, и мы поехали дальше, обмениваясь новостями.

Мост через Бартанг в тот год еще только строили, и мы повернули: вверх, на паром. Там очередь из трех машин. Машины колхозные. Ямин пошел на переговоры. Он знает всех, и это помогает. Водители сдают машины назад, пропуская нас первыми. Пока Ямин подавал машину на паром, я обошел этих водителей, поздоровался, поддержал разговор, в который исподволь ввернул «рахмат»: благодарить с аффектацией здесь не принято.

За Рушаном дорога стала хуже. Кругом поля, их поливают, и полотно тракта перемыто временными арыками. Машину трясет. Во мгле промоины издали не видны, и тормозить для мягкости хода Ямин часто не успевал. Потом дорога повернула на север. Шидз — кишлак на повороте долины проехали уже в сумерках. Здесь они короткие, и через полчаса стало совсем темно. Фары во тьме еле высвечивали извилистую ленту дороги. Слева ее прижимает к скалам Пяндж. Здесь он прорывается сквозь горы узкой щелью. Когда Ямин остановил машину, чтобы залить масло, стало слышно эхо, многократно усиливавшее рев реки.

Пока доехали до Язгулема, я успел вздремнуть в кабине. Перед мостом через Язгулем стояло несколько машин. Ямин притормозил, спросил у вышедшего из сторожки дорожного мастера, по какому случаю скопище. Разговор шел по-шугнански, и я спросонья не сразу понял, что дела наши плохи. Ямин же в точности перевел, что в семи километрах ниже дорогу перекрыло обвалом.

— Вот это съездили! — охнул из кузова Леша.

Я все еще добирался после сна до сути, а Леша уже спрыгнул наземь и стал расспрашивать дорожного мастера. Выяснилось, что дорогу и завалило, и смыло одновременно. Прямой связи между обрывками дороги нет. Раньше чем через неделю восстановить движение не обещают. Пройти пешком там нельзя: опасно и милиция не пускает.

— Что значит, не пускает? — окончательно проснулся я. — Давай, Ямин, доедем туда, узнаем поточней.

Однако ничего утешительного узнать не удалось. На подъезде к месту обвала нас в полной темноте остановил лейтенант автоинспекции и велел возвращаться к мосту. Там и заночевали, раскинув в кузове мешки. Ночь была теплой, душной, и мы легли поверх мешков, завернувшись в полотняные вкладыши. Ночью нещадно кусали москиты, и спалось хуже, чем в цирке Зор.

13 ИЮНЯ. ЯЗГУЛЕМ — ГУШХОН

К шести утра обстановка окончательно прояснилась. Через провал дороги никого не пускали не из-за перестраховки, а потому, что сверху продолжали лететь камни. Да и без камнепада там пройти непросто: конгломератный склон круто уходил в кипящую воду. Милиция вторично, и очень решительно, завернула нас восвояси.

Снова вернулись к мосту. Обсудили создавшееся положение. До встречи на Ванче осталось всего два полных дня. Дорогу откроют в лучшем случае через неделю. Ждать до тех пор нельзя: тогда ни к почвоведам в Ванч, ни в Душанбе к сроку я не попаду. Леша о недельном ожидании и думать не хотел. К жене и сыну он готов был прорываться как угодно. Это он предложил идти через перевал Гушхон. Как бы мы ни обсуждали этот вариант, другого выхода все равно не было. Чтобы Ямину вернуться в сад к ночи, падо было поторапливаться. Вверх по Язгулему было еще семь километров автомобильной дороги. Она кончалась в кишлаке Матраун, куда Ямин и довез нас. Он вручил нам весь свой запас лепешек, сказал, чтобы из Ванча мы дали телеграмму в Ботанический сад, попрощался с нами, вздохнул и уехал. Машина тут же исчезла в пыльной мгле.

Мы с Лешей сели на камни и подвели итоги. В течение завтрашнего дня меня будут ждать почвоведы. За это время надо перевалить Ванчский хребет. Он узкий, но высокий, зубчатый, как пила. Перевал Гушхон находится на высоте 4400 метров. Даже чуть больше. Мы в Матрауне сидим на высоте 1750 метров. Значит, больше 2600 метров подъема. А до начала крутого подъема на перевал надо идти еще 15 километров. Да еще спуск потом. В одиночку через Гушхон ходить нельзя. Хорошо еще, что Леша присоединился: нас двое. Правда, мы совсем не экипированы для такого перехода. На мне кирзовые ботинки на резине. И ледоруб есть. Все-таки я собирался работать на Ванче. А Леша в кедах. И без ледоруба. Домой человек едет. Но идти все равно надо.

Закупили в магазине консервы и сигареты, закинули за спину рюкзаки и пошли. По пешеходному мостику перешли на правый берег реки. Там тропу расширили до уровня автомобильной колеи. Когда построят автодорожный мост, здесь можно будет ездить. А тогда пришлось лезть вверх по каменистой тропе. Потом спустились к пойме, снова поднялись. И так все время. По пути нагнали почтальона, ехавшего верхом на ишаке. Из-за мглы жара спала, но мы шагали так быстро, что пот с нас ручьями лил. Узнав, что мы идем к кишлаку Джамак, а от него — на Гушхон, почтальон предложил нам свои услуги. Вся его почтовая поклажа умещалась в сумке, перекинутой через плечо. Он слез с ишака, мы навьючили на животное свои рюкзаки и вместе пошагали дальше налегке.

В Джамак пришли к полудню. По моей просьбе почтальон забросил наши вещи во двор к Курбану, работавшему восемь лет назад у меня в отряде рабочим. Курбан был дома. Он меня сразу узнал, радостно поприветствовал, велел жене подавать чай. Как ни спеши, а отказываться нельзя. Сели за достархан.

За чаем рассказали Курбану суть дела: если я завтра не попаду в Ванч, то послезавтра ожидающие меня люди уйдут вверх и я их не найду. А надо. Курбан поцокал языком, подумал и сказал, что пойдет нас провожать. Сходил за ишаком, завьючил наши рюкзаки, кинул сверху свой ватный халат, взял с собой чугурчук, и мы вышли в путь.

Подъем на перевал Гушхон очень крут. Он начинается прямо от Джамака. Путь идет по узкой щели, которая тоже зовется Гушхон. За восемь лет до описываемых событий я ходил через этот перевал. Спуск с него приводит прямехонько к райцентру Ванч, как раз туда, куда мне надо. Это обстоятельство тоже было учтено, когда мы принимали решение идти через Гушхон. Впереди идет ишак, за ним шагает, погоняя животное хриплым криком, Курбан. Потом иду я. Леша замыкает шествие. Это уже не одинокая пара путников, а целый караван.

Подъем трудный. Тропа фактически отсутствует. Путь идет по глыбистой пойме крутого потока. Склоны уходят в небо почти отвесно. Мы торопимся: до темноты надо дойти до цирка. А это два километра подъема. Даже больше. Шагаем с камня на камень. Ишак выбивается из сил. Мы тоже. Солнце, наверное, уже ушло за гребень. Во мгле его не видно, но становится заметно темнее. Вскоре Курбан останавливает ишака:

— Здесь отдыхать будем. Совсем плохо видно.

До цирка не дошли. Не успели. Уже в сумерках Курбан насобирал прутиков, кизяка, сухих зонтичных трав. Чай пили в полной темноте молча. Устали так, что говорить не хотелось. Спать разместились здесь же, в камнях. Я приспособил кое-как ребра и плечи к выемкам между камнями, застегнул мешок, и это было последним осознанным действием за день.

14 ИЮНЯ. ГУШХОН — ВАНЧ

Курбан, видно, промерз ночью в своем халате: разбудил он нас еще в полной темноте. Пока укладывали пожитки, Курбан на остатках прутиков подогрел вчерашний чай. Когда вышли в путь, во мгле «афганца» чуть прорезались предрассветные сумерки.

Часа через три вышли к цирку. Дальше ишаку хода не было. Мы перевьючили рюкзаки на себя и простились с Курбаном. Он сунул Леше в руки чугурчук, попросил передать его в Ванче своему брату Муроду и быстро погнал ишака вниз.

Июнь в высокогорье — это еще не совсем лето. В цирке лежало много, нестаявшего снега. До перевала было еще метров четыреста подъема. Гребень вздымался перед нами скально-снежной стеной. Было часов десять утра. До предельного срока встречи с почвоведами оставалось часов двенадцать.

Леша, проревизовав состояние своих кедов, покачал головой. Предложил мне на время похода обменять ледоруб на чугурчук. К ледорубу он больше привык. Я взял чугурчук и сразу почувствовал себя где-то в неолите. Чугурчук — это четырехметровый шест из рябины или кизильника, упругий, прочный. С одного конца шест заострен и заделан в железо. Получается копье. Но служит чугурчук не как оружие, а для перехода через горы, ледники и ущелья. На него можно опереться, как на альпеншток. На леднике его несут под мышкой наперевес, и, если провалишься, чугурчук ляжет поперек трещины, не даст погибнуть. С помощью чугурчука можно перемахнуть через четырехметровой ширины поток, сделав обычный прыжок с шестом. Ни один местный охотник в горы без чугурчука не ходит. Хорошая вещь — чугурчук, хотя и выглядит он как древнее копье.

От цирка подъем шел с нарастающей крутизной. На стенку выходили, цепляясь за камни ледорубом, чугурчуком и руками. Леше было особенно трудно удерживаться на крутой стенке своими стертыми кедами. Вверху скала сменялась слоистым снегом. Когда до края снеговой стенки осталось метра два, я приставил к ней чугурчук, придерживая его руками, а Леша, ухватившись за шест одной рукой, стал вырубать ступени в снежной толще. Дотом он вылез наверх, радостно присвистнул и стал за тот же чугурчук вытягивать меня. Наверху лежал ледник. Он забился во впадину между острыми зубьями гребня, оседланного скалами-«жандармами». Здесь мгла была не такой густой, и зубчатая пила водораздела хорошо просматривалась. Диаметр ледничка всего метров триста.

Великая вещь — зрительная память. За восемь лет, прошедшие с тех пор, как я был на этом ледничке, мне довелось проделать тысячи километров пути по самым разным местам. На воспоминание наслоились сотни новых впечатлений. А ведь помнил, как мы шли по леднику много лет назад.

Вывесив перед собой чугурчук, я пошел впереди. Шагал довольно уверенно. Только древко чугурчука прижимал локтем покрепче. Леша шел след в след в трех метрах позади. В одном месте я провалился было по пояс, но ноги уперлись в твердую поверхность ледника. Пока я месил вокруг себя снег, выбираясь на твердый наст, Леша решил обойти меня и тоже провалился, но уже по самый рюкзак. Я ругнулся, протянул ему чугурчук и подтащил волоком к себе.

Потом мы еще с полчаса месили рыхлый слой снега: я впереди, Леша — за мной. По ту сторону хребта ледничок спускался круто, но не стенкой. Край его был хорошо виден. Я сел верхом на чугурчук и, притормаживая пятками, съехал вниз. Леша съехал на боку, тормозя лопаткой ледоруба…

Мы вышли в пологий цирк, густо поросший хохлаткой, родиолой, лисохвостом, гречишником. На щебне краснели острые соцветия ревеня. Высота 4000 метров. Внизу лежала мгла «афганца». Мы разлеглись на траве, поели, покурили. Леша засунул палец в дыру, зиявшую в подошве его кеда. Я вынул из ботинок стельки, отдал ему. Зашнуровав кеды, Леша попрыгал на месте, одобрил результат. Подниматься с места было трудно: нош не слушались. Но идти все равно надо.

Сначала под ногами шуршали кустики памирского котовника. Постепенно они затерялись среди костровой степи, круто положенной на склон. Через час степь под ногами сменилась густой порослью серебристой полыни. По мере спуска видимость становилась все хуже: мы погружались в пыльную толщу «афганца». За спешкой как-то не заметили, что журчавший рядом ручей исчез, а когда заметили, захотелось пить. Спускались по каменным глыбам, загрузившим дно ущелья. Иногда было слышно, как под камнями журчит вода. От этого пить хотелось еще больше, но докапываться до воды было некогда.

Еще часа через два хода вода вдруг вырвалась из-под камней. Чистая, отфильтрованная толщей осыпи, вкусная. Лежа долго пили. А когда- поднялись, увидели, что рядом стоят двое парней и смотрят на нас с интересом, а на Лешину кобуру — с опасением. Мы за питьем и не услышали, как они подошли. Парни сказали, что кишлак Гушхон совсем рядом, только из-за пыли его не видно. Потом они пошли вверх, а мы — вниз.

В кишлаке нас напоили чаем в первом же доме. После чаепития мы поговорили с хозяином о жизни, а потом перешли мост и вышли на правый берег, прямо в сады районного центра Ванч. Было 18 часов 14 июня. В чайхане сидели почвоведы. Мой приход в срок они приняли как нечто само собой разумеющееся.

Леша отнес Муроду чугурчук и утром укатил в Душанбе на машине геологической экспедиции, а я отправил в Ботанический сад телеграмму и двинулся с почвоведами вверх по долине намечать совместные профили. До моего возвращения из Душанбе почвоведы решили отрабатывать свои объекты без меня.

17—18 ИЮНЯ. ВАНЧ — ДУШАНБЕ

Спустя три дня я вернулся в райцентр от ледника Медвежьего, где изрядно померз. До встречи с Юсуфбековым в Душанбе осталось двое суток. Вполне достаточный срок: можно доехать и за сутки.

Выезжать я решил утром 18-го и в принципе уже договорился с шофером попутной машины. Впереди был целый вечер, и я решил зайти в районную больницу к своему давнему приятелю — главному врачу.

«Афганец» пошел на убыль, мгла стала пожиже. Но во что превратился роскошный сад больницы! Листья грецких орехов, яблонь и тутовника пожухли и покрылись слоем пыли. Часть больных размещалась на койках прямо в саду, и пыль легла на подушки и пододеяльники. Я застал врача за спором с сестрой-хозяйкой, не желавшей менять белье досрочно. Увидев меня, главврач откровенно обрадовался, с облегчением оставил бесполезный спор и повел меня к себе домой, тут же при больнице. За ужином я сказал ему, что с удовольствием отосплюсь у него в саду на свободной койке, так как за последнюю неделю я систематически недосыпал, а завтра утром еду в Душанбе попутной машиной.

— Зачем же машиной? — сказал главврач. — Можно и самолетом. У меня есть самолет санавиации, и как раз завтра он летит в Душанбе.

— Здорово! А погода как же? — спросил я.

— Полетит. Пилоту завтра обязательно надо быть в Душанбе.

Потом главврач привел пилота и врача санавиации душанбинца Николая Крупникова. Оказалось, что самолет был вовсе не у главврача, а у Николая. Но положения это не меняло. Договорились, что утром за мной зайдут. В эту ночь я мог бы спать отлично, но больничная обстановка с ее запахами карболки и хождением дежурных сестер выбивала из сна.

Утром за мной зашел Крупников. Я вмиг собрал рюкзак, распрощался с главврачом, и мы заспешили к посадочной полосе, размещенной на галечной пойме Ванча. По дороге я почувствовал, что изрядно похолодало. Увидев самолет, я присвистнул. Это была малюсенькая открытая машина с одним мотором и оторванным козырьком перед местом за спиной пилота. Увидев мой рюкзак, пилот нахмурился, кивнул мне за спину:

— И тяжелый он у тебя?

— Да нет, пустяки, — соврал я.

Снял рюкзак и, помахивая им для пущей убедительности, спросил, куда его девать. Николай указал место в хвосте. Там лежали носилки. На них я и кинул небрежно свой пудовый рюкзак. Пилот успокоился. Потом мы с Крупниковым сели в одно кресло позади пилота, за тем самым оторванным козырьком. Поскольку у меня была штормовка с капюшоном, я сел впереди, а Николай пристроился за моей спиной. Хотя кругом никого не было, пилот крикнул: «От винта!», мотор затарахтел, машина стронулась с места. Пока самолет разбегался по галечной пойме, раздавалось такое громыхание, будто волокли корыто по булыжной мостовой. В разжиженной мгле показалась, уже вода Ванча, посадочная полоса кончалась, а самолет все не мог оторваться. Перед самой водой он задрал нос и, к великому моему удивлению, взлетел.

Мне приходилось в жизни летать по-всякому и на чем угодно: век авиации — американские «Каталины», советские «антоны» разных серий, вертолеты, спортивные пчелки, а об авиалайнерах уж и речи нет — кто на них не летал! Но в такой вот старенькой открытой машине санавиации я летел впервые. Ветер хлестал мне в лицо. Лоб был закрыт капюшоном штормовки, щеки и подбородок спасала от ветра густая борода, зато нос подвергался усиленному «выветриванию». Это было очень неприятно.

Летели мы медленно. Я даже не подозревал, что можно лететь так неторопливо. Видимость была скверной. Уж на что я хорошо знаю здесь местность, и то не всегда узнавал, где летим. Перед перевалом Хабу-Рабат самолет долго делал круги, набирая высоту. Потом скользнул над перевалом, чуть не цепляя крышу метеостанции колесами, и затарахтел вниз. Миновали долину Обихин-гоу. Затем внизу пошли гряды плавных лессовых холмов. Ученые все спорят насчет того, откуда взялся лесс — водой ли его намыло, ветром ли принесло, или он образовался при химическом выветривании? Если бы летали они вот так, как я, в слое пыли, наверное, уже высказались бы в пользу ветрового происхождения лессов.

Мгла все усиливалась, и в Душанбе мы садились при видимости метров в двести — триста. Так сказал пилот. Сели не у перрона, а где-то очень далеко. Пилот выскочил на крыло, подмигнул нам весело, спрыгнул на бетон и пошел к хвосту машины. Через минуту оттуда раздалась громкая ругань. Спрыгнув, я оглянулся. Пилот держал на весу мой рюкзак, зло глядел на меня и длинно-предлинно строил сложносочиненные предложения. Потом кинул рюкзак наземь, успокоился и изрек:

— То-то я гляжу, он все нос задирает.

— Кто задирает? — спросил я, тупо глядя на него.

— Самолет, кто же, — сплюнул пилот.

— Так долетели же нормально, чего ж ругаться…

Лучше бы я промолчал. Мы с Крупниковым отошли уже от самолета метров на сто, а оттуда вслед нам доносилось устное сочинение, пересказывать которое вряд ли стоит. Весь этот монолог Николай отнес на счет техники безопасности.

Мы вышли на площадь перед аэропортом. Группа явно нездешних туристов усаживалась в автобус, не дождавшись отложенного рейса. Миловидная женщина обернулась и недовольным тоном протянула:

— Стра-анный какой-то туман.

— Это не туман — сказал гид. — Это ветер. Он называется «афганец»…

Дослушивать объяснение мы не стали. Пошли на троллейбусную остановку. Завтра в Академии совещание, надо отмыться и наконец-то отоспаться. Проделав за неделю около тысячи километров, я больше всего на свете хотел спать. Когда подходил к дому, начал накрапывать дождь. Я обрадовался: скоро пыльный мгле конец.

Об авторе

Агаханянц Окмир Егишевич. Родился в 1927 году в Ленинграде. Окончил географический факультет Ленинградского педагогического института им. Герцена. Доктор географических наук, профессор кафедры биогеографии Минского педагогического института им. Горького. Геоботаник и физико-географ, специалист по аридным высокогорьям. Автор более ста печатных работ, в том числе семи монографий. Наше издательство выпустило две его научно-художественные книги: «За растениями по горам Средней Азии» (1972) и «На Памире» (Записки геоботаника, 1975). В 14-м выпуске ежегодника «На суше и на море» (1974) публиковался его очерк «Три пути к Сарезскому озеру».

— Падай, парень, на землю и сжимайся в комок. Не бойся, лошади и быки на человека не наступят. Это у них в крови, — так говорил мне один из старожилов Камарга.

Остров Камарг — удивительный уголок Франции — лежит в дельте Роны. Его естественными границами служат два рукава этой реки — Большая Рона и Малая Рона, берущие начало севернее старинного городка Арля. Площадь этой равнинной территории 750 квадратных километров.

Здесь я видел вольно пасущихся полудиких быков и табуны знаменитых белых лошадей. Но когда мне довелось встретиться с черными быками на улице города Сент-Мари-де-ла-Мер, я, забыв про советы старожила, поспешил укрыться в автомобиле и оттуда с тревогой наблюдал за опасной игрой молодых людей со свирепыми животными.

Сент-Мари — маленький средиземноморский городок, где проживают около двух с половиной тысяч жителей. Тем не менее он считается в некотором роде столицей Камарга. Ведь через его улицы проходит знаменитая «бычья трасса», по которой перегоняют быков со скотоводческих ферм на арену древнего местного цирка, где устраиваются традиционные бескровные бои быков.

Помнится, был троицын день, ярко светило солнце. Небольшую площадь перед кафе Буассе заполнила весело настроенная толпа. Обычно этот день жители Камарга отмечают торжественной мессой и боем быков. Все ждали, когда погонят этих животных. Послышались крики: «Они приближаются!»

Туристы, лениво потягивавшие кофе на веранде, встали. Толпа на площади вдруг разом, как вода перед носом парохода, отхлынула в стороны. Послышался топот копыт, вперед стремительно вылетели шесть черных быков в окружении конных пастухов, держащих в руках длинные тонкие шесты с небольшими трезубцами на концах. Пастухи сурово посматривали из-под своих широкополых шляп.

Юноши в толпе собирались отбить от стада быка и тут же, на площади, устроить «схватку» с ним. Десятки молодых людей держали наготове петарды, пакеты с мукой, палки — словом, все, что могло понадобиться в предстоящем сражении.

Затрещали, взрываясь, петарды, мучные «бомбы» полетели во всадников. Один парень даже бросил в пастуха пирог с кремом. К моему удивлению, двое рослых юношей бросились под ноги мчавшихся быков. Все исчезло в облаках пыли и дыма. Когда они немного рассеялись, стало видно, что парни не только живы (поистине Сент-Мари — городок чудес!), но им удалось все-таки отбить быка. И тотчас началось неописуемое: один смельчак дразнил животное спереди, другой тянул его за хвост. Но бык ловко вывернулся, и окружающие бросились врассыпную.

Разъяренное животное атаковало тех, кто находился на террасе кафе Буассе. Часть публики устремилась внутрь помещения, другая нашла спасение на крышах автомашин. Полицейский в страхе взобрался на дерево. Бык, размахивая головой, поддевал стулья, опрокидывал столы.

Но вот подъехали невозмутимые пастухи и, подталкивая трезубцами разбушевавшегося быка, перегнали его на небольшую арену для боя быков, сооруженную на самом берегу моря. Здесь во второй половине дня должно было состояться это представление.

Сегодня Камарг не просто экзотический уголок Франции. Он активно участвует в хозяйственной жизни страны. Земли Верхнего Камарга давно уже заняты под пшеничные поля и виноградники. Нижний Камарг — низменная территория, расположенная вдоль морского побережья, — превращен в рисовую житницу. Франция получает отсюда до 100 тысяч тонн превосходного риса. Этого количества достаточно для удовлетворения внутреннего спроса. Но Камарг — не только пшеница, вино и рис. Это и соль из морских лагун. Ее добывают 1 700 тысяч тонн в год.

Значительная часть Камарга сохранена в девственном состоянии. Это заболоченные равнины, уединенные заливчики и протоки, небольшие соленые озера. Вся эта местность — подлинный рай для пернатых. Здесь создан зооботанический заповедник, находящийся в ведении Французского национального общества охраны природы. На остальной части Камарга, включая коммунальные пастбищные земли и 55 скотоводческих ферм, выращивают быков. Эти животные всегда были предметом особой гордости жителей Средиземноморья.

На стенах пещеры Ляско во Франции найдены изображения быков, эскортируемых всадниками. Этой наскальной живописи от 15 до 30 тысяч лет. Эмблемой одного из легионов Юлия Цезаря была голова быка. В 49 году до нашей эры ветераны-легионеры получили земли на Камарге.

Культ быка и поныне здесь распространен. Бой быков в Провансе отличается от традиционного испанского представления. Это бескровное сражение в ловкости и храбрости. Сама арена, за которой располагаются зрители, окружена крепкой деревянной оградой. На арену выпускается бык. В поединке может принять участие любой юноша. Обычно претендентов не менее двадцати.

У быка между рогов белая розочка, подобная той, которую можно видеть и сейчас на старинных статуях быков Древней Греции. Того, кто попытается снять розочку с головы быка, называют розетером. Это слово истинно камаргского происхождения. Одетые во все белое претенденты демонстрируют свою ловкость и храбрость, ради славы и небольшого вознаграждения. Конечно, розетеры подвергают себя опасности. Настоящий бык, по словам камаргцев, «видит своими рогами». Розетерам часто приходится узнавать, насколько остры бычьи рога, но тем почетнее победа. Не позор и показать быку спину. Если в течение 15 минут никому из претендентов не удается достать розочку с головы быка, то победа остается за животным.

Короли арены — быки пользуются огромной популярностью не только в Камарге, но и на всем юге Франции. Имена их мелькают в заголовках газет, там же можно узнать, на чьей ферме выращено то или иное животное. Конечно, не все быки пригодны для арены. Этой чести удостаиваются лишь самые сильные и смелые. Остальным остается лишь один путь — на скотобойню.

После обеда состоялся бой быков. Звездою арены стал быстрый и агрессивный Тамариссо. У него была узкая длинная морда и лироподобные рога. Морда Тамариссо и весь ход «сражения» весьма напоминали фрески, найденные на Крите во дворце короля Миноса. Полагают, что им 30 веков. На фресках изображены стройные юноши, которые, словно танцоры в рискованной пляске, прыгали через атаковавших их быков. Все это позволяет предположить, что именно древние греки завезли в эти края быков такого типа, да и сам обычай сражения с быками. Это произошло примерно за шесть веков до нашей эры, когда выходцы из Фокеи основали Массалию — нынешний Марсель.

Вид Тамариссо внушал прямо-таки ужас. Когда бык бросался на розетеров, они разбегались, как куры, и с легкостью, делающей честь прыгунам, преодолевали деревянный барьер.

Тамариссо сохранил свою розочку и был объявлен лучшим быком дня. Затем желающих пригласили «сразиться» с молодым резвым быком, на рога которого были надеты специальные кожаные колпачки. Два молодых парня спрыгнули на арену и продемонстрировали шумную и веселую пародию на испанских матадоров. Но один из молодых людей замешкался, и бык не замедлил этим воспользоваться. Парень был подброшен в воздух и шлепнулся на колени изумленных зрителей.

Потом я побеседовал с этими двумя храбрецами. Они работали официантами в местном отеле. Ахмед приехал из Алжира, а Бонито был андалузским цыганом, но оба считали себя настоящими камаргцами.

— Мы могли бы заработать в Париже в два раза больше, — сказал Бонито, — но в Камарге, этом вольном крае, мы можем участвовать в бое быков.

Слова, сказанные Бонито, напомнили мне о книге Дени Коломбо «Волшебная сила Камарга». Ее автор, один из главных фермеров-скотоводов дельты Роны, пишет: «У меня лишь одна-единственная страсть, страсть к свободной жизни в Камарге…»

В тот же вечер после боя быков я и моя жена Розель отправились к Дени Коломбо на его ферму Кошарель. К северо-востоку от дороги простиралась огромная засоленная лагуна Ваккарес. Это и есть центр зооботанического заповедника.

Вечерело. Недалеко от дороги среди папоротниковидных тамарисков на фоне болотной травы светлел табун лошадей. На небе собирались тучи, и тихая, спокойная гладь лагуны потемнела. Белая цапля, недвижно стоявшая в воде, как статуя в садовом пруду, неожиданно взмыла в небо. Донеслись кваканье лягушки, какие-то всплески в темной воде, таинственные шорохи.

…Дени Коломбо принял нас в хорошо обставленной гостиной своего дома. Это был седобородый мужчина лет пятидесяти. Он носил костюм фермера-скотовода: молескиновые панталоны, заправленные в сапоги, прованскую рубашку из набивной ткани, вельветовый пиджак, на шее — цветной платок.

Хозяин угостил нас местной кефалью, рисом и спаржей. Все это было сдобрено солью Камарга. В конце обеда на столе появилось розовое вино с Малого Камарга и клубника.

— Я фермер-скотовод, — сказал Дени Коломбо, — развожу быков, которые являются символом нашего образа жизни.

Он сообщил, что на фермах Камарга содержат 12 тысяч быков и около 3 тысяч белых скакунов, которые сохранили свою масть еще со времен римлян. В Камарге и соседнем Лангедоке проводится ежегодно примерно тысяча боев быков.

— Все, что нужно делать для организации этих боев, мы делаем быстро и без суеты. Нам не по душе бумажная бюрократия Парижа и все, что угрожает нашим традициям, — сказал Дени.

Когда мы уезжали, хозяин подарил нам книгу на прованском языке. Это была антология местной поэзии. Большинство поэм были написаны дедом Коломбо — Фолько де Боронселли.

Мадам Фанфон Гийерм — заметная личность в Камарге не только потому, что в свои 77 лет она еще хорошо держится в седле. Главным образом потому, что она олицетворяет собой свободолюбивый дух Камарга. Недаром полвека назад поэт Лангедока Поль Везиан назвал ее «королевой Камарга». Да и ездить на лошади она стала первой среди местных женщин.

Фанфон приняла меня в готическом сводчатом зале своего старого дома, который когда-то был частью аббатства Псалмоди, построенного еще в XIII веке.

— Мой дед, — сказала она, — служил адвокатом в Париже, но мое сердце всегда принадлежало Камаргу. Здесь у нас глубокие корни. Я стала ездить на лошади раньше, чем научилась ходить. Когда меня представляли гостям в нашем парижском доме, моя мать смеясь говорила: «Принесите-ка ей лучше седло, если хотите, чтобы она осталась с нами». Еще в 1904 году она подарила мне маленького бычка. Это был мой первенец. С того момента и началось мое увлечение быками. Сейчас на моей ферме 172 быка. Крупный скотовладелец того далекого времени Боронселли относился ко мне так, будто я была ему родной дочерью. 1907 год принес несчастье. Сильное наводнение обрушилось на наш край. У Боронселли погибла половина животных. Оставшихся пригнали к нам на ферму вместе со знаменитым Провансом. Это был великолепный бык. Стоило его имени появиться на афишах, и старинный стадион в городе Ним бывал переполнен. А вы видели, как клеймят быков? — спросила меня неожиданно Фанфон.

Да, я наблюдал весь процесс клеймения годовалых быков на ферме Тибо. Вначале пастухи отделяют их от стада и, подталкивая трезубцами, гонят прямо в руки мускулистых молодцов. Те ловко хватают животное за рога, хвост и валят на землю, а кто и садится на бычка верхом… После клеймения животное отпускают в стадо. Но такой стресс не проходит бесследно: бычки становятся злыми и агрессивными.

Фанфон пролила новый свет на конфликт между южными провинциями и Парижем.

— Правительство, — рассказала она, — решило уничтожить всех комаров в Камарге, чтобы способствовать развитию туризма на побережье. Власти прислали эксперта и специальный самолет с оборудованием для распыления химикалий. С нами, конечно, не посоветовались. А ведь власти не подумали о том, что испортят наши поля, погубят рыбу и лягушек, которые, кстати, питаются комарами и их личинками. И вот самолет стал летать вокруг, рассеивая с неба химикалии. Паши мужчины чертыхались, размахивали кулаками, собирались на стихийные митинги протеста. Один студент из Пероля схватил ружье, прицелился и выстрелил. Пуля пробила топливный бак. Самолет совершил вынужденную посадку. Началось расследование, но, конечно, никто не выдал студента.

Джозеф Дупин, более известный в Сент-Мари под именем Луи Бумиана, также один из ревностных хранителей традиций Камарга. Он создал необычный музей, в котором все скульптуры сделаны из… воска.

И вот мы с Розель в музее. Как живой выглядит художник Винсент Ван-Гог, увлеченно рисующий красные и зеленые лодки, которые он прославил в своей картине «Рыбачьи лодки в Сент-Мари». Рядом скульптура маркиза де Боронселли.

— Посмотрите сюда, — сказал Бумиан, когда мы оказались около живописной группы, запечатлевшей обстановку прошлых лет в кафе Буассе. — Этот официант — я сам. За кассой наш покойный хозяин кафе — старый Буассе. Противный был человек, да и скряга. Я всегда старался задеть его подносом, когда проходил мимо.

Но самые интересные, на мой взгляд, экспонаты музея сделаны совсем не из воска. Это искусно изготовленные чучела снежнобелых цапель с хохолками на голове. Вся группа птиц живописно расположена на большом суке дерева.

— Я застрелил всех этих птиц и сделал чучела, — просто сказал Луи Бумиан. — Если они когда-нибудь исчезнут из наших мест, люди смогут их увидеть в музее. Конечно, закон запрещает стрелять в птиц, но я все же пошел на это.

Несколько дней спустя я познакомился с Жаком Кафарелли, куратором зооботанического заповедника в Камарге. Он подтвердил, что местные жители занимаются браконьерством.

— Камаргцы считают, — заявил он, — что законы писаны не для них, а для других. И подобно Луи Бумиану потихоньку постреливают дичь. Правда, делают они это скрытно, но прекратить браконьерство мы не в силах. У нас в штате всего три инспектора, а браконьеры знают заповедник как свои пять пальцев.

Для орнитологов Камарг необыкновенно интересен. В дельте Роны обилие корма и тепла. Весной просторы Камарга оглашают крики миллионов птиц, прилетающих сюда на гнездование. Здесь обитают 300 видов пернатых: различные виды уток, гусей, белых и желтых цапель, крачек, бекасов, тиркушек и ржанок. Гордость Камарга — самая крупная в Европе колония розовых фламинго.

Но Камарг — это не только миллионы пернатых. Если посчастливится, можно увидеть бобра, барсука, лису, зайца и даже дикого кабана. А вот выдры уже исчезли.

Все это поведал мне Жак Кафарелли, когда мы бродили по окрестным болотам. Браконьеры не главная забота Кафарелли. Более всего его беспокоит шум пролетающих реактивных самолетов, который пугает водоплавающие. Подлинную тревогу внушают тысячи автотуристов. Их нашествие постепенно превращает 30-мильную зону побережья Сент-Мари в свалку.

Наиболее популярный охотник дельты Роны — бывший марсельский судья Огюст Малоза, хотя ему уже 86 лет. Почти 50 лет назад он приехал в Камарг и приобрел земельный участок. Сейчас он возделывает на нем рис.

— Мой дом, — сказал он мне при встрече, — настоящая охотничья хижина. Да и я сам еще не растерял охотничьих навыков.

— А это пес Уриель, — показала мадам Малоза на небольшого черного лабрадорского ретривера, радостно подпрыгивавшего при виде хозяина. — Только он не любит тех, кто одет не по форме.

Размышляя над тем, что бы это значило, я обратил внимание, что хозяин, невысокий подвижной человек с усами и колючим полуседым ежиком на голове, был облачен в помятую солдатскую форму и шляпу из тонкой клеенки. Малоза носил свой костюм с некоторой долей элегантности. Уриелю это, видимо, нравилось. Обращаясь к собаке, Малоза пользовался витиеватыми выражениями.

— Уриель, — сказал он, садясь за руль своего джипа, — тебе позволяется сопровождать нас.

Черный пес радостно прыгнул в машину, мадам Малоза поцеловала его на прощанье.

— Уриель — великолепная собака, — сказала она, — и прекрасно работает на охоте. Мне только кажется, что он таскает еду у соседей. Иногда он возвращается домой, неся в зубах бифштекс или кусок сыра. Это нас ужасно расстраивает, но Огюст его никогда не наказывает. Он боится, что иначе Уриель потеряет свои природные инстинкты.

— Так же как нынешний человек теряет свои первобытные инстинкты, — вступил в разговор Малоза и добавил: — Я восстанавливаю свои инстинкты в октябре, когда в Камарге начинается охотничий сезон. Я прячусь вон там, — показал он на бочку, выступавшую над поверхностью воды. — Встаю на рассвете и начинаю стрелять уток. В такое время я полностью растворяюсь в окружающей природе и чувствую, как во мне все оживает.

Участок Малоза представлял собой местность, заросшую тростником и изрезанную лентами каналов. Мы плыли по этим серебряным дорожкам к насосной станции. Там Малоза показал мне работающую помпу, которая подавала воду на рисовые поля из Малой Роны.

— Ничто на свете не люблю так сильно, как Камарг. Лучше наших мест на свете не бывает, — говорил он, и его серые глаза радостно блестели. — Мне предложили продать участок, но я этого никогда не сделаю. Я останусь здесь вместе со своими утками, комарами, быками, бобрами и моей любимой собакой.

Доктора Люка Хоффмана, основателя и директора биологической станции Тур-дю-Валат, считают наиболее верным из всех «приемных сынов» Камарга. Он вице-президент Всемирного фонда по охране природы.

Впервые доктор Хоффман приехал в Камарг в 1946 году из родного Базеля. Тогда он был молодым аспирантом, но навсегда полюбил этот удивительный край. Через десять лет организовал в Камарге научно-исследовательскую биостанцию Тур-дю-Валат. Сейчас здесь работают более десяти квалифицированных биологов. В течение года сотрудники станции регистрируют до 20 тысяч перелетных птиц. Изучается флора и фауна края. На каждого представителя фауны заведена учетная карточка, куда заносятся все данные.

Разговаривая со мной, доктор Хоффман все время отвечал на телефонные звонки. Он согласился председательствовать на совещаниях по проблемам экологии в Англии и Испании. Телевидение попросило ученого выступить в защиту природы, причем обязательно обратиться к туристам с просьбой, чтобы они не брали яиц из гнезд фламинго.

— Мы хотим защитить многообразную природу Камарга, — сказал доктор Хоффман. — Ведь здесь дикая природа перемежается с участками культурных ландшафтов. Вот утки и цапли, например, любят искать себе пищу на рисовых полях, а фламинго и шилохвостки предпочитают соленые лагуны. Сейчас численность птичьего населения у нас находится в равновесии. Рисовые поля сами по себе не угроза Камаргу. Другое дело — растворенные в воде вредные химикалии. Мы предложили устроить дренажную систему, через которую все загрязненные воды с полей сбрасывались бы в Рону.

Недавно французское правительство одобрило план расширения национального зооботанического заповедника в Камарге. Его площадь составит 80 тысяч гектаров. Этот план учитывает интересы сельского хозяйства, соляной индустрии. Конечно, властям придется компенсировать владельцам стоимость участков, которые окажутся на территории заповедника. Мы заинтересованы в быстрейшем осуществлении этих планов. Дело в том, что уровень воды в лагуне Баккаре сильно повысился из-за сброса туда загрязненных вод с рисовых полей. И вот результат: фламинго не хотят там жить и покидают лагуну. Слава богу, что в лагуне Фангасье условия пока прекрасные. У нас там живут сейчас три тысячи семей фламинго. Мы с помощью специального оптического прибора ведем за ними регулярное наблюдение.

Направляясь на юг от Тур-дю-Валат, мы увидели на берегу лагуны колонию фламинго. Издали птицы напоминали стадо пасущихся овец. Неожиданно, повинуясь какому-то таинственному сигналу, тысячи птиц поднялись в воздух. В полете стая фламинго была похожа на огромное розовое облако. Неожиданно птицы изменили направление полета и вновь сели на низкий берег, усеянный множеством гнезд.

Проезжая по дамбе, я получил возможность взглянуть в оптический прибор доктора Хоффмана. Мощная оптика приблизила меня к птицам, и на какой-то миг мне показалось, что я нахожусь в самой стае. Прямо перед собой я увидел гнезда фламинго с птенцами, покрытыми коричневым пухом. Родители деловито кормили малышей.

Вокруг было удивительно тихо и спокойно. В Камарге наступал вечер. Я покидал этот край, очарованный его своеобразием и красотой.

Вот какое определение жемчуга дает в одном из своих романов Жюль Верн: «Для поэта жемчуг — морская слеза, для жителей Востока — окаменевшая роса, для женщин — драгоценное украшение, которое они носят на пальцах, на шее или в ушах, для химика — это незначительное количество желатина и, наконец, для естествоиспытателя жемчуг — болезненное образование у некоторых мягкотелых, выделяющих перламутр». А для ловцов жемчуга? Для отчаянных смельчаков, которые по двенадцать часов в день непрерывно преодолевают расстояние между солнечным миром и скрытым во мраке морским дном, чтобы добыть — иногда ценой собственной жизни — раковину, скрывающую прелестную жемчужину?

Еще в древнейшие времена, задолго до нашей эры, человек любил ценные украшения. Жемчуг упоминается в самых древних сказаниях и легендах Востока. Его дарили правители в знак своей благосклонности, его тайком перевозили караваны, пересекавшие пустыни и моря, им расплачивались, выкупая свободу и жизнь, он служил причиной кровавых столкновений…

«В мире нет ничего ценнее жемчуга», — говорит Плиний Старящий. Но сначала его надо вырвать из цепких объятий моря, поставившего на пути к нему многочисленные препятствия. Как ни странно, даже сегодня, в век атома и космических ракет, профессия ловца жемчуга сохранила свой исконный, древний облик. Недоумение наше еще возрастет, если вспомнить, что уже несколько десятилетий в Японии выращивают колонии жемчужниц, которые с помощью искусственного раздражения мантии или введения чужеродного тела через три года образуют жемчужины. И все-таки лов жемчуга продолжается!

Один из старейших в мире «жемчужных рудников» находится в Персидском заливе. Эти места знамениты тем, что дают самый высококачественный жемчуг. Здесь мне и довелось близко познакомиться с опасным, требующим большого мужества трудом ловцов жемчуга.

Стоял жаркий августовский день. С восхода до заката ничто не затеняло раскаленный добела диск солнца. Воздух дрожал от зноя. В море дышалось чуть легче. Наша оборудованная для водолазных работ лодка находилась в четверти мили от берега. Мы лежали в каюте и пили горячий чай. Это помогало легче переносить жару. Наш лодочник и помощник Джауад поливал водой палубу и акваланги. Но вот он появился в дверях с ведром в руке и сказал:

— Ловцы жемчуга подошли.

Мы тут же вскочили. Мы знали, что раньше участок дна, на котором мы монтировали огромные трубы, был прославленной, банкой, где добывали жемчужницы. Но теперь, после открытия знаменитой кувейтской нефти, на берегу шло строительство крупнейшего промышленного комплекса стран Персидского залива. Уже выросли корпуса современных нефтеочистительных сооружений, заводов, электростанций. В десяти милях от нас, в море, с пирса Мина-аль-Ахмади грузились гигантские супертанкеры.

И вот в этих местах бросило якорь 12-метровое деревянное парусное суденышко с натянутым на корме тентом. Оно почти не отличалось от описанных в «Тысяче и одной ночи» кораблей, на которых Синдбад-мореход бороздил эти воды.

Джауад включил двигатель, а мы отвязали лодку. Мы уже полтора года работали в этом районе, знали, как говорится, каждый камень на дне, участки с жемчужницами могли бы отыскать с закрытыми глазами. Иногда во время обеденного перерыва кто-нибудь из нас отправлялся с ведром под воду и через полчаса высыпал на корму кучу синеватых раковин размером с ладонь. Вооружившись водолазными ножами, мы молчаливо и лихорадочно принимались искать «большую удачу».

— Нету удачи, нету… — качал головой Джауад, наводя порядок после очередной «жемчужной вылазки». Он терпеть не мог эти наши экспедиции, потому что ему потом приходилось долго отмывать палубу от приставших к ней кусочков мяса. Свое невезение мы объясняли тем, что в этот район моря спускали ядовитые промышленные отходы, а при восточном ветре морская поверхность покрывалась жирной и липкой нефтяной пленкой — следствие промывки танков на танкерах.

И вот здесь легендарные охотники за жемчугом! Наша лодка описала полукруг и подошла к ныряльщикам. Один из арабов поймал брошенный нами конец и ловко, быстрым движением закрепил его.

На палубе парусника кипела работа. Несколько пожилых арабов в дишдашах — длинной, до пят, арабской одежде — или только с легкой повязкой вокруг бедер обслуживали ныряльщиков. Они смотрели на нас с интересом и не без опаски: на нас были черные неопреновые жилеты, у бедра — ножи в пластмассовых ножнах. Тот, кто помог пришвартоваться нашей лодке, вероятно капитан парусника, любезно пригласил на судно:

— Фаддал, фаддал — пожалуйста, пожалуйста…

Мы приветствовали их по арабскому обычаю. Капитан спросил, мусульмане ли мы. Мы ответили, что это не имеет значения: мы ведь тоже работаем в море.

Поднявшись на палубу, я тут же ощутил запах вареной баранины. В тени под тентом я увидел и источник запаха: на грубой газовой плите стояла гигантская кастрюля — высотой сантиметров в восемьдесят и такого же диаметра. Около нее полулежал старик в грязном дишдаше. Поднявшись, он подошел к нам и подал на железном подносике традиционные маленькие стеклянные чашки с ароматным чаем. Мы взяли чашки и поблагодарили старика по-арабски. Барьер между нами был преодолен. Руки старика представляли ужасное зрелище: не хватало нескольких пальцев, кожа почернела от тысяч уколов об иглы морского ежа. Уши старика были покрыты гноящимися струпьями. Незачем было спрашивать его, был ли он ловцом жемчуга. Его жизнь, прошедшая в борьбе с морем, теперь заканчивалась у газовой плиты.

Мы свесились за борт и стали наблюдать за древней, тысячелетиями не менявшейся техникой добычи жемчуга. Перпендикулярно к борту были прибиты короткие деревянные планки. Через них пропустили джутовый трос с петлей на одном конце и привязанным под ней железным грузом в несколько килограммов весом. Ныряльщик просовывал в петлю ногу и брал трос в руки. Другой, более тонкий трос заканчивался петлей побольше и маленькой проволочной корзинкой. В эту петлю ныряльщик просовывал голову, и корзинка оказывалась у него на груди. Свободный конец этой веревки держал помощник, остававшийся на палубе. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы обогатить легкие кислородом, ныряльщик делал последний вдох и отпускал трос, в петлю которого была продета его нога. Освобожденный конец с грузом летел на дно, увлекая за собой человека. По той скорости, с которой трос скользил вдоль планки, я мог судить о быстроте спуска под воду. Только хорошо тренированный ныряльщик может при такой скорости уравновешивать непрерывно нарастающее давление воды. В противном случае возникает острая боль в ушах. Если при этом не прекратить погружение, лопаются барабанные перепонки. Давление уравновешивают, зажимая нос и усиленно выпуская из легких воздух. Человек при этом слышит характерное потрескивание. Иногда можно уравновесить давление и с помощью глотательных движений. Большинство ныряльщиков зажимает нос специальной прищепкой из дерева или позвонка акулы. Когда они находятся над водой, прищепки эти висят на * груди, как медальон. Некоторые ныряльщики были одеты в традиционное тонкое полупрозрачное черное трико с капюшоном.

Я засек время пребывания под водой нескольких ныряльщиков. Глубина здесь 8—10 метров. Ныряльщики выдерживали в среднем по 100–120 секунд. Я выразил вслух свое восхищение, но один из помощников показал на старика у большой кастрюли:

— Он мог дольше всех…

Я не устоял перед искушением понаблюдать под водой за сбором раковин. Застегнув молнию на неопреновом жилете, спрыгнул в нашу лодку. Джауад помог мне надеть на спину акваланг. На этой глубине он обеспечивал мне запас воздуха на два часа. Джауад бросил в воду одно из наших ведер. За ним прыгнул и я. Очутившись под килем парусника, я увидел ноги болтавшихся у борта ныряльщиков. Когда одно голое тело полетело ко дну, я уменьшил запас воздуха в груди, сделал сальто и последовал за ним. Это был худощавый, жилистый сомалиец. На дне он вытащил ногу из петли и освободил трос с грузом, трос тут же выбрали наверх. Ныряльщик ничего не видел: глаза его были закрыты — вода здесь очень соленая и, попав в глаза или горло, больно щиплет.

Начался сбор раковин. Ныряльщик двигался с помощью самых невероятных движений. Он скорее корчился, чем плыл. Руки его непрерывно ощупывали ровное песчаное, местами каменистое дно. Раковины были прикреплены ко дну группками, по две-три. На несколько квадратных метров приходилась одна группка. Рука ныряльщика протянулась к двум раковинам и прошла в нескольких сантиметрах от них. «Осторожно, еж!» — хотел я предупредить ныряльщика, но было уже поздно. Рука его резко отдернулась, в нее впились черные Кончики игл. Лицо сомалийца исказила болезненная гримаса. Я представил себе ужасный конец многих из этих бедолаг. Вместо округлой поверхности жемчужницы — средоточия надежд — рука натыкается на острые шипы ядовитой скорцены. Или маленькая змеиная пасть находит самое нежное место между пальцами.

Сомалиец высвободил голову из петли с проволочной корзинкой, на дне которой были две раковины, и устремился к светлой поверхности. Наступил тот миг, когда жажда воздуха превращается в Конвульсию.

А через несколько минут тело сомалийца снова будет корчиться на дне, давление будет разрывать барабанные перепонки, легкие будут жадно просить воздуха, за каждым камнем будет подстерегать смерть… И так целый день, шесть месяцев в году, всю жизнь…

Я взмахнул ластами и описал над дном полудугу, пока не нашел ведро, брошенное Джауадом. За четверть часа я доверху наполнил его жемчужницами. Когда я медленно поднимался с тяжелым ведром наверх, в двух метрах от меня ко дну летел один из ныряльщиков. Знаменательная встреча. Тысячелетиями ныряльщик преодолевает ужас перед бездной и добывает красоту, которой наслаждаются другие. А я, «гомо акватикус» XX века, свободно и независимо двигаюсь в этой необычной среде. Возраст моей техники — тридцать лет.

Я высыпал полное ведро раковин на палубу парусника, подарив их экипажу. Это был улов одного ныряльщика, вероятно, за два дня. Ловцы жемчуга смотрели на меня с восхищением и уважением, смешанным с робостью. Вылезли посмотреть на улов и некоторые из тех, кто был в море, — жилистые, худощавые арабы неопределенного возраста. Они украдкой оглядывали нас и тихо переговаривались.

Что привело сюда этих людей из Кувейта, Ирана, Бахрейна, Абу-Даби, Сомали? Вероятно, какая-то сила толкала их на рискованные попытки…

Охотники за жемчугом… Что же для них эти чудесные творения природы, получавшие с древних времен поэтичнейшие имена — Цветок лотоса, Небесная роса, Каменные слезы? Сами охотники никогда не могли украсить себя ими, ведь той самой силой, что заставляла их переходить границу солнечного мира и окунаться в неведомую бездну моря, всегда был неутолимый голод.

Карлом его прозвал ворон, одиноко живший в елях за вырубкой, в запущенном гнезде. Завидев зверя, птица всякий раз кричала медленным грудным голосом: «Карр…» Затем в горле у нее как-то по-особенному булькало и получалось: «Карр-лл!»

Это был тихий, безо всякого выражения крик, казалось ни для кого не предназначенный, — просто ворон говорил самому себе: рысь выбралась из логова, я ее вижу. И зверь в свою очередь знал, что птица видит именно его, и это так же верно, как то, что он уже не под выворотнем, а на нем.

Вещун был стар и пунктуален; по вечерам, когда зверь, отоспавшись за день, отправлялся на промысел, ворон неизменно оказывался на месте, и привычно-равнодушное «Карр-лл!» доносилось из густой путаницы еловых крон. Это было неприятно охотнику, который пуще всего ценил тайну, но Карл все-таки часто и подолгу жил под полусгнившим выворотнем, в самом комеле которого нашел уютное дупло, теплое и сухое в любую погоду и очень удобное тем, что из него можно было одним махом выскочить на лежащий ствол, откуда великолепно просматривалась вся местность вокруг.

Карл знал, что равнодушие ворона притворное. Пройдоха, каких мало, ворон в действительности всегда был не прочь узнать, куда отправился зверь или откуда явился. А подсмотрев, иной раз лакомился остатками зайца или глухаря. Это было бы еще ничего (много ли он съест?), но он оставлял после себя вороний свой дух, невыносимый для брезгливого Карла и потому лишавший добычу всякой привлекательности. И ее доедал этот ворюга, иногда воюя при этом с подоспевшей оравой сорок и ворон.

Однажды Карл едва не разделался с вороном. Дело было осенью, зверь лежал, почти зарывшись в ворох опавшей листвы, и в каких-нибудь полутора десятках метров увидел птицу, клевавшую добытое зверем не спеша и с достоинством. Карл в два прыжка оказался у места пиршества. Но ворон, чья жизнь, видимо, никогда ранее не висела на столь тонком волоске, проявил спасительную ловкость. Едва заслышав шелест листвы под вскочившим на ноги зверем, он, не тратя времени на испуганный крик, отчаянно забил крыльями и оторвался от земли. Карл сделал третий прыжок, почти вертикальный, ударил, но попал лишь по хвосту. Пара рулевых перьев стала его трофеем.

Карл испытал тогда жгучее желание еще раз подстеречь ворона, но сначала не выпадало такого часа, который не жаль было бы потратить на такую засаду, а потом уж он привык к ворону и, пожалуй, даже проникся к нему чем-то вроде симпатии.

Лежа в логове, Карл имел обыкновение тщательно обследовать все звуки, возникавшие вокруг. Проскакал ли заяц, протянул ли над деревьями вальдшнеп, полевки ли затеяли возню в траве, — все эти сведения были отнюдь не безразличными для того, чей жизненный успех находился в прямой зависимости от подобной осведомленности. Гнездо старого ворона было расположено близко, и поэтому даже мельчайшие события, происходившие в нем, не могли ускользнуть от внимания рыси. Вот ворон, устраиваясь на ночлег, что-то проворчал с раздражением, наверное, посетовал на постель, ставшую слишком жесткой для стариковских косточек; вот, видимо уже осердясь, ударил клювом и даже попытался выдернуть из слежавшейся дряхлой постройки какой-то особенно докучливый прутик; вот прилег наконец, да с таким горестным вздохом, какой мало кто слышал у ворона.

Но уже с месяц ворона было не слыхать. Он откочевал на юг, зная наверняка, что надвигающаяся зима в здешних местах может для него оказаться последней. Выдался год оскудения тайги — тяжкий год, каким изредка природа испытывает все живое.

В такой год ветры свирепы, морозы жгучи, жара вызывает страшные лесные Пожары, а уж если льют дожди, то с намерением потопить все и вся. В такой год мор косит зверей, насекомые не просыпаются от зимней спячки и даже многие деревья, когда зазеленеют по весне их собратья, напрасно тянут с мольбой ветви к солнцу — им уж не одеться листвой…

Но зато когда такой год, как бы пресытясь проклятиями людей и бессловесными страданиями животных, уходит наконец, сила природы внезапно удваивается, и тогда вместо каждой погибшей травинки вырастают три, и наступает чудесное изобилие зверя и птицы.

Тревожные признаки такого страшного года Карл заметил еще весной: погибли зайчата первого помета, погубил их нелепый майский мороз. А потом стали пропадать и взрослые зайцы. Карл, бывало, пропустив матерого косого на жировку и точно зная, какой дорогой он будет возвращаться, заляжет в засаду, ждет с терпением, но не скачет заяц! Тогда охотник, чтобы выяснить в чем дело, отправится по слабеющему запаху заячьего следа да и доберется до косого, который, оказывается, стал уже добычей мрачной компании, среди которой иной раз можно было увидеть и чванливо выступавшего ворона. Карл, в жизни своей не прикасавшийся к падали, подходил, разве чтобы только пугнуть крылатых…

К началу осени муки голода, раньше почти не известные Карлу, стали для него обычным состоянием. Все чаще его поискам добычи сопутствовала неприятнейшая тишина, а когда в октябре выпал первый снег, первозданная белизна этого покрова, без чьих-либо следов, была последним подтверждением свершившейся катастрофы.

Сосед Карла, вдосталь поживившийся погибшими лесными обитателями, улетел, не дожидаясь даже, когда иссякнет зловещий урожай смерти. Ворон всего повидал на своем веку. Карл же, всего лишь семилетний зверь, еще ни разу не попадавший в серьезные переделки, откладывал кочевку в иные края: сомнительным представлялось их благополучие. Тощая день ото дня, он носился по тайге, покрывая огромные расстояния и сбивая лапы в кровь. Вскоре от былой гордости холеного хищника, привыкшего быть хозяином положения, не осталось ничего. Порой он поедал полусгнившую падаль, которую в другое время далеко обошел бы стороной. Какая-нибудь шалая сорока, с треском пересекавшая ему путь, приводила его в волнение. Карл готов был преследовать ее хоть сутки, не сознавая, что такая безрассудная трата сил не окупится даже в случае удачи. В конце концов то, что давно поняли многие, дошло и до упрямого зверя: надо уходить.

И все же Карл медлил… В тщетной надежде посетил еще разок места особенно счастливых охот, дважды дневал под выворотнем… И не знал, что сил и времени осталось только в обрез для бегства.

В сущности Карл был уже обречен; но он как бы верил в чудо, ждал его. И миновал еще день…

И вдруг сквозь дрему — Карл лежал в логове под выворотнем — услышал шаги на дальнем краю вырубки. Глаза хищника, давно не отражавшие ничего, кроме серого цвета печали, вспыхнули ярким золотом. С этого мгновенья все звуки, возникавшие от движения неизвестного животного, стали достоянием его обостренного слуха. Карл впитывал в себя шелест снега, шуршание травы, хруст ломающегося сучка, но, чем больше он вслушивался, тем плотнее прижимался к своему ложу: увы, у пришельца была слишком тяжелая поступь!

Некоторое время неизвестный приближался, но неожиданно, описав небольшое полукружие по вырубке, резко подался в сторону. Затем опять замедлил шаг, но все же удалялся…

Карл не выдержал. Один лишь миг, и он, неслышный, как привидение, уселся на ствол выворотня. Ровный боковой поток воздуха всколыхнул пряди пепельно-голубоватой шелковистой шерсти, заиграл ими, отчего могло показаться, что шкура несколько велика зверю.

Был предвечерний час серенького дня, и хищник ничем не выделялся на окружающем фоне.

Сидя, Карл вытянул шею и увидел поверх невысокого подлеска медленно скользящую тень. Так и есть, это был лось — и громаднейший! Над его головой, издали казалось, отдельно от нее, плавно плыли рога, увенчанные многими остриями.

Лось уходил. Еще минута, и его силуэт растает среди бурых стволов. Отчаянно затрепетав всем телом, Карл порывисто наклонился как бы для того, чтобы спрыгнуть, но лапы не подчинились, будто срослись с грубой корой.

И вдруг плавность походки лося нарушилась: по нему пробежала дрожь. Если бы стояло лето, она не произвела бы на Карла никакого впечатления: шкура копытных частенько передергивается, когда их одолевает гнус. Но был уже ноябрь; лось мог так задрожать только от иной боли — от той, что лишает сил в бегстве и драке. Лось ранен — хищнику это стало ясно еще до того, как дрожь унялась.

Вскоре лось исчез из виду. Гибкое кошачье тело, будто приобретя текучесть, перелилось с дерева на снег, даже не зашуршавший под его тяжестью, и тихо заструилось в том направлении, где скрылся лось. В дальнем углу вырубки Карл сразу отыскал четкие вмятины следов, казалось еще теплых — так свеж был их парной, терпкий запах. Зверь внимательно обнюхал один след, второй, третий, словно ощупывал их, чтобы запомнить каждый изгиб. Четвертый след оказался с кровью.

Красную капельку-льдышку Карл вначале осторожно лизнул, но, не в силах сдержаться, тотчас подковырнул клыком, и она, оказавшись во рту и мгновенно растаяв, подразнила отдаленным вкусом пищи. Он не распробовал этот вкус, лишь возбудился и, уже не обращая внимания на следующие несколько чистых следов, скакнул на дальний след, возле которого заметил еще одно красное пятнышко. Проглотил и его и опять ощутил отдаленный, могущий лишь навести на воспоминание вкус крови.

Лось шел где-то впереди, неподалеку: Карл все время слышал его. То и дело попадавшиеся капли крови возбуждали преследователя. Расстояние, разделявшее зверей, быстро сокращалось, а когда Карл добрался до того места, где лось задрожал, и нашел там целый островок промокшего снега, еще не успевшего застыть, осмотрительность, с которой хищник начал погоню, была забыта. Зверь только сунул морду в липкое месиво и, будто опьянев, вскачь помчался по следу.

Карл, однако, не был бы рысью, если бы в открытую ринулся в нападение. Азарт на некоторое время ослепил его, заставив преувеличить беззащитность лося, но вид мелькнувшей в просвете бурой махины моментально напомнил о приемлемой для рыси охоте. Снова превратившись в расплывающееся на сумрачном снегу голубоватое облачко, Карл метнулся в сторону. Частый ельник разделил зверей.

Карл хорошо изучил свои владения, ему достаточно было слышать хруст тонкого снежного наста и хриплое дыхание лося, чтобы не только знать, где сохатый находится, но и угадывать его дальнейший путь. Лось будет идти напрямик, пока дорогу ему не преградит река. Переплывать ее он не станет: слишком крут противоположный берег; сохатый повернет налево, его след ляжет вдоль глубокого изгиба реки… А там, где она выпрямляется, — груда нанесенных половодьями деревьев, настоящая трущоба, не раз служившая для засад…

И Карл, сдерживая азарт, не стал идти по следам лося, а пустился, срезая его путь, прямо к завалу. Но успел сделать лишь несколько шагов. Оглушительные звуки потрясли окрестности. Невольно припав к земле, Карл резво отпрыгнул и ощерился, встречая неожиданную опасность. И опять — треск, грохот. Что-то происходило там, куда ушел лось.

Карл замер, выжидая. И тут стон пронесся по тайге, — стон, какой издают только падающие деревья. Это сосна-калека, та самая, подрубленная у основания. Когда-то крепкоклювая птица желна, наверное преследуя желтого древоточца, выдолбила ямину почти до самой сердцевины. Дерево усохло, но, залив рану смолой, все-таки продолжало расти — и много лет! А теперь лежит, широко раскинув бронзово-желтые сучья. И лось, видно взбесившись от боли, сокрушает все вокруг. Опять бьет, его болезненная дрожь.

Шум падающего дерева мог бы нагнать страху и на медведя, но Карл испытывал только сильнейшее напряжение. Он был готов и к отражению удара, и к стремительному отступлению. Затеянная засада была, конечно, забыта.

Некоторое время тайгой владела тишина. Затем лось, опять нарушая логику событий, резко рванулся, направляясь прямо на хищника. Карл, не признававший встреч, инициатором которых не был бы он сам, юркнул в одну сторону, но, поняв, что не успеет скрыться в ближайшей крепи, кинулся в другую. Только и там не нашел укрытия. Он заюлил, прижимая в досаде уши, и тут в прогалине, в каком-нибудь десятке метров, возник лось. Он тотчас же увидел рысь, застывшую в полуобороте, ощетинившуюся, зашипевшую, и тоже остановился. Рогом соперника у него был пропорот бок; множество странных мелких ранок, наверно причинявших жестокие мучения и мешавших животному кормиться, кроваво лохматились на морде. Секунду или две лось стоял как бы опешив, не веря новой своей беде, потом направил темные раковины ушей на скорчившегося внизу хищника и лишь тогда, словно убедившись на слух в реальности происходящего, всхрапнул, вскидывая передние ноги и уже в воздухе метнув их в сторону. Через минуту шум раздвигаемой громадным телом лесной чащи стал стихать вдалеке.

Но еще до этого Карл, приняв небрежный и даже чуть сибаритский вид, мягким шагом направился в противоположную сторону. Он в точности походил на самого себя, каким был с полгода назад. Даже выглядел сытым и, вполне возможно, на время перестал чувствовать голод.

Конечно, это была игра. Но перед кем? Перед одной-единственной синицей, которая, внезапно появившись, вспорхнула, звонко тренькнула и исчезла?

Лишь перейдя вырубку и наткнувшись на гущину ельника, Карл, видимо не улавливая больше лосиного бега, забеспокоился, понюхал зачем-то нетронутый снег и через минуту уже аккуратно ставил лапы в промежутках между отпечатками копытных следов, словно боялся затоптать их. Эта аккуратность была внешним проявлением великой терпеливости, которой вооружился охотник.

Как ни странно, лось, сперва столь похожий на заблудившегося, ударясь в бегство, обнаружил знание местности и пошел не вправо, где оказался бы внутри речной петли, а напрямик, и тем лишил Карла возможности устроить засаду возле завала. Впрочем, хищник, ничуть этим не смущаясь, продолжал преследование, причем вовсе не спешил нагнать лося. Он, казалось, заботился лишь о том, чтобы сохранить определенную дистанцию. По каким-то верным признакам он угадывал, где лось ускорял или замедлял шаги, и делал то же самое. Так он достиг груды искореженных деревьев; вода реки холодно блеснула сбоку и исчезла; впереди была тайга и тайга, беззвучно всасывающая глухой своей зеленью тусклый свет угасающего дня.

Карл нырнул в завал; пробежав по одному стволу, прыгнув на другой, исчез где-то в глубине трущобы и вдруг появился на причудливо искривленной старой коряге, громоздившейся поверх всего этого хлама. Тут он прилег, глянув на открывшуюся сверху местность.

Карл не мог видеть лося, который давно уже скрылся за деревьями, и вообще не надеялся увидеть что-нибудь стоящее. На корягу он забрался единственно из привычной любознательности, как вдруг увидел нечто такое, отчего начал сжиматься, будто врастая в старое корневище.

На доступном для выстрела из дробового ружья расстоянии, то есть метрах в тридцати, прислонясь к дереву, стоял человек. И ружье висело у него поперек груди! Лицо человека было обращено в сторону Карла, он не видел рысь лишь потому, что у него были закрыты глаза.

Броситься очертя голову прочь или попробовать улизнуть потихоньку? Ни на то, ни на другое Карл не решался. Неподвижная фигура охотника в темно-сером ватнике с каждой минутой теряла свою чужеродность среди сумрачных елок и, казалось, уже не таила никакой опасности. Только обращенное к Карлу бледное пятно лица с закрытыми глазами с огромной силой притягивало внимание зверя. Он постарался еще сильнее прижаться к коряге, когда эти глаза начали медленно открываться. К счастью, человек глянул себе под ноги.

— О-ох, — вздохнул он, с трудом отталкиваясь спиной от дерева. — Давай, Володька, иди ж таки… — и заковылял, едва волоча ноги.

Не скоро рысь осмелилась выбраться из завала и приблизиться к следам лося, от которых, увы, мало чего осталось: они пропали под следами стоптанных сапог. Зверь, конечно, не мог знать, что человек давно преследует раненого лося — не один день. Впрочем, явный признак этого преследования — крайняя усталость охотника — не ускользнул от внимания зверя и, возможно, придал ему смелости: с полчаса промаявшись на месте, Карл тихо поднялся и, ступая будто на цыпочках, пошел по следам. Это был уже не зверь-добытчик, не гордый хищник, а существо, которое может надеяться только на милостыню.

День быстро угасал; подморозило. Тонкий слой снега превратился в белую корку, сквозь которую кое-где пробивались травинки, шишки и острые краешки разного таежного мусора. Ломаясь под ногами человека и лося, корка издавала самые фантастические звуки: визжала, стонала, грохотала. Напуганный лось делал рывки, удалялся, и тогда слышались только шаги человека. Но сохатого ненадолго хватало: обессиленный, он останавливался и стоял, пока расстояние между ним и охотником не делалось угрожающим. И тогда снова начиналась дуэль звуков, но выстрела, обещавшего Карлу поживу, все не раздавалось… И вот сумерки сгустились так, что глаз человека уже не мог разглядеть мушку ружья.

Погоня прервалась. Карл еще некоторое время различал звуки, говорившие о том, что охотник собирает сушняк и разводит костер, а лось ушел вперед и тоже, кажется, остановился. Потом в тайге наступила тишина, нарушаемая только потрескиванием огня.

Снежный наст, проваливавшийся под тяжестью человека и лося, не издавал ни звука под мягкой кошачьей лапой, окаймленной широкой бахромой шерсти, которая, касаясь земли, мгновенно предупреждала зверя о том или ином ненадежном предмете, который может хрустнуть. Карл, великий мастер бесшумного движения, даже заледеневшую былинку не ломал, успевая при первом прикосновении к ней отдернуть лапу.

Уверенный, что его не услышат, он предпринял весьма рискованное и вряд ли нужное действие: подкрался поближе к мигавшему в просветах деревьев огоньку нодьи. Он увидел охотника, который, сидя, сушил у огня качавшуюся от жара портянку; рядом стыл закопченный котелок с варевом. Карл наблюдал долго. Охотник вдруг поднял голову и пристально посмотрел в темноту: ему показалось, что там блеснули две желтые искры. Он отложил портянку, в руках у него оказалось одноствольное ружье. Человек задумчиво гладил ложу ружья ладонью, а сам все поглядывал в сторону Карла.

— Да нет, показалось, — наконец пробормотал он.

Карл только хотел удостовериться, что охотник в ближайшее время не намерен трогаться с места. Осторожно отступив в тайгу, зверь быстрым, размашистым и совершенно беззвучным шагом направился туда, где, по его расчету, находился лось, и вскоре стал свидетелем странного поведения сохатого: стоя среди редких тонкоствольных сосен, лось медленно, монотонно раскачивался… Четко вырисовывались рога, посеребренные только что показавшимся месяцем; они казались колеблемой ветром ветвью старой ветлы.

Карл приблизился. Лось все так же стоял и качался. Карл медленно пополз и сократил расстояние до сохатого так, что мог бы преодолеть его в три прыжка. А лось все стоял и качался!

Было в этом что-то неправдоподобное. Но Карл слышал дыхание лося, чувствовал терпкий запах живого тела с примешивавшимся дразнящим запахом крови, и этого было вполне достаточно, чтобы не поддаваться никаким сомнениям. Он сжался, чуть даже отпрянув назад, — приготовился к броску.

А лось просто спал. Долгая погоня, раны и голод потребовали этого отдыха. Может быть, видел он солнечный сон золотой осени? Но уже созрел расчет трех прыжков: первый и второй — легкие и неслышные, третий — стремительный, чтобы взвиться в воздух и ударить всеми четырьмя лапами в холку жертвы.

И вдруг невероятный грохот раздался над Карлом. Казалось, в ужасе ринулись врассыпную сосны, затряслась земля, а воздух стал гулким и твердым, как металл!

Виновником был глухарь — птица чрезвычайно грузная. Он тут облюбовал ночевку — на толстой ветке. Он видел, как пришел и встал лось, но, жалея свое удобное ложе, предпочел выждать. Конечно, было уже не до сна, глухарь внимательнейше наблюдал за сохатым и даже прозевал появление рыси. Внезапно заметив Карла, который был знаком ему по двум-трем опасным встречам, глухарь не выдержал и взлетел.

Мгновенно проснувшийся лось понесся как очумелый. А приготовившийся к нападению Карл, забыв обо всем, с азартом гончей помчался за сохатым. Он бежал, пока не выдохся, и раза два почти нагнал лося. Тот вначале все порывался постоять, отдохнуть, но уразумел вскоре, что с новым преследователем шутки плохи, и оставил эти попытки. Вскоре оп намного опередил рысь.

Из опасения, что сохатый скроется из виду, Карл тоже вынужден был лишить себя всякого отдыха. Как бегун он, конечно, уступал длинноногому копытному, и погоню, длившуюся всю ночь, никак нельзя было назвать состязанием равных. Уже после десятка километров по однообразной мелкорослой еловой тайге Карл еле плелся, то и дело хватая снег. Он даже разбил губы о ледяную корку и ронял капли кровй. Лось ранним утром вышел к реке и немедля переплыл ее. Охотник в сером ватнике, добравшийся до этого места только к вечеру, прочитал по следам, что у него появился неожиданный конкурент, тоже, видимо, сильно отставший от лося. Обнаружив, что лось переправился через реку, четвероногий преследователь пришел в неистовое волнение. Он бегал взад и вперед по берегу, садился, ложился, а потом поплелся прочь по краю плеса.

— Что, дрянь этакая, испугалась холодной-то водички?! — позлорадствовал охотник.

Надо сказать, этот охотник, которого все называли Володькой, не первый раз за этот день ругнул рысь. Он ее ругал почти беспрерывно — и про себя, и вслух, и, пожалуй, желание пристрелить ее было у него даже сильнее желания догнать лося. Да и как не разозлиться? Вмешательство хищника грозило свести на нет результаты трех дней погони за подранком.

В этом месте река была не шире тридцати метров, но глубока, быстра, с бешеными водоворотами. Вид ее, однако, не смутил охотника. Невдалеке, у излучины, он приглядел затор бревен и направился туда, на ходу вытаскивая из-за пояса топор. Видно, пришло в голову соорудить плот. У затора он опять увидел следы рыси и проворчал в сердцах:

— Ишь, и здесь шастала.

Тяжелая работа предстояла парню: бревна были крепко затерты, заклинены. Но весело зацокал острый топор, поплыла по черной воде желтая щепа.

Да только недолго топор тюкал… С северо-востока надвинулась тяжелая, с чернотой туча, в воздухе закружились снежинки. Володька с вызовом глянул на тучу. Увы, вид ее обещал основательный снежный заряд, а это значило, что через десять минут и волку не сыскать следов лося.

Володька подумал-подумал, заткнул топор за пояс, ружье повесил на плечо — стволом вниз. По правде говоря, он испытывал не одну лишь досаду, но и облегчение. Дело охотничьей чести — не оставлять на произвол судьбы подранков. И потому он три дня преследовал лося, чтобы прекратить его страдания. Теперь же из-за снегопада хочешь не хочешь, а надо возвращаться. Но он и себе не признался бы, что доволен таким исходом дела, и вовсю костил рысь, сваливая на нее вину за свои неудачи.

— Есть же твари! Ни себе ни другим! — бормотал он, не допуская и мысли, что хищнику удалось перебраться через реку и продолжить погоню.

Охотник ошибался. В эти самые минуты Карл далеко-далеко, на обширном мерзлом болоте, шел по следам лося.

Утром зверь, и правда, довольно долго маялся на берегу; потом, найдя подмытую течением, склонившуюся над водой ель, забрался на нее, не надеясь, впрочем, ни на что: ель вряд ли перекрывала даже треть реки. Забравшись на самую ее вершину, Карл вглядывался в недосягаемый берег, вертел коротким хвостом и разок даже мяукнул. Он словно молил берег, чтобы тот приблизился.

Но чудес в жизни не бывает, зато непредвиденные случайности совершаются то и дело. Видно, ели вышел срок: под тяжестью зверя корни, еще державшиеся за сушу, затрещали. Забулькали в воду комья земли, ель легла на воду, река ее подхватила. Величественная, как корабль, она начала медленно разворачиваться. В ветвях ее вершины барахтался зверь. К счастью, у Карла хватило сообразительности отцепиться от вершины, которая под его тяжестью погрузилась в реку. Он очутился на чистой воде, и тут ему поневоле пришлось плыть. Сперва он, в панике шлепая лапами, устремился назад, но, проплыв два-три метра, уверовал в свои силы и пустился к вожделенному противоположному берегу. Выбравшись немного ниже того места, где вылез лось, Карл, на ходу отряхиваясь, фыркая и чихая, разыскал следы сохатого и углубился в тесноту тайги.

Преследуемый, по-видимому, как и Володька, считал водную преграду неодолимой для рыси. Он шел медленно, часто останавливался, что давало возможность отдохнуть и Карлу, сильно ослабевшему от непосильной гонки и голода. За весь этот день ему только раз удалось поживиться мышью, которую он мимоходом поймал среди гнилых развалин каких-то давным-давно оставленных людьми строений. Мышь оказалась дымчато-серой, домовой; как угадывал Карл, здесь квартировала целая колония ее собратьев. Лишенные привычной близости человека, их поколения плодились, кое-как кормясь тем, что давала тайга, но не переселялись в нее, будто надеясь, что прежние хозяева еще вернутся.

Мизерная добыча, изумительная, однако, на вкус, и таинственные шорохи, весьма красноречивые для опытного уха, в другое время обязательно соблазнили бы Карла покараулить часок-другой где-нибудь среди рухнувших стропил. Но сейчас хищник непреклонно проследовал мимо заманчивых угодий, как бы понимая, что даже все здешние мыши не спасут его от голодной смерти.

А сохатый держал путь все вперед и вперед. Лишь раз, заподозрив что-то или повинуясь врожденной осторожности, он сделал петлю и вышел на свой след в том месте, где прошел с полчаса назад. Окажись тут следы рыси, и он пустился бы в бегство, но Карлу повезло и на сей раз: он все еще был на значительном расстоянии от преследуемого.

После этой проверки лось побрел не торопясь, по-видимому, знакомой дорогой. К вечеру тайга стала реже, и вскоре началось громадное болото, как следует еще не замерзшее, опасное даже для такого «вездепроходца», как лось.

На хрустких трясинах и кочках неважно чувствовал себя и Карл. Он начал медлить, то и дело присаживался, не пропуская ни одного твердого островка, словно бы мучился нерешительностью перед принятием важного решения.

Вокруг стояли уже только одиночные деревья, хилые, казалось, едва живые, они вяло клонили по ветру тощие вершины. Уже где-то впереди шуршали тростники; уже из-ea высоких кочек возникали вдруг весьма обширные пространства грязно-синего бугристого льда. Пробираться становилось все труднее. Сохатый дважды с шумом проваливался в топь, но упрямо не менял направления.

В час, когда сумерки стали сжимать безбрежный болотный простор, Карл, воспользовавшись тем, что лось опять ухнул в какую-то яму и долго барахтался в ней, ускорил шаги, обошел шумевшего копытного слева и оказался на его пути.

Странный, необъяснимый поступок… Жизненные угодья Карла простирались по ту сторону реки, на этом берегу ему почти не приходилось бывать, и откуда бы ему знать, что лось среди болота ищет такое место, где можно не опасаться никаких врагов? Карл как бы задумал выгнать лося на твердую почву, чтобы спокойно продолжать бескровную, но обещающую успех охоту.

Лось появился из сгущавшегося сумрака — мокрый, мотающий вверх и вниз головой, не разбирающий дороги, отчаявшийся. Карл, целясь да всякий случай чуть мимо, ринулся навстречу. Шипенье мерзлой осоки привлекло внимание лося. Он разглядел стремительно скользящее тело, фыркнул, отпрянул, попал ногой в какую-то ямину, почти повалился на бок и вдруг взлетел под действием неизвестно откуда взявшейся силы. И началась опять гонка! Но теперь звери понеслись назад, прочь с болота.

Бочажины, в которых лось только что беспомощно барахтался, сейчас не были препятствиями. Несколько раз он с размаху погружался в них, разбрызгивая воду и разбрасывая лед, подобно взорвавшемуся снаряду, но тотчас взмывал в воздух, словно фантастическое существо.

Рысь, тоже почувствовавшая прилив энергии в новой вспышке охотничьего азарта, мчалась, почти не разбирая дороги. Некоторое время зверь почти не отставал от сохатого.

И вот конец болота. Лось, а вскоре и рысь углубились сначала в мелкорослую тайгу, потом, преодолев отлогий подъем, оказались среди корявых толстоствольных сосен. Тут сначала рысь, а через минуту и лось окончательно обессилели. Карл, пройдя немного на заплетающихся, дрожащих ногах, лег куда попало, машинально лизнул израненную лапу. Лось же рухнул, словно кляча, нашедшая свой конец в рабочей упряжке. Их разделяло каких-нибудь сто метров.

Стемнело. Под покровом ночи снеговая туча, вынудившая повернуть назад охотника Володьку, подобралась и к зверям. Не в пример Володьке, сразу понявшему, что начинающийся снегопад погребет следы лося, Карл, прекрасно видя, что отпечатки копыт неумолимо исчезают, ничуть этим не обеспокоился. Впрочем, все его внимание поглощали кровоточащие лапы: в азарте погони он изранил их о лед.

Заливав раны, Карл стал вылизывать шкуру, в которой не оставалось сухого волоска. А время шло… И вскоре в распоряжении рыси остался единственный след лося — тот, который она прикрывала своим брюхом…

Карл поднялся. Недоумевая, он сделал несколько шагов, быстро вернулся к лежке, тщательно обследовал сглаженный его телом отпечаток копыта, еще раз попытался найти следы, но тщетно…

Страшно разволновавшись от недобрых предчувствий, Карл бросился напрямик через рыхлый снег туда, где, по его расчету, должен был находиться сохатый. К его удивлению, в том месте громоздилась куча хвороста, в которой мог найти убежище только мелкий зверь. Карл все-таки обследовал ее и, не найдя никаких признаков лося, обыскал все вокруг, постепенно расширяя радиус поисков. Добрался даже до болота, но и там ни звуков, ни запахов живого… Только монотонно шуршал снегопад…

Глубокой ночью измученный хищник примирился с неудачей и решил наконец позаботиться о ночлеге. Выбрал разлапистую сосну, с трудом вспрыгнул на нижний толстый сук, вытянулся на нем, но вскоре холод заставил искать другое ложе. Увы, еще долго продолжалось перескакивание с сука на сук. Лишь под утро Карлу удалось пригреться, изогнувшись у шершавого ствола.

Его сон, наполненный событиями погони, вначале был тревожен, но потом он уснул довольно крепко. Свет утра, когда Карл проснулся, открыл ему молчаливую тайгу. Кругом было пушисто, бело, прозрачно, и лишь что-то незначительное, какой-то мелкий штришок упрямо не гармонировал с торжественно-спокойным пейзажем. Карл, потянувшись, чуть изменил позу; штришок с новой точки зрения стал темным пятном. Карл невольно напрягся, начиная о чем-то догадываться, но в этот момент, выдвинувшись из-за деревьев, пятно стало лосем.

Сохатый сделал несколько вихляющих, неверных шагов, согнул в коленях передние ноги и плюхнулся на брюхо. Рыхлый снег волнами растекся вокруг него. Увенчанную тяжелыми рогами голову лось горделиво откинул назад, но она не удержалась в этом положении и стала медленно падать вперед, пока не свесилась в покорном поклоне.

Рысь, вытянув шею, жадно ловила все эти знаки обреченности и странно сама вдруг преобразилась. Ничто в ее внешности уже не говорило об истощении и усталости. Только что свисавшая клочьями шерсть распушилась; силой налились напруженные лапы, а глаза засияли желтым боевым огнем. Хищник был готов к нападению.

Но хрустнул, ломаясь от выпущенного когтя, кусочек коры, качнулась, осыпая снег, ветка… Уши лося встревоженно ожили, повернулись в сторону Карла, и тот затаился, несмотря на весь свой пыл. Тогда лось повернул голову и пристально посмотрел на крону сосны, но ничего не увидел сквозь пышную хвою. Он поднялся и побрел, словно выполняя надоевшую обязанность, к дереву.

Он сам выбрал этот путь и сам приостановился на белом снегу, прямо под толстой веткой. И хищник кинулся вниз.

Но что-то предрешило неудачу нападения. Карл летел слишком медленно: словно парус или парашют, мех, распушившись, задержал его в воздухе, — может быть, на какую-нибудь долю секунды, но задержал! И затем, когда последовал удар, назначением которого было оглушить жертву своей неожиданностью, он оказался не резким и не мощным. Откуда было знать Карлу, что за эту осень он растерял чуть ли не половину веса!

А неудачи на этом не кончились. Карл должен был сразу выпустить когти, чтобы укрепиться на спине жертвы. Он так и сделал, но когти скользнули по шкуре лося. Неимоверным усилием Карл все-таки зацепился, но весьма ненадежно — почти поперек спины лося, на крупе. И положение еще больше ухудшилось, когда сохатый ошарашенно рванулся в путаницу ближайших кустарников. Тут рысь чем-то подцепило, приподняло и развернуло к хвосту. Затем лось выскочил на относительно просторный участок. Глазам Карла предстала дико приплясывающая, удирающая назад тайга.

У сохатого оказалось еще достаточно сил, чтобы мчаться бешеным аллюром. Сосны мелькали, норовя слиться в сплошную рыжую степу. Одним прыжком лось перемахнул речонку, тянувшуюся в сторону болота. За речонкой встала круча — он с хрипом, похожим на рычание, ринулся на приступ. Взмыленный, в минуту поднялся наверх, на редко лесное плато, — там бы ему и упасть, но он, словно стрела от спущенной тетивы, мощно оттолкнулся от изогнутого края плато и полетел, рассекая воздух.

А Карл? Лихой наездник, прильнув к спине лося, сжавшись, не напоминал уже зверя — серый лишай, бородавчатый нарост или деревянный гриб-трутовик! Пожалуй, только вблизи можно было рассмотреть, что это живое существо, испытывающее немалый страх: торчала шерсть на загривке, усы щетинились, уши были прижаты назад, да и вся почти влитая в спину лося морда казалась сплюснутой.

Тысячу раз он мог, не подвергаясь риску, спрыгнуть. Почему он так и не сделал этого? Кто скажет?!

Между тем редколесье кончалось. Опять высокие ели удивленно вытянули тонкие макушки, сзади на них толпою напирали товарки. Густела тайга. Сохатый, притерпевшись к боли, причиняемой когтями рыси, вдруг встал. Хрипящий, он повернул назад морду, скосил налитый кровью глаз. Он сначала не увидел рыси, но Карл шевельнулся, приподнялся, намереваясь изменить положение своего тела. И тогда лось грянулся спиной оземь и начал кататься, высоко взметнув ноги. Раздался хрип лося, треск ломаемого валежника.

Что же, погибла рысь, раздавлена, не успев даже испустить предсмертного вопля?..

Лось вскочил. По его хребту двигалась от крупа к голове огромная кошка. Она пригнулась, чтобы ее не достали нависшие рога. Сохатый ринулся вперед.

Скачка вновь вынудила Карла приникнуть к лосю, превратиться в неживой нарост, в гриб-трутовик.

Они врезались в гущу елей. И гуща вдруг расступилась, обнаружив бесконечную прямую просеку, будто нарочно созданную для бешеного бега.

Избушка над берегом — тихая, будто нежилая. Но если приглядеться, над ржавой железной трубой, обложенной у основания камнями, струится теплый воздух. Значит, есть в избушке люди; они обед приготовили, а трубу закрыть позабыли…

По черной реке кое-где плывут ватные комья сала. Река готовится стать и, наверное, приморозит причаленную к берегу, чуть ли не наполовину наполненную водой лодку.

Вокруг тайга и тайга. Нет места даже для маленькой луговинки, все вокруг деревья собой заступили, стеной надвинулись на реку.

Только и есть некоторое пространство, где глаз не упирается в тайгу, как в стену, — это вокруг избушки. Тут расчищено. Под снегом угадывается огородик; заплотом из жердей ограничен участок, похожий на загон, для коровенки. Для нее же, видно, срублен хлевок; сейчас дверь его распахнута и зияет чернотой.

В избушке, точно, готовили обед и даже уже пообедали, хотя никак не скажешь, что это кого-нибудь порадовало: пятеро парней уныло разбрелись из-за стола — кто прилег на топчан, кто барабанил пальцем по оконному стеклу, кто увлекся затрепанной книжкой. За столом с горой грязной посуды остался парень с рыжеватой бородкой, в очках, одно стеклышко у которых треснуто. Он суров, пожалуй даже зол.

— Так, — сказал парень тоном, обнаруживающим, что он здесь начальник.

И хотя после этого «так» последовала многозначительная пауза, избушка никак не реагировала, только тяжко-ленивый вздох послышался с нар, из-за завесы табачного дыма.

— Есть работа!

Кажется, чуть-чуть пошевелились, однако никто даже не посмотрел в сторону говорившего.

— Будем расчищать площадку для вертолета!

Из-за клубов дыма показалась спутанная борода, и наивный голос произнес:

— А ведь он и так сядет, Николай Иваныч. Вертолет-то…

— Не разговаривать! Сбор через три минуты. Захватить все имеющиеся лопаты.

— Во дает!

Тот, кого назвали Николаем Ивановичем, встал, накинул на плечи куртку, вышел, хлопнув дверью, но тотчас открыл ее и* заглядывая в избу, сказал, уже не тая раздражения:

— А дежурному — мыть посуду!

Черт знает что! Коллективная хандра, повальное свинство! Вот так бригада! И погода ни на что не похожа: мрак, тоска, сыро, холодно… Николай Иванович Бутович, инженер леса по первому году, с бессильной яростью смотрел на застывающую реку, на молчаливую тайгу.

Состояние инженера было тем самым, которое неизбежно наступает в конце четвертого месяца полевых работ, когда план уже выполнен, а на руках у тебя изнывающая от скуки орава молодых лоботрясов. Из харчей же осталось одно пшено. И вертолет прилетит не раньше будущей недели. Груда топоров ржавеет в сенях, к ним никто не притрагивается даже для того, чтобы нарубить дров. Лень, апатия.

А тут еще Володьки-бригадира нет четвертый день. Николай Иванович ни одним словом не осмеливается выказать перед бригадой своего беспокойства, а оно сосет, и лезут на ум кое-какие параграфы инструкции по технике безопасности… К черту! Если он завтра не явится, надо искать!.. Хотя, конечно, скорее вся бригада вкупе с инженером леса заблудится в тайге, чем Володька…

Между тем в избушке началось какое-то движение. Вскоре ее как бы даже затрясло от зычного хохота. Через минуту в дверях выросла громоздкая фигура.

— Слышь, Николай Иваныч, че Алферову приснилось! Будто Володька убил во такого глухаря! Во, с лопату!

Бригада кучно вываливалась из дома. Толкались, галдели. Алферова, великого специалиста засыпать где угодно и в каком угодно положении, бросили в сугроб, чтобы очухался. И Николай Иванович, радостно вздохнув, подумал, что бригада у него все-таки подобралась хорошая, с ней работать можно. И тут вдруг все пятеро замерли в самых разных позах, а Алферов, даже стоя на коленях. Бутович обернулся.

Из тайги, прямо на людей, шел лось. Собственно, он не шел, а бежал рысью, но с такою тяжкой медлительностью двигались его ноги, так долго он приближался, что, казалось, он стоит на месте.

Морда зверя была окровавлена, кровь виднелась на боках. И люди не сразу разобрали, что именно выступает горбом на его спине. Но тут желтые, горящие ненавистью рысьи глаза полоснули по людям.

— Ах ты, нечисть! — тонким голосом крикнул Алферов.

И тут же вопль вырвался у всех, взвились лопаты, люди бросились к лосю. Древнее как мир чувство, забытое горожанами, но обязательно просыпающееся в каждом при встрече с диким зверем, охватило парней. Нет, это не просто волненье. И даже не охотничий азарт…

Лось отпрянул, понесся, оказался в полукольце бегущих, горланящих людей. Замелькали лопаты, выхваченная из изгороди жердь. И тут злобно шипевший все время Карл не выдержал, прыгнул в сторону, но не учел движения лося и очутился перед двумя людьми, со скрежетом скрестившими над ним лопаты. Он заметался и вдруг заметил манящее темное убежище. Он рыскнул к нему, нырнул в темноту. Позади раздался грохот запираемой двери. Затем ее подперли лопатой.

А лось, повалив изгородь, медленно брел в тайгу. Кто-то сбегал в избу за карабином, но он оказался без патронов: их Николай Иванович хранил в известном ему одному месте.

Для Карла от мира остался квадратик скудного оконца, прорубленного на высоте человеческого роста. В этот квадратик влезла бы домашняя кошка, но не рысь, и все же Карл не отводил взгляда от этого квадратика и готовился уже прыгнуть к нему.

Но тут кто-то из бригады, жаждущий рассмотреть плененную рысь, вспомнил об оконце. Разумеется, дверь приоткрыть никому не приходило в голову, потому что о коварстве и свирепости рысей все были наслышаны. Но оконце — другое дело, и к нему тотчас же прильнул самый любопытный из членов бригады.

— Сейчас она тебя по глазам-то — бац!

Но такие реплики парня не напугали. Он молча, затаив дыхание, вглядывался в темноту хлева, пока его не оттерли потерявшие терпение товарищи. Впрочем, никто ничего, кроме горящих глаз зверя, не увидел: заглядывая, каждый сам себе загораживал свет. И тогда притащили электрический фонарик, и желтый луч скользнул по Карлу, прижавшемуся в углу.

После того как первое жгучее любопытство было удовлетворено, стали решать, что делать со зверем. Кое-кто довольно настойчиво подступился к Николаю Ивановичу с требованием выдать припрятанные патроны, на что инженер отвечал, что патроны и карабин, согласно инструкции, предназначены только для сигнальных и оборонных целей.

— Один всего патрончик! Для хищника! Да спишешь! — с шумом подступали к Бутовичу.

И он вроде как начал сдаваться:

— Одним патроном не попадешь…

— Да я хоть в левый глаз, только дай!

— Один, разве…

Но в бригаде существовали и другие мнения:

— Пуля от карабина, да с такого расстояния… Да от рыси мокрое место останется.

Бутович, услышав про «мокрое место,», неожиданно разозлился, даже топнул:

— Ни одного не дам! — И напористо зашагал прочь, к избушке, и, входя в нее, опять хлопнул дверью. Возле хлева еще долго спорили.

— А я говорю, надо веревкой, чтобы не испортить шкуру!

— Тебе бы самому веревку на шею!

— Зверь будет сидеть до возвращения Володьки Бурмистрова! — крикнул, выглянув из избушки, Николай Иванович. — На этом собрание объявляю закрытым!

— Это верно, — послышались голоса. — Володька эти дела знает, охотник!

Постепенно интерес к рыси иссяк. В окошко вновь смотрели на Карла клочок неба да верхушки ближних елей. Но он уже не обращал на все это внимания; когда гомонившие парни отдалились, зверь осторожно приподнялся, подошел к стене, обращенной к тайге, и внимательно осмотрел ее…

Ближе к вечеру где-то вдалеке послышался стук моторки. Первым ее услышал Алферов:

— Гадом буду, дядя Вася едет!

Все снова высыпали на берег, наперебой зычными голосами требуя тишины, стали прислушиваться.

Дядя Вася Сычогер был лесником в здешних краях и хозяином этой таежной усадьбы. До недавнего времени он вместе с женой жил в избушке, имел в хозяйстве небольшой огородик и коровенку. Но с апреля, как раз с момента приезда бригады, все у дяди Васи пошло прахом. Жена, поддавшись на уговоры снохи, уехала в Котлас нянчить внука; коровенку, потерявшую способность давать молоко, прирезали на мясо для бригады, а сам дядя Вася, бросив на произвол судьбы огород, выпросил отпуск, съездил в Котлас, пожил там недельку в трехкомнатной квартире у сына и вдруг страстно захотел выйти на пенсию и жить в городе. Но пока ему не находилось замены, и он в третий раз за лето и осень ездил добиваться правды в лесничество, в Усть-Талую, за триста километров вниз по течению реки.

Мотор, то удаляясь, то приближаясь, тарахтел еще не меньше часа, прежде чем лодка, пройдя все изгибы реки, наконец показалась. И сразу же все увидели, что в ней не один, а двое.

— Да это же Володька! Во-лодь-ка! Ура!

Ну конечно, только Володька способен перехватить «попутку» в огромной тайге! Бутович улыбался, как все, но и завидовал этому пареньку, который, несмотря на то, что был на целых пять лет его, Бутовича, моложе, пожалуй, слишком часто, хотя и нисколько не обидно, проявлял свое превосходство.

Лодка причалила. Володька выскочил на берег. Парни, наперебой рассказывая новости, шутя и гомоня, тормошили бригадира, тянули его в разные стороны, как муравьи добычу. Он же, никого в особенности не слушая, устало улыбался. Увидев строгое лицо Бутовйча, отстранил парней, подошел.

— Ты извини, Николай Иваныч, так получилось… — только и сказал он в оправдание за свою четырехдневную отлучку.

И наверное, случившееся с ним за это время так и осталось бы для всех тайной, если бы его не потащили смотреть плененную рысь. Услышав, как она появилась, Володька покачал головой:

— Вон оно что… Это я в лося пальнул. Раненый он был, видать, подрался. Смотрю, добить надо, все одно сгинет, да, понимаете, патрон не тот сунул, с мелкой дробью, пятым номером. Опять только поранил. Все одно пропадет… Догнать бы надо, да вон дядя Вася говорит, вертолет завтра будет — по домам, значит.

О пленнике, сидящем в хлеву, не было больше разговора. Но дядя Вася среди застольной неторопливой беседы вдруг сказал с какой-то печалью:

— Хороший оморочо… Токо шибко худой…

Один из парней схватил кусок колбасы со стола.

— Я отнесу! Что это мы — как звери!

— Однако не ходи, — посмотрев на колбасу, сказал дядя Вася. — Его такой колбаса есть не хоти. Его живой мясо давай, кровь.

…А Володька, когда все заснули, встал и вышел из дома. Проснувшийся в этот момент Николай Иванович, не придав такому обыденному поступку никакого значения, повернулся на другой бок, чтобы снова заснуть, как вдруг услышал шевеление на печке и увидел, что дядя Вася сел, свесив ноги.

— Володька оморочо шибко смотри… — непонятно сказал он, видимо зная, что Бутович не спит.

«Да зачем?! Черт знает что!» — хотел сказать Николай Иванович, но как раз тут ему показалось, что он слышит, как Володька отставил лопату, припиравшую дверь хлева, затем эта дверь скрипнула… И Володька вошел в хлев, не притворив ее. И голос бригадира послышался.

— Что такое? Спятил он? Да рысь его!.. — Бутович соскочил с нар.

— Твоя спи спокойно, Николай Иванович, — быстро сказал дядя Вася.

— Спокойно?!

Карл в эту минуту увидел перед собой проем распахнутой двери и в нем тайгу и голубеющий под луной снег. Он слышал потрескивание ломаемых рекой мелких льдинок, его уже коснулось движение воздуха, не смешанного с чужими запахами, но он ничему этому не верил, потому что ничто из этого ему не принадлежало. Рядом стоял человек.

Володька нетерпеливо шевельнулся. Карл чуть отпрянул, ощетинился. Дверной проем раскрылся еще шире. Треск льдинок, тайга и свет луны властно позвали к себе…

В следующую секунду Карл коснулся снега, и его ноги, сами выбрав направление, радостно предались бегу. Еще некоторое время он ощущал над собой деспотическую власть человека и пригибался, и опускал голову, но затем выметнулся из-под этой власти, как из-под падающего дерева, и понял, что свободен.

Выбежавший из дома Николай Иванович успел увидеть метнувшуюся в темь тайги рысь и сказал с укором Володьке:

— Отпустил!.. А ребята?

— Я им объясню… Ну что это?! Тот пропадет, и эта пропадет — нельзя так!

Николай Иванович неожиданно для себя чему-то обрадовался. Чему? Он никак не мог понять. Наверное, тому, что завтра будет вертолет, что прекрасно прошел первый в жизни самостоятельный полевой сезон, что Володька и на будущий год будет работать с ним — как обещал, так и сделает…

— Ну, черт с ней. Пошли спать.

Дядя Вася все еще сидел, свесив с печки ноги, но, когда они вошли, вздохнул по-стариковски, стал укладываться. Бутович еще долго ждал, что он что-нибудь скажет, но дядя Вася… уже храпел.

Наутро Карл вновь наткнулся на следы лося и пустился по ним, аккуратно ступая между отпечатками копыт. До самого вечера он шел полный внимания, торопился, а когда этот первый солнечный денек зимы стал меркнуть, громкий крик над головой заставил его испуганно рыскнуть.

— Карр-лл!

Ну да, это был он, ворон. Черпая тень плавно отделилась от вершины ели, спланировала куда-то вперед, чуть наискосок, будто показывая дорогу.

Об авторе

Кузнецов Олег Александрович. Родился в 1936 году в Москве. Литератор. В соавторстве с И. И. Акимушкиным работал над созданием пятитомника «Мир животных» (издательство «Молодая гвардия», 1971–1975). Автор повестей «Тарбаганьи приключения», «Похождения хитрого Соленопсиса», ряда рассказов, очерков, статей. В нашем ежегоднике выступает второй раз. В настоящее время закончил повесть «Сразу после войны» и работает над новыми рассказами о животных.

В самом деле, не пройтись ли? Нет, я не приглашаю читателя попытать счастья в поисках полумифического лохнесского чудовища, то более, то менее достоверными сообщениями о котором пестрят газеты и журналы. Не зову в пустыню Гоби, где советские палеонтологи отыскали уникальные кладки яиц динозавров, своеобразные «ясли» доисторических ящеров. Не собираюсь, наконец, рассказывать об экспонатах Палеонтологического музея, хотя останки и чучела многотонных существ, населявших Землю сто и больше миллионов лет назад, весьма впечатляющи.

Я имею в виду живых ровесников древних ящеров — динозавров растительного мира, уцелевших в бесчисленной смене поколений до наших дней. Лучше всего было бы отправиться на их поиски в тропические джунгли, во многом еще сохранившие первобытный облик. Но такое путешествие далековато. Попробуем поискать ближе, например в Сочи.

Здесь, в Нижнем парке дендрария, неподалеку от нового цирка, растет странное дерево. Впрочем, такие же деревья можно увидеть и в других сочинских парках. Они сразу бросаются в глаза своим необычным обликом, и, чем внимательнее рассматриваешь их, тем больше удивляешься.

Действительно, что за дерево? Можно загадать загадку: ствол тополиный, а ветки расположены мутовками, как у ели; плоды похожи на сливу, а листья… Листья — это особая загадка. Склейте мягкие хвоинки лиственницы, сложив их плотно рядками друг к другу в виде двухлопастного веера, прикрепите веер к длинному гибкому черешку — получите изящный листок странного дерева. Словно тысячи крохотных вееров, овевают они дерево в жаркую пору. Листья сидят пучками на бугорках, похожих на шпоры, — укороченных побегах. Точно так же располагается хвоя у лиственницы. И окраска похожа. Летом листья кажутся голубоватыми от воскового налета, покрывающего иглы хвойных деревьев, а осенью, перед опаданием, они лимонно-желтые, как осенняя хвоя лиственницы.

С плодами тоже неразбериха. Чаще всего их вообще не увидишь ни летом, ни осенью. Но на некоторых деревьях (женских) можно обнаружить похожие на мелкие сливы желтые плоды с сочной мякотью и твердой косточкой. Говорят, они съедобны, но не спешите пробовать: у плодов неприятный запах.

Где плоды, там непременно в свою пору должны быть и цветы. Каждому школьнику известно: плод образуется из разросшейся завязи цветка. А вот цветка вы не найдете. Ни одного, ни на одном из этих деревьев, ни в какое время года. Их не бывает. Дерево, плодами похожее на представителя высших цветковых растений, по способу размножения близко к голосеменным, хвойным, а еще ближе к палеозойским семенным папоротникам, стоящим на одной из самых низких ступеней эволюции. Подобного развития плода, как и строения листа, не встретишь более ни у одного современного растения.

Так кто же он, этот двуликий Янус растительного мира? Дерево, заблудившееся между эпохой древней флоры, когда на нашей планете еще властвовали голосеменные, в том числе хвойные, и сменившей ее современной, выдвинувшей на первое место более совершенные цветковые растения? Его научное название — «гинкго билоба», гинкго двулопастной. Именуют его и «динозавровым деревом», а Чарльз Дарвин назвал «живой окаменелостью», дошедшей до нас из головокружительной глубины веков.

Палеонтологи по крупицам извлекают из «каменных архивов» Земли замурованные в них «документы» — материальные следы былой жизни. Благодаря их трудам мы можем заглянуть во тьму веков, тысяче- и миллионолетий. Спускаясь мысленно по их ступеням, обнаруживаешь, что еще в самом начале «сотворения» планеты начиналась жизнь. Микроскопические комочки живого вещества, бактерии и водоросли существовали, как утверждают ученые, в архейской эре, отделенной от нас примерно тремя миллиардами лет.

Сменялись эры — грандиозные периоды жизни планеты. Ступенька за ступенькой (в каждой — миллионы лет) все живущее на Земле непрерывно обновлялось и совершенствовалось.

Чтобы побывать в эпохе динозавров и гинкго, надо остановиться на той части лестницы времен, которая обозначена эрой средней жизни — мезозойской. От ее начала до наших дней больше двухсот миллионов лет.

Молодая планета тогда кипела энергией и деятельно обустраивалась. Она примеряла то голубые одежды морей, в которые погружалась почти целиком, то поверх обширных материков, вытеснявших моря, нагромождала горные хребты. Она перебирала всевозможные формы, в какие можно заключить жизнь. Отвергала устаревшие, искала новые.

В середине мезозоя от Японии до Британских островов, от побережья Северного Ледовитого океана до Австралии — повсюду климат был теплее, чем ныне. Поднимались удивительные леса из древнейших, не похожих на наши хвойные, саговников и араукарий. Среди обширных трясин возвышались колонны болотных кипарисов, в местах посуше и попрохладнее, по берегам рек и озер, росли гинкговые леса. Зародившись еще в пермском периоде палеозойской эры, то есть почти 300 миллионов лет назад, гинкговые в мезозое достигли расцвета. Может быть, именно на них природа проводила свой первый эксперимент по переделке хвойных деревьев в лиственные?

В полумраке удивительных лесов таился мир чудовищных животных; главенствовали среди них ящеры. Бегемотоподобные парейзавры обитали в прибрежных водах. В воздухе носились летающие ящеры — птерозавры. Но хозяевами планеты в ту пору были динозавры — гигантские пресмыкающиеся весом до 60 тонн и длиной до 35 метров. При устрашающей внешности многие из них были вегетарианцами, их лакомое блюдо, возможно, могли составлять гинкговые плоды и листья.

Многое изменилось с тех пор на планете. Вымерли гигантские пресмыкающиеся. На смену диковинным лесам древних эпох пришли современные, «первую скрипку» стали играть цветковые растения. Лишь немногие из могикан, пройдя все испытания временем, изменяясь и приспосабливаясь, дошли до наших дней. Среди них гиикго билоба — последний представитель некогда обширного ряда гинкговых растений, бесценный экспонат из рабочей мастерской природы, который наглядно показывает, как она лепила, совершенствовала свои творения.

Гинкго считали давно вымершим. Остатки его окаменевших стволов и листьев находили в раскопках начиная с девона. А в поздних слоях, близких к нашей эпохе, они исчезли.

И вот открытие… В 1690 году врач голландского посольства в Нагасаки Кемпфер, занимавшийся в свободное время изучением местной флоры, обнаружил живые гинкго в Японии. В этой стране, как и в Китае, их считали священными деревьями. В китайских поэмах «серебряный абрикос» упоминался еще в IX веке.

«Живым ископаемым» заинтересовались ученые всего мира. Оно стало переселяться в Европу и Америку. Великий Гете вырастил редкостное дерево в своем веймарском саду и посвятил ему стихотворение, которое так и называется «Ginkgo bilоbа». Удивительное строение листа гинкго навело поэта на философские размышления.

Вот это стихотворение:

В диком виде гинкго сохранилось до наших дней лишь в немногих труднодоступных местах Южного Китая. А выращивают его чуть ли не во всех ботанических садах мира.

Дерево оказалось необычайно «покладистым» и в южных районах растет даже на городских улицах. Его можно увидеть не только в Сочи и Сухуми, но и в Молдавии, на Украине, даже в Минске и Риге.

Приятная и необычная внешность стройного дерева, неуязвимость для болезней и насекомых-вредителей, умение приспособиться к загрязненному воздуху, чего не выдерживают многие деревья, делают его поистине неоценимым для городских насаждений. Более того, специалисты утверждают, что гинкго не поддается огню, и из него можно создавать противопожарные полосы. Вероятно, исключительная пластичность, приспособляемость к любым условиям и позволили «динозавровому дереву» успешно перенести грандиозные катаклизмы, происходившие за миллионолетия, дожить до наших дней.

Широко известна нашумевшая в ученом мире история целаканта. Ископаемые останки этой кистеперой рыбы палеонтологи находили в слоях девонского периода древностью больше 300 миллионов лет. Подобно гинкго среди растений, этот представитель ископаемой фауны сохранил в своем строении переходные черты, свидетельства эволюции. Передние плавники целаканта напоминают примитивные конечности. Ученые предполагают, что именно от этих рыб и берут начало наземные позвоночные.

Считалось, что целаканты полностью вымерли еще 70 миллионов лет назад. А в 1938 году рыбаки, занимавшиеся промыслом в Индийском океане у берегов Южной Африки, вытянули тралом вместе с рыбой странное существо длиной почти два метра. Это был живой целакант. В последующие годы древнейшие кистеперые рыбы еще не раз попадались в сети. Так было сделано крупное открытие в эволюции животного мира.

Меньше известна история, которая произошла примерно в те же годы с другим «живым ископаемым» — из растительного мира.

С середины прошлого века в отложениях, имеющих возраст 70 миллионов лет, палеоботаники находили окаменевшие деревья, которые считали вымершими предками или близкими родственниками существующего и теперь растительного гиганта — секвойи. В 1941 году японский палеоботаник Сигеру Мики в более поздних отложениях нашел веточки хвойного растения, похожего на секвойю. Он назвал неизвестное вымершее растение метасеквойей. Потом последовали подобные находки то одних, то других частей окаменевшего дерева чуть ли не по всему северному полушарию. А через три года после открытия Сигеру Мики целые рощицы живой метасеквойи обнаружили в Центральном Китае. Деревья растут по берегам горных рек, и местные жители называют их «водяной елью». Палеоботаники смогли наконец увидеть целым и словно бы ожившим растение, представление о котором многие десятилетия составляли, как мозаичную картину, по разрозненным окаменевшим остаткам.

Сейчас метасеквойи растут во многих ботанических садах и парках. Их можно увидеть и в Сочи, по соседству с гинкго. Мягкая ярко-зеленая хвоя метасеквойи осенью, перед опадением, принимает красивую багряно-медную окраску. Приятные на глаз, быстрорастущие, неприхотливые, эти деревья, как и гинкго, имеют все данные, чтобы занять почетное место в городских насаждениях.

Возрождение из небытия гинкго и метасеквойи — поучительный и обнадеживающий пример возможностей человека. По выражению одного из ученых, это «нечто обратное обычной судьбе всего живого».

Вот теперь настал черед поговорить об «обычной судьбе» живых ископаемых из мира растений. Тех, которые, придя из древних эпох, стали нашими современниками. Их много. Встретиться с ними еще можно не только в южных краях, но и в среднерусском лесу, на северном болоте. Кстати, именно здесь, на севере, живут наследники самых древних, куда более почтенных династий, чем «динозавровые деревья».

В сыром лесу, чаще хвойном, нашло приют не очень бросков растение. Мохнатенькие, как бы плюшевые, вечнозеленые плети стелются по земле, прячась во мху и траве. Оттуда, словно древние булавы, настороженно подняты их спороносные колоски.

Знакомьтесь: плаун булавовидный. Скромный потомок древнейшей из современных растительных династий. Его предки появились на Земле более 350 миллионов лет назад. В каменноугольном лесу древовидные плауны и хвощи, к нашим временам тоже превратившиеся в травку, не уступали мощью 50-метровым лепидодендронам и папоротникам, вместе с ними составляли непроходимые болотистые чащи, доставшиеся нам в виде колоссальных залежей угля. Между прочим, самые высокоценные пласты каменного угля — это спрессованные, окаменевшие споры ископаемых деревьев. Сколько же их носилось в воздухе и падало на землю?

Испытания судьбы за миллионолетия превратили могучие плауны-деревья в травку. Но плаун-травка хотя и мал, а наблюдательному глазу может открыть немало интересного. Прежде всего он бродяга. Каждый год его мягкий стебель, густо покрытый мелкими чешуйчатыми листочками, вырастает в длину до метра. Прижимаясь к земле, дает корешки, утверждается на новом месте. И так из года в год. Старая часть стебля постепенно отмирает. Через несколько лет, глядишь, плаун, ползая по-пластунски, уже далеко ушел в поисках более комфортабельных мест. Не так ли в свое время еще более далекие предки плаунов «лысые растения» — псилофиты, покидая колыбель жизни — водную стихию, выбирались на твердь, положив начало сухопутным растениям?

Путешествуя, плаун не забывает каждое лето выпускать наверх пучки спороносных колосков. Ярко-желтые крупинки спор почти наполовину состоят из жирного, невысыхающего масла. Вспыхивая, они сгорают мгновенно, без дыма. Упав в воду, плавают по поверхности не смачиваясь, как не промокают смазанные жиром перья водоплавающих птиц. По этой особенности плаун и получил свое название от измененного «плавун».

Споры, осыпаясь, падают в воду и плывут к далеким берегам или вбиваются дождями в почву. Через несколько лет из них образуется заросток. Крохотный клубенек заростка откроет долгую и многоступенчатую череду превращений, характерных для размножения плауна. От образования споры до прорастания зародыша будущего растения протекает полтора-два десятилетия. Этот способ размножения, необычайно сложный и ненадежный, — один из реликтов тех времен, когда природа еще не пришла к более совершенным цветковым растениям.

Так, ползком и вплавь, изрядно «потеряв в весе», а все же живым дошел плаун до нас из тьмы веков. Он неплохо приспособился к современной жизни в тропиках и умеренной зоне. У нас расселился по хвойным лесам и лесотундре от Белоруссии до Камчатки. Оказался, как говорится, «на все руки». Его вечнозеленые гибкие гирлянды — неплохое украшение. В Деревнях их кладут для красоты между оконными рамами. Споры плауна — ликоподий — еще недавно широко применяли в театрах для бутафорских пожаров. Он же идет на детскую присыпку. Усердно служит, кажется, и до сих пор даже в металлургии. При фасонном литье им обсыпают формы… Деталь выходит гладкой, не требующей шлифовки.

Но неприхотливый, живучий плаун уже не выдерживает натиска цивилизации. Исчезает. Есть опасение, что в недалеком будущем мы увидим его пушистые гирлянды лишь за стеклянными витринами музея, где-нибудь по соседству с динозавром или археоптериксом.

Можно назвать немало «живых ископаемых» в растительном мире, которые, подобно гинкго и метасеквойе, плауну и его ровеснику — хвощу, пришли к нам через тысяче- и миллионолетия, преодолели на этом пути все невзгоды, резкую смену климатов. И мы подчас даже не подозреваем, что ходим возле уникальных творений природы, а то и прямо по ним.

Вот примеры. На зимних улицах можно увидеть букетики вошедшего недавно в моду «багульника». Вряд ли те, кто привозят из Сибири вагонами хрупкие голые веточки, и те, кто ради мимолетного удовольствия ставят их в вазу, подозревают, что стали соучастниками скоростного истребления одной из драгоценностей древней природы. Багульником в Сибири неправильно называют даурский рододендрон. Это редкостное реликтовое растение сохранилось в таежных краях с доледниковых времен, когда там было теплее, чем теперь в Сухуми. Рододендрон (что означает «розовое дерево») — ранний вестник сибирской весны и первый красавец тайги. Когда он цветет, на крутые склоны сопок, поросшие сосной, будто ложатся розовые облака. Еще Мичурин призывал смелее поселять это красивое и неприхотливое растение в городских парках и садах.

Увы! В парках даурского рододендрона почти не увидишь. И на сибирских сопках катастрофически редеют его розовые облака.

Иные «любители природы», отправившись на загородную прогулку, спешат нарвать в зимнем лесу «букет» черники (да побольше!), чтобы любоваться потом несколько дней ее свежими, только что развернувшимися листочками. Знают ли они, что при этом почти в буквальном смысле «наломали дров»? Обыкновенные черника и брусника — настоящие деревья, живущие более ста лет. Ведут они свой род хотя и не с динозавровых, но тоже с весьма почтенных времен. Это испытания долгой и нелегкой судьбы превратили их, как и плауны, из великанов в карликов.

Еще один реликт среднерусского леса — северная орхидея с экзотическим названием «венерин башмачок». Маленькое чудо, при создании которого природа проявила тонкий, изысканный вкус. Давно и с азартом охотились за ним «любители природы». И вот это растение почти уже не встретишь. А природа, тысячелетиями шлифовавшая не только хрупкую, одухотворенную красоту цветка, но и приспособленность его к строго определенным условиям, уже не сможет стачать новых «венериных башмачков». На грани исчезновения и другие орхидеи севера, скромные сестры «венериных башмачков» — белая ночная фиалка — любка, сиренево-розовый ятрышник.

Предвижу возражение: не ходить же по лесу, как по залам музея, не прикасаясь ни к чему. Нет, не надо так ходить. Но думается, не обязательно и тащить из леса все, что красиво, к себе домой, причем в устрашающих количествах, столько, сколько увидит глаз. Не надо огромных, бессмысленных и безвкусных веников лесной страдалицы — черемухи, необозримых букетов других лесных и луговых цветов. Кажется, бесспорна истина: обедняя природную красоту, мы обедняем самих себя, ибо эта красота не заменима никакой другой. Она неотделимая часть нас самих, нашей души. Вспомним, что все искусства мира — поэзия, живопись, музыка — с древнейших времен одухотворялись картинами природы.

Редеют или вовсе исчезают с лица Земли и ценные реликтовые деревья: на юге — «красное дерево» (тис), кавказское железное дерево; на севере — карельская береза с ее неповторимыми узорами на древесине; на востоке — сибирский и корейский кедры.

Не так давно в горах Алтая мне довелось видеть, как самодеятельные заготовители тюками гнали на базары целебный «маралий корень» — левзею. Листья левзеи с удовольствием щипали на привалах наши вьючные лошади — так ее было много. Теперь «маралий корень» в доступных местах почти не увидишь. Сейчас там экзекуции подвергается еще более ценное по лечебным свойствам и редкое растение — родиола розовая («золотой корень»). Здесь уже приходится задуматься о жизненно важных и невосполнимых потерях для медицины, да и вообще для будущей науки. Кроме того, многие из растений дикой флоры, казалось бы на первый взгляд бесполезные, никчемные, на самом деле еще не познанный или нетронутый фонд для работы ученых по созданию новых культурных растений с более высокими качествами. Наконец, они необходимы самой природе в ее развитии, поддержании биологического равновесия.

Наступление человечества на мир живой природы приобретает глобальные размеры. Под натиском технического прогресса исчезают естественные ландшафты, уходят в небытие веками сложившиеся сообщества живых существ. А всякое нарушение биологического равновесия грозит цепной реакцией с далеко идущими последствиями. В том числе и для нас. Ибо, как бы мы ни удалялись от матери-природы, все равно мы с ней одно целое.

Все тревожнее и настойчивее голоса, призывающие к защите биосферы в целом, растительного и животного мира в частности. В разных странах создаются заповедники и заказники. Наиболее гонимые из «меньших наших братьев», врученных историей под человеческую защиту, находят приют в ботанических садах и зоопарках.

В нашей стране сбережение природы, в том числе ее зеленого мира, стало общегосударственной задачей. В республиках приняты законы об охране природы. Ученые составили «Красную книгу» редких и исчезающих видов флоры СССР, которые нуждаются в государственной охране. Красный цвет предупреждает об опасности. В «Красную книгу» уже пришлось занести около шестисот видов растений, находящихся на краю гибели. Для спасения их поселяют в ботанических садах и на участках научных институтов. Объявляются заповедными наиболее ценные ландшафты со всем их сложным и взаимосвязанным живым миром.

Но необходимо, чтобы каждый человек стал добрее и снисходительнее к хрупкому, незащищенному миру родной природы. Тогда, несомненно, и те, кто будут жить через сто и двести лет, смогут при случае сказать: «А не пройтись ли нам в «динозавровый» лес?»

Об авторе

Ветлина Вера Арсеньевна. Родилась в селе Овчинники Калининской области. Окончила четыре курса Всесоюзного сельскохозяйственного института заочного образования. Член Союза журналистов СССР. Много путешествовала по родной стране, долгое время была на журналистской работе в ТАССе и на Всесоюзном радио. Автор многих научно-художественных и очерковых книг («Рассказы о цветах», «Крымские путешествия», «Алтайские дали», «И снова поиск»), опубликованных в 50–60 годах в Детгизе, издательствах «Молодая гвардия», «Советская Россия». В нашем ежегоднике выступала неоднократно. Сейчас работает над книгой о тайнах жизни растений.

Золотоствольные сосняки и зеленые густые березняки разбежались привольно, поднялись на невысокие горы, стеной подошли к озерам, склонились над камнями. Камни — главное богатство этого края, который зовется Ильменским заповедником и известен каждому минералогу. Чего тут только нет! Топазы и аквамарины, цирконы и гранаты, сапфиры и горный хрусталь — всего около двухсот видов минералов и их разновидностей нашли геологи в Ильменах.

Только в Южной Норвегии, в Бразилии, на островах Шри Ланка и Мадагаскар есть места, которые можно сравнить с Ильменскими горами по богатству минералов.

С середины XIX и до начала XX века недра Ильменских гор хищнически эксплуатировали. Здесь закладывали многочисленные копи — добывали драгоценные и поделочные камни, потом пудами отправляли на заводы.

Почти шестьдесят лет в Ильменах царит заповедный режим. Не ведут больше добычи, лишь исследуют и изучают недра заповедника. Ильменские горы стали лабораторией, где проверяются гипотезы и теории образования минералов и горных пород.

В заповеднике работают ученые различных специальностей. Их интересует весь природный комплекс Ильмен. Они изучают леса и почвы, птиц и зверей, насекомых и травы, озера и болота, следят за погодой, фенологическими изменениями. На то и заповедник — служить науке.

_{Заповедник богат озерами. Между собой они не похожи, но все красивы в обрамлении невысоких хребтов Кристаллы кварца в солнечный день, как зеркало, отражают красоту Ильмен Амазонит — камень поделочный. Когда-то его отправляли из этих мест возами Филина встретишь не во всех лесах. Он живет там, где его редко тревожат Много в лесу ягод. Но их никто здесь не собирает — так заведено во всех заповедниках В заповеднике около сорока видов млекопитающих. Лисица — один из представителей четвероногих Сосна и береза — самые распространенные здесь деревья. Они растут даже на скалах}

— Таймыр закрыт! Сегодня летаем на Котуй, на Медвежку, на Маймечу, можем доставить в Косистый. Нет, на Таймырское озеро никак нельзя. Знаю, что пятый день ждете; будет погода — полетите, ваш рейс стоит в плане.

Главное в таких случаях — не терять чувства юмора. Иное утешение найти трудно. Вчера погода была летной, но наш пилот улетел по срочному санитарному заданию. Накануне вылет сорвался из-за горючего. Сейчас заветный АН-2 стоит на Хатангском аэродроме в полной готовности, однако полярная станция сообщает с озера Таймыр о низкой облачности и сильном боковом ветре.

Идти вслепую, рисковать никак нельзя. Более шести часов — сколько хватит горючего — должны мы летать над просторами таймырской тундры, чтобы ознакомиться с районом, где намечается создать новый государственный заповедник, который должен стать самым крупным заповедником тундрового ландшафта в нашей стране.

Полевым работам на Таймырском полуострове предшествовало немало совещаний в Москве, Ленинграде, Красноярске, Дудинке, Хатанге — от столичных академических сфер до районных низовых инстанций. Ведь создать заповедник — значит прекратить всякую хозяйственную деятельность на его территории. Нужно не только выбрать участки характерных природных ландшафтов, но и учесть интересы хозяйственного развития данного региона, подойти к этим проблемам со всесторонней, комплексной оценкой.

В качестве «рабочего варианта» Таймырского заповедника был намечен участок в Хатангском районе к юго-западу от озера Таймыр. Его-то и предстоит нам теперь обследовать[10]. Это нижнее течение реки Верхней Таймыры с ее самым крупным правобережным притоком Логатой, западная часть Таймырского озера с бухтами Ледяной и Байкура-Турку, наконец, южные отроги гор Бырранга вместе с таинственным озером Левинсона-Лессинга… Нереальным оказалось предложение объявить заповедником все огромное озеро Таймыр: Хатангский и Норильский рыбозаводы ведут здесь сейчас интенсивный лов рыбы. Рыбаки живут в небольших разборных домиках-балках, самолеты доставляют им топливо и продукты, а в обратный рейс везут соленую или мороженую рыбу. Нельзя включить в пределы заповедника и тундровые территории, где выпасаются стада домашних оленей, принадлежащие хатангским колхозам. Противоречит интересам государства и заповедание районов, где могут вестись разработки полезных ископаемых. А ведь Таймыр недаром называют полуостровом сокровищ. Он еще сравнительно слабо разведан, но ждать от него в этом смысле можно многого.

Одним словом, оказалось, что на огромных пространствах Таймырского полуострова, общая площадь которого — около 90 миллионов гектаров, нелегко выделить один — полтора миллиона под государственный заповедник. Еще не очень давно было распространено мнение, что Таймыр и так представляет собой как бы «естественный заповедник», поскольку он пока находится вне сферы хозяйственного освоения. Но сегодня так уже никто не думает, нынешний Таймыр уже не тот. Даже в самых глухих и труднодоступных его уголках можно слышать гудение мощных моторов. Летят гидропланы и вертолеты, пробиваются по тундре тягачи, вездеходы и тракторы, поселки геологов из разборных балков и утепленных палаток возникают там, где не ступала нога человека.

В таймырских тундрах действительно много разных птиц, песцов, диких северных оленей. Озера и реки здесь богаты рыбой. Но весь этот «слой жизни» зиждется буквально на ледяном фундаменте и овеян холодным дыханием Арктики. Отсюда и особая ранимость тундровых ландшафтов: достаточно пройти мощному вездеходу, чтобы на поверхности почвы остались глубокие незаживающие рубцы. Отсюда и специфический для Севера закон «мнимого изобилия». Кажется, рыбы век не выловить, а стоит черпнуть раз-другой сетью, как наступает разочарование. А самое главное — это низкая способность северных биоценозов к воспроизводству. На Юге щедрое солнце и богатая почва могут быстро восстановить утраченное, но скупой арктической природе для этого нужны долгие годы и даже столетия.

Нашему пилоту окончательно надоело бесплодное ожидание, и он отправился выяснять обстановку. Хорошо, что, умудренные экспедиционным опытом, мы не ушли сразу после утреннего отказа. Новая сводка погоды с озера Таймыр оказалась не столь суровой, и нам наконец-то разрешили вылет.

Рассаживаемся вдоль бортов, протираем круглые окошечки, готовясь к длительным наблюдениям. У каждого из нас своя задача. Зоологи и охотоведы будут вести учет встреченных оленей, гусиных и утиных стай, отмечать места обитания различных животных. Ботаник получит представление о типах тундровой растительности. Но основное — уточнить границы проектируемого заповедника. Они должны быть хорошо различимы на местности, а природные рубежи в условиях Таймыра не всегда четко выражены.

Уточняем маршрут с пилотами, сверяем свои карты и часы. В записях у всех должно быть указано строго одинаковое время. Это позволит «привязать» наблюдения к местности. Программа и форма записей составлены заранее.

Неужели конец ожиданию, неужели действительно летим? Да, самолет в воздухе, вот он развернулся над поселком, пролетел над рекой Хатангой, которая сверху показалась не такой уж широкой, и взял курс на северо-запад.

Под крылом зеленый фон сплошной лесотундры. Постепенно он сменяется желтизной тундровых пространств. Светло-зелеными лентами обозначены долины речек, где лишь недавно распустилась листва ивняков и поднялись молодые травы. Середина июля на Таймыре — начало лета.

Самолет летит невысоко, и местность просматривается отлично. Я замечаю не только чаек и уток, но даже крупных куликов на краю тундрового озера. Молчаливо и внимательно приглядывается к ландшафту ботаник.

В нижнем течении Хатанги наиболее северная граница распространения лесной растительности. Нигде в мире деревья больше не встречаются на такой широте. Конечно, они уже не образуют здесь настоящих сомкнутых лесов, скорее это разреженные рощи и редколесья из невысоких, замысловато изогнутых деревьев. Но именно эти лиственничные заслоны первыми принимают на себя удары холодных арктических ветров, задерживая их продвижение в глубь материка.

Мы приближаемся к знаменитому Ары-Масу — одному из самых северных лесных участков. При взгляде сверху становится особенно понятным его название (Ары-Мае в переводе с якутского означает «лесной остров»). Этот массив окружен сплошной тундрой и представляет собой подлинный лесной оазис среди открытых пространств. Его площадь — более 3 тысяч гектаров.

Я побывал в Ары-Mace в первых числах июля, не без труда добравшись туда на попутной моторной лодке. Стояла злая непогодь, ледяные дожди даже днем сменялись иногда снегопадами. На веточках чахлых ары-масских лиственниц едва начали пробиваться зеленые щетинки. Только наиболее крупные и старые деревья достигают здесь высоты более десяти метров при толщине у основания до двадцати пяти сантиметров. Они появились на свет в конце XVIII века, это живые ровесники Пушкина! Я вспоминал настоящую тайгу, могучие лиственничники Саян и Прибайкалья, где кроны деревьев уходят к небу, и мне стало жаль их северных сестер, изможденных арктической стужей.

_{Размещение проектируемого заповедника на Таймыре}

Ары-Mac очень любопытен для зоолога, и я проделал несколько интересных маршрутов, которые, к сожалению, были омрачены непрестанными дождями. Здесь можно встретить не только типичных обитателей тундры, но. и животных, тяготеющих к районам с древесно-кустарниковой растительностью. В редколесьях обитали многочисленные дрозды Наумана, полярные овсянки, пемочки-теньковки, чечетки, варакушки, вблизи же озер часто встречались кулики, чайки, крачки. Через Ары-Mac регулярно проходят, направляясь весной на север, стада диких оленей, обычен заяц-беляк, даже летом встречается росомаха. В реке Новой, вдоль правого берега которой протянулся этот лесной остров, хатангские рыбаки ловят отменных чиров, муксунов, сигов и других ценных рыб.

В Ары-Mace расположен стационар Ботанического института Академии наук СССР. Ряд лет изучаются взаимоотношения тундры и леса на крайней границе распространения древесной растительности; здесь можно наблюдать разные виды ее приспособлений к суровым арктическим условиям. Лиственницы нередко растут куртинами, принимая не только кустарниковые и «шпалерные», но и стланиковые формы.

В этом уникальном, самом северном в мире лесу каждое дерево как бы своеобразный прибор, регистрирующий изменения природных условий; это и определяет его большую научную ценность. Но местные рыбаки и охотники, срубающие пару-другую лиственниц для костра, даже не подозревают, что наносят этим ущерб. Еще более опасны для Ары-Маса тяжелые гусеничные машины — вездеходы, тракторы, которые могут нанести редколесьям серьезные повреждения. По ходатайству краевого общества охраны природы и Ботанического института АН СССР красноярские геологи наметили специальные меры для охраны Ары-Маса во время разведочных работ в Хатангском районе.

Уже сейчас этому массиву посвящено немало научных трудов, он известен ботаникам не только нашей страны, но и за ее пределами. Значение этого замечательного памятника природы исключительно велико, и поэтому Ары-Mac с окружающими участками тундры предложено превратить в филиал будущего Таймырского заповедника.

Внизу, под крылом самолета, просторная долина реки Новой, бесчисленные пойменные озера, протоки, острова… Остаются позади последние форпосты приземистых ары-масских лиственниц, и опять — теперь уже окончательно — безраздельно господствует тундровый ландшафт.

Все чаще, порой почти непрерывно, мелькают внизу испуганные куропатки, черными тенями проносятся поморники, распластав крылья, парят огромные чайки-бургомистры.

Почти четверть часа самолет летит вдоль длинного озера Кокора. На его южном берегу виднеется небольшой белый прямоугольник. Это балок — жилище рыбаков. Возле него мечутся собаки, затем появляются две фигурки. Люди вышли посмотреть, что за самолет, но, увидев наш колесный АН-2, тут же возвращаются в балок. Сесть здесь можно только на озере, и раз летит не гидроплан, значит, и посадки не будет.

Штурман показывает на карту и смотрит вниз. Впереди новое крупное озеро — это уже Нада-Турку, откуда берет начало один из главных притоков Логаты. Теперь мы летим уже над территорией проектируемого заповедника. Для непривычного глаза кажется странной немыслимая путаница речек и озер. Число их невозможно определить: сотни, тысячи, может быть, даже десятки тысяч только в поле зрения — округлых, эллипсовидных, подковообразных… С трудом разбираясь в этой мешанине с помощью штурмана и карты, находим одно из главных русел Логаты; эта речка называется здесь Логата-IIада-Турку. Мы летим над нею и приглядываемся с особой внимательностью к вьющейся внизу голубой ленточке, стараясь угадать и скорость течения, и глубину, и характер дна. Дело в том, что именно в верховьях Логаты намечен лодочный маршрут для основного наземного обследования территории заповедника. Мы собираемся плыть на резиновых лодках без моторов. Если гидросамолет сумеет нас высадить в районе озера Нада-Турку, то за три-четыре недели можно спуститься на веслах до устья Малой Логаты. Вот и нужно оценить возможности такой экспедиции в этой совершенно безлюдной местности. Главный вопрос: сможет ли гидроплан сесть в верховьях узкой извилистой речки? Но пилот решает эту проблему очень просто: вблизи Логаты множество крупных озер, и любое из них может служить посадочной площадкой для АН-2 с поплавками.

По верховьям Логаты мы отметили множество крупных скоплений линных гусей и несколько небольших стай краснозобых казарок. Встретить этих редких и ценных птиц было особенно приятно, ведь в районе озера Таймыр проходит восточная граница обитания этого эндемичного для нашего Севера вида[11].

Все чаще и чаще попадаются на глаза дикие олени. Они держатся небольшими группами или поодипочке. Животные не обращают внимания на гул самолета. В большинстве это самцы, «хоры», как их называют. Самок же с телятами не видно, хотя пора отела миновала. Основные летние пастбища оленей находятся западнее, в истоках Верхней Таймыры и в бассейне Пясины. Много оленей уходит летом на север, в сторону океанского побережья, туда, где текут малоизученные таймырские реки Шрепк и Траутфеттер (их назвали именами путешественников, современников знаменитого исследователя Таймыра — А. Ф. Миддендорфа). Здесь, в бассейне Логаты, остаются лишь небольшие группы оленей, отставшие от своих стад.

Летим вдоль русла Логаты. Река становится шире. От берега часто отплывают стаи потревоженных линных гусей. Они тесно прижимаются друг к другу, и сверху кажется, будто по воде плывет светлый островок, оставляющий за собой расходящиеся углом волны.

Берега реки круче, появляются береговые обрывы и яры, вся местность здесь более пересеченная. Чаще видим пернатых хищников — мохноногих канюков и соколов-сапсанов, рядом с которыми, как правило, поселяются гуси или казарки. По неписаному закону тундры хищники не трогают соседних птичьих гнезд и даже оберегают их от песцов и поморников.

На прибрежных буграх хороша заметны свежие выбросы земли — это норы песцов. Вот и хозяин одной из таких нор, он убегает, вытянув длинный, по-летнему тонкий хвост. От его зимней красоты не осталось и следа, весь он худой, грязно-бурый.

Внезапно самолет делает крутой вираж, преследуя уходящего на махах волка. А невдалеке несколько спокойно пасущихся оленей, и мне невольно вспоминается жаркая дискуссия о роли волка в жизни тундры. Зоолог Л. Н. Мичурин, большой знаток и ценитель таймырской природы, упорно отстаивал точку зрения, что волки — необходимый элемент тундровых биоценозов: они регулируют численность оленей, играют роль санитаров, «выбраковывая» наиболее слабых и больных животных. Мичурин высказывал эти взгляды гораздо раньше, чем стали известны популярные теперь у нас книги Фарли Моуэта «Не кричи: волки!» и Лоис Крайслер «Тропами карибу», написанные в защиту канадских волков. Правда, далеко не все специалисты соглашаются с подобным мнением. Но во всяком случае вряд ли оправдано истребление этих зверей при помощи авиации в малонаселенных районах Таймыра, где отсутствуют домашние животные.

А вот и устье Малой Логаты, где мы наметили закончить будущую наземную экспедицию. Приметное место: ниже по течению тянутся мощные береговые уступы — яры, отвесно обрывающиеся к реке. Самолет развернулся, спугнув пару белых сов, и взял курс на север, к Верхней Таймыре.

Справа появляется крупное озеро Сырута-Турку. Возле него довольно много оленей, замечаем стада по 30–50 голов. Очевидно, из-за холодного нынешнего лета и отсутствия в тундре гнуса часть оленьих стад задержалась на правобережье Верхней Таймыры. Всего за время полета мы встретили около 400 оленей. Конечно, это немного для Таймыра, особенно в сравнении с бассейном Пясины, где в период осенних миграций можно встретить тысячные стада. Но и здесь дикий северный олень — постоянный компонент биоценозов. Кроме самих зверей об этом то и дело напоминают попадающиеся на глаза их останки — черепа, рога, кости…

По мере продвижения самолета к северу фон тундры становится все более бурым, постепенно исчезают не только зеленые, но и желтые тона, зато белые пятна нерастаявших снежников и льда на озерах все чаще. Вот среди красновато-бурой тундры появляется мутная свинцовая полоса. Это и есть Верхняя Таймыра, главная река восточной части полуострова. Ее берега очень пологие и кажутся безжизненными. Очень редко встречаются стаи гусей, совсем нет казарок, даже чайки и поморники исчезли. Какой контраст с оживленной Логатой! Пересекая водораздел Логаты и Верхней Таймыры, мы попадаем из подзоны субарктических мохово-лишайниковых тундр в район чистой арктической тундры, животный мир которой несравненно беднее.

Теперь самолет движется вдоль отрогов гор Бырранга, самого северного нашего материкового горного кряжа. Тундровые участки чередуются с настоящими арктическими пустынями. На пологих склонах и по щебнистым вершинам увалов совсем нет растительности, и общий фон уже не бурый, а серовато-черный с резкими белыми пятнами снежников. Совершенно не земные, а какие-то космические краски.

Оставляя слева протянувшееся среди гор озеро Левинсона-Лессинга, мы летим к бухте Ледяной. Вокруг безлюдная горная тундра, а между тем именно на этом участке необходимо уточнить границу будущего заповедника с учетом замечаний геологов. Кто знает, так ли уж далеко время, когда в этих неприветливых краях появятся новые города? Ведь и на месте нынешнего Норильска — большого современного города — еще недавно был совсем иной ландшафт. Освоение Арктики происходит на наших глазах, потому так важно своевременно выделить заповедные территории, сохранив их как эталоны природных ландшафтов.

Под нами долгожданное Таймырское озеро во всем своем мрачном величии. Почти все оно, кроме истоков Нижней Таймыры, сплошь забито льдом. Огромное ледяное поле понемногу продвигается на запад, к открытой воде. Очевидно, в этом году лед на озере до конца не растает: лето холодное.

Местность напоминает иллюстрацию к фантастическим романам, поражая глаз суровостью и четкостью линий. Вот мыс Саблера — важная точка для описания границ заповедника. Видна вся бухта Нестора Кулика и уходящая черным ущельем к северу долина Нижней Таймыры.

Впереди бухта Ожидания, где находится та самая полярная станция, которая не давала разрешения на вылет. От восточной оконечности бухты замысловатым полумесяцем идет узкая щебнистая коса, на которую могут при особой необходимости сесть колесные самолеты. Запросив по рации разрешение, пилот делает два пробных захода и мастерски совершает посадку. Колеса бегут в нескольких метрах от края воды, машина подпрыгивает на гальке и замирает. Мы отправляемся в гости к полярникам.

В этом году на станции многолюдно. Рядом с бревенчатыми домиками метеорологов, крыши которых щетинятся мачтами антенн и всевозможными флюгерами, раскинулся целый поселок из красноватых балков. Это жилье геологов. Тут же несколько вездеходов и тракторов, заброшенных сюда зимой на «Антее». Весь берег усеян бочками с горючим, на растяжках радиомачт вялятся крупные лососи-гольцы.

Побеседовав с работниками станции и попив чайку, возвращаемся к самолету. Теперь курс лежит обратно, к югу. Вдоль длинного залива Байкура-IIеру направляемся к верховьям реки Большой Балахни. С этой рекой связано несколько недавних зоологических находок. Оказалось, что здесь гнездятся краснозобые казарки, а научный сотрудник из Норильска Б. М. Павлов обнаружил колонию розовых чаек, которые до этого не встречались на Таймыре.

В истоках Балахни раскинулись бескрайние тундровые болота. Сотни мелких озер-полигонов образуют замысловатую сетку. Местами участки таких болот настолько правильны по форме, что похожи на куски вафель. Все это — проделки вечной мерзлоты и тундровых грунтов. Полигональные болота занимают огромные пространства к югу от Таймырского озера и в некоторых других местах полуострова. Дичи на болотных просторах почти не видно, даже неизменные белые куропатки взлетают лишь изредка.

Самолет входит в полосу низкой облачности, мы летим вслепую, местами почти касаясь колесами земли, и выходим из сплошного тумана только возле реки Новой.

Пилоты говорят, что горючее на исходе, надо кратчайшим путем идти к Хатанге. Опять под крылом Ары-Mac, зелень лесотундры, живописные озера, но птиц на них меньше, чем в логатской дальней тундре. За лабиринтом проток уже видна Хатанга, большие морские корабли посреди реки, белые домики поселка… Спасибо пилотам!

Спустя неделю такой же самолет, только сменивший колеса на поплавки, доставил нас к истокам Логаты и высадил на одном из тундровых озер, от которого мы без особых приключений добрались к руслу реки. Всем троим участникам этого похода — охотоведу Валентину Андреевичу Шестопалову, зоологу Надежде Константиновне Носковой и мне — не забыть того момента, когда самолет, покачав на прощание крыльями, улетел и мы остались наедине с тундрой.

Жизнь вокруг шла своим чередом: кричали чайки, совсем рядом бегали кулики-ржанки, пара потревоженных гусей вела к озеру пятерых уже подросших гусят. Мир тундры, который мы наблюдали в течение всего путешествия, более всего замечателен тем, что все обычно незримые «биологические цепи» проявляются здесь очень наглядно. Напряженный пульс жизни тундрового биоценоза не затихает, не прерывается ни на минуту в течение круглых суток, ибо день отличается от ночи только высотой стояния солнца над горизонтом. Непонятно, когда животные спят или отдыхают; никто ни от кого не прячется; хищники и их жертвы подчас ходят бок о бок. Разумеется, я несколько утрирую, стремясь передать свое первоначальное ощущение. Обилие птиц присуще не всей тундре, а лишь отдельным, наиболее благоприятным ее участкам, например долинам овражистых речек, где есть и вода, и пища, и убежища. Олени и волки действительно нередко ходят на виду друг у друга, так же как львы и антилопы в африканских саваннах, но, ясное дело, хищнику приходится потрудиться, чтобы добыть себе пропитание…

Главным нашим делом было знакомство с животным миром проектируемого заповедника. Нам удалось составить список обитающих здесь птиц и млекопитающих, собрать небольшую зоологическую коллекцию. Наибольшее внимание уделяли мы редким и ценным видам, среди которых первое место принадлежит краснозобой казарке.

Стаю этих птиц мы встретили в первый же день плавания по Логате. Две наши резиновые лодки скользили по воде совершенно бесшумно. Однако многочисленные линные гуси не проявляли к нам особой доверчивости и уплывали вниз по течению[12]. Совершенно утрачивая способность летать в период линьки, гуси удивительно проворно плавают, ныряют и даже бегают с такой скоростью, что нечего и думать их догнать. Если же опасность застает гуся врасплох, птица ловко прячется среди кочек, распластав крылья и вытянув шею.

Стая линных краснозобых казарок встретилась недалеко от скопления других гусей, но держались казарки особняком. Их просто невозможно было не заметить: они отличались не только красивой окраской оперения, но и удивительной доверчивостью. Казарки не старались скрыться, не убегали в тундру, как другие гуси, они лишь отплывали к противоположному берегу. Вскоре нам встретилось несколько выводков этих птиц, но, даже оберегая своих птенцов, казарки не проявляли особой пугливости. Трудно понять, специфическое ли это свойство вида, или же дело в том, что аборигены Таймыра в прошлом не преследовали краснозобых казарок.

Каждый день нашего плавания, каждый новый пеший маршрут по тундре приносил новые сюрпризы. Нас удивило обилие на Логате белых полярных сов, которые обычно гнездятся в более высоких широтах. Конечно же, многочисленность поморников, мохноногих канюков, чаек, белых сов была связана с массовым размножением леммингов. Пушистые короткохвостые зверушки с черной полоской на бурой спине встречались буквально повсюду, даже среди кочек на тундровых болотах. Стоя неподвижно на одном месте, можно было увидеть сразу несколько бегающих вокруг леммингов, и хищникам не приходилось их специально подкарауливать.

Многие обитатели тундры не только не избегали встреч с нами, но даже сами «навязывали знакомство». Худые пегие песцы то и дело выбегали на берег, провожая проплывающие мимо лодки хриплым отрывистым лаем, похожим на кашель. На буграх по берегам Логаты мы видели много песцовых «городков» со сложными системами нор и лазов. Иной раз удавалось наблюдать все семейство — более десятка молодых песцов, резвившихся у своих убежищ, и обеспокоенную мамашу, которая носилась у кромки воды, стараясь отпугнуть странных пришельцев.

Дикие олени, правда, не подпускали к себе так близко, но и не проявляли особого испуга при виде людей и спокойно паслись поодаль.

Даже волки, известные своей осторожностью, вовсе не отличались здесь пугливостью. При первой же стоянке на берегу «Ногаты мы обнаружили следы двух волков невдалеке от нашей ярко-оранжевой палатки. Звери приходили «навестить» тушу недавно убитого ими оленя, и появление людей не изменило их планов. В течение дня я несколько раз видел одиночных волков, неторопливо двигавшихся по пологому увалу на противоположной стороне реки. Вечером, когда приблизившееся к горизонту солнце заволокли густые тучи, мы услышали где-то недалеко волчьи песни и решили подойти к зверям поближе. Без особых предосторожностей прошли километра полтора и начали подниматься на пологую гряду. Вдруг прямо под ноги светлым пятном метнулся заяц-беляк. Вслед за ним на гребне сопки показался волк-переярок. Увидев пас, он не повернул обратно, а побежал трусцой метрах в ста и, не торопясь, скрылся за гребнем сопки. Ориентируясь на звуки визгливого подвывания волчат, мы подошли к выводку довольно близко. Правда, стоило нам неосторожно показаться, как все семь волчат разбежались. Много было встреч с животными тундры, но самой неожиданной оказалась встреча… с человеком.

Река Логата, по которой мы плыли, на всем своем протяжении (длина ее — более 400 километров) течет по совершенно безлюдной местности, и только в самом устье, уже у Верхней Таймыры, имеются временные жилища рыбаков. Хатангские оленеводы не доходят со своими стадами до Логаты, останавливаются значительно южнее. Поэтому мы очень удивились, увидев однажды, как по правому берегу реки медленно, какой-то странной походкой идет высокий сутулый человек в черном тулупе с двустволкой за плечами. Я сидел в палатке на другом берегу, пытаясь согреться горячим чаем. Лил холодный дождь, а когда он переставал, тент над палаткой схватывало тонкой корочкой льда…

Незнакомец стал подавать какие-то тревожные сигналы. Я поплыл на его сторону на резиновой лодке. Это оказался ветеринар из Хатанги Александр Яковлевич Грицков, который уже неделю без еды и спичек бродил в одиночку по тундре. Он сопровождал оленеводов, перегонявших стада к югу от Логаты, и отбился от них во время охоты на гусей. Шел наугад, случайно набрел на верховья Логаты и почти без отдыха круглые сутки шел по берегу реки, надеясь в конце концов встретить рыбаков. Ему оставалось идти до них по реке еще километров двести или триста, а ноги уже были стерты до крови; и только большая сила воли заставила его продолжать путь и хотя бы случайно найти спасение. Как мы радовались, что непогода удержала нас на этой стоянке!

Точно в намеченный день, ориентируясь на заметную издали оранжевую палатку, прилетел наш пилот и лихо «приводнился» прямо на середине Логаты. Спустя три часа все мы были снова в Хатанге.

Были и еще полеты и походы на Западном Таймыре. Побывали мы на знаменитой Пясине, которую по праву можно назвать Страной оленей. Но кончились полевые работы, и опять наступило время составления отчетов, споров и обсуждений. Конечно, создание Таймырского заповедника — дело сложное, и нельзя рассчитывать, что решится оно в короткий срок.

Однако же нельзя и медлить. Природа Таймыра сохранилась в неприкосновенности лишь на отдельных удаленных участках. Один из них — обследованный нами район в бассейне Логаты.

Об авторе

Штильмарк Феликс Робертович. Родился в 1931 году в Москве. Окончил Московский пушно-меховой институт. Биолог-охотовед, кандидат биологических наук, старший научный сотрудник Центральной научно-исследовательской лаборатории охотничьего хозяйства и заповедников Главохоты РСФСР. Участвовал во многих экспедициях в Сибири и на Дальнем Востоке. Он автор многих научных статей и научно-художественных очерков в периодической печати. В нашем ежегоднике выступает четвертый раз. В настоящее время работает над новой книгой о тайге.

У каждого человека есть своя излюбленная местность. Иногда она играет особую роль в его жизни. Где бы она ни находилась, как бы ни была скромна там природа, уже никакие новые впечатления и дальние дороги не в состоянии вытравить ее из души…

Больше двадцати лет назад таким местом стал для меня кусочек средней полосы России на самом севере Московской области, где сливаются три небольшие речки — Яхрома, Икша и Волгуша. Это поросшие лесом холмистые окрестности деревни Парамонове. В дальнейшем мне посчастливилось ощутить суровое молчание Арктики, побывать в ласковых пассатных широтах, близ величественных снежных пиков Средней Азии, встретить завораживающую камчатскую весну, почувствовать белую бесконечность ледникового покрова Антарктиды… И все-таки мне здорово повезло еще и потому, что пришлось узнать и полюбить деревню Парамонове и речку Волгушу…

Я попал в эти места дождливым августовским днем в конце своей первой полевой студенческой практики. Группа сокурсников в выцветших за лето ковбойках растянулась по желтой глинистой дороге, на ходу приобретая «полевую» форму после двухчасовой сутолоки и тесноты железнодорожного вагона. С радостным гудком, оставляя за собой белый шлейф пара, маленький паровоз проворно поволок поезд дальше, пересекая широкую долину Яхромы. Противоположный борт долины ступенями террас поднимался по склонам далеких холмов. Сильно пересеченной местность была и поблизости. Скоро неровная цепочка людей с тощими рюкзаками за спиной растянулась по склону холма, карабкаясь все выше и выше. Потом дорога выровнялась, идти стало легче. Справа за долиной, вдоль которой мы шли, на серый осенний небосвод проектировались пологие увалы, поросшие хвойным лесом. Потом мы вошли в лес по дощатым качающимся мосткам, перекинутым через овраг. Мокрые ветви осыпали нерасторопных неожиданным холодным дождем. Дальше снова пошла накатанная машинами глинистая дорога; она повела мимо памятника на братской могиле — солдат пристально смотрел на далекий лес и холмы за ним. Здесь кто-то из однокурсников постарше годами задержался и как-то странно огляделся вокруг. Потом сказал мне:

— Я ведь поблизости воевал. А рядом с нами наступали морские части. Наверно, тихоокеанцы…

Наш путь петлял вдоль затянутого ряской пруда с важными белыми гусями, и наконец началась окраина деревни Парамоново с длинными постройками животноводческой фермы и силосной башней.

После слов фронтовика о том, что здесь шли бои, я невольно отметил, что деревня от них нисколько не пострадала: дома были старые, бревенчатые, с резными затейливыми наличниками и застекленными верандами. Мы спустились по прогону мимо огромной корявой сосны с красной корой, и с каждым шагом все шире открывалась долина Волгуши, слегка подернутая завесой влажной дымки. Ничего не произошло, и все-таки давно знакомый мне мир вдруг повернулся какой-то иной, неожиданной стороной, вроде бы приоткрыл простую и глубокую тайну.

«И вот под небом, дрогнувшим тогда, открылось в диком и простом убранстве, что в каждом взоре теплится звезда и с каждым шагом ширится пространство», — эти поэтические строки довольно точно передают испытанное мною тогда чувство. Мир огромен, прекрасен, и нужно жить так, чтобы убедиться в этом самому.

Частичка этого мира была у нас перед глазами и представляла собой неровный склон, весь в буграх и кочках, уходивший вниз, к подножию огромных темных елей, за острыми верхушками которых виднелся поросший смешанным лесом крутой взлобок. Зеленый полог леса, покрывавший его, был пятнистым: на ровном светлом фоне лиственных деревьев проступали сумрачные скопления елей. Сквозь кроны деревьев кое-где можно было разглядеть серебристую полоску речки. Рыжими пятнами среди кустарника выделялись береговые обрывы с зацепившимися за них деревьями. Несколько стволов упали, уронив свои ветви в воду. Справа от соседней деревни Стреково к речке вел пологий склон с колодцем. За ним желтел прямоугольник сжатого хлебного поля, резко выделявшийся среди окрестных лугов и пара. Долина реки за Стрековом поворачивала к местам, мимо которых мы уже прошли. За поворотом лес на западном берегу заканчивался дубовой рощей. Дальше, на вершине холма, расположилась довольно большая деревня Степаново, красные крыши которой, казалось, упирались в самый небосвод, а чуть левее, за частоколом елей, одиноким маяком высился геодезический знак. Левее долина Волгуши, расталкивая окрестные лесистые холмы, ужом извивалась между ними и уходила на западе к неровному горизонту в оправе щетинистого хвойного леса, к своим верховьям. Кое-где на лесных прогалинах можно было разглядеть небольшие деревеньки. В общем это был очень простой и очень русский пейзаж, который нельзя не Припять, не почувствовать сердцем. Увиденное вместило так много, что этот зрительный образ с годами не потускнел, а лишь приобрел силу и выразительность. Ведь истинные чувства не страдают от испытания временем, скорее только выигрывают, и в этом их ценность.

Все последующие дни мы ходили в геологические экскурсии. Прямо под деревней на обрывах, сочившихся грунтовыми водами, стоял мрачный «пьяный» лес: на оползнях стволы деревьев заваливались вкривь и вкось, в разные стороны. Здесь под слоем коричневых валунных суглинков находилось знаменитое павловское обнажение с породами мелового возраста. Мы учились заглядывать в неизведанное, постигать скрытый смысл вещей, ощущать ни с чем не сравнимый вкус исследования, поиска.

Наша квартирная хозяйка, которая, несмотря на преклонный возраст, просила называть себя тетей Нюшей, любила с нами посудачить.

— Это же надо… Море, говорят, было здесь теплое… Вот что значит умные люди, не то что мы, темнота, ничего не знаем…

Потом тетя Нюша спохватывается, что пересолила с самокритикой, и решает удивить зеленую молодежь…

— У нас прошлым летом Владимир Владимирович со студентами мамонта откопал… Во! Одну кость аж втроем волокли.

Тетя Нюша наслаждается эффектом, а Владимир Владимирович добродушно усмехается в бороду…

— Ну, если вы мамонта в павловском обнажении откопаете, — говорит он нам, — то наука вас не забудет, Нобелевская премия обеспечена. А пока не найдете, на предстоящем зачете не уверяйте, что такое возможно; с зачета выгоню, кайнозойская вы фауна. Отправляйтесь в мезозой, к ящерам, раз до приматов не доросли…

Трудно нам было представить, что когда-то не существовало этого леса, холмов, самой Волгуши… С севера надвигался огромный ледник, обнимавший полгоризонта, белый, пустынный и таинственный.

Владимир Владимирович, жизнерадостный и мускулистый, в клетчатой ковбойке с закатанными рукавами, водит нас от обнажения к обнажению почти бегом, шутками подбадривая отстающих. Прямо из-под ног «непросвещенных студиозов» он извлекает сглаженный валун, весь в ледниковой штриховке, или торжественно демонстрирует раапакиви, занесенный в эти края четвертичным ледником из краев, воспетых в «Калевале». Выбрав место поудобнее и откашлявшись, он четким раскатистым басом начинает:

— Перед вами обнажение высокого правого берега ручья Рок-ша у деревни Степаново. Оно интересно тем, что здесь вы можете наблюдать отложения двух ледниковых эпох: московского оледенения в верхней части обрыва под плащом делювия и днепровского, близ уреза воды. Они разделены мощным слоем косослоистых перемытых песков и галечников…

Сколько веков пронеслись с тех пор над этой частицей России и оставили здесь свои приметные следы… В излучине Волгуши на высокой террасе, поросшей стройными елями, знатоки покажут место древнего городища славянских племен. Коренной берег образует здесь выступ, который было легко защитить оборонительным рвом. А еще частокол над крутыми склонами… Позже где-то в этих местах повернули назад татаро-монгольские полчища. Большим массам конницы было трудно маневрировать в условиях лесистого пересеченного рельефа, да и взятые ценой большой крови Москва, Дмитров и другие русские города заслонили от Батыева воинства Псков и Новгород. Позже эти леса служили убежищем для тех, кто не смирился с горькой поговоркой «Вот тебе бабушка и Юрьев день», и просто для «лихих людей»… В поросших травой валах на днище долины Волгуши у села Стрекова трудно сейчас узнать остатки мануфактуры петровских времен. На склоне холма между долиной Волгуши и устьем оврага, западнее деревни Горки, нетрудно обнаружить следы дворянской усадьбы: остатки кирпичного фундамента, декоративный кустарник, заросший пруд… А вот и широкая липовая аллея. Эту аллею очень любят мечтательные девушки, у которых она вызывает литературные ассоциации.

Невозможно, противно рассудку представить чужих солдат в зеленых шинелях на холмах за Волгушей, но так было… Яхрома — в руках у немцев, станция Турист — у наших. Значит, устье Волгуши служило тем самым рубежом, за который захватчики не прошли… Судьба столицы, всей страны решалась в этих местах.

Я часто спрашивал местных жителей о моряках, сражавшихся на этом рубеже, но никто не мог сказать мне ничего определенного…

Судя по опубликованным воспоминаниям, 71-я бригада морской пехоты наступала от станции Морозки на Языкове — Бориосово и прошла километрах в двух южнее Парамонова. В Языкове (5 километров западнее) немцы оборудовали мощный опорный пункт. Бои за Языково шли четверо суток и обошлись немцам в 600 убитых солдат. Трудным было это начало — от осени 1941-го к весне 1945-го, и оно произошло в этих местах. С тех пор и остались братские могилы у Языкова и Парамонова.

На лесных дорогах между Дьяковом и Языковом в первые послевоенные годы можно было встретить немало обломков вражеской техники. Довольно долго разбитый немецкий бронетранспортер валялся в низине у Волгуши, ниже Степанова. На довоенных картах здесь был обозначен мост, взорванный нашими войсками в ноябре 1941 года.

Парамонову сравнительно повезло. Местные жители видели, как горело Степаново. Пострадало соседнее Стреково. В Парамонове же остались целы избы, дворы. Но скольких здесь не дождались с войны! Невольно пробирает дрожь, когда тетя Нюша начинает загибать огрубевшие от работы пальцы.

— …Татьянин Петр, да у солдатки Анюты ейный мужик, да мужик и сын из крайней избы, прости, господи, память мою, уехали их бабы от нас после войны… Секретарь наш из сельсовета, а своего-то я уж посчитала…

Длинный скорбный перечень…

Нелегкими были и первые послевоенные годы. Тетя Нюша не любит, вспоминать об этом времени, зато охотно говорит о нынешнем.

— …Это когда же такое было-то, а? Народ-то к нам из других областей едет. Колхоз кирпичные дома строит, квартиры-то городские, а гарнитуры, а водопровод, а телевизоры — это когда я об таком мечтала! А сейчас знаешь сколько тракторист получает? А доярка?.. Это ж надоть… Нет, не даром работать приходится. Дак, ежели есть за что, почему не поработать? Я, старуха, и то выхожу то сенцо подбирать, то картошку… Хоть и пензия, а все приработок — много ли мне надо?..

Ну а теперь, закончив этот краткий исторический экскурс, вернемся к геологии. Известный ученый А. И. Павлов первый описал обнажение у Парамонова с выходами меловых пород. Позже его изучал профессор МГУ А. А. Борзов. Многое в этом отношении можно почерпнуть в книге Б. М. Данынина «Геологическое строение и полезные ископаемые Москвы и ее окрестностей». Ну и, конечно, нельзя не сказать о доценте Московского института инженеров геодезии, аэрофотосъемки и картографии В. В. Пиотровском, который руководил здесь студенческой практикой еще с довоенной поры. Мне кажется, что его талант преподавателя основывался прежде всего на умении заразить учащихся пионерным духом исследования. Окрестности Парамонова вполне подходили для этого. Сейчас здесь по-прежнему можно встретить студентов с геологическими молотками в руках. Среди них, наверное, немало и будущих знаменитостей. Открытия никогда не могут быть исчерпаны, и для кого-то они начнутся именно здесь.

Эти места манят людей в любое время года. Многие стремятся провести здесь выходные дни. Летом ночуют в палатках, зимой — в избах. Среди таких туристов преобладает молодежь, но и пожилые не редкость. Своя, не приезжая «общественность» надежно хранит порядок и покой отдыхающих, не прибегая к помощи милиции и дружинников, — все это достаточно характерно.

Вблизи Парамонова есть несколько холмов, привлекающих горнолыжников, причем каждая такая горка высотой до 70 метров имеет собственное название. У прогона начинается наиболее популярная Пионерская горка. В воскресный день она прямо-таки усеяна лыжниками. Мимо робких новичков уверенно проносятся счастливцы, одолевшие первые премудрости горнолыжной техники.

На горке Печка бороздят склон «асы», порой их виражи вызывают восхищение. Они маневрируют между деревьями и вылетают по склону на Трубу — так называется нижняя часть этой горы. Лучше всего смотреть на спортсменов из-за Волгуши, с расстояния 200–300 метров. Тогда видно, как маленькая фигурка стремительно скользит вниз по крутому скату Печки, быстро исчезая за кронами елей. Спуск продолжается довольно долго, и начинаешь уже беспокоиться. Потом с облегчением видишь, как из-за стволов появляется согнувшийся в низкой стойке лыжник и закладывает вираж вблизи поросли ольхи на берегу Волгуши. Иногда из-за деревьев вдруг появляется непонятный искрящийся снежный шар и странными бросками и рывками катится к берегу. Наконец он останавливается, снег оседает, вырисовываются очертания человеческой фигуры… Лыжники прочный народ, но когда стаивает снег, холмы у Парамонова усеяны обломками лыж.

Надоело кататься на горке, смени горные лыжи на обычные равнинные и иди в лес или за колхозные поля в сторону Июни. Можно выбрать ровные места, но, углубившись в лес, встретишь и овраги. Рыхлый зимний снег, а также болота и буреломы напоминают о сибирской тайге. Такие прогулки в бассейне Волгуши научат использовать свойства рельефа для обзора и оценки местности, ориентирования, то есть дадут первые навыки, необходимые не только для туриста, но и для геолога, геодезиста. Могу утверждать на основании собственного опыта: приобретенное здесь не однажды сослужило мне добрую службу.

Я люблю Парамоново и Волгушу во все времена года и суток, независимо от погоды и моего собственного настроения. С годами я открывал здесь все новые и новые черточки непроходящего очарования. Больше всего мне нравится здесь в метельном феврале. Хорошо спится в теплом спальном мешке на сеновале под шорох падающего снега, шум ветра и дальние петушиные вскрики. Поутру плывут тяжелые облака, задевая верхушки деревьев на холмах, и, когда начинается снегопад, долина словно растворяется, очертания дальних склонов теряют ясность, будто тают… У самой Волгуши, в ее глубокой долине, ветра не ощущаешь: он шумит где-то наверху. Деревья раскачиваются, и сыплются комья снега с еловых лап. Лед на Волгуше покрыт пушистой пеленой, но местами встречаются проталины, и даже в сумерках видны черные пятна полыней. Ольха по берегам склонилась под тяжестью снега. Идешь, осторожно ступая на лыжах, как бы в серебристом бесконечном тоннеле, повторяющем все изгибы реки. Возвращаешься домой усталый, но довольный, и, когда вечереет, в разрывах облаков над лесистыми холмами картинно появляется желтый диск луны.

В темные мартовские ночи, звонкие от весеннего мороза, здесь особенно ярки звезды. По темному небу с алмазными россыпями Млечного Пути под отдаленный натруженный гул турбин деловито пробираются между звездами бортовые огни рейсового самолета. Вот над Июлей Орион с Тремя Волхвами, а над самой щетиной леса ярко пылает Сириус. Днем в ясную погоду что-то неуловимо меняется в красках леса. Появляются тонкие сиреневые и лиловые тона, особенно в березняке. Лес тогда полон особого смысла, и в это время он чем-то напоминает человека в тяжких жизненных испытаниях: держится из последних сил, но держится… Выстоял, выдержал, все самое трудное позади, а он еще не знает об этом и весь еще полон напряжения. Тронутая солнцем, четче выделяется лыжня на слегка подтаявшем снегу. К вечеру снова крепчает мороз, и раскаленный солнечный шар заходит за далекую синеву леса где-то за Волгушей в багровой морозной дымке.

Бывает, погода портится, и тогда вверх по Волгуше, съедая снег, плывут волны серого промозглого тумана, насыщая влагой воздух, кору деревьев, одежду, стены жилья. Капельки воды висят на голых сучьях, мелкий, как сквозь сито, дождик заволакивает обнаженный лес, протаявший ноздреватый снег расползается под сапогами, и смирная, ласковая Волгуша вдруг становится непокорной и своенравной. Желто-грязная вода размывает берега, сносит переправы, тащит за собой сучья и небольшие деревья. Весна…

Воспоминания о лете связаны для меня с гулом поездов, приносящим щемящее чувство расставания. Я приезжал сюда ненадолго перед дальней дорогой. Запомнилась роса на траве, молочный туман, застилавший долину реки поутру, и тревожные голоса ночных птиц. Еще поля поповника и ощущение, что впереди вся жизнь. Все это и осталось с тех пор со мной навсегда…

Одно время район оказался в стороне от интенсивной хозяйственной деятельности — даже автобусную дорогу сюда провели всего только семь лет назад. Совершенно очевидно — никуда Парамоново и Волгуша не денутся от поступи XX века с его напряженным ритмом. Пока речка избежала участи многих других, к счастью, никто не сбрасывает в нее сточные воды. Пока… Нельзя допустить, чтобы люди в спешке или по небрежности испортили ландшафт этого красивейшего уголка Подмосковья.

Я многократно возвращался сюда с тайной боязнью разочарования и, уезжая, снова и снова ощущал тоску расставания… Эти места стали для меня символом непреходящей любви и привязанности. Сам для себя я не могу уяснить, когда и как это случилось. Просто я счастлив, что так есть… Деревня Парамоново и речка Волгуша не заслонили от меня остальной мир — они помогли мне увидеть его. Как хорошо, что в этом огромном и сложном мире есть деревенька и такая речка, потому что без них он был бы неполон. Сколько раз в самых дальних точках нашей планеты вспоминались эти холмы и леса, обрывы над Волгушей, огоньки Парамонова и все хорошие люди, которых довелось здесь встретить.

Я знаю, что приеду как-нибудь глухой осенней ночью и долго буду стоять в темноте, прислушиваясь к шуму уходящей за Яхрому электрички. Потом взвалю на плечи рюкзак и зашагаю по склонам холмов через леса и поля, мысленно отсчитывая километры и вглядываясь в огоньки на горизонте. Спустя час я привалюсь рюкзаком к бревенчатой стене избы и осторожно постучу в переплет окна, заглушая нетерпеливый перестук сердца.

— Здравствуй, вот я и вернулся…

Об авторе

Корякин Владислав Сергеевич. Родился в 1933 г. в Архангельске. Окончил аэрофотогеодезический факультет Московского института инженеров геодезии, аэрофотосъемки и картографии. Младший научный сотрудник Института географии АН СССР. С 1956 года работает в Арктике. Зимовал на Новой Земле и в Антарктике, пять раз в составе гляциологической экспедиции посетил Шпицберген. Автор многих научных статей и двух монографий (в соавторстве). Публиковался в журнале «Вокруг света», сборниках «Земля и люди» и «Полярный круг». В нашем ежегоднике выступает впервые.

Наш рассказ о королеве цветов начнем со слов кубанского поэта Виктора Подкопаева:

И все это великолепие — потомки скромных диких шиповников. Ботаники объединяют их в род розы, зачисляя сюда от 120 до 350–400, а то и 1000 видов. До сих пор нет еще единого мнения относительно многочисленных переходных форм у диких роз. В нашей стране произрастает около 120 видов шиповников, треть из них эндемичны, то есть встречаются только на территории нашей Родины.

Существуют листопадные, полулистопадные и вечнозеленые шиповники. Большинство из них — кустарники высотой 1–2 метра, но встречаются и карликовые — не выше 20 сантиметров, и огромные розы-лианы — древнейшая, как считают ученые, биологическая группа роз. Самые же молодые в эволюционном отношении — это шиповники-полукустарники, которые похожи на травы. У этих диких роз, растущих в северных широтах и на большой высоте в горах, надземная часть с наступлением холодов обмерзает до самого основания и вновь отрастает в теплое время года.

А что касается рекордных данных, давайте отправимся за ними в город Хильдесгейм (ФРГ). Здесь к стене старинного костела прислонился своим полуметровым в обхвате стволом куст шиповника тринадцатиметровой высоты. Его предполагаемый возраст — 500 лет. А местная легенда цифру эту удваивает.

Розы цвели еще в неогеновом периоде — более 25 миллионов лет назад. На образцах геологических пород тех далеких времен хорошо сохранились отпечатки стеблей, шипов, листьев и даже одного бутона ископаемых шиповников, мало чем отличающихся от современных. Азия считается их колыбелью. Потом разбрелись они по лесам, опушкам, оврагам, речным долинам и горам всего северного полушария. Но большинство все же предпочитает широты умеренной зоны. Роза Монтесумы из субтропиков Мексики— одна из немногих самых южных. Другим, но уже противоположным исключением может служить иглистый шиповник: он обошел весь Северный полярный круг. А вот морщинистый шиповник, путешествуя вплавь, завоевал Тихоокеанское побережье от Камчатки до Кореи.

Трехсантиметровые плоды этого истинно прибрежного растения, далекого потомка тех мангровых зарослей, что в третичную эпоху занимали берега восточных морей, обладают превосходными мореходными качествами. Они не боятся соленой воды, имеют уплощенную форму и покрыты щетинками, еще более увеличивающими их и без того отменную плавучесть. Прибой и приливы подбирают сорванные ветром ягоды, а морские течения уносят их, чтобы выбросить где-нибудь на песчаном бреге за десятки, сотни, а то и тысячи километров. И вскоре, уже на новом месте, это удивительное растение, ведущее непрестанную борьбу с движущимися песками, солеными брызгами волн, шквальными ветрами, густыми туманами и дождями, своими карминово-розовыми цветами словно отвечает «Да!» на вопрос японского поэта Исикавы Такубоку:

Шиповники обычно разделяют на три группы: белые, желтые и красные — самые многочисленные, обитающие и в Старом Свете, и в Новом. Дикорастущие розы с желтыми и белыми цветами встречаются только в восточном полушарии. В отличие от красных и белых шиповников с ярко окрашенными сочными плодами у желтых — плоды темно-бурые, почти деревянистые. Между прочим, с точки зрения ботаника, мы допустили ошибку, не взяв в кавычки слова «плоды» и «ягоды». Ведь у шиповников плоды ложные: они возникают вовсе не из тех частей цветка, из которых вырастают плоды настоящие. Истинные его плоды — это прочные односемянные зернышки-орешки, погруженные в развившуюся из цветоложа и завязи мякоть.

У диких роз по большей части немахровые (очень редко — полумахровые) цветы с многочисленными тычинками и пестиками. Их обрамляют пять лепестков и пять зеленых чашелистиков.

Если посмотреть сзади на цветок дикой розы, два из пяти зеленых листиков его чашечки оторочены зубчиками-бородками, два других их вовсе не имеют, а у пятого они только справа. Перед тем как распуститься, бутон шиповника «застегнут» на эти зубчики. Количество и расположение их обусловлены постоянно действующим и обязательным для всех конкурсом, где строгое жюри природы отбирает все лучшие изобретения подобного рода.

Но вот если пересадить шиповник в плодородный садовый грунт и заботливо ухаживать за ним, это, казалось бы, неподкупное жюри иногда начинает вдруг пропускать явный брак: большинство тычинок в некоторых цветках дикой розы со временем превращаются в лепестки. Так возникают махровые цветы[13]. Вот почему у махровых роз так мало тычинок, а у некоторых их и вовсе нет. И тогда цветы, понятно, семян не дают, хотя внутри таких рожденных из тычинок лепестков часто развивается вполне нормальная пыльца, она не может только высыпаться наружу.

На кусте шиповника цветы или сидят отдельно, или собраны в соцветия. Источая нежный аромат, они все время, как подсолнечник, поворачиваются к солнцу и на своих лепестках запечатлевают целую гамму оттенков — от белоснежных до темно-багровых и от золотисто-янтарных до кремовых.

Так писал русский поэт И. М. Холодковский. Но украсились и надушились дикие розы вовсе не для нас, а для шмелей, пчел, бабочек и жуков. Насекомые-опылители на шиповниковых цветах собирают, между прочим, отнюдь не нектар, а пыльцу, для защиты которой от росы лепестки на ночь складываются сводом. А вот чтобы уберечься от травоядных животных, молодые веточки шиповника вооружены острыми колючками. Однако существует и дикая роза — жительница высокогорий Европы, не имеющая колючек.

На одеревенелых ветвях шиповников колючек гораздо меньше, но они крупнее и, изгибаясь книзу, преграждают путь мышевидным грызунам к вкусным плодам. Броско окрашенные яства предназначены птицам. Мякоть ягод для них прекрасная пища, а костянистые плодики-семена, пройдя через птичий кишечник, всхожести не теряют, попадают в конце концов в землю и прорастают. Так пернатые платят шиповнику за угощение, перенося и распространяя его семена на большие расстояния.

Плоды шиповника — естественный поливитаминный концентрат. Они содержат витамины С, В₂, К, Р и каротин. Вот почему шиповник с давних времен добавляют в компоты, кисели, кофе, чай, пироги.

Сейчас в аптеках наряду с такими распространенными препаратами, как, например, витамин С в шиповниковом сиропе, масло шиповника, продаются и менее известные из плодов диких роз — «Холосас», «Каротолин». Они снижают содержание в крови холестерина, оказывают благотворное воздействие на воспалительные процессы в печени и желчном пузыре. А в народной медицине шиповник, издавна называемый на Руси своробориной, использовался для лечения многих недугов не одну сотню лет.

Тонизирующие свойства шиповника были известны и в древнем мире. Древнегреческий врач Гиппократ, один из основоположников античной медицины, пользовался его плодами как превосходным лечебным средством. Ягоды шиповника привлекали внимание и первобытного человека. В одной из своих работ Чарльз Дарвин упоминает о том, что в каменном веке собирали дикие яблоки, плоды терновника, а также шиповника.

Хотя шиповники распространены по всему северному полушарию, родина культурных роз, по-видимому, древние страны Северо-Восточного Средиземноморья. На глиняных табличках, найденных в Телль-эль-Амарне (Египет) и Богазкей (Турция), запечатлена историческая легенда «Царь битвы». Клинописные значки поведали, как месопотамские купцы из торговой колонии в Каппадокии обратились к аккадскому царю Саргону Древнему (XXIV век до нашей эры) с просьбой защитить их от притеснений местного царя. Вняв их мольбам, Саргон привел свои войска в самое сердце Малой Азии. После расправы с притеснителями своих соотечественников царь будто бы побывал и на острове Кипр. На обрат-пом пути он захватил с собой образцы чужих деревьев, виноградных лоз, винных ягод и роз, чтобы акклиматизировать на своей земле.

Это самые первые сведения о розах. Более близкие к нашему времени свидетельства о них были обнаружены на Крите и в Индии. Находки археологов во время раскопок Кносского дворца свидетельствуют: розы были очень популярны в так называемый средний минойский период — около 1600 лет до нашей эры. А вот что рассказывают старинные индийские предания. Богиня красоты Лакшми родилась из розового бутона, состоящего из 108 больших и 1008 мелких лепестков. Из этих же легенд мы узнаем и о древнем законе, согласно которому каждый, кто приносил царю розу, мог просить у владыки все, что пожелает. Розами выплачивали тогда даже царские налоги.

Помимо своей основной, так сказать, эстетической функции, роза в те отдаленные времена выполняла и роль религиозного символа. Это утверждают священные тексты «Авесты». Строкам заветной книги зороастризма — религии, распространенной среди древних народов Азербайджана, Средней Азии, Ирана, Афганистана, — вторят археологические документы, найденные в Индии, Сирии, Китае.

В трудах китайского философа Конфуция (551–479 годы до нашей эры) упоминается, что в ту пору насчитывалось чуть ли не 600 книг о розах! В Китае уже тогда была разработана технология получения розового масла. Пользоваться им имели право только высшие сановники. Всем прочим разрешалось носить лишь мешочки с высушенными лепестками роз, надежно охранявшими хозяина своим неземным ароматом от злых духов. Вот почему розоводство в древнем Китае было весьма почетным и прибыльным делом. В европейские и африканские страны культурная роза попала с соседних азиатских территорий и всюду стала одним из самых любимых цветов.

В садах Эллады росло огромное количество роз нескольких сортов и видов. В своей «Истории» Геродот (V век до нашей эры) пишет о садах фригийского царя Мидаса, где цвели розы с 60 лепестками и таким сильным ароматом, что затмевали все прочие сорта. А в одном из природоведческих трудов древнегреческого философа Теофраста есть такая запись: «Большинство роз имеет пять лепестков, но есть двенадцати- и двадцатилепестковые; бывают и такие, у которых количество лепестков значительно больше; есть, говорят, розы, которые так и называются — столепестковые». Далее Теофраст советует размножать розы черенкованием: такие цветы, мол, цветут значительно раньше, чем выращенные из семян.

Роза в Греции — непременный атрибут богини любви Афродиты.

Так восклицал древнегреческий поэт Анакреон.

А еще раньше о розах восторженно писал и Гомер.

По одной из греческих легенд, белые розы возникли из комьев белоснежной пены, упавших на землю, когда Афродита, рожденная из той же пены морской, вышла на берег во всей своей божественной красе. Так и оставались цветы белыми, пока не покраснели от капель крови богини в тот печальный день, когда бежала Афродита через колючий кустарник к своему возлюбленному Адонису, убитому вепрем. Бесчисленные кусты белых и красных роз обрамляли храмы Афродиты, а статуи ее украшались венками и гирляндами из этих цветов. Наиболее роскошные розовые насаждения были возле знаменитых святилищ богини любви на островах Родос и Кирен. Царица цветов здесь пользовалась таким уважением, что изображение ее попало на родосский герб и чеканилось на местных монетах.

Венки из роз посылали влюбленные друг другу. Клали его на порог дома возлюбленной. Если утром венка не оказывалось на месте, значит, отвечали взаимностью. Розовыми венками с листьями мирты украшали невест, как и двери их жилищ.

Венками из роз награждали воинов-героев, победителей в спортивных состязаниях, выдающихся общественных деятелей. Букетов в те времена не знали. Из цветов свивали венки и гирлянды, изготовление которых требовало настоящего искусства. Необходимо было обладать вкусом, знать уйму профессиональных секретов. К лилиям, например, обязательно добавляли укропа для запаха, а вот в траурный венок нужно было вплести зелень петрушки.

Носили розы древние греки и в знак траура в качестве символа быстротечности человеческой жизни, угасающей так же скоро, как вянет роза. Существовала даже пословица: «Пройдя мимо розы, не разыскивай ее более». В то же время этому цветку приписывали чудодейственные свойства сохранять прах от разложения, а в округлой форме розового бутона, не имеющей ни начала, ни конца, усматривали символ безбрежности мира. Поэтому-то умерших, а также урны с их пеплом убирали розами. Бутоны их высекали на многих надгробиях.

Из Греции розы были завезены колонистами в Древний Рим и Египет. У жителей долины Нила они стали вскоре важной статьей экспорта. Особенно много роз вывозили в Рим во времена царствования Птолемеев. Да и в самом Египте цветы находили немалый спрос. Известны безумно расточительные розовые пиры Клеопатры, последней царицы этой династии… Невидимая шелковая сеть покрывала толстый слой розовых лепестков, устилавших пол пиршественного зала. Гирлянды из роз обвивали колонны и украшали стены. Дождь лепестков сыпался с потолка. Розовой водой струились фонтаны. Гости в розовых вейках возлежали на подушках из розовых лепестков и вкушали розы в сахаре, розовое варенье, запивая эти и прочие деликатесы розовым вином из кубков, увитых розами… Во что обходился такой пир, можно судить хотя бы по стоимости одного лишь розового «ковра», оцененного в полтора таланта (почти 50 килограммов!) серебра.

В роскоши не уступали Клеопатре именитые римские патриции, платившие бочками золота за цветы, вывозимые из Египта целыми кораблями. Именно в те времена в Риме были изобретены обогреваемые трубами с горячей водой теплйцы и способы зимнего ухода за розами. Импорт их уже не мог удовлетворить неслыханные потребности римской знати. Вот всего лишь несколько достоверных примеров. На одном из пиров императора Гелиогобала гости были так засыпаны розами, что некоторые погибли от удушья. По приказу того же Гелиогобала розовым вином наполняли общественные купальни. Но даже этого было мало Нерону.

И лепестками роз устилали поверхность Люценского озера во время прогулок императора на галерах…

Однако подобные излишества известны лишь в эпоху Римской империи. В древнем республиканском Риме роза была своеобразной наградой за героические деяния, символом храбрости и строгой нравственности. По приказу полководца Сципиона Младшего, во время триумфального марша в честь победы над Карфагеном щиты легионеров, первыми ворвавшихся на его стены, были украшены венками из роз.

С розами связаны также два старинных римских празднества — день роз, или Розалии, и Флоралии. «Розовый» день не был приурочен к точной дате, отмечался между 19 апреля и 19 июня. В этот день поминали умерших и гирляндами и венками из роз торжественно убирали могилы и урны с прахом. Флоралии, напротив, были очень веселым торжеством и ежегодно праздновались с 28 апреля по 3 мая. Происходили народные гуляния, процессии, разные игры. Флоралии отмечались в честь богини цветов и юности Флоры. С ее именем связана римская легенда, пожалуй самая поэтичная из всех сказаний о розе.

…Купидон, преследовавший долго и безуспешно Флору, ухитрился все же пустить роковую стрелу в сердце юной богини. И теперь в отместку за холодность стал избегать ее. Вот тогда-то, страстно желая привлечь внимание возлюбленного, Флора и создала цветок, будто объединяющий печаль и радость, смех и слезы. «Эрос», — хотела Флора позвать бога любви, чтобы показать ему творение рук своих. Но застеснялась и, поперхнувшись, сумела прошептать только: «…рос». Вот почему отныне у цветка, называемого по-латыни rosa, именно такое имя…

Однако совсем иная роль отводится розам в период упадка Рима. Теперь украшают ими уже не Венеру-Уранию, богиню брака, а Венеру-Пандемос — богиню чувственной любви. Горделивый царственный цветок превращается в забаву во время оргий. А ко многим значениям розы добавляется еще одно: цветок становится символом тайны и посвящается богу молчания Гарпократу, который изображался в виде юноши с прижатым к устам пальцем. В те времена было небезопасно публично высказывать свои мысли. Поэтому к потолку пиршественных залов как напоминание: «Не будь очень откровенным» — подвешивали искусственную белую розу. Вот почему крылатое латинское выражение «сказанное под розой» означает «сказанное по секрету». Со временем изображения розы из алебастра, но с той же целью появляются на потолках помещений, где происходили важные совещания. Таково происхождение повсеместной детали современного интерьера — розетки.

Увлечение розами в Римской империи привело к возникновению «розариумов» — целых розовых садов. На любом перекрестке, на каждом углу римских улиц можно было встретить и продавщиц и вязальщиц розовых венков и гирлянд. Улицы Рима были настолько пропитаны ароматом роз, что непривычному человеку становилось от него дурно. Наконец, в Риме существовала даже специальная биржа, где происходила исключительно купля-продажа роз самых разнообразных сортов. Наиболее дорогими и лучшими считались розы из Пестума, цветущие дважды в год.

После падения Римской империй роза, как языческий, нехристианский цветок, была забыта в Западной Европе на несколько веков.

Однако царицу цветов, как и прежде, свято чтили и любили на Востоке, особенно в Иране. Недаром эту страну с незапамятных времен называли Гюлистаном — Садом роз. А персидский национальный эпос наречен «Книгой роз». Одна из вершин азиатского Ренессанса — сборник коротких рассказов и притч «Розовый сад» Саади.

Каждая миниатюра из «Сада» Саади вот уже более 700 лет прославляет светлые человеческие чувства, ум, знание. Розами полны были сады и дворцы иранцев. Излюбленными цветами убирали они комнаты, купальни, могилы. Без роз не обходилось весной ни одно празднество. Был даже особый праздник начала цветения роз в городе Кашмере. По улицам в сопровождении факельщиков, несущих на голове еще и зажженные фонари, расхаживали юноши и бросали розы прохожим в корзинки. Считалось, что это непременно принесет счастье. Потому прохожие обязаны были отблагодарить юношей подарком или деньгами. А на следующее утро жители отправлялись за город. Угощались там, шутили, танцевали, играли на музыкальных инструментах.

Сходный праздник не так давно существовал и в Средней Азии. Отмечался он в Хиве и в Бухарском оазисе, где под названием праздника красной розы длился целый месяц, эстафетой переходя из одного селения в другое.

Как декоративное, масличное и лекарственное растение роза в Средней Азии была известна издавна. В «Каноне врачебной науки» Авиценны немало рецептов, в состав которых входят засушенные и свежие лепестки, а также семена роз. Из них готовили лечебные соки, отвары, мази, пилюли.

Розы были излюбленным орнаментальным растением. Изображения их то и дело вплетаются в замысловатые узоры восточных ковров и декоративных росписей.

Под конец нашего путешествия с королевой цветов по средневековым странам Востока можно припомнить и старинный турецкий обычай осыпать новорожденных лепестками роз.

Излишества с розами в Римской империи вызвали у первых христиан неприязнь к этим цветам, а носить их даже за грех почитали. Однако со временем отношение к царице цветов в корне меняется. Удивительное дело: греховная, нечестивая роза превращается в райский цветок, становится символом крови Христовой, посвящается деве Марии. И вновь роза — героиня бесчисленных легенд.

Розы — и дикие и культурные — считались в те времена «небесными посланцами детям божьим на земле». Поэтому даже храмы возводить предпочитали там, где рос шиповник. А когда вошли в употребление четки, делали их сначала из тертых лепестков роз, склеенных гуммиарабиком.

Мало того, с XI столетия вплоть до середины XIX века в Ватикане существовал обряд освящения так называемой золотой розы и награждения ею — по крайне торжественному ритуалу — выдающихся духовных и светских лиц, а также церковных организаций. На первых порах «золотая роза» была небольшой золотой веточкой с несколькими цветами, наполненными бальзамом и мускусом. Впоследствии она становится настоящим произведением искусства. Это был огромный цветок, увенчивавший метровый стебель с листьями, обсыпанными бриллиантами. Роза делалась из чистого золота.

Но и это еще не все. Розами украшали алтари, разные религиозные процессии. А во время особо торжественных церковных церемоний к освященной воде примешивали розовую и даже детей иногда крестили в этой воде.

Высокой чести удостоился, например, французский поэт-гуманист ХVI века Пьер де Ронсар. Однажды, когда он получал высшую награду на состязании поэтов в Тулузе, ему вместо золотой веточки шиповника, как издавна было заведено, вручили серебряную статую Минервы: дескать, знатока цветов не удивишь шиповником, пусть даже золотым. Однако и этот приз обернулся для Ронсара впоследствии розами. Дело в том, что статую богини поэт послал в подарок Марии Стюарт, большой почитательнице его поэтического дара. А шотландская королева прислала ему в ответ венок из серебряных роз.

На юг Европейского континента розы привозили еще греческие, затем римские колонисты, впоследствии арабы, позднее — возвращающиеся из восточных походов крестоносцы.

Первой средневековой страной, где роза нашла всеобщее признание, была Франция. Еще в VI веке франкский король Хильдеберг устроил для своей супруги розовый сад в Париже. Но только лишь после обнародования в 800 году специального королевского указа розы стали выращиваться по всей стране. Разведением их занимались главным образом монахи. Из монастырей цветы попадают в замки и дворцы знати и к прочим слоям населения. Возрождается давняя греко-римская мода на венки из роз: теперь их надевают лишь женщины. Даже последний бедняк считал своим долгом подарить розовый венок дочери в день ее свадьбы. Венок возлагался на голову во время венчания. И как ни удивительно, отзвук моды еще эллинистических времен докатился до наших дней. Свадебный венок во Франции XIII века назывался «шанель», откуда и возникло, как считают, слово «шапо» — шляпа, шапка.

А вот распространенная манера носить розу за ухом не имеет никакой аналогии в прошлом. Появились такие обычаи среди английской аристократии XVI века. Как-то королева Елизавета почему-то приказала всей королевской труппе актеров непременно прикреплять к своим башмакам розы, когда они появлялись в общественных местах. Такая элегантная деталь туалета пришлась по вкусу изобретательным придворным франтам. Вскоре стали они красоваться с цветком за ухом. И чем крупнее он был, тем шикарнее это считалось. Одно время даже на серебряных английских монетах чеканили профиль Елизаветы с большой розой за ухом.

С XIV по XVI век при французском королевском судебном совете — в него входили шесть духовных и шесть светских пэров — существовала особая должность придворного поставщика роз. Его штаб-квартирой был поселок Фонтене-о-Роз, славившийся своими розами. Должность возникла из-за чрезвычайно оригинального обычая. Пэры дарили всем членам совета розы, когда обращались с каким-нибудь делом в суд.

А вот в городке Провен, близ Парижа, избирался король роз. «Царствовал» он целый год, почитаемый согражданами. С этим же городком связана и полулегенда-полубыль XIII столетия. Граф Тибо, вернувшись из крестового похода, привез в свой родовой замок в Провене восточную махровую розу. Отсюда она, но уже под названием французской якобы распространилась по европейским садам и паркам. Со временем роза одичала и ныне известна как «роза галлика».

В городе Салленси в начале июля «венчалась» на годичное «царствование» королева роз — розьера. В старинном зале Большой гильдии в Таллине еще и сейчас можно полюбоваться картиной с изображением этого торжества. 12 пар празднично разодетых красавиц под звуки музыки торжественно сопровождали по улицам города избранницу. После своеобразной коронации — возложения на голову прекрасного повойника из роз — «королева» награждалась двадцатью пятью ливрами.

…Однажды конный отряд рыцарей во главе с легендарным королем Артуром отправился к замку любви. Замок этот, скрывая за стенами своими самых прекрасных женщин мира, возвышался в Долине роз. И так много росло там цветов, что скала Нежности, на которой покоился замок, казалось, витала в воздухе. Когда лучи вечернего солнца в последний раз коснулись зубчатых стен, рыцари бросились на штурм. Но в руках были у них вовсе не мечи, а цветущие ветви роз, не стрелы и камни летели из катапульт и арбалетов, а розы. Да и на головы нападающих падали не тяжелые бревна, а розовые букеты. Когда же на поле битвы выглянула с небосклона луна, защитницы крепости, новоявленные красавицы амазонки сдались на милость победителей…

До наших дней не дошли литературные источники аллегории под названием «Осада крепости любви», воплотившейся в целом цикле баллад XIII–XIV веков. Но сохранились от тех времен изображения и рисунки на тканях и коврах, на костяных украшениях для оружия, на шкатулках, ларчиках, зеркалах. По ним и было воссоздано содержание никем не записанных песен, что распевали менестрели на поэтических турнирах и в пиршественных залах средневековых замков. А недавно один из фрагментов этих баллад, запечатленный резцом неизвестного мастера первой половины XIV века, был найден во время раскопок в Новгороде. На костяной накладке, вероятно с рукоятки кинжала, два миниатюрных всадника в боевых доспехах замахнулись ветвями цветущих роз… Остается лишь строить предположения, как попала из Франции в Новгород костяная накладка.

В России розы появились во второй половине XVII века. Привез их в подарок царю Алексею Михайловичу немецкий посол. До этого в аптекарском и «изящных» (декоративных) садах Кремля выращивали только шиповник, который, по свидетельству летописей, был нередким городским украшением еще со времен Киевской Руси. Разводили его также и в частных садах. В 1781 году русский академик Петр Паллас, описывая растения сада Демидовых, упоминает об одиннадцати видах растущих там диких роз. Но к этому времени разводили уже и культурные розы. Во времена Екатерины II в Царскосельском парке было создано знаменитое Розовое поле, о котором впоследствии упоминал А. С. Пушкин. От тех времен сохранились две занятные истории. Первая повествует о возникновении распространенной в России фамилии Розанов. Известный петровский вельможа граф Г. И. Головкин заложил в своей усадьбе под Москвой розовый сад. Ухаживал за ним специально выписанный из Англии садовник. Помогали ему графские крепостные. Вскоре один из них в искусстве розоводства превзошел англичанина. Граф был этим так обрадован, что дал вольную всей семье искусника и фамилию — Розановы.

Вторая история произошла немного позднее. Однажды Екатерина II, проходя аллеями Царскосельского парка, приметила еще не вполне распустившуюся розу. Решив подарить ее кому-нибудь из внуков, приказала поставить здесь солдата с ружьем, чтобы, чего доброго, не сорвали цветок. Однако назавтра августейшая особа позабыла о своих намерениях. Не припомнила о розе и на следующий день. Шли годы. Уже давно покоилась в земле императрица, уже быльем порос пресловутый розовый куст, никто не знал, почему существует «пост в пятистах шагах от восточного павильона», а часовые по-прежнему сменяли и сменяли друг друга там, где много лет назад расцвела роскошная роза…

С появлением этого цветка в нашей стране он быстро входит в искусство и литературу. Первым таким произведением можно, наверное, считать «Оду в похвалу цвету розе» В. К. Тредиаковского. Из других многочисленных произведений на эту тему нельзя не отметить широко известное стихотворение в прозе И. С. Тургенева «Как хороши, как свежи были розы…». Оно написано в 1879 году. Вскоре литератор и юрист А. Ф. Кони вспомнил, что эта лирическая строка взята из малоизвестных стихов 1834 года поэта И. П. Мятлева. А в 1892 г. скульптор В. А. Беклемишев точно так же назвал свою статую девушки с розой на коленях. Этой мраморной перифразой поэтической строки можно полюбоваться в Третьяковской галерее.

Есть страна, страницы истории которой обильно пересыпаны ароматными лепестками. Знаменитая казанлыкская роза — национальное богатство Болгарии. В противовес сухим словам специалистов о том, что казанлыкская красавица по месту рождения дамасская, принесена в страну турками-завоевателями, существует другой, поэтичный вариант ее происхождения.

Давным-давно в далеком Дамаске прощался со своей возлюбленной Лейлой молодой болгарин-строитель Добромир. Возвращался он на родину после окончания строительства дворца. Тяжко разлучаться тем, кто любит друг друга. «Возьми эту розу, — прошептала Лейла. — Возьми и спрячь у сердца. Если ты любишь меня, как я — тебя, цветок не завянет».

Возвратился домой Добромир-мастер. И на берегу реки Гунджи посадил дамасскую розу. Миновала зима. Весной пробудился к жизни прекрасный цветок. Его аромат пьянил, как вино, а лепестки… лепестки все рисовали и рисовали в памяти юноши розовеющее лицо Лейлы… До самого смертного часа помнил Добромир свою далекую возлюбленную. А на месте, где расцвела когда-то дамасская красавица, разметнулись ныне неохватные цветочные поля Долины роз.

В самом сердце Болгарии, там, где хребты Стара-Планины и Средна-Горы двумя руками-перемычками сплелись в объятиях вокруг города Казанлыка, на 120 километров с востока на запад протянулась эта долина. Ее омывают реки Гунджа и Стрема, защищают от холодных ветров леса и горы, подстилают плодородные почвы на глинистых сланцах и щебенчатых известняках. Редкостное совпадение таких великолепных условий плюс ровный, теплый и влажный климат и стали причиной того, что у здешних роз, завезенных из Передней Азии, небывало высокое содержание эфирных масел.

Из Долины роз они разошлись по всей Болгарии и далеко за ее пределами. Неплохо прижились и на советской земле — на Украине, в Молдавии, на Кубани.

Раньше самые обширные розовые плантации были в Долине роз. Сейчас вперед вырвались промышленные плантации Зеленикова под Пловдивом, оставив позади и крупнейшие плантации масличных роз Фрапции, Италии, Венгрии, Турции, Индии, Ирана, Северной Африки.

Казанлыкские розы, дающие Болгарии до 80 процентов розового масла, самого лучшего в мире, имеют немалое значение для экономики Болгарии. Страна давно уже занимает одно из первых мест на мировой арене и по выращиванию масличных роз, и по производству и экспорту розового масла. Более тонны этого «жидкого золота» ежегодно вывозится во Францию, в Италию, Англию, СССР, Чехословакию, США. Много это или мало?

Вот некоторые цифры. 2 тысячи роз дают один грамм масла. А чтобы получить тонну его, нужно переработать 2 миллиарда роз! Гирляндой из них можно трижды опоясать земной шар по экватору.

Хотя внешне казанлыкская роза — Золушка в сравнении со своими роскошными садовыми сестрами, по аромату и содержанию эфирных масел ей нет равных. И подобно героине сказки Перро, прежде чем занять свой «королевский трон», многое ей пришлось претерпеть.

Еще в прошлом веке болгарские купцы скитались по дорогам Европы с флакончиками масла «гюль» (так называлось оно по-турецки). Его получали из казанлыкских роз, вываривая лепестки в специальных водяных котлах на огне. С болгарским маслом не в силах было конкурировать анатолийское. Ему уступал даже французский «конкрет». Слава об ароматной жидкости «гюль», без которой невозможно было выпускать определенные сорта духов, Табаков, ликеров и тому подобных товаров, вскоре облетела весь мир.

После освобождения страны от турецкого гнета увеличиваются площади под плантации роз, допотопные котлы вытесняются эффективными перегонными установками, вместо старого дистилляционного метода получения масла прокладывает себе путь новый — с помощью растворителей. Но после первой мировой войны оживление в «душистой отрасли» болгарской промышленности сменяется упадком. Плантации роз становятся объектом интриг политиканов. В угоду промышленным магнатам Германии казанлыкская роза как опасный конкурент немецкого эрзаца розового масла подвергается гонениям со стороны правительства тогдашней Болгарии. Огромные денежные штрафы грозили каждому, кто посмел бы разводить эти цветы. Лишь после установления в стране народной власти казанлыкская красавица вновь пышно расцвела в Долине роз и по всей Болгарии. Вводятся высокие заготовительные цепы. Производство розового масла становится государственной монополией. Развертывается фронт всесторонних научных исследований в области розоводства. Командным пунктом таких работ стала Казанлыкская научно-исследовательская станция ароматичных культур. Впоследствии опа была преобразована в Институт роз, эфиромасличных и лекарственных растений.

Самое горячее время на цветочных плантациях — пора сбора роз. Длится она всего 20–25 дней — с середины мая до середины июня. Именно тогда цветут кусты казанлыкских роз. А вот каждый отдельный цветок за каких-нибудь 4–5 часов успевает распуститься, расцвести, увянуть, а вечером осыпаться. Уже давно приметили: сильнее всего пахнут казанлыкские розы (а значит, и содержат больше эфирных масел), когда полностью раскроют свои лепестки. Период наиболее интенсивного цветения обычно длится до 9 часов утра. Поэтому с давних времен цветы собирали в это время. Вот как описывает розобер один из советских писателей, побывавший в Долине роз:

«Шел конец мая, и долина цвела. Кусты роз были усыпаны нежными бледно-красными бутонами. Утреннее солнце еще несмело прогревало землю, а на плантацию уже вышли сборщицы с плетеными корзинками. Ловкими движениями рук они быстро срывают лепестки распустившихся роз. Люди спешат: лепестки нужно собрать ранним утром, до жары. Пригретый солнцем цветок блекнет, и тогда роза теряет свой драгоценный летучий аромат».

Но это описание уже несколько устарело. Сейчас здесь не увидишь плетеных корзин; они непрактичны: аромат улетучивается. Лепестки собирают в специальные мешки, не пропускающие ни влаги, ни воздуха. Сейчас на плантации роз во время сбора урожая — а он достигает 70 центнеров с гектара — съезжаются со всей страны молодые рабочие с заводов и фабрик, учащиеся профтехучилищ и школ, студенты. Работают с 3 часов ночи до 11 часов утра — нужно успеть сорвать все цветы, распустившиеся за это время.

Ныне изучен в общих чертах механизм образования и накопления в цветах розового масла. Приоритет здесь за болгарскими учеными. Ведь такие данные необходимы не только для усовершенствования агротехники разведения роз, их сбора, транспортировки, хранения. Без них невозможно улучшить и технологию получения розового масла. Используется оно главным образом для нужд парфюмерной, а также пищевой промышленности. В последнее время намечается новый аспект его применения. В медицинских целях используется, например, препарат «Розалин». Он далеко не единственный. Ароматичные лекарства из роз оказались надежными помощниками в борьбе с заболеваниями почек и печени.

А теперь как раз приспела пора ответить на два главных вопроса: что же представляет собой это знаменитое розовое масло и для чего служит оно растению? Привлечение насекомых-опылителей и, возможно, защитная от вредоносных микробов — бактерицидная роль — такие свойства маслянистой ароматной жидкости сейчас считаются второстепенными. Болгарские ученые полагают: масло казанлыкской розы — побочный продукт обмена веществ во время цветения, так сказать, наглядный результат сложного и весьма динамичного процесса дыхания цветка в эти самые ответственные для растения моменты жизни.

Розовое масло содержит более семидесяти разнообразнейших химических соединений — носителей аромата. Главнейшие из них — терпены, ненасыщенные углеводы. По большей части это бесцветные, нерастворимые в воде и хорошо растворимые в спиртах и эфирах жидкости; они легче воды и легко улетучиваются с ее парами. Новейшие исследования показали: терпены возникают непосредственно в самом цветке лишь во время цветения из питательных веществ, накопленных еще в бутоне.

В период цветения розы тканям ее цветка для бурного роста необходимо чрезвычайно много энергии. Но присущее растению, как и большинству других организмов, обычное аэробное (кислородное) дыхание уже не в состоянии обеспечить нужное количество этой энергии. Дефицит ее восполняется с помощью так называемого терпенового дыхания. Оно несколько напоминает брожение и анаэробное, дыхание в бескислородной среде у некоторых бактерий. Но если микроорганизмы в таких условиях вырабатывают спирт, уксусную кислоту, метан или, скажем, аммиак, то цветок в «терпеновом ритме» дыхания выделяет розовое масло — побочный продукт этого процесса.

Таким образом, в начале цветения у розы лишь кислородное дыхание, потом, когда нужно сделать как бы финишный рывок, подключается еще и терпеновое, а после «финиша» — окончания цветения — вновь остается только кислородное. Цветение каждого отдельного цветка зависит от совокупности многих факторов: внутренних (физиологических) и наружных (от влажности, температуры, освещенности, направления и скорости ветра и т. д.). Поэтому «включение-выключение» вспомогательного дыхания происходит лишь только в строго определенные моменты. Вот почему и количество побочного продукта — розового масла в каждой розе разное: ведь зависит оно от физиологического состояния цветка, а главное — от переменчивых погодных условий. Гибкий механизм дыхания позволяет каждому цветку на кусте казанлыкской розы избрать для своего цветения наиболее подходящее время при любых капризах погоды. Вот какие удивительные цветочные законы открыли болгарские ученые.

Уже более двух веков на благодатной почве Болгарии коренится и развивается из года в год культура казанлыкской масличной розы. Но только в последние десятилетия смогли расцвести здесь цветы новых традиций, заботливо взращенные народным правительством.

Розы — культура очень древняя. И современные сорта их — это клубок наследственных признаков, запутанный бесчисленными взаимными скрещиваниями до такой степени, что трудно, а подчас и просто невозможно найти вероятных предков, выяснить степень родства, распутать историю выведения бесчисленных розовых сортов. Поэтому-то в цветоводческой литературе последних лет такое разночтение в оценке общего их количества: 6000,10 000, 20000 и 25 000, наконец, даже 40000! Но все должно проясниться, когда будет принята Международная классификация роз.

Царица цветов в прошлом — за исключением некоторых форм, цветущих повторно поздним летом, — только весной надевала довольно-таки скромный наряд. Был он всего лишь белым или красным с небольшим набором оттенков. Ныне неисчислимые «туалеты» розы, различные по фасонам, запахам и расцветкам, составляют поистине королевский «гардероб». И «носит» их цветочная королева с весны до поздней осени под солнцем открытого грунта, зимой же — в рукотворном климате теплиц и оранжерей. Есть и несколько сортов комнатных роз, обильно цветущих в квартирах.

Эта невообразимая многоликость цветка — результат кропотливого труда селекционеров, ведь родоначальники современных сортов отбирались среди тысяч растений, которые сами были получены в результате предшествующих бесчисленных скрещиваний. Чтобы вывести, например, первую желтую розу, Жозеф Пернэ-Дюше год за годом настойчиво скрещивал уйму известных сортов с желтым персидским шиповником. Через десять лет упорного труда «взошло» наконец желанное Золотое солнце — растение с махровыми желтыми цветами. Это был пращур многих современных желтых, оранжевых и многоцветных роз, получивших название пернецианских в память французского селекционера Пернэ-Дюше.

А вот Индия, Китай, США и один из Филиппинских островов — отчие края славных династий бенгальских (называемых также китайскими) нуазетовых и бурбонских роз. Их гены наряду с генами шиповников из отдаленных уголков Евразии и Северной Америки определили наследственные свойства всех старых и новых классов и групп культурных роз: с нежным «чайным» запахом — чайных, чайно-гибридных, ремонтантных — цветущих несколько раз; плетистых, или вьющихся; полу плетистых, многоцветковых полиантовых, миниатюрных; роз Флорибунда (обильно цветущих), Грандифлора, Кордеса, Викурояма…

Кроме того, в рождении и сохранении многих сортов непременное участие в качестве лучшего подвоя принимал (и продолжает принимать) шиповник обыкновенный. И в этом смысле самая обыденная дикая роза Европы может считаться праматерью многих культурных роз. Они вскормлены ее корнями, подобно тому, отмечает поэт Максим Рыльский, как, например, истоки музыкального и поэтического творчества коренятся в народной песне.

Ежегодно все новые и новые сорта роз развертывают лепестки своих бутонов. Рано ли, поздно ли, а сбываются планы селекционеров — и расцветают цветы, задуманные ими. Однако решение одной подобной задачи непомерно затянулось. Речь идет о синей розе, предмете грез многих, этой синей птице розоводства, что вот уже два столетия не дается в руки.

Зерно надежды поймать ее заронил еще великий Гете. Как известно, оп занимался разными пауками, в том числе и ботаникой. На берегу реки Ильмы в Веймаре по чертежам и под руководством поэта были построены теплицы. Гете задумал создать синюю розу. Для этого одна из теплиц была застеклена сипим стеклом. Оно, по мнению Гете, должно было вызвать трансформацию окраски у молодых саженцев. Но все труды пошли прахом: белые розы не стали синими.

Иной путь избрал некий Скупер, американский любитель-цветовод из Калифорнии. Он обильно поливал розовый куст водным раствором солей кобальта. С их помощью придают синий оттопок стеклу. Посинели и белые розы. Но понятно, то были всего лишь хитроумно окрашенные цветы.

С мертвой точки дело сдвинул Мичурин. Как-то среди белых цветов одного из культурных потомков морщинистой розы-ругозы приметил он цветок с едва уловимым синим отливом. Через несколько лет направленной селекции, пройдя огонь, воды и медные трубы бессчетных отборов, высеваний и скрещиваний с темноокрашенными сортами, расцвела в 1896 году Мать синих — сиренево-пурпурная роза. В том же году в рабочих дневниках Ивана Владимировича появляется любопытная заметка.

Несомненно, отмечает Мичурин, главную роль в происхождении колеров у цветочных лепестков играли степень интенсивности света и количество его, а кроме того, температура воздуха и почвы. Следовательно, для получения одного и того же данного колера у разных разновидностей требуется и неравная доза всех этих факторов. Ведь недаром же в экваториальных местностях флора богаче желтыми тонами, а наблюдения в Канаде показывают: обилие голубых и синих цветов приходится на сентябрь — октябрь. Поэтому, если, например, для получения желтого колера у роз температура почвы должна быть 30–40 градусов Цельсия, а сила света — 8 единиц, для красного — 16–20 градусов и 6 единиц, то для синего сила света уже не должна превышать единицы, а температура почвы — 10 градусов.

Но то ли гипотеза оказалась несостоятельной, то ли просто Мичурин ею не воспользовался, три выведенных им сорта роз — Князь варягов, Князь Рюрик и Нептун, — как и Мать синих, имели только сиреневый, а не синий оттенок.

И все-таки эти сорта — первые четыре шага на тернистом пути к синей розе. А вот и дальнейшие шаги. В 1921 году, спустя 12 лет после создания белой с нежно-фиолетовыми краями розы Рауля Старлайт, зацветает роза Виолетта селекционера Турбата. В 1954 году Мейланд создает розу Прелюд. Через год Вернер сообщает о новом сорте — Туайлайт. А три года спустя Фишер выводит свою бесподобную Стерлинг Сильвер. Последнее слово пока что за розами Синяя луна и Сильвер стар, созданными Тантау в 1964 году и Кордесом в 1966 году.

Но оставь надежды всякий ищущий в этих цветах синеву неба или моря. Кроме Стерлинг Сильвер, напоминающей цветом серебро с дымчато-сиреневым отливом, у всех прочих всего лишь грязно-фиолетовая окраска неравной интенсивности. И тем не менее цветоводы оружия своего не складывают.

Розы — очень пластичный и разнообразный материал для селекции. У них обширные генные ресурсы в связи с многообразием видов, форм и сортов. То, что легко скрещиваются между собой даже их отдаленнейшие виды, позволяет без особых хлопот получать всевозможные комбинации свойств. А неплохие способности к вегетативному размножению прививками, черенками, отводками дают возможность любую приглянувшуюся совокупность признаков закрепить и передать тысячам растений.

Современная селекция, вооружаясь новейшими достижениями генетики, физиологии, систематики, экологии и географии растений, превращается из искусства отдельных талантливых практиков в точную науку армии специалистов.

Множество роз выращивается в нашей стране. Самая большая их коллекция собрана в розарии Главного ботанического сада Академии наук СССР — около 3 тысяч отечественных и иноземных сортов. И у каждого растения неповторимая форма цветка, своя, ему лишь присущая окраска и свой специфический аромат — то сильный, то легкий, как дуновение ветерка.

Многие растения поступили сюда из крупнейшего в мире розария в городе Зангерхаузене (ГДР). На дюжине гектаров цветут здесь около 6 тысяч сортов. Это настоящий музей, пользующийся всемирной славой.

Не менее известны розы парижского парка Багатель, где собраны главным образом последние сортовые новинки. А вот в загородном питомнике парка размещается коллекция из 4500 старых и новых сортов. Неизгладимое впечатление оставляют плетистые розы, из которых составлены в Багателе все мыслимые и немыслимые цветочные формы. Эти прекрасные картины из живых цветов обрамляют, будто зелеными рамками, подстриженные кусты и деревья.

В парке Багатель ежегодно проводится Международный конкурс роз. Со всего света присылают сюда всевозможные саженцы. Их укореняют, а через год их оценивает жюри конкурса. Оставленные в парке сорта-лауреаты усиленно размножают и пропагандируют, потом пускают в продажу. А те, кто их вывел, становятся обладателями авторских свидетельств, дающих право в течение определенного срока получать денежные суммы от реализации цветов.

Но не надо думать, что легко создать новый сорт. На это уходило до недавнего времени лет 10–15. Но вот помимо скрещиваний и упований на случайное появление мутаций приходят новые методы воздействия на наследственность растений. И сразу же начинают реализовываться мечты цветоводов о сокращении этих сроков. Выведение сортов приобретает индустриальный размах, становится сегодня коллективным трудом селекционеров разных стран.

Осенью 1972 года в Эрфурте (ГДР) состоялась выставка роз одиннадцати европейских государств. Центром внимания стала цветочная экспозиция, где специалисты Румынии, Болгарии, ГДР, Советского Союза и других стран — членов Совета Экономической Взаимопомощи демонстрировали совместно выведенные сорта. Большой интерес вызвали также механизированные комплексы для крупных цветочных хозяйств, разработанные в этих странах.

Розоводство стало важной хозяйственной отраслью, которой занимаются ныне множество предприятий и учреждений. Треть мировой продукции, получаемой от декоративных древесно-кустарниковых пород, дают розы. А среди цветов, выращиваемых на срез, розы вместе с гвоздиками в течение многих лет держат первенство.

Немалый вклад в общую сокровищницу королевы цветов внесли и продолжают вносить советские селекционеры.

Больше трех десятилетий своей жизни посвятил «королеве» известнейший советский розист Иван Иванович Штанько. Это его руками и талантом создан сказочной красоты и богатства розарий в Главном ботаническом саду АН СССР. Он — автор многих новых сортов, известных и почитаемых не только в нашей стране, но и далеко за ее пределами^ таких, как нежная, будто излучающая мягкий свет роза Утро Москвы, награжденная на Эрфуртской выставке золотой медалью, как Аэлита, Ясная Поляна и Ракета. Все они вошли в международный каталог лучших роз мира. А пламенное Сердце Данко, Василиса Прекрасная, Русская красавица, Наталка родились в Крыму, в Никитском ботаническом саду, где работает другой известный селекционер роз — Вера Николаевна Клименко. Ее сорта, как и сорта основателя коллекции роз этого сада Николая Даниловича Костецкого, победившие на конкурсе красоты многих «иностранцев», расселились по всему югу страны.

В столице Казахстана Алма-Ате успешно пополняет копилку отличных советских роз Константин Лукич Сушков. Много других селекционеров — ученых и любителей в разных уголках нашей страны заняты сложной ювелирной работой по совершенствованию королевы цветов.

Я сидел на нарте возле чума старого Пилько Вэро. Чум стоял на песке в каких-нибудь пятидесяти метрах от воды, и я хорошо видел фигуры рыбаков. Выбирали тоню.

Было очень поздно или очень рано — не поймешь: два часа ночи, а солнце, катившееся по краю горизонта, по-прежнему ярко освещало Троицкий Песок своими длинными усталыми лучами.

Троицкий Песок — место, где уже много лет с началом путины рыбаки заполярного колхоза имени Кирова ведут лов закидными неводами. Добывают огромных серебристых нельм, муксунов, сигов, удивительно вкусных чиров, мясо которых столь нежно, что его можно есть совершенно сырым, найдись щепотка соли, а нет — так и без нее. Но главная промысловая рыба — знаменитая енисейская селедка, или, как ее еще называют местные жители, туруханка. Невелика рыбка и очень хороша в тузлучном рассоле. А в малосольном виде не уступает, наверное, и знаменитой на весь мир западносибирской сосьвинской сельди.

Троицкий Песок находится в самом горле Енисейского залива. Чуть дальше на север, у мыса Сопочная Карга, вода Енисея приобретает солоноватый привкус: близко море.

Поселок Баренцево — центральная усадьба колхоза имени Кирова — расположен в 15 километрах к югу от Троицка. В поселке в новых удобных домах живет большинство колхозных семей разных национальностей: энцы, ненцы, долганы, русские.

Старик Пилько Вэро, в чуме которого я живу в Троицке, большую часть года проводит в Варенцове. Там его старший сын Кидело — охотник и рыбак, младший сын Алексей — механизатор, там невестки и внуки.

А средний сын — Илоку, тот в тундре, оленевод.

В колхозе более трех с половиной тысяч оленей. На зиму пастушеские бригады уходят за много сотен километров от поселка на юг, к границе леса. Там под защитой деревьев олени могут пастись, не опасаясь губительных буранов и пурги. Снег мягкий, не покрывается жесткой коркой во время неожиданных оттепелей, и животным легко добывать ягель.

В Троицке из всех родственников старика живет только сестра его матери Анна, которая хотя и доводится Вэро теткой, но на два года его моложе. Женщина она еще бодрая, быстрая да и по внешнему виду далеко не старушка.

Вот и сейчас Анна с дочерью Марией помогает рыбакам тянуть тони. Из соседних чумов (а их на косе четыре) тоже все на рыбалке. Только глухая Юнгу, о возрасте которой никто не может сказать ничего определенного, безучастно сидит возле своего чума и часами смотрит куда-то вдаль, за Енисей, где за одиннадцатикилометровой ширью воды едва угадываются черные контуры домов рыболовецкого поселка Лайда.

Пилько Вэро смолоду мается ревматизмом. В 1926 году он был каюром Норильской экспедиции и провалился под лед в верховьях речки Сухая Дудинка. Потом не раз на путине застужался. Теперь к воде хотя и подходит подсоблять, за веревку не берется: руки-ноги не гнутся.

Я жду лодку, которая должна отвезти меня в Варенцово, а перед отъездом хотелось бы поговорить со стариком. Уж больно много интересного хранит его память. Вот вчера, например, он какой уж раз поразил меня, рассказав такое предание:

— Давно, когда Земля еще только родилась, жили бестолковые люди Лодоседа. Своего товарища встретят — изобьют. Лебедя поймают, перья выщиплют и так пустят.

Сердца не имели и ума тоже.

Потом что выдумали: костер разожгли и стали в него прыгать, по огню кататься… Парки у них обгорели, и плечи голые остались. С тех пор стали они называться Лодоседа, по-нашему «без плеч».

Лодоседа — один из родов, на которые подразделяются энцы. А всего у них около 15 родов: Бай, Муггади, Ючи, Солда, Мундеда и другие.

Пилько Вэро принадлежит к роду Сазо. Сазо в переводе с энецкого означает «шитье», и мне иногда кажется, что это название имеет вполне реальный смысловой отпечаток. Не случайно Анна обмолвилась однажды, что старик шьет одежду «не хуже, чем наши женщины».

Меня всегда интересовали истоки происхождения энецких родов. Для такого маленького народа их было необыкновенно много.

Действительно, энцев всего лишь около 400 человек. Такие крошечные народы не так уж часто встречаются даже в нашей многонациональной стране. В один ряд с энцами могут быть поставлены разве что тофалары, обитающие в Иркутской области по северным отрогам Восточных Саян, юкагиры на Колыме и Индигирке, жители Командорских островов — алеуты, негидальцы, ороки, орочи на Дальнем Востоке да некоторые народности горного Дагестана и Памира.

Эицы к тому же исторически подразделяются на две территориально разобщенные и разные по своему родовому составу группы. Правда, сейчас уже это деление носит условный характер. Более ста лет назад энецкие семьи из лесной группы, владевшие крупными стадами оленей, стали откочевывать на лето вниз по Енисею, к побережью Карского моря. Потомки их живут теперь вместе с тундровыми энцами в Усть-Еиисейском районе Таймырского национального округа. Собственно же лесная группа энцев малочисленна и едва насчитывает сотшо человек. Ее отделяет от тундровой более чем трехсоткилометровое расстояние, хотя находится она в пределах того же округа, южнее Дудинки.

И все же в энецком языке сохранились два говора, или диалекта. Энецкий язык входит в обширную и разветвленную уральскую языковую семью, к которой принадлежат также карельский, финский, эстонский, венгерский языки. Вместе с ненецким, нганасанским, селькупским он составляет так называемую самодийскую ветвь этой семьи.

Лингвисты, историки, археологи, этнографы установили, что самодийские языки первоначально формировались на юге Сибири. Именно отсюда, с территории Минусинской котловины и Саянского нагорья, предки энцев начали свой путь на Север.

Но как это ни удивительно, энецкие предания и легенды почти не содержат отголосков прежней жизни в этом районе. Лучшие знатоки энецкого фольклора Совалов Лябо, Мирных Кича, тот же Пилько Вэро на все мои расспросы так ничего определенного и не сказали.

Чтобы выяснить происхождение тех или иных родов энцев, следует обратиться к этнонимике. Этнонимика — это наука о названиях и самоназваниях различных этнических общностей — народов, племен, родов и даже отдельных семейных общин.

И вот оказалось, что энецкие родовые названия Бай, Муггади, Ючи, Мундеда и другие находят аналогии у камасинцев, тофаларов, сойотов, моторов и других народностей Саяно-Алтайского нагорья и Минусинской котловины, говорящих на тюркских языках.

Еще в XIX веке выдающийся финский лингвист Маттиас Настрой выяснил, что в прошлом все перечисленные народы говорили по-самодийски. А совсем недавно ученые пришли к выводу: из всех северосамодийских языков наиболее близок к камасинскому энецкий. Случайно ли совпадение родовых названий коренного населения истоков Енисея и его устья и близость языков? Конечно, одного этого факта недостаточно, чтобы восстановить ту историческую дорогу, по которой двигались древние самодийцы. Но тут может помочь другая наука — топонимика, которая занимается названиями рек, гор, урочищ, населенных пунктов. Старые и новые напластования географических названий помогают установить, какие народы их дали, уточнить этническую историю данной местности.

На территории современной Томской области два раза самодийские топонимы сменялись тюркскими. Топонимика, к сожалению, может лишь весьма приблизительно датировать эти перемены — рубеж нашего тысячелетия.

Однако тут уже выступает и археология. На той же территории найдены могильники, которые можно связать с самодийцами. Археолог оперирует более осязаемыми вещами, чем словесные названия. И даты соответственно более определенны — IX и XIII века.

Совпадает, кажется, все. Действительно, можно теперь уже нанести на карту путь давних предков Вэро Пилько. Можно и определить причины, по которым самодийцы двинулись в далекий путь на Север. Это экспансия тюркского каганата вначале и движение кочевников Чингис-хана позднее. Хронологически выступления и тюрок и монголов точно совпадают с передвижками самодийцев.

Но как выглядели эти древние самодийцы? Это уже задача этнографов. Вот почему я сижу в чуме Вэро Пилько и надоедаю старику своими расспросами.

— Раньше-то только дикий олень всех держал, — говорит задумчиво он. — Только диким раньше жили. Рыбу-то совсем мало ловили. Сети откуда взять могли? Только дикого и добывали. Вот, смотри, еще моя жизнь не кончилась, а совсем иначе люди живут, чем когда я молод был.

Да, недавно энцы и селились иначе, и занимались другим делом — в основном охотой на диких северных оленей. Что же, переселенцы с юга охотились там на такую дичь? Как раз нет.

Изучая многие сравнительные данные, можно восстановить, как смешивались, как формировались культуры южных пришельцев и аборигенов Арктики — населения, проникшего в высокие широты сразу же после отступления ледника. Здесь, на Севере, аборигены передали пришельцам навыки охоты на оленя, и те в свою очередь принесли с собой знания о приручении оленя, превращении его в домашнее животное. Выиграли обе стороны. Но все же охота на дикого оленя возобладала над всеми другими занятиями.

Это и сегодня важное для энцев дело. Но приемы и способы современной охоты лишь отдаленно созвучны старым традициям.

Собираясь на промысел, охотник прежде всего берет с собой маскировочный щит — деревянную доску, внешняя часть которой облепляется мокрым снегом, а в центре проделано отверстие для ствола ружья. Скрываясь за этим щитом, он старается как можно ближе подобраться к стаду с подветренной стороны.

— Раньше наши люди не так делали, — пояснил мне однажды энец Кирьяк Болин из рода Муггади. — Осенью, когда идет дикий олень, посылали несколько человек, кто побойчее, к перешейку. Есть тут у нас такой узенький перешеек между озерами Поколкой и Сиговым, дикий всегда там держится. Здесь большую сеть растягивали, как степа, чтоб, значит, весь перешеек перегородить, а от нее с боков открылки пускали, тоже из сети, ну как ворота. От открылков тех дальше вешки устанавливали деревянные, а в их верхние концы вставляли гусиные перья. Потом молодые ребята и кто-нибудь из взрослых отбивали от стада сто или больше оленей и гнали к этой сети. До вешек доведут, тут уж оленям некуда деться. Перья, видишь, от ветра раскачиваются, звери пугаются и сами в сеть идут. Кто в сети запутается, кого копьем добьют. Мяса много запасали. На ползимы хватало.

Моррэдэ — бродячий охотник на дикого северного оленя, один из самых популярных персонажей энецкого фольклора. Вот начало одного из преданий о Моррэдэ, которое записал крупнейший специалист этнографии самодийских народов Б. О. Долгих. Он слышал его здесь же, в Варенцове, от энца Романа Силкина из рода Бай.

«Давно когда-то жил Моррэдэ. Как его называть иначе? Тогда лука не было, стрел не было. Во время гона (случного периода. — В. В.) он промышляет… Он ходит промышлять диких оленей осенью, в ноябре, в «месяц дикого оленя». Он из племени Сомату, этот Моррэдэ».

Сомату — одно из самоназваний тундровых энцев, в составе которых есть несколько родовых подразделений: Сонуко, Буна ля и, наконец, Лодоседа — герои предания, рассказанного мне Пилько Вэро. Подобные предания скорее всего отражают представления самодийцев об аборигенах, чьи поступки и обычаи были для южных пришельцев странными и непонятными.

Древние уральцы — коренные насельники низовьев Енисея — были немногочисленны. По характеру хозяйственного устройства, социальному уровню, да и в военном искусстве самодийцы намного превосходили их. Можно предполагать, что борьба за главенство в северной тундре была недолгой. А затем отношения, вероятно, стали миролюбивыми. Пришельцы начали вступать в браки с аборигенами, и через несколько поколений потомки древних уральцев уже ничем не отличались от самодийцев.

Когда в конце XV — начале XVI века русские торговые промышленные экспедиции, соблазненные рассказами о неисчислимых сибирских пушных богатствах, стали все чаще переваливать через Уральский хребет, и, преодолев могучую Обь и многие километры тайги и тундры, они в конце концов достигли реки Таза и встретили там энцев.

На энецкой земле был воздвигнут и важнейший форпост в освоении русскими Северного Зауралья — знаменитая златокипящая Мангазея. Благодаря мужественному рейду «Щельи» под водительством капитана Буторина и особенно археологическим раскопкам название «Мангазея» часто появляется в печати. И все-таки мало кому известно, что своим происхождением оно обязано энецкому роду Муггади, в ненецком произношении — Монгкаси.

Еще в 30-х годах было выдвинуто предположение о том, что слово «Мангазея» может быть транскрибировано как mortasija, то есть «Монгкаси земля». Мне очень хотелось получить подтверждение данной версии от кого-либо из энцев или енисейских ненцев, но все старики, с которыми удалось побеседовать на эту тему, ничего не могли сказать определенного.

— Ты Прокопия спроси, — посоветовал мне Вэро Пилько. — Если кто и знает из наших людей, то это Прокопий.

Алексей Пилько, сын старика Вэро, вел лодку мастерски. Енисей постепенно расходился. С низовья подул прохладный воздух, пахнущий льдом и солью, — настоящий устьевой ветер. Он погнал волну вверх по реке. Когда дует этот ветер, то волна всегда выше и злее. Ветер как бы гладит реку против шерсти, и та злится. Мотор также злится, то взвывая пронзительно, то урча натужно. Это винт то обнажается, то погружается в воду.

Алексей ведет лодку «уступами». Он подворачивает против каждой большой волны и упорно тянется к берегу.

— В этом году у нас здорово порыбачили, — кричит мне сквозь рев мотора и грохот волн Алексей. — Давно так не рыбачили. Рыба прямо ходом шла. План почти уж выполнили… А позавчера наши двух белух добыли. Теперь на ферме для песцов корма навалом… Хорошо… Думаю, скоро в Дудинку съездить… — рассказывает Алексей о своих делах.

Уже, наверное, часа четыре утра, а в поселке мало кто спит. Ребятишки играют на берегу, мужчины сидят возле домов, завешенных вуалями сетей, ковыряют их рыбацкими иглами, чинят. Дымятся гнилушки в тазах возле каждой двери, чтобы комара отпугивать. И только собаки лежат возле дымокуров, уткнув носы в лапы. Эти «соблюдают» режим. А людей полярный день явно сбивает с толку.

Дорога все же утомила нас. Мы с Алексеем бредем по поселку к его дому. Там отдохну, а потом и за этнографию.

— Здравствуй, Прокопий Антонович, — здороваюсь я, проходя мимо его дома.

— Здорово, здорово, — приветливо откликается оп. — В гости заходи.

— Завтра приду.

Прокопий Антопович — ненец из рода Непяг, что по-ненецки означает «комар». Однако он отнюдь не комариного сложения. Оп плотей, крепок, хотя и не молод.

Из енисейских ненцев и энцев на Тазе бывали не многие. Про Обь большинство только и слышали, что есть далеко на западе такая большая река. А Прокопий Антонович в молодые годы исколесил всю тундру между Уралом и Енисеем. Много всякого повидал, а память у него такая, что знает родословную любого своего сверстника, живи он хоть за пятьсот километров отсюда. Он выслушал меня задумчиво и ответил не сразу.

— Вообще-то не знаю, верно или нет, но говорил мне давно старик Тазу-Харючи (сам-то уж сколько лет как умер, да и людей с фамилией этой, наверное, уж не осталось), будто оттуда слово «Мангазея» пошло, что на этой земле раньше Монгкаси жили, лесные люди.

В старинном новгородском сказании «О человецах незнаемых в Восточной стране», которое датируется концом XV — началом XVI века и является по существу единственным историко-литературным памятником по этнографии народов Северной Сибири до-ермаковской эпохи, говорится: «На восточной стране, за югорьскою землею, над морем, живут люди самоедь, зовомы молгонзеи».

«Молгонзеи» — не что иное, как искаженное название того же энецкого рода Монгкаси (Муггади). В архивных документах начала XVII века этот род фигурирует уже как Мангазея. Вот, значит, до каких мест дошли энцы — до Таза, а может быть, и еще западнее. Это было каких-нибудь две сотни лет назад. Всего восемь поколений сменилось с тех времен. Восемь поколений для народной памяти — небольшой срок. То, что происходило две сотни лет назад, в фольклоре выглядит как события вчерашнего дня.

— Прокопий Антонович, а какие сказки есть про юраков и Монгкаси — энцах?

— Беда как много!

— Расскажи.

И потекли длинные часы. Тетрадь сменялась тетрадью, а от постоянного писания немела рука до самого плеча. Постепенно рисовалась картина, не отраженная ни в каких документах, картина вражды и дружбы, жизни и смерти на суровой северной земле.

Из бассейна Таза эпцев потеснили ненцы. Они раньше других самодийских народов стали развивать крупнотабунное оленеводство. Возрастающие олепьи стада требовали новых пастбищ. Уже в конце XVII века ненецкие оленеводы начали продвигаться на восток, в энецкие районы. Порой дело доходило и до столкновений, о чем сохранилось немало преданий в фольклоре обоих народов. В итоге в течение двух столетий все земли по левому берегу Енисея оказались в руках пенцев, но на другую сторону реки эпцы их не пустили. И сейчас правая (каменная) сторона Енисея в его низовьях по традиции считается эцецкой («самоедской»), а левая (низменная) — ненецкой («юрацкой»). Но к началу нашего столетия традиционное разграничение угодий в низовьях Енисея утратило прежнюю остроту.

В наше время энцы и ненцы живут в одних и тех же поселках, работают совместно в оленеводческих, рыболовецких и охотничьих бригадах.

Я как-то подсчитал, что среди современных тундровых семей смешанные (энецко-ненецкие) составляют около 50 процентов, а у лесных энцев смешанных семей еще больше — свыше 70 процентов.

Благодаря тесным связям с ненцами энцы восприняли их язык, который во многих семьях столь же употребителен, как и родной, энецкий. Прочно вошли в быт и многие элементы ненецкой культуры: тип чума, оленьих нарт, одежда.

Сейчас, кроме Пилько Вэро да еще старика Холгоку из рода Масозай, никто из мужчин не носит традиционной энецкой парки — короткой (выше колен) одежды, сшитой из шкур молодых телят-пыжиков мехом наружу с опушкой из белого собачьего меха по подолу. Охотники и оленеводы предпочитают длинные ненецкие малицы, сделанные из неблюев — шкурок августовских телят — мехом внутрь, с наглухо пришитым меховым капюшоном, рукавицами к широким меховым подолом. В такой одежде удобно ездить на нарте, а если поверх малицы надеть сокуй — одежду аналогичного покроя, но сшитую более грубо и из шкур взрослых оленей осеннего забоя мехом наружу, никакой мороз не страшен.

Но Пилько Вэро никак не хочет расстаться с паркой: ее шила его жена, покойная Хадаку, когда еще молодой была. Долго лежала эта парка в нарте, где хранят энцы одежду, обувь, цветное сукно, бисер и другие вещи. А теперь вот старик ее достал и целый год почти не снимает.

Судьба этнографа — вечная дорога. И для тех, кто занимается народами оседлыми, и для тех, кто сделал своей профессией изучение народов Севера.

Когда изучаешь историю народов, судьбы которых переплелись, нередко приходится выступать в роли следователя, что ли, который добивается истины, расспрашивая и одну и другую стороны. Сравнение, конечно, не совсем верное. Тут можно скорее говорить о сотрудничестве в одном и том же деле. Но суть все равно остается прежней: узнал мнение одной стороны — ознакомься с мнением другой.

Прошла уже целая неделя, как я в Троицке таскаю береговой конец невода, старика Пилько. Это, так сказать, гонорар за информацию. Информации много. Она, конечно, далеко превышает по ценности объем моего рыбацкого труда.

Скоро опять в путь, и, пока старик отдыхает, надо посмотреть записи — нет ли чего неясного? Уедешь — поздно будет что-либо выяснять.

Перед моими глазами возникают страница за страницей записей и вновь оживают картины прошлого маленького народа.

Старик заворчал что-то, закашлялся в чуме, закряхтел, откидывая полог.

Чайник вскипел, и Вэро стал разливать по кружкам густой коричневый напиток, без которого на Севере не обходится ни одна трапеза.

После чая мы оба немного помолчали, потом Вэро налил себе еще кружку и только тогда сказал:

— Сядобичу (предание, легенду, на энецком. — В. В.) я тебе рассказывать не буду. Это много времени займет. А вот послушай про прежнюю жизнь.

Был у нас в тундре один парень, бедный из бедных. Где там оленей, парки драной не имел. Сирота. Отец, мать, вся родня в оспенный год померли.

По богатым людям маялся. У кого год оленей покараулит, у кого два. Да разве этим что заработаешь? Только на харчи и одежонку какую.

А тут ему девка одна приглянулась. Хорошая девка, красивая. Только и хозяин старик Силкин — был у нас такой богатей по имени Тося — тоже на нее зарился. Для своего порченого сына: хромой был от рождения, и плечо дергалось. И хотя у нее с тем парнем было слажено, чтоб без калыма жениться, когда парень будет невесту красть, это Тося пронюхал. Ее родителей упредил, а самого парня прогнал и не заплатил ему ничего. И всем другим, кто богатый, наказал, чтоб в работники его не брали.

Тот помыкался-помыкался, идти некуда, даже сетчонки паршивой нет. И тогда решил: камень на шею — и в прорубь. Только он это делать собрался, в тот самый час нарта идет по Енисею. Какие-то русские едут и с ними наш каюр Ашляпкин Иван.

Они к парню приступили: «Что над собой делать хочешь?» Тот все и расскажи. Ашляпкин, значит, переводит. Русские говорят: «Не дело ты задумал. Теперь нет такого закона, чтобы бедных обижать. В Дудинке и во всей России Советская власть создалась, а она бедных пастухов в обиду не дает. Мы как раз к вам в Варенцово едем Совет организовывать. Потому как вы последние по всему Енисею остались, у которых Совета нет. Пусть этот парень с нами едет».

Ну а как Совет создали, парня этого туда выбрали. Потом оп в колхозе стал председателем. Силкин Тося в тундру убежал. Олени его в колхоз попали, и у других богатых тоже оленей забрали. Ну, парень этот на своей девушке, конечно, женился. Его ребята — трое парней да две дочери — теперь в нашем колхозе. Еще один в Ленинграде в институте учится, а самый младший здесь киномехаником работает. Его-то ты знаешь, — лукаво сощурился старик. — Это Аким, что тебя везти должен. Да вот и сам он, поди.

Действительно, послышались быстрые шаги, полог откинулся, и в чум просунулось худощавое черноглазое лицо Акима.

— Ну что? Готовы? — спросил он, всем своим видом выражая крайнюю степень деловитости.

— Готовы, — отозвался я в тон, кивая на сложенные в углу чума рюкзак и спальник.

— Тогда пошли.

— Да что так скоро-то? А чай пить? — засуетился старик, поднимаясь и оправляя парку.

— Чай будем в Варенцове пить, — все так же деловито ответил Аким. И добавил уже для меня: — Самое время ехать, пока за Гольчихинской косой тихо.

Он подхватил мой рюкзак и, не оглядываясь, зашагал к берегу. Я взвалил на спину спальный мешок. Старик на негнущихся ногах заковылял следом.

— Возьми вот, — он подал мне завернутые в мешковину две рыбины. — Сам засолил. Повези в Москву, пусть попробуют рыбы нашей.

Я обнял его.

— Приезжай, — сказал он, когда я уже был в лодке. — А то старый становлюсь. Может, одна весна только и осталась. Приедешь?

Мой ответ утонул в шуме мотора.

Аким нажал ногой на педаль, упал на кормовое сиденье, сжав руль. Лодка рванулась и пошла ходко, разваливая носом глянцевитую гладь воды.

Мы отдалились от берега уже порядочно, а одинокую фигурку старика все еще можно было различить на белом фоне песка. И только когда лодка заплясала на бурунах у острия Гольчихинской косы, растворилась в береговой дымке.

Об авторе

Васильев Владимир Иванович. Родился в 1936 году в Москве. Окончил исторический факультет МГУ. Историк-этнограф, кандидат исторических наук, научный сотрудник Института этнографии АН СССР. Автор свыше 40 научных работ по этнографии народов Крайнего Севера. В нашем ежегоднике публикуется впервые. В настоящее время заканчивает книгу очерков о жизни малых северных народов.

Коричневато-серая лупоглазая саранча летела и летела с юга, из пустынь Ирана и Афганистана. Когда раскаленное солнце поднималось над полями и садами Туркмении, в тихом воздухе слышался шелест, бумажное шуршание мерцающих крыльев мириадов насекомых. Холмы предгорий Копетдага, оазисы и такыры как бы заволакивало странным желтоватым клубящимся туманом.

К вечеру бесчисленные стаи саранчи опускались на землю, облепляли деревья и кустарники, гроздьями повисали на стеблях растений, пригибая их долу. И там, где сели стаи, зловещий хруст оповещал о гибели урожая…

В Туркменской республике был создан чрезвычайный штаб по борьбе с этим стихийным бедствием. «Чусары» — чрезвычайные уполномоченные по борьбе с саранчой-шистоцеркой — вместе с представителями местных организаций выводили на бой с крылатым противником все взрослое население городов и кишлаков.

Поля окапывали канавами, преграждая путь ползущим насекомым, и сжигали их там, полив керосином. С деревьев саранчу стряхивали и давили чем придется. Опрыскивали посевы ядовитыми растворами. Со всей страны сюда везли необходимую аппаратуру и химикаты. Ночью и днем шел бой…

К сожалению, в этом яростном сражении не участвовала авиация. Специально оборудованных для опыления растений ядохимикатами самолетов тогда в нашей стране было всего шесть. И они уже использовались для истребления другого вида саранчи — «азиатской», тоже очень опасной, — на Кубани и в Казахстане.

Все же в Ашхабад был переброшен авиаотряд самолетов-разведчиков Р-5. Два или три из них стали срочно переоборудовать под аэроопыливатели: устанавливать в кабине летчика-наблюдателя металлические баки с устройством для выбрасывания ядовитого порошка. Но этим самолетам так и не пришлось как следует поработать: когда переоборудование закончили, лет саранчи уже прекратился.

Другие машины отряда получили задание вести разведку саранчовых стай, особенно в безлюдных местностях, в том числе в пустынях Каракумы и Кызылкумы. Там, в оазисах или предгорьях, шистоцерка, конечно, осенью погибла бы. Но, завершая свой жизненный цикл, отложила бы в почву миллионы яичек, и следующей весной здесь могли снова возникнуть очаги ее размножения.

Звено отряда Р-5 для разведки саранчовых стай в восточной Туркмении базировалось в городе Чарджоу. Под аэродром приспособили луг на берегу Амударьи, недалеко от железнодорожного моста. Я был назначен в это звено старшим летнабом-инструктором, ибо уже знал, что такое саранча: два года назад участвовал в одной из первых авиационных экспедиций по борьбе с пей в плавнях Сырдарьи, а за месяц до нашествия ее в Туркмению руководил опытами истребления степной саранчи в Азербайджане.

Мы вылетали обычно рано утром. Ночью саранчуки собираются плотными массами, «скулиживаются», и такие скопления бывают хорошо видны с воздуха.

В течение первых трех-четырех дней мы прочесали левобережье Амударьи от Чарджоу до границы с Афганистаном, углубляясь в юго-восточную часть Каракумов. Кое-где обнаружили «кулиги» шистоцерки, сообщили об этом телеграммами в республиканский штаб «Чусара» и нанесли их месторасположения на карту. Из штаба пришло распоряжение произвести разведку в междуречье Амударьи и Сырдарьи к северу от Бухары. Там, в южной части пустыни Кызылкум, на картах не было обозначено ни одного оазиса. Местные жители говорили, что ниже по течению, по правому берегу Амударьи, сразу же за железнодорожным мостом, начинаются непроходимые барханные пески, которые простираются на сотни километров.

— Эти пески называются «адам крылган», что значит по-русски «гибель для человека», — говорили нам. — Никто не помнит, чтобы через них благополучно проходили караваны. Пути через эту пустыню нет.

Самолеты Р-5 обладали по тому времени довольно большим радиусом действия — километров до четырехсот. Но они были не очень-то надежны, особенно при посадке. Если что-то тормозило пробег, тяжелый мотор «перетягивал» фанерный корпус и самолет капотировал — становился на нос. Вынужденная посадка в пустыне, даже на такыре — гладкой солончаковой тарелке, могла принести много неприятностей. Поэтому старший пилот Родион Павлович Попов, человек, видавший виды, боевой летчик времен гражданской войны, заявил, что в пустыню «адам крылган» полетит сам. А я летал в разведку всегда в паре с ним.

Часам к шести утра — солнце только поднялось над высокими тополями и карагачами в долине Амударьи — мы взлетели с нашего импровизированного аэродрома, сделали круг, чтобы проверить работу мотора, и пошли над Амударьей дальше вниз по течению.

Сводка погоды была благоприятной. Метеоролог сообщил нам, что днем, как обычно, будет 35–40 градусов, ветер слабый, ясно. Но когда Р-5 набрал метров пятьсот высоты, у южного горизонта, за нашей спиной, появилась желтовато-серая дымчатая полоса. Такой мы еще не видывали. Она стала еще более отчетливой, когда Родион Павлович резко изменил курс и повел машину от широкой кофейной лепты реки на восток, в пустыню.

Сразу же начались барханные пески. С птичьего полета они были похожи на желтые волны, рябь которых виднелась от края до края. Мы точно висели над медленно проплывающим бесконечным мертвым пространством. Помнится, я подумал, что, если бы пришлось лететь над пустыней одному, стало бы страшно от нестерпимого одиночества. Но мы были вдвоем, и нам было просто интересно наблюдать необычайную картину.

Я внимательно вглядывался в однообразное, плоское лицо пустыни. Лишь кое-где барханы-волны немного сглаживались, и тогда на них были видны подобно серой спутанной сетке заросли саксаула. Оазисов не попадалось.

— Ну зачем сюда лететь этой чертовой саранче? Ей же здесь поживиться нечем, — сказал Родион Павлович. — Давай, Виктор, еще километров пятьдесят пройдем — и обратно… К тому же не нравится мне вон то… Да посмотри ты направо!

Я взглянул на юг. Желто-серая дымчатая полоса над горизонтом как бы вспухла и теперь довольно высоко висела над краем земли. Точно огромный пожар бушевал где-то далеко-далеко.

— Что это, как ты думаешь? — спросил я.

— А кто его знает… Одно скажу: погодка меняется… Ветер усилился, бьет в правый борт. Видишь, как сносит с курса?

И вдруг впереди сквозь мерцающий круг пропеллера я увидел нечто странное — темную на желтом фоне барханных песков продолговатую тень. Родион Павлович тоже заметил ее.

— Что-то там есть! — крикнул он. — Вроде оазиса…

Действительно, вскоре мы оказались над неширокой, протянувшейся в меридиональном направлении плоской долиной. По своим очертаниям она была похожа на лист ивы. Сжатая барханами, она казалась живой в этом царстве мертвого песка. Редкие по окраинам, густые к центру, зеленели кустарники и травы. В нескольких местах среди седоватой зелени камышей поблескивала вода!

Попов «заложил» вираж, самолет снизился и пошел над долинкой. С небольшой высоты стали ясно видны и заросли, и луговины, и небольшие зеркальца воды. Какие-то птицы взлетали и метались, суетясь. Два джейрана стремительно помчались в сторону песков…

Жизнь, жизнь была здесь настоящей, полнокровной. Но ни следа человека.

Внимательно осматривая растительность, я нигде не обнаружил характерных пятен саранчовых «кулиг». Не было видно и съеденных участков камыша и кустарника.

— Здесь как будто чисто, — сказал я Родиону Павловичу. — Облетать долину еще раз не будем…

— Значит, домой, — ответил он.

Но в нескольких километрах за этим оазисом мы увидели другой, точно такой же, потом третий, четвертый поменьше. Конечно же, мы их обследовали.

— Давай все же домой, Виктор, — сказал тревожно Попов. — Ты видишь, что творится?

Я оглянулся, и мне стало не по себе: солнце висело в какой-то желтой мути.

— Песчаная буря! — воскликнул я.

— Видно, так. Черт бы побрал проклятую саранчу, — в сердцах выругался Попов и резко сменил курс.

Через полчаса солнце вообще исчезло. Сквозь ровный, привычный шум мотора теперь прорывался свист ветра в расчалках и шуршание мелких песчинок, струившихся по плоскостям крыльев, но фюзеляжу. Вокруг все было желто-серым, однотонным, беспросветным. Лишь иногда под крылом проглядывали дымившиеся гребни барханов.

Мы шли почти на бреющем полете. Наш Р-5 бросало из стороны в сторону. Ветер усилился до штормового.

— Смотри внимательнее. Как бы нам не пропереть через реку в Каракумы. Тогда амба.

Я как можно больше высунулся из кабины, чтобы лучше видеть землю. Впрочем, не землю, а клубившийся, струившийся песок… Вдруг мне показалось, что он почему-то потемнел. Затем снова обрел тот же монотонно серо-желтый цвет. Я оглянулся и увидел, как говорят, косым зрением глянцевитые взблески коричневой воды.

— Мы прошли Амударью, — заорал я. — Давай поворачивай.

Попов развернулся на сто восемьдесят градусов и еще больше снизился. Да, это была река. С пяти-шести метров потерять ее было невозможно, и мы полетели над мелкой речной рябью на юг.

— Мост скоро. Смотри его-то не прозевай!

Мост мы увидели одновременно метрах в ста перед носом самолета. Попов сделал горку, «перепрыгнул» через него и плюхнулся на аэродром.

Через двое суток из штаба «Чусара» пришла телеграмма — ответ на наш доклад об обнаруженных в Кызылкуме оазисах. Нам предлагалось «не рисковать больше самолетом» и направить туда «наземную группу для проверки предположения, что саранчи в этих оазисах нет».

Приказ есть приказ. Пришлось его выполнять, хотя не очень-то улыбалось провести несколько дней в безводных песках «адам крылган».

Чарджоуский штаб по борьбе с саранчой поручил агроному Хаджибаеву, хорошо знавшему пустыню, возглавить небольшую экспедицию. В ее состав помимо меня вошел и специалист-энтомолог. На большой плоскодонной лодке с тракторным двигателем, который вращал два колеса с широкими лопастями, мы спустились вниз по Амударье до районного центра Дейнау. Местные власти помогли Хаджибаеву нанять пять верблюдов и несколько ишаков, пригласить трех погонщиков и закупить продовольствие и корм для животных на неделю.

И вот, переправившись через реку, ранним утром мы вышли в поход. Вскоре наш небольшой караван вступил в царство сыпучих песков — многометровые неподвижные волны барханов и мутное голубое небо над ними. Ни деревца, ни кустика. Кивая головами, верблюды спокойно месили песок, поднимаясь на крутые подветренные склоны барханов и спускаясь затем по испещренным мелкой рябью пологим наветренным. Вверх — вниз, вверх — вниз… Ишакам было труднее: их копытца глубже тонули в песке. Но и эти животные семенили бодро, поднимая тонкую пыль.

Когда солнце поднялось, стало нестерпимо жарко. На горизонте в колеблющихся струях раскаленного воздуха замерцали миражи — голубые озера, причудливые горы, купы деревьев… Хаджи-баев приказал остановиться на отдых.

Я лег под гребнем бархана, глотнул немного воды. Она была уже теплой и не утолила жажды. Но много пить в таком походе днем нельзя. Надо терпеть до вечера.

Я лежал и думал о том, какие огромные пространства земли на нашей планете заняты пустынями. Сахара больше Европы. Каракумы и Кызылкум больше половины Европейской части нашей страны. А еще есть Гоби, Калахари, огромные пустыни Австралии… Вероятно, я задремал, потому, что не заметил, как ко мне подошел Хаджибаев…

— Трудно? — спросил он.

— Терпеть можно, — улыбнулся я в ответ.

— Мы прошли километров пятнадцать, — продолжал Хаджибаев. — До ночи пройдем еще не более десяти. Стало быть, до ваших оазисов трое суток пути, как я и рассчитывал. До них ведь семьдесят — восемьдесят километров?

— Да, мы летели около получаса.

— Если вы ошиблись и через трое суток наш караван не выйдет к оазисам, вернемся, — сказал Хаджибаев. — Пусть ваше открытие потом проверяют специалисты-географы, — он усмехнулся. — Двинемся отсюда в шестнадцать.

…О путешествиях в пустыне рассказывалось много. Поэтому я не буду детально описывать нашу экспедицию в пески «адам крылган». Скажу только, что продолжалась она восемь дней, что добрались мы до зеленых долинок, увиденных Родионом Павловичем Поповым и мною. Обратный путь был тяжек и для людей, и особенно для вьючных животных, хотя шли они налегке. Саранчи в долинках мы не обнаружили, но птиц, змей, ящериц и джейранов немало.

Откуда же взялась в сыпучих барханных песках вода и благодаря воде жизнь? Лишь вернувшись в Москву, я догадался об этом. Но сначала расскажу еще об одной истории.

ЭХО СТОЛЕТИЙ

Из Чарджоу наше звено вызвали в город Мары и поручили вести авиаразведку саранчовых «кулиг» в долине реки Мургаб.

Вечером в школу, где мы разместились, пришел московский профессор Николай Сергеевич Щербиновский — главный энтомолог республиканского штаба. Высокий, сухощавый, с немодной тогда округлой шкиперской бородой. Одетый в парусиновый костюм, в брезентовых сапогах и тропическом шлеме, с планшетом через плечо, он имел вид настоящего путешественника. Впрочем, Щербиновский и был таковым. Крупнейший специалист по насекомым-вредителям, он объездил Среднюю Азию и Закавказье, несколько раз побывал в Афганистане, Иране, Турции… О своих приключениях в труднодоступных районах, где он изучал гнездовья саранчовых, Николай Сергеевич рассказывал увлекательно. Может, именно его рассказы побудили меня — члена научного кружка биофака Московского университета — попроситься в 1927 году в опытную авиаэкспедицию но борьбе с азиатской саранчой в плавнях Сырдарьи.

Но на сей раз Щербиновский был немногословен. Сначала он расспросил нас о том, что мы видели в Восточной Туркмении, а потом сообщил о положении на «саранчовом фронте» во всей республике.

К концу августа борьба с залетевшими в Туркмению стаями шистоцерки была уже в основном закончена. Большого урона посевам и садам налет не принес. Победили организованность, широкое участие населения.

— Теперь, — сказал в заключение Щербиновский, — очень важно найти не обнаруженные еще стаи в малонаселенных местах, потому что скоро шистоцерка начнет откладывать яйца. Ваша задача — осмотреть окраины Мургабского оазиса, от Каракумов до афганской границы. Начинайте полеты с завтрашнего утра. На одной из машин полечу наблюдателем я сам.

Когда мы наутро шагали на аэродром, улицы города были еще пустынны. За последними домиками окраины открылось поле, поросшее чахлой полынью. Серая, растрескавшаяся земля то тут, то там скрывалась под песчаными наносами. Они длинными плоскими языками тянулись с северо-востока. Пустыня наступала оттуда. Рогатые ящерицы, выползшие погреться, при нашем приближении, мелко задрожав, скрывались в песке. На этом поле и стояли два наших Р-5.

Щербиновский шел молча. Потом показал рукой на коричнево-желтые холмики в двух-трех километрах от аэродрома. Они четко выделялись на фоне песчаного разлива.

— Развалины древнего Мерва, — сказал он. — Здесь был огромный город. Может быть, самый крупный во всей Средней Азии. Важнейший торговый центр. Почти миллион жителей. А вокруг были плодородные поля. Чингис-хан взял город и отдал его на разграбление. Дома были сожжены, разрушены. Оросительные системы уничтожены. И сюда пришла пустыня.

Щербиновский помолчал немного и продолжал:

— И может быть, именно потому, что на Мургабе и по всей южной Туркмении вдоль горной системы Копетдага, на востоке — по Амударье и Кашкадарье, а в Узбекистане — по Зеравшану и Сырдарье столетия, нет, тысячелетия занимались земледелием и было много зелени, сюда и «привыкла» летать саранча из скудных флорой иранских и афганских нагорий. Каждое повое поколение ее инстинктивно «знало», где есть пища.

…Самолет, в котором летел Щербиновский, стартовал первым и взял курс на юг, к Иолотани. Мы с Родионом Павловичем Поповым получили задание облетать северную часть Мургабского оазиса.

Ранним утром панорама Земли с птичьего полета выглядит особенно рельефно. Косые лучи солнца выявляют тенями все неровности. Заметны даже кочки и бугорки, канавки и заросли кустарников.

И когда мы взлетели, я удивительно отчетливо увидел под крылом грандиозные руины древнего Мерва. Они занимали огромную площадь, окаймленную мощными стенами, во многих местах еще хорошо сохранившимися. Они образовывали правильный квадрат. Внутри него царил хаос развалин, полузасыпанных песком. Но в этом хаосе различались и некие организующие элементы. Можно было увидеть следы нескольких прямых улиц, идущих, очевидно, от ворот в стенах, площади, остатки больших зданий.

— Да, город был не маленьким! — воскликнул Попов, когда мы сделали над развалинами круг. — А вон там, посмотри, еще есть кое-что.

В нескольких километрах от древнего Мерва я увидел развалины другого древнего поселения. И вообще, вглядываясь в панораму Земли, я вдруг стал различать под ребристой поверхностью молодых, невысоких еще барханов то, что было здесь когда-то в далекие времена.

Легкой, но все же совершенно ясной синеватой тенью пересекали пространство давно уже сухие магистральные каналы древней оросительной системы. От них ниточками тянулись арыки, они покрывали зыбкой сеткой нескончаемые пески, под которыми были погребенные ими поля. Следы оросителей уходили далеко, к горизонту, в пустыню. То тут, то там тени выявляли неправильной формы холмики — развалины отдельных строений. Среди них попадались округлые бугорки, и я подумал, что это, наверное, засыпанные мусульманские надгробия — мазары, часто венчавшиеся куполами. Внизу лежала когда-то полная жизни долина. Об этом свидетельствовали тени от больших и малых неровностей. Это было эхо истории давно минувших столетий…

— Ты что, спишь, Виктор? — оторвал меня от дум Попов. — Смотри, вон на тех зарослях, по-моему, сидит эта чертовка саранча!

Погруженный в свои мысли, я и не заметил, как Попов развернул наш Р-5, и теперь самолет шел над окраинами оазиса. Внизу были небольшие болотца, заросшие камышом, а по их берегам заросли голубоватого кустарника — джиды. На одном болотце камыши были точно выжжены или выкошены пятнами. А на соседней зелени выделялись коричневатые потеки.

Попов снизился, сделал круг. Сомнений быть не могло. Здесь осела на кормежку стая шистоцерки. «Кулига» была небольшой, но сколько яиц могли отложить миллионы саранчуков этой стаи! Я отметил на карте местонахождение «кулиги» и крикнул Родиону Павловичу:

— Давай дальше!

К востоку от города Байрам-Али мы встретили еще несколько небольших «кулиг», но эти стаи были почти уже уничтожены отрядами местного населения.

Не нашел крупных скоплений вредителей и Щербиновский в южной части Мургабского оазиса. Тем не менее, уезжая, оп поручил нам совершить еще несколько разведывательных полетов.

Потом нас отозвали в Ашхабад, и еще несколько дней нам пришлось летать на разведку. Теперь уже наловчившись распознавать еле заметное «эхо истории», я везде наблюдал проплывающие под крылом нашего Р-5 тени-знаки, сигнализирующие, что под слоем песков погребены остатки древней цивилизации — селения и укрепления, дороги и оросительные системы, некогда плодородные ноля.

Помнится, накануне моего отъезда в Москву мы долго сидели с Родионом Павловичем Поповым возле нашей палатки на аэродроме. Говорили о том, о сем, больше, конечно, о далеком доме, но и вспоминали кое-что из экспедиционных былей.

Попов сказал тогда:

— Очень интересно рассматривать с воздуха, что было раньше на земле… Ты вот пописываешь в журналах. В «Вокруг света», «Всемирном следопыте». Наверное, уже задумал про эту чертову саранчу написать. А ты не о ней напиши. Напиши про то, что ты сам назвал «эхо столетий».

Слякотным осенним московским вечером вскоре после возвращения из солнечных краев я поехал в редакцию журнала «Всемирный следопыт».

Этот журнал пользовался большой любовью молодых читателей, да и не только молодых. Вокруг него группировались известные писатели, ученые, журналисты. Но все же большинство в авторском активе составляли начинающие литераторы и молодые научные работники, участники различных экспедиций и походов.

…В тот памятный для меня вечер 1929 года в редакции собралось мало народу. Знатных гостей не было, и это помогло мне. Я плохой рассказчик, и большая аудитория всегда меня сковывает.

Слушали меня внимательно. Я поведал о нашем полете в пустыню «адам крылган», о затерянных в ее песках оазисах, о том, что я обнаружил «эхо истории» в районе Мары…

— Мм-да… Все это занятно. А каким образом появились в пустыне оазисы? — спросил редактор, когда я закончил свое не очень складное повествование.

— Это объяснимо… Нужна карта Средней Азии.

На столе появился атлас. Все склонились над ним. Междуречье Амударьи и Сырдарьи к северу от железной дороги Ташкент — Чарджоу было закрашено однообразным желтым цветом. К тогу рельеф местности был иной. По направлению к Бухаре тянулась из Ферганской долины, рождаясь в Гиссарском горном хребте, голубая ниточка реки Зеравшан. Возле Бухары она делилась на несколько веточек и далее обрывалась.

— Вот здесь Зеравшан кончается. Его воды разбирают на орошение… Но думается мне, что часть их просачивается через пески и там, в пустыне, вновь появляется и дает жизнь… — высказал я свое предположение. — В общем в этих песках могила Зеравшана, или, если перевести это название на русский, «раздавателя золота».

— Занятно, занятно, — попыхтел папиросой редактор. — «Могила Зеравшана», «раздавателя золота». Неплохое название для приключенческой повести, и это «эхо столетий» — занятный материал. Может быть, одно из самых важных качеств литератора — уметь вовремя разглядеть в подобном материале жемчужное зерно и использовать его с толком.

Мне в то время было двадцать два. Писал я от случая к случаю. Меня увлекал ветер дальних странствий, непреодолимое желание как можно больше увидеть в мире… И я не написал повести «Могила Зеравшана», хотя и придумал, пожалуй, интересный и оригинальный сюжет. Весной я начал готовиться к новой авиационной экспедиции в степи Азербайджана, меня назначили ее начальником.

Не написал я ничего и на тему «эхо истории».

Через много лет геологи, исследуя Кызылкум, установили, что действительно оазисы в южной части пустыни порождены водами Зеравшана. Оказалось, что эта река продолжала свое течение под барханами, далеко к северу. Но этого мало. В доисторические времена она размывала месторождения золота, и в ее аллювиальных отложениях это золото было найдено…

Видимо, и названа река была по этой причине Зеравшаном — «раздавателем золота», подлинного золота, а не метафорического — жизненной влаги для полей, как полагал я. В эпоху Хорезмского царства золото в пустыне добывали. Потом прииски были заброшены и забыты. А может быть, властители Хорезма сознательно так засекретили их, что никто в последующие столетия до золота добраться не смог? Теперь там, в южных Кызылкумах, нашли еще нефть и газ.

Не менее важным было бы своевременно опубликовать рассказ о том, что с воздуха можно обнаружить на земле следы давней деятельности человека. Правда, еще в начале 20-х годов летчики в Румынии заинтересовались грядой холмов, которые оказались остатками крепостного вала, построенного по приказу римского императора Траяна для защиты от воинственных кочевников, а иранский летчик открыл древнюю караванную дорогу в пустыне, ведущую к развалинам поселения. Но «воздушная археология» родилась гораздо позже.

В нашей стране самолет для обнаружения «эха истории» использовал археолог С. П. Толстов в первые послевоенные годы.

Наблюдения с воздуха и аэрофотосъемка дали ему возможность открыть более двухсот городов и поселений в районе бывшего Хорезмского царства — в пустынях Каракумы и Кызылкумы, по долинам Амударьи и Сырдарьи!

И посейчас самолет помогает нашим и зарубежным археологам делать интереснейшие открытия.

…Нет, совсем не для того, чтобы заявить о каком-то своем приоритете написал я этот очерк. Просто хотелось еще раз напомнить: если найдено что-то интересное в любой отрасли знания, нельзя проходить мимо. Надо подумать, поговорить со сведущими людьми, почитать об этом кое-что. Вот тогда и открытий, вероятно, будет намного больше!

Об авторе

Сытин Виктор Александрович. Родился в 1907 году в Калуге. Член Союза писателей СССР с 1941 года, заслуженный работник культуры РСФСР, ветеран Великой Отечественной войны. Учился в Московском государственном университете. Долгое время работал в гражданской авиации, был (в 1934–1937 годах) заместителем председателя Стратосферного комитета Осоавиахима СССР. В послевоенные годы работал в редакциях газет, на радио, в кино. Много путешествовал по родной стране и посетил более тридцати стран Азии, Африки, Латинской Америки и Европы. Автор двадцати книг, в том числе очерковых («Путешествия», «Париж — город разный») и научно-фантастической повести «Победители вечных бурь», а также рассказов и очерков в ряде журналов и газет. В настоящее время главный редактор альманаха «Киносценарии». В нашем ежегоднике выступает впервые.

В самом сердце Центральной Азии лежит Монгольская Народная Республика, территория которой составляет 1 565 тыс. км². По площади она занимает пятое место среди стран Азиатского континента.

Монголия расположена на тех же широтах, что Крым и Украина. Но ее по преимуществу горный рельеф, удаленность от морей и океанов сказываются на климате. Здесь суровая, длящаяся полгода зима, короткое засушливое лето. Впрочем, суровость климата сравнительно легко переносится населением, так как зимние морозы и летний зной смягчаются большой, хотя и нечрезмерной, сухостью воздуха.

Н. М. Пржевальский, сто лет назад одним из первых европейцев пересекший Монголию в разных направлениях, в своем классическом географическом труде «Монголия и страна тангутов» (1875) оставил нам довольно поэтическое и выразительное описание пейзажа и рельефа страны: «…сибирский характер местности с ее горами, лесами и обильным орошением оканчивается возле Урги (Улан-Батор), и отсюда к югу является уже чисто монгольская природа. Безграничная степь, то слегка волнистая, то прорезанная грядами скалистых холмов, убегает в синеющую, неясную даль горизонта и нигде не нарушает своего однообразного характера. То там, то здесь пасутся многочисленные стада и встречаются довольно часто юрты монголов, особенно вблизи дороги. Последняя так хороша, что по ней можно удобно ехать даже в тарантасе. Собственно Гоби еще не началась, и переходом к ней служит описываемая степная полоса с почвою глинисто-песчаною, покрытою прекрасною травою. Эта полоса тянется от Урги к юго-западу, по калганской дороге, верст на двести, и затем незаметно переходит в бескрайние равнины собственно Гоби».

За минувшие полвека политико-социальные и экономические перемены, происшедшие в Монголии, несколько изменили даже этот хрестоматийный монгольский ландшафт, запечатленный великим путешественником. Народная революция под руководством испытанного вождя монголов Д. Сухэ-Батора, поддержанная молодой Советской Россией, завершилась в 1924 году победой трудового народа над господством лам и феодалов, провозглашением Монгольской Народной Республики.

И сегодня «однообразный характер» бескрайней монгольской степи во многих местах «нарушен» линиями высоковольтных передач, башнями телецентров, заводскими трубами, стальной колеей Трансмонгольской магистрали, связывающей МНР с другими странами социалистического содружества Европы и Азии, и в первую очередь с Советским Союзом.

Отходит в прошлое и другой неизменный элемент этого традиционного пейзажа — монгольская юрта. Население Монголии, насчитывающее свыше 1,5 млн. человек, переходит к оседлому образу жизни, обосновываясь в городах, промышленных центрах. Из года в год в стране растет рабочий класс, увеличиваются ряды технической, научной, творческой интеллигенции, ведь Монголия уже не прежняя отсталая аграрная страна. И хотя основой народного хозяйства республики остается животноводство, в ее бескрайних степях теперь не только «пасутся многочисленные стада». Здесь все успешнее развивается земледелие. Объединившиеся в кооперативные хозяйства араты (крестьяне) успешно ведут в последние годы и освоение целинных земель. Теперь в Монголии под пашней свыше 760 тыс. гектаров. Хлеб, который недавно ввозился сюда, теперь поступает и на экспорт. А главное — в Монголии развивается многообразная промышленность. Валовое производство ее в сравнении с 1940 годом возросло более чем в 12 раз.

И закономерно поэтому, что на смену юрте в городах и индустриальных центрах страны, таких, как, например, первенец социалистической стройки МНР промышленный комплекс Дарханс появляются современные жилые здания, фабричные постройки, дворцы культуры, школы, больницы…

Предлагаемый фотоочерк, не претендуя на полноту, даст определенное представление о современном облике этой дружественной нам страны.

Бывают люди, один вид которых вызывает неприязнь, хотя и трудно иной раз объяснить, чем это вызвано. Однако в арктических экспедициях добрые отношения просто необходимы. Мало ли в Заполярье побывало совершенно беспомощных горе-геологов, которым буквально приходилось нос утирать? И ничего. Утирали. Даже умилялись их беспомощности.

Но к Топляку, или, как он себя отрекомендовал, Александру Аскольдовичу, доброжелательно относиться было трудно. Нина стала называть новоприбывшего как-то подчеркнуто официально — по фамилии, а Игорь ограничивался безликими местоимениями.

Их было трое в глубине горных отрогов Шпицбергена, в самом сердце массива Чернышова. Двое бывалых волков-геологов, которых, как говорится, ноги кормят, а теперь появился еще и этот спец, столичная штучка, не подходивший ни под одну из привычных категорий.

Обычные гости геолого-разведывательных экспедиций — студенты-старшекурсники, которых на все лето отправляют в тундру, тайгу или пустыню. Немалая их часть, знакомая ранее с трудом геологов только по модным песенкам, отсеивается в первый же месяц. Иные держатся до поры до времени, чтобы потом на белом коне возвратиться в столицу. Попадаются горемыки, сбежавшие от прелестей семейной жизни. Есть даже простаки, алчущие вдали от цивилизации познать истину.

Нет, ни под одну категорию из этих неудавшихся геологов Топляк не подходил. Нина с раздражением посматривала на его полную фигуру. Топляк был рослым, массивным человеком, однако в силе уступал даже Нине, ибо был откормлен, а не мускулист. Лицо у него было холеное, розовое, с тонкой кожей и здоровым румянцем. Сразу становилось ясно, что в столице его питание было сбалансировано витаминами и калориями.

Избушку Топляк покидал редко, предоставляя снимать показания приборов своим бывалым полярным спутникам.

Однажды, когда все трое сидели возле жарко натопленной печки, Игорь не выдержал и спросил, стараясь, чтобы его голос не звучал слишком недоброжелательно:

— А все-таки, что вас сюда занесло?

Топляк самодовольно откинулся на скамье, сощурился:

— На откровенный вопрос отвечу откровенно. Мне нужно собрать материал для диссертации.

Игорь и Нина переглянулись. Такие типы тоже попадались. Высидев в Заполярье положенный срок, они фотографировались на память и с облегчением отбывали обратно. С собой увозили только роскошные «геологические» бороды, а материалы для диссертаций предпочитали добывать в более уютном месте.

— Профессия геолога, — продолжал Топляк наставительно, — отмирающая профессия. Через десять-пятнадцать лет один оператор с дюжиной приборов сделает больше, чем тысяча нынешних геологов. Ему даже не понадобится выходить из кабинета. Мы ведь живем в век искусственных спутников Земли.

— А вам очень не хотелось выходить из кабинета? — спросила Нина холодным тоном.

Топляк заколебался. Было видно, что он подыскивает что-нибудь такое, чтобы поднять свою репутацию в глазах красивой девушки, но самомнение все же взяло верх.

— Да! — сказал он сердито. — Мне очень не хотелось покидать кабинет!

Нина улыбнулась, многозначительно взглянула на Игоря. Дескать, этот «герой» даже не маскируется: стоит ли притворяться перед серыми неудачниками, которые не смогли устроиться в теплом местечке? Зато по возвращении явно начнет вздыхать перед сентиментальными дамами, повествуя о «горьком дыме костра и о суровой мужской дружбе на краю земли…».

Игорь пожал плечами, оделся и вышел. Топляк поджал ноги — по полу пробежала от двери струя холодного воздуха — и заговорил, обращаясь к Нине:

— Романтичной профессии геолога приходит конец. Ушли же в прошлое бурлаки, извозчики, трубочисты.

Ответом ему было ледяное молчание. Нина притворилась, что не слышит. Это было весьма оскорбительно, ибо Топляк сидел в двух метрах и разглагольствовал, по своему обыкновению, очень громко, словно выступал на многолюдном митинге.

Нина в этот момент лишь радовалась, что ей не придется работать с таким человеком. Они с Игорем по заданию Института геологии Арктики отбирали образцы пород, а Топляк изучал возможности поселения древних поморов в западной части острова. По его словам, это имело немалую научную ценность, но геологи к подобным уверениям относились прохладно. Чего не сделаешь ради диссертации!

Гулко хлопнула дверь. Вошел Игорь, посмотрел исподлобья на Топляка, улыбнулся Нине и сказал, с трудом разжимая побелевшие на морозе губы:

— По-моему, ящики с консервами и полиэтиленовые мешки с прочим продовольствием находятся в очень неудобном месте. Вы так не считаете? Трижды в день приходится ходить бог знает куда. Надо бы перетащить все это поближе к домику.

Нина резво вскочила на ноги.

— Давайте! — И вопросительно посмотрела на Топляка. — А вы, Александр Аскольдович?

Тот кисло скривился, но поднялся. Он тоже питался не одной духовной пищей, так что пришлось подчиниться мнению большинства.

Втроем они нагрузили сани и поволокли к избушке. Идти было трудно, Топляк чертыхался про себя и проклинал Игоря. Чем так мучиться, лучше бы оставить продукты на прежнем месте. За ними ведь ходит только эта гордячка с профилем Антигоны, больше некому.

— Спуск, — предупредил Игорь, — осторожнее!

Они взобрались на горку, теперь сани стремились вниз. Приходилось изо всех сил удерживать их. В одном месте Топляк оторвался на мгновение от поручней, чтобы обойти зеленоватую глыбу льда, затем хотел было опять схватиться за них, но было уже поздно…

Игорь и Нина вдвоем попытались удержать тяжело нагруженные сани, но на беду там оказался слишком крутой спуск. Сани вырвались из рук, взвихрили снежную пыль и помчались вниз, задорно подпрыгивая на застругах. Игорь ринулся за ними. Сани мчались прямо к избушке, но на полдороге их поджидала расщелина в толще материкового льда. Сани последний раз подпрыгнули и…

Игорь подбежал к краю расщелины. Все еще не веря в случившееся, напряженно всматривался в зеленоватую мглу пропасти. Нина подошла с самым горестным видом. Она знала, что заглядывать в подобные разломы все равно что в Тартар. Дна не увидишь.

Виноватой походкой подошел Топляк. Втроем они еще долго прислушивались, как в трещине громыхали отколовшиеся при падении саней куски льда.

— Так-с, — сказал Игорь мрачным тоном. — Продовольствие на пути к преисподней. Проблема его перевозки, таким образом, отпала. Я имею в виду, что следующую партию, сбросят поближе, пойду радировать.

Он повернулся и пошел к избушке. Нина чуть погодя тронулась следом, а Топляк сдвинулся с места лишь тогда, когда геологи скрылись за дверью.

Нина напряженно следила за тем, как Игорь вытаскивал рацию, настраивал. Наконец не выдержала:

— Игорь, может, отложим до завтра? Стыдно признаваться. Ведь погубили продовольствие глупейшим образом.

— А завтра не придется признаваться? — спросил Игорь хмуро.

Тихо скрипнула дверь. Топляк вошел осторожно, словно в комнату тяжелобольного. Нина бросила на него неприязненный взгляд.

— Придется признаваться и завтра… Но мы все-таки кое-что успеем сделать. И с вертолетом отправим образцы. На ужин хватит концентратов; я в прошлый раз взяла с запасом; оставим немного и на завтрак. Утречком сделаем рейд к гребню, возьмем, образцы выступающих коренных пород. Это, конечно, не будет нам оправданием, но как-то легче, когда работа сделана…

Игорь помедлил, потом осторожно зачехлил рацию. Нина разделила концентраты на две неравные части: большую отложила на завтрак, а из меньшей принялась готовить скудный ужин.

Утром, когда они готовились выступить, неожиданно послышался голос Топляка:

— Я с вами пойду.

— С какой это стати? — Нина от неожиданности не нашла более едкой реплики.

— Буду помогать.

— Вряд ли от вас будет толк, — сказал Игорь напрямик.

— Будет, — ответил Топляк. К нему постепенно возвращалась прежняя самоуверенность. — Вы там начнете прыгать с места на место, отбивая осколки породы, а я буду собирать их в рюкзак.

Игорь поразмыслил, потом сказал неохотно:

— Ладно. Пусть так.

А про себя мысленно добавил: «С паршивой овцы хоть шерсти клок».

Выступили, обвязавшись страховочной веревкой. Геологи взяли темп, способный загнать и скаковую лошадь. Топляку казалось, что это делалось специально для того, чтобы постоянно дергать за веревку, демонстративно оглядываться и бросать взгляды, означавшие: «Навязался же ты на нашу голову!» Потом геологи переглядывались и несколько минут брели, подчеркнуто медленно волоча по-стариковски ноги. Но спустя несколько минут опять начиналась адская гонка через льды и торосы.

Топляк давно бы уже вернулся в избушку, но боялся насмешек. В последнее время красивая геологиня все больше занимала его мысли, и он чувствовал, что она знает об этом. Возможно, ситуация была ясна и Игорю, в котором Топляк не без оснований подозревал соперника.

Он ощущал, что скорее скользит по льду, чем идет. Стали видны горы древнего Груманта, но ничего не было видно из-за застилавшего глаза соленого пота. Приходилось снимать очки, протирать стекла. В такие минуты веревка натягивалась как струна, чуть не перерезая его пополам. Нина оглядывалась с самым брезгливым видом: «Господи, сидел бы дома, если не умеет перебирать ногами с нужной скоростью!»

— Внимание! — услышал Топляк голос Игоря, который остановился перед трещиной, очень похожей на ту, куда свалились сани.

Игорь сделал короткий разбег и прыгнул. Перелетел через черный провал и приземлился на той стороне.

— Теперь ты!. — крикнул он Нине. — А вы, Александр Аскольдович, страхуйте ее.

Нина легко, почти без разбега перепорхнула через трещину. Геологи подтянули веревку и выжидающе посмотрели на Топляка.

«Перепрыгну, — подумал Топляк. — А нет — вытащат. Веревка и слона выдержит».

Он разбежался изо всех сил и прыгнул… На лету заглянул в провал. Батюшки! Совершенно отвесные стены уходили в черную бездну, куда не добирался и солнечный луч. А если свалиться?

Топляк перепрыгнул с немалым запасом— трещина была не более двух метров шириной, — но не удержался на льду. Тусклое небо и зернистый снег разом поменялись местами. Он больно ударился затылком. Но веревка сразу натянулась.

— Пошли! — раздался, как из другого мира, голос Игоря. — За два часа нужно добраться.

— Конечно! — прозвенел голос девушки. — Нужно поднажать!

Топляк с трудом поднялся на ноги. Руки у него дрожали, во всем теле он чувствовал слабость. Адски болел затылок.

— А мы и поднажмем! — заявил Игорь с энтузиазмом. — Правда, Александр Аскольдович? А то плетемся, как черепахи.

«Почему снег розовый, — думал Топляк. — И крапинки… Или это в глазах пляшут звездочки! На голове явно вздулась шишка».

— Да, — сказал он, поднимаясь, — надо поднажать. Прибавьте шаг. А то и в самом деле не успеете…

Он отстегнул от пояса веревку.

— А как же вы? — спросил Игорь с облегчением.

— Мне гребень не так уж и нужен. Сделаю снимки здесь. Не волнуйтесь, мы ушли недалеко от избушки. На таком расстоянии от жилья можно ходить и в одиночку.

— Ну, если так… — сказал Игорь и принялся сматывать веревку.

Нина, опершись о его плечо, смотрела на Топляка с оскорбительной жалостью. Этого он не мог вынести. Круто повернулся, шагнул и прыгнул через злополучную трещину. Но в момент толчка нога скользнула по льду, и прыжок получился неуверенным. Он не долетел всего нескольких сантиметров до противоположного края трещины, но успел судорожно ухватиться за ледяной выступ. Он повис на одних пальцах и с отчаянием почувствовал, как они медленно разжимаются. Нужно было подтянуться на руках и вылезти на ледяную кромку, но… Топляк не мог это сделать.

Нина с ужасом увидела, как он сползает вниз. Игорь рванулся к нему, и в этот момент Топляк повис над пропастью на одной руке.

«Падает», — мелькнула у Игоря мысль. Захотелось закрыть глаза, чтобы не видеть этого. Вдруг Топляк извернулся, диким звериным движением вскинул вторую руку и ухватился за край. Легко, одним движением закинул тело наверх, словно его подкинули тугой пружиной.

Изумленная Нина растерянно смотрела, как он встал, расправил плечи и, стоя на самом краю пропасти, спокойно заглянул в бездну. Потом поднял голову, выжидающе посмотрел на Игоря.

— Пронесло… — радостно выдохнул тот и, с разбегу перепрыгнув трещину, бросился к нему, что-то крича взволнованно и размахивая руками. Нина опомнилась и тоже понеслась к Топляку. Но, подбежав, словно в каменную стену, уперлась в странно-напряженный его взгляд. И лицо у него стало иным. Будто кто-то другой поселился в его теле и управлял им по-своему.

Жесткое, будто вырубленное из камня лицо. Грозно сдвинутые брови, плотно сжатый волевой рот, властная посадка головы, уверенный разворот могучих плеч, длинные мускулистые руки, величавая осанка…

— Пронесло… — повторила она вслед за Игорем и вдруг ощутила какую-то слабость.

— Пронесло? — переспросил Топляк. Голос у него почему-то оказался звучным и звонким, словно боевой рог. — Вдруг очутиться на краю пропасти, вдали от боевых другов, от своей ладьи и это называется — пронесло? Не знаю, кто вы: люди или духи острова Груманта, но отдаю себя на вашу милость. Я — Александр, сын Добрыни. Вольный купец славного града Новгорода.

— Что-что? — переспросил изумленный Игорь.

— Александр, сын Добрыни! Промышляю на этом острове меха дивные. Обменяю потом у фризов на злато и ворочусь в отчий край. Довольно уж воевать с ромеями, сражаться в Арапии, жечь города в южных странах. Но я, где бы ни был, всюду чтил местных духов и приносил им надлежащие жертвы!

У Нины пополз холодок по спине. Страшное подозрение перешло в уверенность. Это не их Александр! Разве тот сумел бы подтянуться на одной руке? Заглянуть в пропасть?

Стоявший перед ними человек выглядел настороженным, готовым ко всяким неожиданностям, но непохоже было, чтобы он потерял присутствие духа.

— Саша, — сказал Игорь необычайно ласково, — ты перепугался; все понятно. Но голову терять не стоит. Пойдем в дом.

И странный человек пошел с ними.

— Так, — сказал он, после того как Игорь закончил печальный рассказ о потере продовольствия, — значит мое испытание состоит в том, чтобы добыть пропитание. Так бы сразу и сказали! И тогда вы отпустите меня. Ведь над человеком, выполнившим условие, никакие чары не властны!

Он сидел в их избушке, протянув ноги к пропановой горелке. Красные блики играли на неподвижном лице, скользили по сомкнутым челюстям. Это был другой, незнакомый человек, и Нина с ужасом думала, в какой момент он подменил их столичного геолога. Перед ней всплыло искаженное мукой лицо Топляка, висящего на одной руке над пропастью.

Она тряхнула головой — страшное видение исчезло.

— Я добуду вам пропитание! — сказал странный человек твердо.

В следующий миг он был уже на ногах. Нина не успела и глазом моргнуть. Только что сидел подле огня, расслабив мышцы и полузакрыв глаза, теперь стоит натянутый, как струна, с горящими глазами и напряженными мускулами сильного тела.

— Ждите!

И он исчез за дверью. Послышался скрип снега, и все стихло. Только несколько залетевших в избушку снежинок быстро превращались в блестящие капельки.

— Шок, — сказал Игорь, глядя вслед ушедшему. — А его лечат также шоком. Дам по башке — сразу придет в себя.

— По башке? — переспросила Нина тихо. — Попытайся… Игорь снова посмотрел на дверь и внезапно зябко передернул плечами.

— Пойдем за ним, вдруг свалится куда-нибудь…

Странного человека они увидели возле одинокой скалы. Он яростно долбил мерзлую землю обломком лиственницы. Серебристые осколки льда вспыхивали нескончаемым фейерверком.

Он уже стоял в выбитой яме по колено, но с прежней энергией продолжал свою титаническую работу. Словно два сердца бились в могучем организме. Он рубил и рубил, периодически нагибался и выбрасывал наверх целыми пригоршнями мелкие осколки льда и снова рубил — яростно и упорно.

Вдруг примитивное кайло ударило о камень. Через несколько минут уже можно было различить его очертания. Огромный, плоский, не менее двадцати пудов весом.

Александр удвоил и без того бешеный ритм. С невероятной скоростью расчистил яму, тут же всадил свое орудие под выступ камня, ногой подтолкнул под рычаг булыжник поменьше и разом навалился на вагу всем телом.

Под ногами затрещала галька. Камень шелохнулся, начал подниматься. Игорь опомнился, суетливо спрыгнул в раскоп. Но его помощи уже не требовалось.

— Ба-атюшки!

Это ахнула Нина. Едва не упала от неожиданности. Камень отвалился в сторону, открывая глубокую нишу. Сначала Нина даже не поняла того, что увидела, просто удивилась. Какие-то темные тушки, просвечивающие сквозь бледно-сизый жир, аккуратные плитки льда с вмороженными кусками красного мяса. В угол втиснут куль, из которого зловеще высовываются наконечники древних копий!

Александр жадно рванул к себе куль. Так, вероятно, истомленный жаждой бедуин хватал кувшин с родниковой водой. Рогожа затрещала и рассыпалась.

И они увидели груду сверкающего оружия! Три великолепных меча с драгоценными камнями в рукоятках, копье, два щита с дорогими украшениями…

— Наконец-то! — Александр выхватил из груды самый длинный меч. — Наконец ты снова со мною, верный «Арап»! Теперь мы с тобой выстоим против ромеев и против норманнов!

Он любовно вертел в руке страшное оружие, гладил стальное жало, водил пальцем по затейливой вязи узора. Лицо его посветлело, суровая улыбка раздвинула каменные губы. Улыбался он широко и открыто, но рукоять меча удобно лежала в ладони, плечи были полуразвернуты, ноги стояли в боевой позиции, а левая рука в любой миг могла подхватить щит и укрыть им бок и левую сторону груди.

— Откуда это… все? — спросила Нина шопотом.

— Схованка прошлой зимовки. Здесь продукты, которые вам нужны. И оружие, которое мы отняли у викингов. И ларец с драгоценными камнями и златом.

Со скалы дохнул ветерок, белым тончайшим покрывалом слетели звездочки снежинок, осели ему на голову и плечи. Широкоплечий и могучий, с огромным мечом в руке, весь в серебряном инее, он сам казался загадочным духом полярного острова.

И в этот момент издали донесся запах свалявшейся шерсти и пота. Стойкий запах сильного и свирепого зверя, который никогда не скрывался от кого-либо и не считал нужным тщательно вылизывать шерсть и выкусывать ороговевшую кожу между пальцами.

— Медведь! — крикнул Игорь, задохнувшись. Он отпрыгнул и присел за большим камнем.

Из-за тороса выбежал гигантский белый медведь. Огромный зверь двигался легко, даже с какой-то грацией. Нина ахнула, хотела куда-нибудь спрятаться, скрыться, исчезнуть, но сзади нависала скала, голая и безмолвная.

Медведь, воплощение ужаса, поднялся на задние лапы, взревел, блеснул белоснежными клыками в двух шагах от Нины. Она бросила отчаянный взгляд на Александра.

Тот усмехнулся, молниеносно взмахнул мечом. Воздух со свистом прорезала сверкающая сталь— и страшный рев сменился хрипом. Чудовище в белой шкуре рухнуло. Снег быстро пропитывался горячей кровью.

— И это — пропитание, — сказал Александр.

Он потыкал мечом в снег, очищая его от крови. Пятнышко на рукояти заботливо стер рукавом.

— Я возьму с собой только свой меч, — сказал Александр, — и ларец. Вон там он стоит, в самой глубине. Это для Зарины.

При последних словах произошла удивительная метаморфоза. Чеканный голос вдруг стал обычным, стальные глаза глянули мягко, волевое лицо обрело беззащитное выражение.

— Кто эта Зарина? — спросила Нина.

Она все еще не пришла в себя от внезапного нападения зверя, но со стыдом почувствовала укоры ревности.

— Дочь наместника Святоруба, — ответил Александр тихо. — Ради нее я ходил с дружиной на Царьград, воевал в Арапии, странствовал по северным морям. Я ведь простой дружинник. Мог завоевать ее только воинскими подвигами и заморскими товарами. Немало привез из диковинных южных стран. Осталось добыть только редкие меха Севера. Я ведь был даже в варяжской дружине Эгиля! Славный витязь! Мы с ним раз поссорились: кто, мол, сильнее — Тор или Перун? Спасибо другам, помирили. Несказанной силы и храбрости человек, а уж бард — нет равных ему на белом свете! Один против десятка врагов рубится насмерть и тут же стихи складывает. Он и для меня сложил как-то раз вису:

Я с мечом кровавым И копьем звенящим Странствовал немало, Ворон мчался следом. Грозен натиск викингов. Пламя жгло жилища. В городских воротах Яростно я дрался.

А я вот не мастер лепить слова одно к одному. Мечом, другое дело, владею. А Эгиль и мечом и словом мог сразить намертво. Да что это вам рассказывать? Вы, духи, и так все знаете. Я выполнил ваш наказ. Верните меня к своим. Я готов.

Он шире расставил ноги, готовясь мгновенно перенестись сквозь пространство и предстать перед изумленными товарищами.

— Пойдем в избушку… — сказала Нина в растерянности. — Там… И прихвати с собой ларец. Этой… Зарине.

Помимо воли имя невесты Александра она произнесла неприязненно.

Геологи несли копья и большой кусок льда с вмороженным медвежьим мясом тысячелетней давности.

— Это занести внутрь? — спросил воин, указывая на ларец.

— Да, — сказала Нина, — и сам войди. Отдыхай.

— Я не устал, — ответил воин твердо, — и хочу к сотоварищам!

Нина растерялась. Что делать дальше? Игорь тоже недоумевал. Его мгновенная реакция и широкие плечи в подобной ситуации помочь не могли.

— Ляг поспи, — нашлась вдруг Нина. — Утро вечера мудренее!

Воин неожиданно согласился.

— Хорошо, — сказал он понимающе. — Я засну. А во сне вы и перенесете меня. Как я не сообразил сразу!

Он лег поверх спального мешка и почти мгновенно заснул. Глубокое ровное дыхание наполнило избушку. Он лежал на спине, раскинув могучие руки. Доверился им настолько, что заснул. Или человеку, выполнившему приказания духов, никакие чары и козни повредить не могут?

Игорь шумно вздохнул. Он положил в аптечку дрожащими руками большой шприц с прозрачной жидкостью.

— Я хотел было сделать укол морфия… Куда там! Ох и спит же!

Нина, как зачарованная, опустилась на колени и смотрела в суровое, мужественное лицо. Эти широко расставленные глаза, крутой лоб, острые скулы — все это видела раньше, но никогда его лицо не принимало такого выражения уверенного в себе воина! Воевал с византийцами, сражался в Персии, выходил на поединки с берсерками… Великий бард и не менее великий викинг Эгиль, сын Скаллагримма, посвятил ему вису как одному из лучших друзей…

Подошел Игорь и присел на корточки. Он тоже внимательно всматривался в лицо вольного купца-воина.

— Готов поверить в переселение душ, — сказал наконец, — в петлю времени, в чертовщину. Даже в то, что мы спятили. Но это нс Топляк!

Нина кивнула.

— Я уже знаю, в чем дело, — продолжал Игорь. — Его предки были поморами и посетили этот остров. И вот в минуту смертельной опасности организм мобилизовал все резервы. Жить! Во что бы то ни стало! Наша каракатица спастись не могла. В такой ситуации это под силу только мужественному человеку. И организм высвободил генетическую информацию о предках. Так перестал существовать Топляк и появился Александр, сын Добрыни. Но кто бы мог подумать, что уже в те времена смельчаки побывали на Шпицбергене!

Нина опять кивнула. Она не могла оторвать взгляда от запрокинутой головы гостя.

И тут Игорь опустил ее с небес на землю.

— Хорошо, все необычное мы объяснили. Продуктами и даже свежей медвежатиной обеспечены. Что делась, когда проснется? Придется радировать, пусть пришлют за ним вертолет.

Стрелки часов отсчитывали секунды, минуты, те слагались в часы, приближалось утро, но ничего лучшего придумать не удавалось.

Игорь вытащил рацию и принялся настраивать. Вдруг Нина тихонько окликнула его и указала взглядом на спящего.

Александр сладко чмокнул во сне, зябко подтянул колени, попытался свернуться клубочком. Откуда-то, вероятно, дуло: он обиженно сопел и старался втянуть голову в плечи. Мышцы лица расслабились, оно стало рыхлым и очень знакомым.

— Саша, — позвала Нина, все еще не веря.

Александр засопел сильнее, просыпаясь, разлепил с трудом один глаз, увидел двух насторожившихся геологов. И вдруг опять произошла метаморфоза. Лицо Топляка неуловимо изменилось. Перед ними снова был воин, собранный, мужественный. Сквозь расстегнутый ворот рубашки виднелась мускулистая грудь. Нина зачарованно смотрела в глаза Александра. Она впервые рассмотрела их как следует: чуть удивленные, того пронзительно сине-зеленого цвета, который напоминает морскую волну. Ей показалось, что от него пахнет морем и ветром.

Александр скупо улыбнулся, показав белые и острые, как у волка, зубы и сказал:

— Собирайтесь. Опять пойдем к гребню. И поведу вас я.

Его голос снова звучал как боевой рог — сильный, хрипловатый, зовущий в бой.

Александр еще не видел стоящий в углу сверкающий меч конунга и таинственно мерцающий драгоценный греческий щит. Не видел и ларца с драгоценностями, глядя на который Нина чувствовала, что до конца жизни будет ревновать Топляка к неведомой Зарине.

Об авторе

Никитин Юрий Александрович. Родился в 1939 году в Харькове. Имеет среднее образование. Работает литейщиком на заводе алюминиево-бронзовых сплавов. Автор сборника научно-фантастических рассказов «Человек, изменивший мир» («Молодая гвардия», 1973) и ряда фантастических новелл, опубликованных в журналах. В нашем ежегоднике выступает впервые. Заканчивает работу над новой книгой научно-фантастических рассказов.

Контролеры возвращались ни с чем. Глазки индикаторов слепо смотрели с пульта, — значит, автоматические системы тоже не обнаружили ничего недозволенного.

Можно было отправлять корабль.

Протянуть руку к зеленой кнопке, нажать ее — и у старшего дежурного шестого шлюза загорится шаблонная надпись: «Таможенная служба возражений против отплытия не имеет». Но нажимать на зеленую кнопку не хотелось. Что-то все время мешало…

Это «что-то» имело вполне определенное, хотя и трудно определяемое содержание: мимолетный косой взгляд матроса, заговорщицкий жест, какая-нибудь мелочь в документах…

Но в данном случае ничего такого не было. Контролеры отметили только, что запас уранового топлива на «Марии-Луизе» вдвое превышает норму.

«Может быть, дело именно в этом, — подумал Георг. — Такой запас легко оговорить в документах, чтобы сейчас не терять зря времени. Но его не оговорили. И это путешествие к Байкалу… Зачем оно им понадобилось? Неужто «полюбоваться красотами»? А если и впрямь это единственная причина?..»

Часы тикали угрожающе. Еще полчаса — и капитан «Марии-Луизы» сможет пожаловаться главному диспетчеру…

Судно везло из Советского Союза компьютеры, роботов и уголь, необходимый для изготовления пластмасс — заменителей живых тканей.

Старпом с «Марии-Луизы» стройный, как трость, и безукоризненно вежливый, выжидательно смотрел на Георга, а Георг старательно отводил глаза и делал вид, что сверяет документы. Его мясистое лицо с крупными чертами выражало лишь бюрократическую озабоченность. «Пусть заподозрит, что я жду еще каких-нибудь сообщений от контролеров, — думал Георг. — А я тем временем присмотрюсь к нему. Уж очень он торопится, этот морской лис…»

— Как вам понравилась поездка на Байкал? — спросил Георг, стараясь, чтобы голос звучал почти ласково.

— Красота озера поражает. Я не мог себе представить ничего подобного, — без запинки зачастил моряк, и Георг понял, что он готовился к этому вопросу. «Почему? — спросил он себя. — Почему «лис» думал, что его спросят о Байкале?»

Старпом продолжал восхищаться озером, говоря заранее приготовленные фразы. Вскоре он понял, что собеседник его не слушает, и умолк. Его лицо покраснело от возмущения, и он прикрыл свои красивые синие глаза веками. Иногда его губы вздрагивали, выдавая внутреннюю борьбу.

«Он уже должен был бы высказать возмущение, — думал Георг. — Но он сдерживается. Он достаточно хорошо воспитан, и мне не удастся заставить его «распахнуться». Ну что ж, придется идти ва-банк!»

Таможенник тяжело поднялся, и старпом удивлепио раскрыл глаза. Только теперь он рассмотрел, насколько грузен и немолод его собеседник.

— Я хотел бы взглянуть, как уложен груз, — сказал Георг, не затрудняя себя тем, чтобы подыскать фразы повежливее, и пристально посмотрел на старпома.

— Вы сам спускаться в трюм?

— Не возражаете?

— О, что вы! Если желайт, прошу.

Открытая улыбка освещала его молодое энергичное лицо. Синие глаза смотрели дружелюбно.

Вслед за моряком Георг прошел на корабль. У старпома была стремительная походка, и таможенник едва поспевал за ним. Моряк отдал несколько распоряжений и пригласил таможенника к лифту. Они спустились в трюм. Длинный коридор тянулся между двумя рядами аккуратно поставленных ящиков, на каждом из которых белела фирменная наклейка — «ГКЗ-7. Сделано в СССР». В ящиках находились блоки компьютеров. Молчаливые рыцари-роботы «ГКЗ-6» стояли в углублениях коридора — там, где они закончили погрузку. Большинство их было выключено, чтобы не расходовать зря энергию. Только у некоторых, дежурных, светились нагрудные индикаторы. Теперь то и дело Георг наступал на задники форменных ботинок старпома. Моряк не скрывал усталости, вытирая носовым платочком пот со лба.

Старпому и таможеннику приходилось частенько нагибать головы и высоко заносить ноги, минуя переборки между грузовыми отсеками. За одной из переборок начиналась словно бы крепостная стена, сложенная из серых нейлоновых мешков с углем. В ней имелись специальные углубления для роботов, использованных при погрузке.

Георг привык доверяться своей интуиции. Еще не зная в чем дело, он почувствовал: что-то изменилось, и остановился. Остановился и старпом. Ощущение новизны исчезло. Георг дал знак старпому продолжать путь — ощущение снова появилось. Так он установил причину ощущения — ему больше не мешали идти задники чужих ботинок. Старпом почему-то ускорил шаг, очевидно, он сделал это безотчетно.

Георг внимательнее присмотрелся к мешкам в новом отсеке и заметил, что некоторые из них отличаются от других по форме.

Он тотчас отреагировал на свое открытие, незаметно включив карманный индикатор-автомат, и нисколько не удивился, когда почувствовал легкое покалывание — сигналы прибора. Георг вытащил коробочку индикатора — стрелка указывала на четвертое деление.

— Извините, что задержу и затрудню вас, — сказал он старпому и притворно вздохнул. — Такая служба, ничего не поделаешь.

Теперь он мог не жалеть времени на вежливость.

— К услугам вас, — ответил моряк.

— Будьте добры, вскройте мешок.

— Пожалуйста, — с готовностью ответил старпом и взялся за мешок, лежащий рядом с тем, на который указал Георг.

— Нет, вон тот, пожалуйста.

Старпом подвинул к себе мешок, готовясь открыть застежку-молнию, и в тот же миг могучая клешня робота-грузчика отстранила его.

— Не мешай! — приказал Георг, но робот не повиновался. Оп оттеснял людей все дальше от мешка.

— Бэк! — закричал старпом на робота и затопал ногами, уже не заботясь о том, как он выглядит со стороны. — Бэк! Уходить! Немедленно уходить!

Робот безмолвно делал свое дело, продолжая наступать на людей.

— Испортился? — расширяя глаза, спросил старпом неизвестно у кого. Но его ужас был притворным и только облегчил задачу Георга. За долгое время своей службы таможенник навидался всякого и сейчас даже припоминал нечто подобное. Тогда у робота-грузчика хозяева просто отключили органы слуха. Они кричали на него и топали ногами, избегая лишь выразительных жестов, понятных роботу.

Георг предостерегающе поднял руку — и робот послушно замер, отступил в сторону, открывая дорогу к мешку. Но таможенник не довольствовался этим. Он знал толк в роботехнике, без труда нашел крышку блока настройки основных узлов. Повернул регулятор слуха — и лампочка засветилась.

— Почему не даешь вскрыть мешок? — спросил Георг и услышал четкий ответ:

— Опасно для человека.

— Команда была ложной. Отменяю ее.

— Вы нет прав. Не знает, что там, в мешок, — вмешался старпом.

— Ладно, — согласился Георг. — Не будем нарушать технику безопасности. Отойдем за переборку, а он вскроет мешок. Робот сделает это лучше нас.

Георг не чувствовал ни торжества, ни злости. Он просто выполнял свой долг и думал: «Скорее всего я почти ничего и не узнаю о тебе, «лис». Так бывает всегда: я вижу лишь одну сторону человека-противника. Я встречаюсь с ним только до тех пор, пока он противостоит мне, а затем мы расстаемся навсегда. Обычная история, не знаю, можно ли ее назвать человеческими взаимоотношениями: один пытается обмануть другого, другой старается не дать ему сделать это…»

Лицо старпома не утратило напряженности, лишь доброжелательность сошла с него, как фальшивая позолота. Оно стало холодным и надменным.

— Я умею проигрывать, — резко сказал моряк.

Он раскрыл «молнию» на мешке, и за отворотами показался желтый блестящий металл.

— Золото. Слитки. Южный Африка.

Слова падали гулко, как монеты.

— Почему нет квитанций? — спросил Георг, думая: «Он опять приготовил слова. Он сказал бы не «умею проигрывать», а «уметь проигрывайт». Он приготовил и слова, и позу, и выражение лица…»

— Вывезли без пошлины. Вы обнаруживать — вам уплатим премий.

Георг заглянул в синие глаза. Они все еще были очень красивыми. Их даже не испортило отчетливо видимое выражение злости. Но длинные ресницы вздрагивали, выдавая волнение внешне невозмутимого старпома.

— Сколько здесь золота? — спросил Георг.

— Шесть тонн.

Георг прикинул размер пошлины. С тех пор, как было налажено промышленное производство золота в ядерных реакторах, оно упало в цене, но пошлина все же составила бы немалую сумму. Однако не эти расчеты пробудили подозрения таможенника. Там, в глубине синих глаз, за злостью и наигранной надменностью, он увидел искорки тщательно скрытого торжества. «Поездка на Байкал — в этом все дело…» — подумал он и произнес тоном, не допускающим возражения:

— Будьте добры, выньте слиток.

Старпом чуть помедлил. Георгу стало жаль его. Он уже знал, как преобразится это красивое, породистое лицо, что утратит и что приобретет. На какой-то миг оно «откроется» так, как не открывается подчас даже в зеркале своему владельцу.

Таможеннику пришлось поторопить моряка:

— Достаньте слиток, пожалуйста.

— Пожалуйста… — как эхо откликнулся старпом.

Очень уж большой слиток. С виду килограммов семь-восемь. А держит его этот красавчик без всяких усилий.

Георг взял из рук старпома слиток и понял, что не ошибся в своих подозрениях. Повернул слиток несколько раз, будто взвешивая его в руках, и заметил тонкую линию разъема. Прежде чем старпом успел опомниться, Георг нажал скрытую пружину и откинул крышку золотого сосуда. Да, это был именно сосуд, доверху наполненный прозрачной жидкостью.

Георг не смотрел на моряка, щадя его самолюбие. Он и так хорошо представлял выражение его лица. Вот почему он с такой готовностью шел на то, чтобы уплатить пошлину за золото. Еще бы, ведь она не составила бы и десятой доли той пошлины, которую придется уплатить теперь.

В сосуде была чистейшая питьевая вода из Байкала, один литр которой на рынках некоторых европейских стран стоил почти в семь раз дороже килограмма золота…

Об авторе

Росоховатский Игорь Маркович. Родился в 1929 году в городе Шпола Черкасской области. Окончил Киевский пединститут им. М. Горького. Литератор и журналист, член Союза журналистов СССР. Автор свыше ста научно-популярных статей и ряда книг: сборника стихотворений «Мост», сборника рассказов о милиции «Два куска сахару», а также сборников фантастического жанра «Загадка акулы», «Виток истории», «Встреча во времени», «Дело командора», «Каким ты вернешься?». В 1975 году в издательстве «Наукова думка» вышла научно-популярная книга «КД — кибернетический двойник», написанная И. М. Росоховатским в соавторстве с А. А. Стогнием. Недавно И. М. Росоховатский закончил работу над научно-фантастической повестью «Извне». В нашем сборнике публикуется третий раз.

16 октября 1968 г. американская подводная лодка «Алвин» затонула на глубине 1540 м в 135 милях юго-восточнее Вудс-Хола (известного тем, что там находится Океанографический институт). Сама по себе гибель подводной лодки не привлекла особого внимания. Сенсация родилась позднее, когда через десять с половиной месяцев лодку подняли на поверхность. Многие газеты и журналы поместили фотографии находившихся в лодке… двух яблок, шести сэндвичей, пропитавшихся морской водой, и других продуктов. Они были свежими на вкус и на запах. Бизнесмены и военные начали строить планы создания продуктовых складов в глубинах океана, а ученым предстояло разрешить загадку, над которой они бьются по сей день.

Физические условия в глубине океана, где так хорошо сохранились продукты, известны: температура 3–4°, давление 450 атмосфер. В том же 1968 г. была опубликована статья известного микробиолога Зобелла, в которой он описывал эксперимент, показавший, что низкие температуры и высокое гидростатическое давление не исключают большой активности бактерий в морских глубинах. Понятно, что загадка свежести продуктов в подводной лодке застала ученых врасплох. Сотрудники Океанографического института в Вудс-Холе поставили специальные опыты и установили, что в условиях, имитирующих глубины океана, продукты портятся быстро, «нормально». Даже в стерилизованной морской воде мясо портилось менее чем за месяц при температуре 3°. Возникло было предположение, что какие-то неизвестные вещества в глубинной морской воде столь эффективно консервируют продукты. Но и это предположение после его проверки отпало. Загадка осталась, но возникли сомнения в правильности прежних взглядов на биохимию океанских глубин.

Еще раньше радиоизотопные методы позволили выяснить, что возраст органического вещества в глубинах океана составляет 3000 лет. Это было расценено как свидетельство его фантастической стойкости к бактериальному разрушению. Правда, советский микробиолог Юрий Сорокин высказал сомнение в фантастической стойкости этого вещества. Ссылаясь на свои опыты с органическими веществами, помеченными изотопами ¹⁴С, он утверждал, что все дело в понижении активности и уменьшении числа бактерий в глубинах океана.

Действительно, жизнь в океане, как и вообще на нашей планете, распределена крайне неравномерно. И в этой неравномерности прослеживается определенная закономерность. Если говорить в целом о нашей планете, то границы, в пределах которых возможно существование и распространение жизни, чрезвычайно узки. Верхняя граница — это так называемый озонный экран: на высоте 20–30 км атмосфера обогащена озоном, который содержится здесь в сравнительно небольшом количестве, оно соответствует слою газа в 3 мм толщиной при атмосферном давлении. Однако этого озонного слоя достаточно, чтобы задерживать основную часть ультрафиолетовой радиации Солнца, губительной в больших дозах для всего живого. В последнее время возникло опасение, что из-за загрязнения атмосферы озонный экран может стать еще тоньше или вообще прорваться, так как озон — один из сильнейших окислителей — легко вступает в реакцию с продуктами неполного сгорания топлива.

_{Карта распределения биомассы зоопланктона (мг/куб. м) в поверхностной зоне Тихого океана (составлено В. Г. Богоровым и М. Е. Виноградовым)}

Нижняя граница распространения жизни проходит в океане по дну глубочайших впадин (самая глубокая Марианская —11 км). На суше эта граница тоже определяется радиацией — тепловым потоком из недр Земли. В скважине на глубине 6 км температура достигает 200°, а на глубине 20 км, по расчетам ученых, составляет уже 600°. Благодаря высокой теплоемкости воды и подвижности водных и воздушных масс тепло, поступающее из глубин Земли, быстро уносится от поверхности раздела твердой коры с воздухом и водой.

Таким образом, биосфера, в границах которой распространена жизнь, представляет собой узкий слой близ поверхности Земли между двумя губительными потоками. Толщина этого слоя не больше 35–40 км, или полпроцента от радиуса Земли (6400 км). Причем основная масса живого сосредоточена в тонком поверхностном слое толщиной около 100 м, или 0,001 % радиуса Земли. Если сравнить Землю с яблоком, то биосфера — это кожица на его поверхности (0,1 мм), а биологически активный слой, содержащий основную массу живого, — тончайшая пленка (30 микрон), различимая не во всякий микроскоп. Но и в пределах этой пленки жизнь распределена крайне неравномерно. В школьных учебниках пишут, что распределение живого вещества как на суше, так и в океане зависит от одного и того же фактора — количества солнечной энергии. Видимо, так оно и есть, согласимся мы, если начнем двигаться по суше от бедной жизнью тундры к тайге. Но вот как раз при значительной солнечной радиации начинают встречаться пустыни. Ответ прост: не хватает воды. Ведь жизнь, по выражению знаменитого физиолога Дюбуа-Раймона, — это «одушевленная вода». Но воду надо «одушевить». Океанские глубины сравнительно мало населены, как стало особенно ясно после подъема лодки «Алвин». Солнечный свет и вода — вот основные факторы! Такой вывод можно было бы сделать, рассмотрев распределение жизни на суше и в океане. Действительно, в океане подавляющая часть биологической массы сосредоточена в верхнем тонком слое, куда проникает свет. В целом этот активный слой, имеет толщину около 100 м, что составляет 2–3 % средней глубины океана (3704 м). Он активен не только в биологическом отношении. Скорости химических реакций и интенсивность циркуляции воды здесь в несколько раз выше, чем в глубине. Но и в самом этом активном слое обнаруживаются особенно тонкие поверхностные слои, толщина которых исчисляется сантиметрами, а внутри их — еще более тонкие, миллиметровые и т. д. по мере приближения к поверхности, разделяющей воду и воздух. Условия в поверхностной пленке воды резко отличаются от тех, что в слоях всего на десяток сантиметров ниже.

При испарении воды поглощается тепло, водная поверхность охлаждается, подобно кожному покрову человека при испарении капелек пота. Поверхностная пленка воды становится более соленой. Гидрофизики называют ее «холодной пленкой». Она тяжелее ниже находящейся воды, но не тонет благодаря поверхностному натяжению, как не тонет иголка, смоченная жиром, если ее осторожно положить на поверхность воды. Поверхностное натяжение тел обусловлено различным состоянием молекул. Во внутренних слоях вещества они подвергаются со всех сторон одинаковому влиянию соседних молекул, здесь силы взаимопритяжения гасят друг друга. Молекулы же поверхностного слоя испытывают неодинаковое притяжение со стороны внутренних слоев вещества и среды, граничащей с этим веществом. Поверхностный слой обладает избыточной свободной энергией. Поэтому свойства этого слоя другие, чем внутренних слоев. Вещество «стремится» понизить избыток свободной поверхностной энергии, стягиваясь в каплю (так меньше молекул остается в поверхностном слое) пли поглощая в поверхностный слой, адсорбируя вещества, которые могут снижать избыток энергии и поверхностное натяжение. Такие адсорбируемые вещества называют поверхностно-активными, или сокращенно ПАВ. Это многие органические вещества морской воды: пептиды, жирные кислоты типа тех, что входят в состав мыла и создают пену. Они адсорбируются на поверхности океана тончайшими слоями толщиной в одну (мономолекулярный слой) или несколько молекул. Это пока и есть предел наиболее тонких слоев морской воды у границы ее соприкосновения с воздухом. В этих случаях концентрация органического вещества в десятки, иногда в сотню раз выше, чем в более глубоких слоях воды. Но если ветер взбивает на поверхности моря пену, в ней концентрация органических веществ повышается еще в 10 раз. Моряки знают: когда появляется много пены, волнение достигает 4 баллов и ветер свеж — 8 м/сек. Срываемая ветром и переносимая на сушу морская пена иногда попадает на провода и портит линии электропередачи, покрывает рельсы и заставляет буксовать поезда. В больших количествах эта пена угнетает земные растения, а в малых — стимулирует их развитие. Она вызывает приток крови к коже человека и ощущение тепла. Некоторые рыбаки собирают пленку высохшей пены как средство от ревматизма. Крупный английский ученый Джон Бернал считал, что жизнь на Земле, подобно древнегреческой богине Афродите, родилась из морской пены. Однако концентрирование органического вещества из древнего морского «бульона» в пене, обильно образующейся в прибойных зонах, — это необходимое, но еще недостаточное условие для возникновения сложных биологических полимеров. Расчеты показывают, что вероятность такой самопроизвольной реакции полимеризации ничтожна. Некоторые ученые полагают, что она возможна при сильных электрических разрядах в атмосфере. Так или иначе тайну происхождения жизни связывают с активной поверхностью океана, и мы к этому еще вернемся.

Схема 1. Корж и Савенко показали, что соотношение концентраций молекул на поверхности воды отличается от соотношения в объеме. Например, в единичном объеме содержится 1000 молекул вещества А и 125 молекул поверхностно-неактивного вещества Б. Молекулы распределены равномерно. На каждое ребро единичного объема приходится по 10 молекул вещества А и по 5 молекул вещества Б. На каждую грань (поверхность) единичного объема приходится 10x10=100 молекул вещества А и 5x5 = 25 молекул вещества Б. Соотношение количества молекул веществ А: Б в объеме равно 1000: 125 = 8: 1, а на поверхности 100: 25 = 4: 1.

Схема 2. Зависимость хлорных отношений (концентрации веществ С_А к концентрации хлора С_cl) в атмосферной влаге от хлорных отношений в океанской воде. Тангенс угла наклона сплошной прямой равен ²/₃.

Поверхностная пленка морской воды отличается не только особыми физическими и химическими свойствами, но и населяющими ее живыми организмами, совокупность которых имеет даже специальное название — «нейстон» (от греческого «неин» — плавать). Еще в 1939 г. профессор Б. А. Скопинцев, первым начав изучать химический состав пены, обнаружил, что на Каспии в 1 см³ пены содержится в 30 раз больше бактерий, чем в таком же. объеме морской воды. Но в ту пору этим данным не придали значения. Считалось, что поверхностная морская пленка безжизненна. Основания для такого мнения: одноклеточные водоросли и питающийся ими зоопланктон предпочитают более глубокие слои, чтобы не подвергаться воздействию прямых солнечных лучей. Кроме бактерий в поверхностном слое обитают другие микроорганизмы и в огромном количестве икра и личинки рыб, моллюсков, рачков. Они закрепляются на поверхностной пленке кто с помощью пузырька воздуха, а кто благодаря капелькам жира. Пионер морской нейстонологии Ю. П. Зайцев называет поверхностный пятисантиметровый слой «важнейшим питомником и инкубатором морей и океанов», отданным в распоряжение молоди. Черев эту поверхностную пленку идет интенсивный и важный для всей биосферы обмен между океаном и атмосферой, солями и газами — происходит «дыхание» океана. Ежегодно в цикле океан — атмосфера — суша участвует более полумиллиарда тонн солей. Отсюда ясна роль океана в общем круговороте веществ на поверхности Земли, в формировании облачности, выпадении атмосферных осадков и т. д. Часть солей выносится в атмосферу в виде аэрозолей при образовании брызг морской воды под действием ветра и при лопании пузырьков на поверхности океана. Это так называемое механическое испарение. Другая часть солей переходит в атмосферу в виде донов или молекул. Это так называемое физическое испарение. Ученые обнаружили, что при переходе солей из океана в атмосферу изменяется соотношение их концентраций. Это явление назвали метаморфизацией состава. Для его объяснения предлагали самые различные теории. Одни усматривали причину в различиях энергии гидратации ионов, другие полагали, что все дело в различии атомных весов, ионных радиусов, адсорбционных свойств. Однако явление не удавалось объяснить даже качественно. Но недавно молодые советские ученые В. Д. Корж и В. С. Савенко показали, что метаморфизацию состава можно объяснить самыми простыми причинами. Отношение количеств двух веществ на единице поверхности (м²) равно их отношению в единице объема (м³), взятому в степень ²/₃. А поскольку вещества испаряются с поверхности, а не из объема всего тела, то и отношения их концентраций в атмосфере те же, что и на поверхности, то есть равны их отношениям в объеме в степени ²/₃. Это можно проверить с помощью схемы 1, подсчитав число шариков А и Б в кубах и на их гранях и вычислив объемные и поверхностные отношения чисел этих шариков. Что эта теория верна, подтверждает график на схеме 2.

Но вернемся к факторам, определяющим распределение жизни на суше и по глубинам океана. Выше мы говорили, что такими факторами служит солнечная радиация и вода. Так ли это?

Выше помещена карта распределения в активной поверхностной стометровой зоне Тихого океана зоопланктона — одного из наиболее массовых представителей морского животного мира. При первом же взгляде на карту бросается в глаза, что не только по вертикали, но и по горизонтали, то есть по площади океана, жизнь распределена очень неравномерно. Хотя на экваторе биомасса увеличивается до 100 мг/м³, делать на основании этого вывод о решающем влиянии солнечной радиации было бы неправильно: вблизи Антарктиды, в холодных и гораздо менее освещенных водах, биомассы не меньше, а на севере, где сближаются Азиатский и Американский материки, в подобных же водах количество биомассы доходит до 200 мг/м³ и выше. Бросается в глаза также, что самая густая штриховка на карте, соответствующая биомассам 200 мг/м³ и более, окаймляет Тихий океан и находится на его границах с материками или островами и архипелагами. Такие территории занимают весьма незначительную долю океанического пространства, основная часть которого по мере удаления от берегов, как это видно на карте, все беднее и беднее жизнью, то есть тут в сущности та же картина, что и при распределении жизни по глубине, — максимальное ее развитие на границе океана и в прилегающих к ней слоях. Но причины неравномерного распределения жизни в океане по горизонтали иные, чем по вертикали. Сравнительно недавно основную причину насыщенности жизнью прибрежной зоны видели в речном стоке, выносящем органическое вещество, необходимые для жизни микроэлементы (кобальт, железо, медь, молибден и др.), витамины и так называемые биогенные элементы — соединения фосфора, азота, кремния.

_{Схема 3. Полярная антисимметрия суши и океана. Отношение поверхности суши к поверхности океана в северном полушарии в три раза выше, чем в южном.}　

Однако оказалось, что, хотя речной сток и играет большую роль, одним этим нельзя объяснить активность жизни близ границ, разделяющих океан и сушу. Определенное значение имеет также разрушение и вынос берегового материала в извечной борьбе моря и суши. Но не следует упускать из виду эффект стенки — характер перемещения вод вблизи берега. Например, ветер, дующий с материка, отгоняет от берега поверхностную воду, а на ее место перемещаются слои из глубин. Даже ветер, дующий вдоль побережья, вызывает вертикальное перемещение вод вблизи берегов. Это происходит из-за так называемой кориолисовой силы, возникающей благодаря вращению Земли. Эта сила направлена перпендикулярно движению тела, влево в южном полушарии, а в северном — вправо. Поэтому в нашем полушарии подмываются правые берега рек отклоняющимися вправо частичками воды. Точно так же частички морской воды, начиная двигаться под действием ветра вдоль берега, затем уже перемещаются перпендикулярно к нему, вследствие чего возникает вертикальное перемещение вод у берегов, охватывающее значительные глубины. Поднимающаяся из глубин вода содержит морские удобрения — фосфатные и азотные, которыми бедны поверхностные океанские «почвы». Свет и тепло сосредоточены в верхнем активном слое, а удобрения, которых в океане огромное количество, хранятся в его «запасниках» на глубине и используются весьма экономно. Контакт глубинной и поверхностной воды вызывает вспышку жизни — растительной, а вместе с ней и животной.

Существует много технических проектов подъема удобрений на поверхность. Уже на глубине 300–400 м много фосфатов и нитратов. В одном из проектов предлагалось установить на глубине атомный реактор для подогрева воды. Достаточно нагреть глубинную воду на несколько градусов, чтобы она стала легче вышележащих слоев и сама поднялась наверх.

Другой, осуществляемый самой природой способ заключается в создании мощных круговоротов течений на поверхности, приводящих к вертикальным перемещениям слоев. Именно подобным путем поддерживается повышенная концентрация биомассы в приэкваториальных областях (см. карту и схему 4).

_{Схема. 4. Биомасса зоопланктона неравномерно распределена в поверхностном активном слое. Максимумы концентрации биомассы зоопланктона расположены на тех же широтах, что и максимумы отношения поверхности суши к поверхности океана, большое значение имеет подъем глубинных вод, происходящий в приэкваториальных областях. Верхний рисунок: кривая 1 показывает концентрацию биомассы; кривая 2 — отношение поверхности суши к поверхности океана; кривая 3 — относительное поглощение солнечной радиации. Нижний рисунок: заштрихованные прямоугольники — площадь　поверхности суши в данном широтном поясе (10°); стрелки— направление течений; точки — области подъема вод; крестики — области погружения вод; разделяющие эти области фигурные линии — положение фронтов.}　

Если обратиться к полярным районам, то, кроме уже описанных, мы встретим два типа областей, богатых жизнью. Это банки — места, где глубины незначительны, и области, прилегающие к кромке льдов. Причем в отличие от суши жизнь приполярных районов океана ничуть не беднее, а даже богаче, чем в умеренных широтах. Китобойные флотилии отправляются в полярные районы потому, что киты пасутся там, где больше их пищи — планктона. Почему же концентрация биомассы вблизи границы со льдами или в районе банок высокая? Это можно объяснять и особенностями движения вод, их химическим составом и даже структурой талой воды — характером пространственной ориентации ее молекул относительно друг друга. Но не напоминает ли это попытки усложнить причины метаморфизации солевого состава морской воды при испарении, о которых рассказывалось выше? Может быть, и здесь можно найти более простую и общую причину?

Не воспользоваться ли методом, который, по словам выдающегося физика Макса Борна, позволил «добиться исключительных успехов в науке. Метод этот — мысленное упрощение, при котором рассматривается какая-нибудь одна из сторон исследуемого процесса. На многокрасочную картину… я взгляну через цветные стекла, что даст мне возможность увидеть… процесс лишь в одном, однако фундаментально важном аспекте. При таком подходе наблюдаемая картина теряет в богатстве оттенков, но зато выигрывает в ясности».

Если попытаться взглянуть через такие цветные стекла на многокрасочную картину распределения жизни в океане, среди многих разнообразных причин выступает одно общее для всех случаев обстоятельство: жизнь в океане концентрируется вблизи его внешних и внутренних границ.

Если отвлечься от конкретных в каждом случае причин, вызывающих концентрирование жизни вблизи любых поверхностей раздела, и попытаться охватить все эти частные случаи, то такой причиной будет, по-видимому, разнообразие условий на границах раздела. Это касается не только океана, но и суши и биосферы в целом. Разнообразие условий обеспечивает не только достаточный выбор необходимых для жизни элементов, но и факторы, защищающие жизнь, такие, как озонный экран в биосфере.

Еще в 1959 г. шведский океанолог П. Веландер утверждал: «Практически все физические, химические и биологические процессы, протекающие в море, объясняются главным образом тем фактом, что море обладает свободной поверхностью, находящейся во взаимодействии с атмосферой». Для того времени это была смелая мысль. Но сейчас уже совершенно ясно, что нельзя придавать исключительное значение только одной поверхности раздела: океан — атмосфера.

Обратимся к другой поверхности раздела: океан — суша. Попытаемся выяснить, нет ли прямой связи между величиной этой поверхности раздела и концентрацией организмов, например того же зоопланктона. О том, что такая связь должна существовать, свидетельствует карта. Но теперь проследим связь распределения концентрации биомассы зоопланктона с так называемой полярной антисимметрией суши и океана. Последняя выражается в том, что в северном полушарии гораздо больше материковой суши, чем в южном (схема 3). Попутно отметим, что с древних времен люди упорно искали огромный южный материк, который должен был в их представлении существовать в противовес материковым массам северного полушария. Принимали за него различные острова, Австралию, пока не обнаружили этот противовес — «Противоарктику», или по-гречески Антарктиду. Любопытно, что площадь этой выпуклости на юге (13,9 млн. км²) почти равна площади симметричной ей вогнутости — впадине Северного Ледовитого океана (13,1 млн. км²).

Чтобы ответить на поставленный нами вопрос, сопоставим концентрацию биомассы с величиной отношения поверхности суши к поверхности океана в северном и южном полушариях. В первом это отношение равно 0,69, а во втором — 0,23, то есть ровно в 3 раза меньше (схема 3). Средняя концентрация биомассы зоопланктона в активном слое морской воды в северном полушарии приблизительно в 2 раза выше, чем в южном. Если же сопоставить распределение этих величин по широтам (схема 4), мы обнаружим удивительное совпадение основных максимумов концентрации биомассы и отношения поверхности суши к поверхности океана. Максимум концентрации биомассы в приэкваториальной области хотя и совпадает с максимумом Поглощенной солнечной радиации, но (как это было показано выше на примере Тихого океана) связан с контактом поверхностных вод с поднимающимися из глубин водами.

Такая закономерность прослеживается и на суше, если, наоборот, рассматривать отношение площадей воды и суши в каждом широтном поясе. Точнее было бы учитывать отношение протяженности береговых границ к площади океана или суши. Из истории географии известно, что границе раздела вода — берег издавна придавалось большое, иногда даже чрезмерное, значение. И это имело, конечно, веские основания.

Если сравнивать Атлантический океан с Тихим, то у первого отношение длины береговой линии к площади поверхности гораздо больше, чем у второго. Концентрации зоопланктона в первом достигают 500 мг/м³ против 200 мг/м³ (максимально) во втором. И циркуляция вод интенсивнее в Атлантическом океане.

Существование связи между концентрированием жизни в океане и наличием поверхностей раздела значительно упрощает возможность описания общей картины, и к этому могут быть привлечены электронно-вычислительные машины. На схеме 5 показана картина, построенная ЭВМ.

_{Схема 5. ЭВМ рисует картину концентрирования (сгущения) жизни в океане, используя информацию о расположении границ раздела.}

Вода изображается в виде горизонтальных и косых черточек, земная «твердь» — сплошными косыми, а атмосфера — вертикальными линиями. Области, занятые совокупной штриховкой, соответствуют взаимодействию разных факторов на границах раздела. Сгущения обозначают области, прилегающие к границам раздела. На полученной картинке отчетливо виден поверхностный активный слой океана, а наибольшие сгущения наблюдаются в районе шельфа — в прибрежном мелководье. Действительно, шельф — основной район морского промысла, здесь добывается более 80 % рыбы. Но нельзя назвать безжизненными и глубоководные районы океана, особенно на границах его раздела с дном. Там же, где близ этих границ проникают и другие воды, вполне можно ожидать вспышки жизни.

Рисуя подобные картины, ЭВМ обозначает особенно интересную область в глубинах — тройную границу раздела воды с дном и глубинным веществом Земли, поток которого изливается при извержении подводных вулканов. Граница океана с дном изучена мало, она мало доступна непосредственному наблюдению (в отличие от границ его с атмосферой и берегами), но, без сомнения, должна играть не меньшую роль.

Крупный советский гидровулканолог профессор К. К. Зеленое обращает внимание на то, что при особо мощных извержениях наземных вулканов выброс вещества превышает годовой вынос его всеми реками мира. Такое распыленное вещество, поднятое на десятки километров в атмосферу, распространяясь, опоясывает весь земной шар, влияя даже на климат. А ведь подводные вулканы должны быть мощнее наземных (здесь земная кора тоньше), и их гораздо больше: только на дне Тихого океана насчитали около 10 000 вулканических «сооружении» высотой более 1 км. Эти соображения нельзя не принять во внимание.

В последнее время с пристальным вниманием изучается другая невидимая поверхность раздела воды — со взвешенными в ней веществами. Она повсеместна в океане, ее площадь больше, чем остальных поверхностей раздела, вместе взятых: ведь при измельчении тела площадь его поверхности резко возрастает. Люди давно подметили и то, что для повышения химической активности вещества необходимо его измельчение (в виде порошков, эмульсий и т. д.) и использование в аморфном состоянии. В фотографии, например, степень измельченности частиц галогенидов серебра в эмульсии определяет светочувствительность материала. Активная поверхность мелких частиц приносит и много бед. Например, сажа, угольная пыль, даже мучная и сахарная пыль часто самовозгораются.

Активность частиц при измельчении возрастает по нескольким причинам. Одна из них — увеличение радиуса кривизны частиц, что отражается на свойствах вещества. Другая причина — изменение структуры поверхности твердых тел, амортизация ее, а аморфное состояние более активно.

Особенно активны только что образованные поверхности. Установлено, что при этом происходит разрыв межмолекулярных связей, возникают свободные макрорадикалы — сверхактивные химические частицы. Их количество весьма велико. Например, у графита и сажи на 10 поверхностных атомов приходится 2–5 таких активных центров.

Об особой активности подобных поверхностей свидетельствует и то, что они заставляют вступать в реакции инертный обычно азот и даже благородные газы. Это позволяет осуществлять в обычных условиях («мягких», как говорят химики) полимеризацию веществ, например стирола и метилметакрилата. Нельзя не предположить, что и природа воспользовалась такой возможностью. Не активные ли микроповерхности повышали вероятность образования биологических полимеров в древнем океане, например в прибойной зоне, где происходит непрерывное измельчение твердых частиц?

Поставим вопрос еще шире: нельзя ли рассматривать и биосферу как тонкий аморфизироваиный слой на поверхности твердого тела — Земли? Тогда не удивительна активность этого слоя жизни. Но ведь в этом случае сама Земля выглядит космической твердой частицей, взвешенной в океане Вселенной…

Тамерлан Айзатуллин

Я плыл под водой вдоль рифа со своим партнером Яном Кобликом и различал знакомые звуки: похрюкивание морских судаков — груперов, треск, издаваемый креветками, стаккато рыб-белок. Звуки возникали и тонули в глубине — разноголосая симфония писков, свистов и стуков, сопровождающая повседневную жизнь моря.

Этот риф мне был уже хорошо знаком. Он находился в заливе Грейт-Лэймшэр у берегов Сент-Джона, одного из островов Виргинского архипелага. Я не раз плавал в глубинах залива облаченный в обычный акваланг, но бульканье выпускаемых из него пузырьков воздуха заглушало подводные звуки. Да и плавать в кем под водой можно было немногим более часа. Теперь же благодаря новому устройству, регенерирующему воздух, мы могли плыть совершенно бесшумно и пребывать под водой четыре часа. И тогда мы стали различать звуки моря.

Итак, ныне мы не гости на океанском дне, а его обитатели. В полумиле от нас, у изгиба рифа, сооружен подводный дом со всеми условиями комфорта современного жилища. В нем есть телефон и телевизор, широкие окна, электрокамин, кондиционер и мягкая постель. Пять человек проведут в нем двадцать дней. Этот дом — подводная лаборатория и база для изучения подводного мира. Наша научная экспедиция получила название «Тектит-II».

Тектитами называют маленькие стекловидные образования космического происхождения, которые находят на дне морей и на суше. Наша задача — расширить представления не только о море, но и о космосе. Отсюда и название экспедиции.

Дело в том, что проблемы работы коллективов космических лабораторий можно изучать не только в космосе, но и на дне моря. Это касается поведения группы людей в условиях полной изоляции. Основная же цель экспедиции «Тектит-II» — изучение среды океана в тропических широтах. В ней приняли участие 40 американских ученых, научные работники других стран.

Мы представляем по сути дела второе поколение подводных исследователей. Пионерами в этой области по праву считаются Жак-Ив Кусто, Джордж Ф. Бонд, Эдвин А. Линк и другие. Но все они по большей части были аквалангистами-инженерами, имевшими дело скорее с техникой, чем с чисто морскими исследованиями. Мы же прежде всего ученые, которые должны детально изучить океанскую среду.

Пока Ян и я изучали наше подводное царство, там, в надводном мире, начался заход солнца. Темнота сгустилась. Удлинились тени от скал. Дневные существа — рыбы-попугаи, рыбы-бабочки и губаны — исчезли в своих убежищах, ночные — креветки, крабы, рыбы-кардиналы, осьминоги — появились из своих укрытий. И мы поспешили засветло вернуться в свой подводный дом.

Вот показался его неясный силуэт. На дне возвышались две массивные башни, укрепленные на металлическом фундаменте. Толстые кабели и провода, трубы уходили вверх. Из иллюминаторов в темную толщу воды лились конусы света, манившие домашним уютом.

Мы подплыли к лестнице и поднялись в дом через шлюз, уравнивающий давление. Вот мы и дома. Пока снимаем подводное снаряжение, слышим оживленный разговор обитателей подводного сооружения.

За неделю нашей жизни под водой мы вполне освоились здесь и теперь предвкушаем приятный вечер в обществе своих коллег. Сначала, как всегда, обменяемся новостями. У каждого из нас свой участок. Эдвард Клифтон и Ральф Хантер всегда работают вдвоем. Подводные геологи, они изучают отложения морского дна, в частности образования биологического происхождения. Доктор Чарльз Кубокава — специалист по проектированию устройств для длительного пребывания в условиях изоляции.

Наш обед — чудо кулинарного искусства. Нас снабдили той же провизией, что и космонавтов, выполняющих программу «Аполлон». Пища весьма разнообразна. Для подогрева замороженных продуктов служит электроплита.

Каждое мгновение нашей жизни отображается на экранах телемониторов на поверхности. За нами непрерывно наблюдает обслуживающий персонал береговой службы. Случись что-нибудь — и группа спасателей спустится к нам через три минуты. А когда мы выплываем из дома для работы, за нами поверху следует катер с аквалангистами, находящимися в постоянной готовности.

Но спасательная операция — не простое дело: ведь мало доставить жителя подводных глубин на поверхность, его надо подвергнуть декомпрессии в специальной камере. Тот, кто длительное время находился под водой на больших глубинах, должен постепенно привыкать к нормальному атмосферному давлению. В нашем случае продолжительность декомпрессии — 21 час.

Благодаря двусторонней телевизионной связи вечерами нас ожидает радость бесед с нашими семьями. Наши родные приходят для этого в специальный фургончик на берегу. Скучать нам некогда. В иллюминаторы мы наблюдаем впечатляющие сцены. В нашем подводном театре есть свои актеры. Комические роли исполняет маленькая креветка Periclimenes. Вот она обосновалась на анемоне и водит взад и вперед своими антеннами, приглашая рыб «почиститься». Если желающие находятся, креветка забирается в открытые для этого жабры рыбины и удаляет оттуда мелких паразитов.

Есть и драматические актеры. Один из моих коллег рассказал такую историю. В иллюминаторы он увидел тарпона, рыбу из семейства сельдевых. Тарпон был, видимо, довольно стар, ибо двигался очень медленно, все тело его было в рубцах и шрамах. Вместе со своими собратьями он охотился за мелкими рыбешками. Внезапно вся рыбья мелочь стайкой уплыла прочь, а за ней молодые тарпоны: грозила какая-то опасность. И только старый тарпон замешкался, и тогда к нему вернулись два молодых тарпона и в прямом смысле слова подхватили под жабры с двух сторон и увели с собой.

Иногда мы позволяли себе невинные проказы. По программе каждые шесть минут проверялось состояние каждого члена экспедиции. Но мы быстро обнаружили «мертвые пространства» — уголки помещения, где нас не мог видеть глаз телекамеры. Нам казалось, что для наших психологов это будет головоломкой, и мы подсмеивались над ними. Когда наша смена поднялась на поверхность, я спросил доктора Роберта Хельмрейха, руководителя группы по изучению поведения людей в условиях изоляции, что он думает по этому поводу.

— Отлично! — ответил Боб, смеясь. — Для нас это было настоящей находкой и позволило добавить целую главу к нашему докладу.

Изучение человеческого поведения в условиях изоляции привело и к неожиданным выводам. Например, поразил всех тот факт, что человек некрепкого телосложения приспосабливается быстрее и лучше к этим условиям, чем тот, у кого здоровье безупречно. Каждый из нас имел возможность уединиться в течение дня в укромном местечке: в машинном отделении и жилом отсеке или в складском помещении. Удивительно, что в такие минуты мы не замечали нацеленных на нас телекамер.

Мы быстро адаптировались к изменениям давления. Но во время приливов толща воды над нами возрастала. Результат сказывался немедленно: в ушах закладывало и резко менялся звук работающих машин.

Считая себя искушенным в подводной кулинарии, я решил порадовать коллег шоколадным тортом, но не учел особенностей давления. Высыпав в миску почти полкоробки готовой смеси для торта, я стал замешивать ее на воде. Масса начала подниматься, но затем быстро опала. Тем не менее мне удалось состряпать что-то вроде торта, и я подал его на стол. Друзья вежливо попробовали по кусочку этой стряпни. Эд Клинтон сказал:

— Не огорчайся, Джон! Твой торт послужит хорошим балластом в случае шторма.

Ян и я занимались изучением биологии колючего омара Panulirus argus. Это важная часть рациона населения Виргинских островов. Но вот уже несколько лет по не известным пока причинам численность его уменьшается. Изучить биологию этого вида — значит помочь разрешить загадку. Мы начали с того, что прикрепили к панцирям омаров разноцветные метки и смогли после этого проследить за их дневными передвижениями. Для ночных исследований мы использовали пищалки-радиопередатчики.

Хотя я уже много лет занимаюсь подводными исследованиями, не устаю изумляться богатству красок и многообразию жизни под водой. Кораллы поднимаются средневековыми крепостями, яркими пятнами среди них выделяются анемоны, губки и горгонии. Однажды мы увидели довольно внушительную подводную баррикаду, сооруженную небольшим существом под названием «рыба-хобот». Она зарывается в песок и охотится, всасывая воду через жабры. Образуется водоворот, куда засасываются мелкие рачки.

Не раз я видел такую картину: серо-бирюзовая рыба-крючок пытается поднять со дна колючего морского ежа и схватить его за мягкое брюшко. Но еж ухитряется подставить рыбе свои колючки и вновь опускается на дно. В конце концов рыбе эта возня надоедает, и она уплывает прочь, унося в своей морде пару игл. Я понял, почему мне частенько попадались такие рыбы со шрамами: это были ветераны подобных баталий.

Колючий омар — существо стадное. Омары живут группами по 15–20 особей. Этим они отличаются от своих собратьев у берегов Новой Англии — индивидуалистов по образу жизни. Я пришел к выводу, что численность омаров не уменьшилась за два года исследований. Выяснив это, мы с Яном приступили к изучению поведения животных.

Подобно морским звездам, осьминогам и некоторым креветкам, омары ведут ночной образ жизни. Под покровом темноты омары выползают из своего убежища и бороздят песчаное дно у рифов в поисках улиток, устриц и других моллюсков, остерегаясь в то же время своих злейших врагов — акул и гигантских груперов. Другим хищникам не под силу совладать с омаром.

Мой коллега из Новой Англии, знакомый с мощными клешнями тамошних омаров, считает Panulirus беззащитным существом. Наш омар не имеет клешней, но он отнюдь не беззащитен. Он покрыт шипами, у него крепкие челюсти, которыми он способен разгрызть раковину в четверть дюйма толщиной. Тем, кто считает колючего омара не опасным, полезно узнать, как Ян попал в переделку, встретившись с шестифунтовым самцом. Это было еще до того, как мы поселились под водой. Ян и его коллега ныряли у берега в обычных аквалангах не глубже 35 футов. Напарник был занят своим делом, когда шестое чувство, говорящее об опасности, заставило его оглянуться. Яна поблизости не оказалось. Тогда напарник поднялся на поверхность и увидел, что Ян пытается совладать с крупным омаром. Вдвоем они справились с животным, и тогда Ян рассказал:

— В расщелине рифа я поймал здоровенного омара. Потом я неосторожно приблизил к нему лицо, и он сорвал с меня маску, перехватив воздушный шланг. У меня едва хватило сил выскочить на поверхность.

Случись такая история сейчас, когда Ян живет в подводном доме, дела могут принять плохой оборот: из-за опасности кессонной болезни нельзя сразу подниматься на поверхность.

Как мы выяснили, омары великолепно ориентируются. Даже удаляясь далеко от своего убежища, они всегда его находят. Мы лишили зрения несколько особей и проследили их путь с помощью миниатюрных передатчиков. Омары совершили свое обычное путешествие и нашли дорогу к дому. Нам удалось установить, что их рацион весьма разнообразен. Когда они испытывают недостаток в моллюсках — их обычной пище, животные начинают питаться крабами, морскими огурцами, губками, морскими ежами.

Однажды после наступления сумерек по пути к дому мы услышали сильный сигнал в одном из наших приемников. Включив мощные лампы, мы начали поиски и увидели, что один из омаров принял оборонительную позу, защищаясь от невидимого для нас врага. Посветив в ту сторону, я обнаружил трехфутовую барракуду. До сих пор на нас не нападали ни акулы, ни барракуды. Но биолог Уолтер А. Старк говорил мне, что однажды барракуда набросилась на горящую лампу. На сей раз хищник не проявил агрессивных намерений и, встревоженный светом, исчез.

Другое приключение произошло через несколько дней. Когда я работал довольно далеко от дома, меня всколыхнула весьма ощутимая ударная волна. Масса воды пришла в движение. Я встревожился: не взорвалась ли наша лаборатория? И поспешил домой. Там я застал Эда Клифтона.

— Ну, как тебе понравилось подводное землетрясение? — спросил он.

Наш дом благополучно выдержал это испытание, равно как и ряд сильных штормов.

Одно из самых ярких моих впечатлений— ночная прогулка по дну океана во время тропической грозы.

Фантастическим выглядит морской ландшафт, освещаемый ослепительными вспышками молнии. Грома не слышно, но отчетливо раздается шум низвергающегося на морскую поверхность ливня.

Последний день нашего пребывания в подводном царстве наступил быстрее, чем нам этого хотелось. Научные исследования будут продолжены. Но и мы с Яном кое-что успели сделать. Нам удалось доказать, что в районе Виргинских островов, а возможно, и всего Карибского бассейна достаточно пищи для омаров и ничто им не угрожает. Причину сокращения численности этих животных надо искать в прибрежной зоне мангровых болот. Именно там созревает молодь. И хотя экспедиция «Тектит-II» не дала ответа на эти вопросы, теперь ясно, где можно его найти. Наши коллеги тоже преуспели. Эд Клифтон ц Ральф Хантер собрали большое количество данных о том, как морские организмы влияют на окружающую среду. Чак Кубокава подал много плодотворных идей о создании систем жизнеобеспечения для космических станций и подводных жилищ.

Вслед за нами спустится под воду новая смена ученых. Одна из интересных задач — изучение различных ядов, с помощью которых можно бороться с нашествием морских звезд — пожирателей коралловых полипов. Проблема эта очень серьезна, ибо полипы строят тропические острова.

Другая группа с помощью сложнейшей электронной аппаратуры займется изучением звуковых сигналов рыб. Может быть, в будущем удастся привлекать рыб с помощью одних звуков и отпугивать их врагов другими. Пока это все гипотезы, но исследования уже ведутся.

Утром в последний день нашего пребывания под водой мы выключили мониторы телекамер и заплыли в опущенный на дно декомпрессионный колокол, в котором мы провели 21 час, прежде чем вернулись в обычный мир. А в это время новая смена акванавтов обживала подводное жилище.

НА ДНЕ ОДНИ ДЕВУШКИ

Лунный свет проник на дно океана, и вдоль рифа побежали призрачные тени. Рената и я повернули к дому; мимо нас пронеслась стая крупных рыб, блеснули чешуей в свете фонарей и исчезли во тьме. Над нами величаво скользнули несколько тарпонов, напомнив лебедей, однажды увиденных мною в ночном лунном небе.

Вдали показались огни нашего дома. Из темноты выплыли две женские фигуры, и мы вместе подплыли к входу. Я первая проникла в нижний отсек, «мокрую комнату». Когда все вернулись, я вызвала надводную станцию:

— Хэлло, наверху!

— Слушаем!

— Мы все дома.

Я не оговорилась: мы действительно были дома. 11а две недели мы стали членами маленького коллектива у подножия рифа.

Мне, ботанику из Музея естественной истории Лос-Анджелеса, поручили руководить группой: доктор Рената Шлеиц-Трю из Бюро океанских биологических исследований; Уин Хартлайн, эколог, прислана Институтом океанографии Скриипса в Ла-Джолле (Калифорния); биолог Алина Шмант, тоже из Института Скриппса. Пятым членом коллектива была Пегги Энн Люка, инженер по оборудованию, студентка Делаварского университета.

Рената изучала жизнь морских организмов в естественных условиях. Энн и Алину интересовала реакция рыб на изображение различных морских животных. Моей обязанностью было составление каталога морской флоры, изучение растительной пищи рыб.

Часто нам задавали вопрос: почему одни женщины? Доктор Джеймс В. Миллер, руководитель экспедиции «Тектит-II», на это отвечал так:

— А почему бы и нет?

И все же нам было не по себе в нашем подводном доме. Вовсе не потому, что мы жили, под водой — к этому мы все довольно скоро привыкли; дело в том, что мы ощущали, что за каждым нашим движением следят. Наши разговоры передавались через микрофоны наверх, в надводное помещение. Правда, и мы могли все время наблюдать за дежурным на экране нашего телевизора. Мне, во всяком случае поначалу, это круглосуточное наблюдение было весьма неприятно. Алина заслоняла иллюстрированным журналом глаз камеры, чтобы подразнить тех, кто сидит у монитора. В отместку ей прислали блок ее любимых сигарет, ведь закурить она не смогла бы: в атмосфере нашего жилища сигарета не тлеет. Здесь вместо нормального 21 % кислорода лишь 9 %, чтобы компенсировать увеличение давления в 2,5 раза. А какой-то остряк из предыдущей смены прикрепил над иллюминатором плакатик: «В случае пожара разбить стекло!»

Но вскоре мы перестали замечать присутствие телекамер, а затем и вовсе забыли о них. Было слишком много дел. Я думаю, что и животные, обитающие у рифа, также вскоре перестанут обращать на нас внимание и вернутся к своему обычному образу жизни.

Однажды рано утром, в четыре сорок пять, я стояла на трапе с Энн Хартлайн и Пегги Люка в полном снаряжения: пояс с грузилом, компас, часы, глубиномер, нож, фонарик, аварийный баллон, камера, сумка для сбора растений, грифельная доска для записей — все это надето, привязано, пристегнуто где только можно. Плюс ко всему обычные акваланги с двумя баллонами.

— Вызываю дежурного инженера!

— Слушаю вас!

— Мы готовы к выходу.

— Шутите? Солнце еще не взошло!

— И не думаем шутить. Здесь чудесно. Разрешите выход.

Наверху помолчали.

— Ну, ступайте, своенравные вы женщины. Выход разрешаю.

Отличное время для работы! С первым солнечным лучом меняется окрестный пейзаж. Ночные животные уползают в свои убежища или уплывают в глубину. Изо всех щелей лезут дневные обитатели морского дна. Менее чем за час происходит полная трансформация. Поначалу мы плыли в темноте, освещая путь фонариками. Светящиеся существа искорками вспыхивали по сторонам.

Пять двадцать. Мы нашли подходящее место на семидесятифутовой глубине и опустились на дно. Песчаная равнина за рифом пустынна. Выключаем свет и ждем. Понемногу черные силуэты становятся серыми, рыбы начинают появляться из-за кораллов.

Пять тридцать пять. Мы замечаем кончик черного носа в песчаной яме… Через минуту появляется дюжина носов, и вскоре отовсюду торчат угри в «перископной» позиции. Днем эти гибкие существа снуют повсюду в поисках пищи. А ночью? Кто знает? Возможно, угри сидят в своих норах. Но хотя по вечерам мы всегда находили ямы, проделанные угрями, хозяева нам не попадались.

Шесть ноль-ноль. Появляется рыба-крючок, неподалеку видим морскую звезду, отдыхающую на наросте анемона. Запас воздуха подходит к концу, и мы возвращаемся домой. Чувства свободы и восхищения заставляют нас от радости кувыркаться, делать сальто. Завтракаем и приступаем к обычной работе: разбору коллекций, их обработке, препарированию.

После полудня готовимся с Ренатой к новой вылазке, на этот раз с регенераторными аквалангами, рассчитанными на четыре часа пребывания под водой. Мы отправляемся на участок, где Рената ставит свои опыты с травой в 1000 футах к северу от дома, затем плывем к моим делянкам и, вернувшись к рифу, наблюдаем за травоядными животными. Обитатели рифов нас попросту игнорируют. Рыбы-трубачи касаются меня плавниками, а рыба-ящерица удобно устраивается на моей ноге. На открытом месте к нам подплывает морская летучая мышь. Я осторожно беру ее в руки, она трепещет, и я отпускаю ее. Внезапно появляется огромная рыбина и хватает маленькую летучую мышь. Но она обладает твердой чешуей, и хищник отпускает жертву.

Наиболее активные травоядные — рыбы-попугаи, рыбы-хирурги, рыбы-ангелы — почти не удаляются от спасительного рифа и потому редко становятся добычей хищников.

Пока мы плыли, я размышляла о роли хищников в подводной жизни. Многие предлагают уничтожить всех акул. Не нарушит ли это экологическое равновесие рифов? Что касается нас, мы не считаем акул и барракуд большой угрозой. У них свои заботы, у нас — свои.

Мы работаем вместе, и паника — самый большой враг акванавтов — не свойственна нашему коллективу. Однажды у меня засорился регулятор подачи воздуха, так как в акваланг попал песок. Случилось это на глубине 70 футов, далеко от дома. Но моя партнерша Пегги Люка сразу пришла мне на помощь. Попеременно дыша через мундштук ее акваланга, мы вернулись домой без особых волнений.

Наступил последний день нашей подводной жизни, четырнадцатый по счету. Энн и я последний раз выплыли, чтобы попрощаться с рифом. У входа нас приветствовала стайка серых рыб-ангелов, старых наших знакомых. Они кружились вокруг нас медленно и грациозно. На обратном пути мы нарвали пучок зеленых водорослей кодиум и положили его на ступеньку, чтобы посмотреть, кого привлечет эта трава. Через секунды их уже трепали рыбы-попугаи и рыбы-ангелы.

Через три часа мы были в подводном колоколе, а спустя 21 час ступили на твердую землю. Для нас не было сделано никаких исключений по сравнению с мужскими коллективами во время нашей подводной жизни. Но как только мы вылезли из декомпрессионной камеры, «дискриминация» все же дала о себе знать. Никому, кроме нас, не дарили красные розы! Мы даже были смущены такой встречей. Ведь мы, в общем, не сделали ничего выдающегося, просто были первыми женщинами, прожившими на дне моря две недели.

В научном отношении наша работа была плодотворной. Рената доказала, что искусственная трава на дне моря быстро заселяется. Водоросли хорошо растут на синтетических лентах и привлекают животных, обогащают воду кислородом. Интересные данные по поведению рыб получили Алина и Энн.

Я собрала представителей 135 видов растений, в том числе 26 ранее не известных в районе Виргинских островов. Кроме того, мне удалось описать интересные особенности поведения 35 рыб.

Пегги нашла, что для лабораторных исследований наш подводный дом оснащен недостаточно. Ее рекомендации: нужно более тесное сотрудничество между учеными и инженерами при проектировании подводного жилища.

Значение подводных лабораторий трудно переоценить. Для ученого, живущего под водой, растения и животные становятся знакомыми в буквальном смысле слова: он изучает их, так сказать, персонально, отдельные особи с их поведением, реакциями.

Я полагаю, на дне морей в недалеком будущем возникнут учебные аудитории, подводные шахты и рудники, фермы и поселки.

Сильвия Ирл _{Магнитофонные записи не в почете у акванавтов; они предпочитают петь сами. Члены десятой смены слушают песни в исполнении Ричарда Хекмана Доктор Сильвия Ирл, ботаник, руководитель женской смены акванавтов, изучает водоросли — основу жизни многих видов рыб. Свои находки она показывает через полусферический иллюминатор инженеру Пегги Люка}

В течение долгого времени печать приучала читателей к мысли, что медведь — животное безвредное, мирное и для человека почти не опасное. И вдруг, словно по волшебству, все изменилось: несколько лет назад со страниц газет и журналов хлынул поток сообщений о многочисленных случаях появления медведей в населенных пунктах, о нападениях хищников на домашний скот и людей, о гибели охотников в тайге от когтей и клыков медведей.

Вот несколько фактов из хроники медвежьего «нашествия». Осенью и зимой 1962 г. в Приамурье было отмечено более 30 случаев нападения медведей на людей; несколько человек погибло. На огромных пространствах Западной и Восточной Сибири медведи выходили из тайги и появлялись на околицах деревень; не раз эти хищники врывались на скотные дворы, гонялись за собаками по улицам населенных пунктов. В районе Задари (Иркутская область), например, осенью и зимой 1962 г. было убито — преимущественно около жилья — 48, а в Ларском районе — 120 медведей! В Туве в том же году сдали на заготовительные пункты более 700 шкур медведей, хотя обычно их добыча исчисляется здесь несколькими десятками. Дело дошло до того, что в сентябре 1962 г. Совет Министров Тувинской АССР принял специальное решение о борьбе с «медвежьим нашествием».

1962 год вовсе не был исключением. В Иркутской области нападения на охотников в 1968 г. следовали одно за другим; медведи выходили из тайги в таком количестве, что только около поселка Казачинское за лето и осень было убито более 130 зверей, хотя никто за ними специально не охотился. В 1972 г. медвежье «нашествие» прокатилось по Магаданской области. В газете «Известия» появилось сообщение о том, что для борьбы с этими хищниками пришлось организовать специальные отряды охотников.

Что же произошло с бурым медведем? Неужели его поведение столь внезапно изменилось? Или, быть может, представления широких кругов читателей об этом звере были неверными?

Для ответа на эти вопросы надо прежде всего представить читателю нашего героя.

На территории Советского Союза обитают медведи трех видов: белый, белогрудый (иначе — черный, гималайский) и бурый. Мы ведем речь о последнем. Это крупный, могучего сложения хищник. Он населяет большую часть лесной зоны нашей страны, а также горы Кавказа, Закавказья и Средней Азии. Медведь часто встречается на севере Европейской части СССР и в Сибири, но наиболее многочислен он в Прибайкалье, Уссурийском крае, на Камчатке.

Зоолог С. П. Кучеренко, в течение многих лет ведущий наблюдения над поведением животных Приморья, рассказывает, что в урожайные годы в кедровниках и дубняках можно встретить несколько медведей на сравнительно небольшом участке. «В сентябре 1968 г. в верховьях Большой Уссурки, — пишет он, — мне удалось за 3 дня видеть, не далее 20 м, 12 медведей, из которых три были очень крупные».

Всего в нашей стране насчитывают примерно 78 тыс. (или несколько меньше) этих животных. На северо-западе нашей страны обитают мелкие медведи весом 120–130 кг, на севере Европейской части и в Сибири встречаются звери в 200–250, а иногда и более 300 кг; очень крупные животные обитают в Приамурье, Приморье и на Камчатке. В 1950–1960 гг. в этих районах несколько раз убивали медведей в 500–600 кг весом.

Бурый медведь обладает огромной силой. А. А. Черкасов в своей классической книге «Записки охотника Восточной Сибири», написанной более 100 лет назад, говорил: «Сила его замечательна: он, стоя на дыбах, легко держит в передних лапах больших быков и лошадей…»

Медведь хорошо лазает по горам, отлично плавает; молодые легко забираются на деревья; этот внешне неуклюжий зверь передвигается по лесной чаще легко и бесшумно. Обычно медведь ходит шагом, но может и быстро бегать, причем способен пробегать 20–30 км. У медведя наиболее развито обоняние, слабее — слух, зрение же довольно слабое.

Медведь — животное всеядное, но все же главная пища в его рационе — растительная: травы, корневища, ягоды. Очень любит кедровые орехи, мед, желуди. Идут в пищу и насекомые, например муравьи, личинки крупных жуков; если попадутся в лапы птицы или птичьи яйца, зверь не откажется и от такого угощения, не пройдет мимо бурундука или мыши, а в тяжелое время года, особенно ранней весной, не побрезгует падалью. На Дальнем Востоке во время хода лососевых медведи ловят рыбу. В Приморье они наведываются на поля кукурузы, а в Европейской части СССР с наслаждением уминают незрелый овес.

Если урожай ягод и орехов хороший, то уже к ноябрю подкожный слой жира у крупного медведя достигает 8—10 см. Когда случается неурожай ягод и орехов и растительной пищи не хватает, звери начинают усиленно охотиться за копытными, нападают на домашний скот. На Печоре, например, медведи преследуют лосей, на Кольском полуострове — северных оленей, в Приамурье и Приморье — кабанов, изюбров, косуль, белогрудых медведей. На лосей медведи охотятся гоном, быстро догоняют молодых и слабых, но, случается, задирают и могучих быков. На кабанов мишки охотятся скрадом, подбираясь к ним с подветренной стороны. С. П. Кучеренко сообщает, что в голодные годы взрослый бурый медведь уничтожает за месяц 3–4 кабанов.

Чтобы залечь в берлогу, зверю нужно накопить необходимое количество подкожного и внутреннего жира для поддержания жизнедеятельности организма в течение долгой зимней спячки. Поскольку основная пища мишки растительная, ему нужно съесть массу ягод, орехов, трав, корневищ. Когда же случается неурожай…

Вот что говорит уже цитированный нами А. А. Черкасов: «Бывают годы, что ягоды и орехи… совсем не родятся; вот тогда-то и бывают так называемые шатуны…». Это «худые, не-заевшиеся медведи», которые «в берлоги не ложатся, а бродят по лесу…». В общем не так уж часто случается, чтобы в один год не уродились и орехи и ягоды. Но уж если такое происходит, медведям приходится плохо.

В 1961–1962 гг. на огромных пространствах Сибири и Дальнего Востока совсем не уродились эти плоды леса. В Томской области, например, в 1962 г. не было ягод клюквы, брусники, рябины, черемухи, шиповника… То же наблюдалось в 1966 г. в Западной, а в 1968 г. — в Восточной Сибири и на Кольском полуострове, в 1972 г. — снова в Сибири. На Дальнем Востоке за 1944–1971 гг. было девять голодных для медведей лет.

Не находя достаточно пищи, звери начинают всюду бродить в поисках ее. С середины июля или с августа медведи выходят из тайги, спускаются с гор, преследуют диких копытных, давят домашний скот, нападают на людей; учащаются случаи каннибализма.

В такое время медведи нередко встречаются в совершенно неожиданных местах — на дорогах, у околиц деревень, у скотных дворов, на свалках. Нередко в поисках пищи голодные звери уходят далеко от границ леса. Так, в 1962 г. в Туве медведи выходили в степь и давили там скот. На юге Красноярского края они встречались в 50–75 км от тайги в совершенно открытой местности.

Когда медведи какого-то региона начинают не просто бродить, а мигрируют в определенном направлении, они в конце концов неизбежно выходят к населенным пунктам, расположенным на пути миграции. Вот тогда-то и создается впечатление «нашествия» косолапых. В 1960 г. во время медвежьей бескормицы в Хабаровском и Приморском краях звери скапливались на побережье Японского моря, поедая все, что выбрасывает на берег океан; они разрушали пасеки и уничтожали скот. В 1962 г. в Усольском районе Иркутской области с августа по ноябрь наблюдалось массовое переселение медведей, которые шли прямо через селения. В Селенгинском районе Бурятской АССР с июня по ноябрь было убито во время такой миграции 30 медведей. Примеров множество…

Положение до крайности обостряется поздней осенью и зимой. Изголодавшиеся звери, не могущие залечь в берлоги, превращаются в опаснейших хищников — шатунов. Именно такой медведь особенно опасен, именно от него чаще всего гибнут люди. «Страшен вид голодного, шатающегося по заснеженным лесам медведя, — пишет С. П. Кучеренко. — Его крайняя истощенность угадывается и по следу, и по виду. Шерсть его тусклая и лохматая, по горбу ходят лопатки».

Состояние шатунов поистине ужасно. Зверь, убитый в декабре 1963 г. дальневосточным охотоведом и писателем В. П. Сысоевым, оказался чрезмерно исхудавшим старым самцом с поломанными клыками и со стертыми когтями. В 1968 г. в верховьях р. Баргузин был убит громадного роста зверь, который весил всего 150 кг. Все шатуны обычно до предела истощены, худы и, как правило, заражены гельминтами.

Могут ли шатуны продержаться до весны, или все они гибнут зимой?

Их встречали и в середине декабря, и в начале января. Случается, что медведю повезет — в начале зимы он добудет крупного оленя или лося и немного отъестся; в таком случае, по некоторым данным, зверь может залечь в берлогу и перезимовать.

Подавляющее большинство шатунов гибнет уже к середине зимы, лишь отдельным зверям удается выжить. Зоолог С. К. Устинов пишет, что зиму 1968 г. на юге Восточной Сибири пережили лишь те медведи, которым удалось найти кое-какие корма, уродившиеся «на небольших участках с благоприятным микроклиматом в условиях сильно изрезанной горной территории».

Шатун опасен прежде всего тем, что его поведение резко отличается от нормального медвежьего. Отощавшие звери совершенно теряют страх перед человеком. «Такие шатуны, — писал А. А. Черкасов, — очень опасны, они нападают на все, что только может служить им пищей, а следовательно, и на человека; они чрезвычайно наглы и смелы».

В неурожайный 1960 г. в Приморском крае начиная с сентября медведи стали выходить из тайги на Приханкайскую низменность. В долине Уссури был замечен зверь, который отыскивал капканы и поедал попавших в них ондатр. Летом и осенью 1973 г. в Кемеровской области, где в то время был неурожай ягод, один медведь задрал за два месяца 58 коров, причем на крики пастухов он не обращал ни малейшего внимания. Зимой шатуны нередко ходят по следам охотников, отыскивают добытые и спрятанные людьми туши копытных.

Не обходят стороной шатуны и охотничьи избушки: ведь там всегда можно поживиться съестным — сожрать заготовленные охотниками шкурки, а то и подстеречь самого хозяина. Зимой 1972 г. в Бурятской АССР был такой случай: двое охотников, готовясь к зимнему сезону, завезли в избушку продовольствие и снаряжение, но когда они туда пришли, чтобы начать промысел пушного зверя, то увидели страшный разгром. Кроме спичек, папирос и мыла, медведь все съел или унес с собой, даже одежду, посуду, боеприпасы! Эти вещи удалось отыскать: шатун спрятал их под деревом.

Звери, как уже говорилось, врываются в населенные пункты, пытаются проникнуть в избы. 5 декабря 1952 г. в поселке Верхний Петряк (Васюганье) шатун был убит на крыльце дома. В 1962 г. в одном из районов Западной Сибири медведь вышиб дверь избы, ворвался в дом и убил человека…

Вообще нападения шатунов на людей — дело довольно-таки обычное. В августе 1962 г. медведь напал на охотника, который лишь после долгой борьбы, с огромным трудом убил зверя, но при этом и сам оказался искалеченным. На Дальнем Востоке осенью 1962 г. медведь напал на путевого обходчика у разъезда Казачий. Обходчик, заметив зверя, успел перебежать через железнодорожное полотно прямо перед самым поездом; медведь же, кинувшийся за человеком, погиб под колесами.

Преследуя человека, шатун действует осторожно, расчетливо и в то же время решительно. Иногда он устраивает засаду или пытается подобраться сзади. Бывает, что зверь бежит параллельно направлению движения охотника и, выбрав момент, когда человек пробирается сквозь густые заросли, нападает.

С 1915 по 1968 г. на территории Иркутской и Читинской областей и Бурятской АССР было зарегистрировано 65 случаев нападения медведя на человека, а в Томпонском районе Якутской АССР в одном только 1962 г. было 10 случаев нападения медведей, причем четыре человека погибли. Зимой 1962 г. на территории Западной Сибири косолапые стали настолько опасными, что на промысел соболя и белки пришлось ходить вдвоем. Пока один охотник из малокалиберной винтовки вел отстрел пушного зверя, другой, с двустволкой, заряженной пулями, охранял его.

Так что же делать с медведями? Может быть, необходимо их всех истребить?

Бурый медведь — зверь ценный: у него прекрасная шкура, вкусное мясо, целебная желчь. Охота на медведя — увлекательный спорт. Конечно же, нельзя забывать ни на минуту и о той роли, которую играет бурый медведь в фауне нашей страны. Ни одному животному, ни одному хищнику не должна грозить опасность полного истребления.

Бурый медведь же по своим повадкам — животное довольно-таки спокойное. Человека он боится и, как правило, от него убегает. Известный зоолог Н. К. Верещагин вспоминает, как в Закатальском заповеднике (Закавказье) он неделями бродил без ружья в самых «медвежьих» местах. «В густейших зарослях папоротника-орляка зверь вскакивал иногда буквально в 3–4 шагах и, невидимый, убегал с шумом и фырканьем», — пишет ученый.

Итак, медведь на человека в обычных условиях не нападает. Опасность представляют в основном шатуны, которые приносят вред и сельскому хозяйству.

Если зверь начинает давить скот, то такого хищника, безусловно, следует отстрелять. Но при этом необходимо твердо придерживаться правила: отстреливать именно тех животных, которые занимаются разбоем, а не истреблять подряд всех медведей в округе.

Массовое появление шатунов можно предвидеть заранее, если ожидается неурожай ягод и орехов. Об этом нужно предупредить население и принять меры к отстрелу наиболее агрессивных животных.

Вообще же шатун — явление страшное, но не такое уж частое.

И медведь, понятно, вовсе не виноват в том, что он, по не зависящим от него причинам, не может залечь в берлогу. Но… виноват он или нет, а такой зверь подлежит уничтожению. Прочие же медведи должны жить, ибо, если они исчезнут, наша природа обеднеет.

Летом и в начале осени, исключая, конечно, голодные для медведей годы, эти звери не опасны для человека. Но, встретив медведя поздней осенью или зимой, надо быть готовым ко всему.

Вообще же в любом случае при встрече с мишкой нельзя становиться у него на пути. Если вы видите, что зверь движется вам навстречу по той же тропинке, дайте знать о себе хотя бы криком, но только заранее, а не в последний момент, когда зверь будет совсем рядом, иначе он со страху (именно со страху, а не из желания вас убить) может броситься на вас. Увидя медвежат, ни в коем случае нельзя подходить к ним: с медведицей шутки плохи!

И еще: нельзя стрелять по медведю из неподходящего оружия, да еще в неподходящий момент — просто так, из желания «пальнуть». Закончим мы рассказ словами охотоведов В. Жданова и М. Павлова, собравших интереснейшие материалы о поведении бурого медведя: «Важно, чтобы решивший стрелять по медведю всегда помнил о том, что медведь — не плюшевый увалень из детских сказок, а зверь с очень быстрой реакцией на опасность и что поэтому при встрече с ним нужна особая осторожность и благоразумная сдержанность».

Ноябрь в Софии весьма напоминает лондонский. Днем промозглая сырость, вечером густые туманы, по утрам слабые заморозки. Болгарские археологи дали мне точное научное объяснение такого совпадения: София расположена между двумя рядами гор. Когда нет ветра, способного разогнать облака, они вползают в улицы города и держатся там в виде холодного тумана.

Но конечно, мы беседовали не только о погоде. Энтузиасты, взявшиеся разгадать вековые тайны Балкан, рассказывали о том, что их земля — ценнейший кладезь исторических находок. Самобытная цивилизация древней Фракии начала здесь складываться уже в VI тысячелетии до н. э. Она имела тесные связи с так называемым эгейско-анатолийским районом. Тут раскопано несколько земледельческих поселений, аналогичных знаменитой Трое. Теперь становится ясным, что фракийцы первыми в Европе начали выплавлять бронзу, обрабатывать золото, строить дома из обожженных кирпичей. Раньше греков они занялись виноградарством и коневодством.

Мне напомнили, что известный советский археолог Н. Я. Нерперт назвал эту часть Балканского полуострова первым центром неолитической революции в Европе. Московский специалист по древней металлургии Е. Н. Черных своими раскопками на земле Болгарии доказал, что балкано-дунайские культуры на добрую тысячу лет опередили Месопотамию и всю Малую Азию по развитию рудного дела и выплавке медных изделий — оружия, украшений, орудий труда.

Многие находки на древних фракийских равнинах разрушают традиционные представления о первых этапах истории земледелия и ремесленничества в Европе. Например, английский археолог Стюарт Пигот считает, что троянцы защищались от мечей греческих отрядов щитами из. фракийской бронзы. Итальянский исследователь Сильвио Ферри полагает: фракийские земледельцы снабжали микенскую Грецию пшеницей, просом, ячменем, а также изделиями из кожи.

Болгарские археологи сами установили эти удивительные факты. Но ссылки на иностранные авторитеты в их устах не случайны. Прошло много лет, прежде чем историки согласились пересмотреть привычные концепции и стали считать, что первые земледельческие центры родились не в Передней Азии, а в Юго-Восточной Европе…

— Если вы интересуетесь историей Фракии, — сказал мне профессор Георгий Георгиев, — вам следует, пожалуй, в первую очередь осмотреть Пловдив. Когда-то он назывался Эв-молпиос (Эвмол был легендарным фракийским поэтом, как и Орфей). Затем отец Александра Македонского назвал его в свою честь Филипполисом. Затем он стал Пулпудева. Римляне именовали его очень звучно: Тримонциум. В 1364 г. турки назвали город Филебе. Позже его начали называть Плодином и, наконец, Пловдивом. Он по праву считается археологической столицей Болгарии…

Хорошему совету трудно противиться. И вот экспресс везет меня в древний Филипполис. За окном — все то, чем богата земля Болгарии. Горы — это руды цветных металлов. Поля — табак, фрукты, овощи, знаменитые розы.

От пловдивского вокзала платановая аллея ведет к центру города. Слева, на скальном возвышении, фигура советского солдата-освободителя. Это про него сложена песня, это его жители Пловдива любовно зовут Алешей. Мимо маленьких и больших домов, табачных и текстильных фабрик, школ и универмагов аллея выводит к реке Марице. Когда-то она называлась по-гречески — Хеброс. В античное время ее долина считалась более плодородной, чем евфратская. Ее упоминали в своих трудах Геродот и Плутарх, Лукиан и Тацит. На берегах реки провел свои последние дни легендарный певец Орфей.

Кстати, об Орфее. В местных газетах я прочитал, что с его именем связано интересное открытие. Болгарских ботаников заинтересовала древнегреческая легенда о цветке, выросшем на месте, где пролилась кровь знаменитого певца. Цветок обладал волшебной целительной силой.

Говорят, на дне сосуда с легендами всегда можно обнаружить жемчужины истинных фактов. Но как добраться здесь до них? Помогла античная монета, найденная в Пловдиве. На ней изображена богиня с каким-то растением в руке. Увеличенный фотоснимок показал, что это не лавровая и не пальмовая ветвь, а какой-то полевой цветок. Ботаники перерисовали его в блокноты и отправились на поиски. И цветок Орфея был найден в полях под Пловдивом! Его свойства оказались действительно волшебными; ученые называют теперь растение «балканским жень-шенем».

Но вернемся к археологии. Каменистая тропинка привела меня к заборчику с надписью, которую нетрудно было перевести: «Вход воспрещен. Ведутся раскопки». Значит, мне сюда и надо.

Двое рабочих трудились у высокой стены из монолитных блоков. Они не очень удивились моему появлению, ибо я был увешан фотоаппаратами. Один из рабочих тут же что-то крикнул, и передо мной появилась женщина.

— Лиляна Ботушарова, археолог, — представилась она.

Я показал ей рекомендательные письма из Софии, вызвавшие на ее лице улыбку.

— Столичные коллеги хвалят мою работу. Советуют показать вам прежде всего античный амфитеатр. Но это несколько позже…

Она берет у рабочих керосиновый фонарь, зажигает его и просит меня нагнуться. Прямо за кучей щебня, которую убирали рабочие, находился проход под крепостную стену.

— Интересное открытие, — говорит Ботушарова, — хотя и сделано случайно. На фундаменте, возведенном еще фракийцами, эту стену надстроили греки. Римляне тоже это сделали. Потом они создали тут загадочное сооружение. Можно предположить, что под горой находится колоссальный лабиринт. Мы раскопали только вход в него. Однако тайные тоннели, ведущие в эту сторону, есть и в центре города, и на берегах Хеброса. Словом, целая система подземных коридоров. Быть может, в них собирались военные отряды перед вылазкой в стан врага?

Я посмотрел на серые камни, закрывающие проход в лабиринт, и невольно подумал о том, какое множество тайн скрыто в этой земле. Видимо, целой армии археологов придется поработать тут с лопатой и киркой, чтобы шаг за шагом распутать загадки. Может, там есть подземные храмы, склады оружия, спрятанные сокровищницы…

Мы выходим на свежий воздух и карабкаемся через крепостную стену по деревянным лестницам. И сразу же бросаются в глаза мраморные трибуны. Амфитеатр! Белокаменные ступени! Более десяти рядов. Все тут массивное, удобное, сработанное на века.

— Да, но это не античный театр, как вы подумали. Вот тут, — Ботушарова указала на мраморный постамент, — была скульптура. Разбили ее кельты или вестготы. Но текст сохранился. Он гласит, что жители Филипполиса чтут наместника Саккердата (имя фракийское), своего благодетеля, главу городского совета.

Такие амфитеатры классического типа есть во многих городах Греции, а также Малой Азии. Но у здешнего одна примечательная особенность. На каждом мраморном сиденье выбиты буквы: инициалы членов совета — военачальников, купцов, администраторов. Этот амфитеатр построен во времена Александра Македонского. Но в нашем городе, — продолжала Лиляна Ботушарова, — найден и второй, римской эпохи. Возможно, обнаружим и третий — для театральных представлений. Если верить византийским летописцам, где-то тут находился и античный ипподром…

Я еще раз внимательно осмотрел древний амфитеатр. Две тысячи лет назад сидели на этих массивных трибунах бородатые греки в белых хитонах. Ораторы демонстрировали искусство красноречия. Решались политические дела той эпохи…

Да, Пловдив удивил меня в первый же день. Подумать только: несколько амфитеатров в одном городе!.. Впрочем, чему удивляться: первые жилые дома стали тут возводиться много тысячелетий назад. Строили пелазги, фракийцы, древние греки, римляне, а после них — византийцы, славяне, волжские тюрки, турки из Азии. Не случайно в Пловдиве такое обилие монументальных сооружений. Этот город в древности был столицей Фракии. Филипп Македонский сделал его, по словам античных историков, «блестящим до великолепия». Римляне сразу же утвердили его в статуте политического центра завоеванной провинции — была тут резиденция наместников императора со всей пышной свитой ретивых администраторов. Обосновались римляне прочно и возвели рядом с греческими храмами и амфитеатрами форум, дворцы знати, казармы, акведуки.

Следующий день я посвятил знакомству с римским амфитеатром — пловдивским Колизеем. Очень интересные пояснения мне давал молодой археолог-любитель Николай Гадов. Он патриот своего города, знает его историю, умеет рассказать о ней увлекательно.

— Сделаны эти трибуны, — говорит он, — с большим мастерством. Посмотрите, как тщательно обработан родопский белый камень. Каждое сиденье имеет декоративные львиные ноги. Великолепное сооружение!

Спустившись по проходу между мраморными рядами, мы подошли к арке под трибунами. Тут был выход на арену из подземелья. На камнях видны следы ржавчины от железной решетки. Легко было представить, как отсюда навстречу гладиаторам выпускали диких зверей.

— Да, это маленький Колизей, построенный почти одновременно с римским. Его открытие — мировая сенсация. Не так уж часто в наши дни находят подобные древнеримские сооружения!

Перед этой мраморной аркой, ведущей куда-то во тьму подземелий, хочется постоять в задумчивости. Но все же я не выдерживаю и задаю Галову вопрос:

— А что там, дальше?

— Коридор, ведущий в помещение для гладиаторов. Там они готовились к кровавым представлениям. Рядом было и отделение для диких зверей. Когда здесь сняли слой земли, нашли рога диких быков, челюсти медведей, зубы львов…

— Значит, бои гладиаторов — факт бесспорный?

— Конечно! Копали тут с огромными предосторожностями. И обнаружили — это поистине удача! — обломки бронзовых мечей и стелу с изображением гладиаторов. Кстати, в некрополях вокруг Пловдива обнаружено множество надгробных плит с их именами, правда, тогда им давали не имена, а что-то вроде прозвищ — Злюка, Рыжий Великан, Яростный, Непобедимый Геркулес, Копьеносец…

Я попросил разрешения пройти в подземное помещение. Оно оказалось просто ямой, устланной мраморными плитами. Потолок обвалился много веков назад. В слоях земли археологи нашли амулеты гладиаторов, скребки, которыми они массировали и очищали свое тело.

Итак, откопана часть прекрасного античного сооружения. Крылья его уходят под кварталы жилых домов центральной улицы современного Пловдива. Казалось бы, какие тут могут быть загадки? А их тьма тьмущая. И еще больше гипотез, предположений, споров. Прежде всего, какова истинная форма стадиона? Полукруглая, овальная или продолговатая? Тут нельзя не рассказать о занимательном споре людей с ЭВМ. Молодые специалисты — геодезисты и геологи — на электронно-вычислительной машине рассчитали предполагаемую форму римского цирка. Был измерен откопанный отрезок. Машину заставили «домыслить» остальное. И получился эллипс, протянувшийся с запада на восток.

Но вот примерно в 200 м к югу от ужо откопанного закругления арены были найдены известковые обелиски и мраморные фризы, а затем остатки разбитых скамей и статуэтки Геракла — покровителя спортивных игр в Филипполисе. Явно обозначалось еще одно закругление. Но где же тогда эллине? Совсем другая конфигурация! Какая же?

Над верхними рядами мраморных сидений цирка видны остатки акведука. За ними — маленький домик археологов из современного материала — стеклопластика и алюминия. В него мы зашли погреться и обсудить все увиденное, услышанное и предполагаемое. Николай Галов рассказал о работах архитектора Матея Матеева. Он собрал в своей мастерской остатки карнизов, колони, архитравов, фризов и капителей от южного входа на стадион и по ним восстановил внешний вид сооружения. Это оказался парадный двухэтажный вход — монументальное произведение греческой архитектуры. Именно греческой!

Трибуны пловдивского Колизея выдержаны в чисто римском стиле, а вход — в древнегреческом. Что за ребус? Матеев считает, что стадион в Филипполисе был точной копией известного спортивного комплекса в Дельфах. Он был продолговатой формы, ее предпочитали греки. По расчетам Матеева, и здесь та же форма. Общая длина — 225 м. Длина поля —177,6 м, то есть ровно один греческий стадий.

Кто же прав, машина или человек? Возникла интересная гипотеза. В основных чертах она сводится к следующему. Еще до прихода македонских завоевателей фракийцы, испытавшие большое культурное влияние греков, построили стадион продолговатой формы. Позже греческие мастера одели его трибуны в родопский мрамор и построили парадный вход. Римляне во II в. п. э. перестроили его и в соответствии со своими вкусами создали овальный цирк для гладиаторских боев.

Гипотезу эту подтвердить или опровергнуть могут только дальнейшие раскопки. Ну что ж, запасемся терпением.

На следующий день я был на ногах с семи часов утра. Ранний час — лучшее время побыть один на один с развалинами, подумать о судьбах народов, сменявших здесь друг друга. Однако я зря спешил. Шел дождь. Пережидая его в маленькой кондитерской, я выпил несколько чашек кофе, но дождь так и не кончился.

Две остановки на автобусе — и передо мною римский форум. Осенний дождичек сыпал и сыпал на древние камни, заботливо накрытые полиэтиленовой пленкой.

Увидев, что я мокну под дождем, рабочие пригласили меня к себе в гости. В маленьком и тесном, но очень уютном вагончике с чугунной печкой сразу же началась интереснейшая беседа. Простые люди свободно оперировали именами римских императоров, названиями исторических эпох, археологическими терминами.

Я узнал, что строят они здание почты и одновременно ведут раскопки под наблюдением архитектора Матея Матеева. Он задумал современное здание, которое ставится на полтора-два метра ниже уровня сегодняшних городских улиц. Это для того, чтобы образовался исторический музей под открытым небом: почта расположена на плитах форума римской эпохи. Тут же можно будет осмотреть фундаменты домов, некогда стоявших на этой площади. Консервирующие составы для древних камней доставят из Чехословакии.

— А люди и тогда были рассеянными, — со смехом обратился ко мне молодой каменщик Славчо Драгомиров. Он показал на полочку, где лежали горки медных монет — фракийских, греческих, римских. — Наши находки за эту неделю. Летом, правда, находили золотые и серебряные. И кое-что другое.

Рабочие рассказали, что, углубляя траншею для телефонного кабеля, натолкнулись на бесформенный камень. «А вдруг он важен. Надо позвать Матеева, — решили они. — Ведь архитектор говорил, что в нашей земле пустяков не бывает…» Матей Матеев не пришел, а прибежал, будто чувствовал значение находки. Он спустился в траншею, сам очистил камень деревянной лопаточкой от глины и тут же показал его рабочим. Они увидели голову улыбающейся Венеры. Ныть может, это не Венера, а другая богиня, но одно очевидно: найден шедевр античной скульптуры, римская копия с какого-то древнегреческого оригинала. Мрамор местный, родопский…

В вагончик вошел высокий и худой человек, уже немолодой, но стройный и подвижный. Мы познакомились.

— Я архитектор Матеев, — сказал он. — В нашем городе строители невольно становятся заправскими археологами. Земля богата разными историческими реликвиями. Строим новое и откапываем старое. Мне не стыдно, например, признаться, что у меня больше научных публикаций по истории города, чем по его новейшей архитектуре. Сейчас я по остаткам колонн, фризов и других архитектурных деталей, что находят рабочие, восстанавливаю внешний вид античных построек.

Вместе с рабочими мы выходим из вагончика. С неба сеялась мелкая водяная пыль. Помощники Матеева спустились в траншею и принялись лопатами выбрасывать землю, смешанную с мраморной крошкой и множеством черепков. Матеев рассказывал о былом облике этого места Три-монциума, окруженного колоннадой и различными общественными зданиями.

— Римляне хотели строить здесь по своему вкусу, — говорил Матеев. — Однако влияние греческой культуры было слишком велико. И местный форум — лучшее тому свидетельство. По моим реконструкциям теперь хорошо видно, что создан он в так называемом греко-римском стиле…

Тут из траншеи раздались громкие возгласы. Мы сейчас же спустились в нее. Рабочие обнаружили маленького орла из обожженной глины. Скорее всего это был сувенир какого-нибудь римского легионера. Подобные орлы, но только из серебра украшали знамена римлян.

Потом Матеев пригласил меня в свой кабинет. Груды рабочих чертежей, обломки античных ваз, куски мрамора, коробочки с древними монетами. Высыпав на стол содержимое одной из коробочек, архитектор заметил:

— Место для форума римляне выбрали не случайно. До них здесь жили фракийцы и греки. Завоеватели застраивали площадь в уже сложившемся городском центре. Найденные монеты — замечательные свидетели смены многих эпох.

С помощью лупы я разглядел на одном из золотых кружочков гордый профиль Александра Македонского. А вот знаменитый Орфей с лирой. Борода Каракаллы. Вязь арабских букв. Четкая латынь. Фигура Аполлона. Голова Зевса. Болгарский царь-строитель Иван-Александр. Интереснейшая коллекция!

Особенно внимательно я рассматриваю мускулистые тела атлетов — борцов, метателей копья и диска.

— В нашем городе, — поясняет Матеев, — находят монеты восьми римских императоров — покровителей спортивных состязаний. Очень много и древнегреческих монет с изображением стадионов. Здесь, в Филипполисе и Тримонциуме, был очень большой стадион. Я склонен думать, что на нем проходили соревнования наподобие Олимпийских игр…

Архитектор показал мне несколько своих рисунков, реконструирующих внешний вид античных построек. Я увидел главный вход на стадион, римскую баню, панораму площади, окруженной храмами, колоннадой, возле которой виднелись мраморные бюсты римских правителей.

Таким был форум 2000 лет назад — политический и экономический центр Тримонциума.

— А это что за строения? — показываю я через окно на каменные дома вдоль одной из сторон форума.

— Жилища торговцев. Форум соорудили, конечно, римляне. Но вот находки показывают, что возле него селились предприимчивые сыны Эллады. Лавки их многочисленны, продавали они самые разнообразные бытовые предметы.

Я увидел на подоконнике глиняные лампадки, кувшинчики для благовоний, чернофигурные амфоры, терракотовые статуэтки Афродиты и Гермеса. Да, культура греков здесь привилась основательно. А Фракия, как считает Матей Матеев, в свою очередь подарила древней Элладе немало. Достаточно сказать, что культ Диониса — местного происхождения. Греки заимствовали у фракийцев многие виды бронзового оружия, конскую сбрую, приемы обработки почвы. Использовали они и некоторые достижения местной народной медицины.

Постепенно наш разговор перешел к проблемам древности города.

— Очень трудно ответить исчерпывающе, — улыбается Матеев. — Ведь раскопки у нас идут каждый день. И каждый день археологи извлекают из земли много интересного. Впрочем, если хотите, можно кое-что из самого древнего и посмотреть.

Мы покидаем здание почты, пересекаем площадь древнего форума и углубляемся в кварталы Пловдива начала XIX в. Дома здесь построены еще в период турецкого ига и отличаются своеобразной архитектурой. Сейчас в них кафетерии, музеи народного творчества, уютные маленькие гостиницы, студии художников. Домики расположены у подножия древней цитадели. На ее вершину мы и поднимаемся. Именно здесь и начиналась история города.

Я вижу обширную площадку, защищенную естественной каменной грядой и стеной из монолитных блоков. Отсюда можно любоваться живописным центром города, рекой Марицей. Видны заводские районы: предприятия Пловдива изготовляют моторы, синтетические ткани, пишущие машинки, пневматические инструменты и многое другое.

На холме, где мы стоим, в доисторические времена было укрепленное городище. Место было очень удобным. Греки, например, именно тут создали свой традиционный Акрополь. Римляне же превратили его в неприступную цитадель.

— Здесь осели первые земледельцы Европы, — Матеев сделал паузу, чтобы посмотреть, какое впечатление произведет на меня эта фраза, а потом добавил: — И первые в мире! Пусть до сих пор в некоторых учебниках твердят о Месопотамии. Мы-то хорошо знаем, что это не так. Здесь, именно здесь!

Я внимательно слушаю, не возражаю. Ведь еще в Софии мне об этом говорили вполне убедительно. Южнее, западнее и юго-западнее Пловдива тоже найдены следы древнейших деревень нашей планеты: остатки глинобитных домов, узорчатая керамика, орудия труда, кости домашних животных. Все селения по возрасту ровесники знаменитого Чатал-Гуюка, раскопанного в Анатолии. Им почти 90 веков! Нужно добавить, что в Азии этот памятник неолита практически единственный. Здесь же, на Балканах, подобных обнаружены десятки. Именно здесь зародилась земледельческая цивилизация.

— Конечно, мы энтузиасты, — продолжает архитектор. — Мы стоим у порога интереснейших открытий мирового значения. И нам свойственно увлечение первооткрывателей. Некоторых это настораживает. Но у нас в руках бесспорные факты. Мы хотим, чтобы они получили всеобщее признание. Излишняя осторожность нас удивляет. Вот, например, в од-, ном зарубежном издании недавно написали, что «возможно Балканский полуостров входил в очаг древнейшего в мире земледелия». Почему «возможно»? Хотите своими глазами увидеть именно этот самый очаг? Мы уже почти подошли к нему. Вот, за остатками стен греческого Акрополя.

Земля здесь основательно изрыта археологами. Мы подходим к глубокому котловану, в который можно спуститься по уступам. Одна из его стен — это целая глава книги истории — уникальный многослойный археологический памятник. Никаких разрывов между культурными горизонтами нет. Это очень важно, ибо нижние ведут к фракийцам. Не менее важно и то, что некоторые из нижних слоев по найденной керамике, типу строительной техники аналогичны троянским. Следовательно, первыми жителями Трои были фракийские племена.

Мне пришлось побывать на многих интереснейших раскопках. Но здесь я впервые увидел поразительные вещи. Судите сами. В верхних слоях этого раскопа найдены осколки снарядов времен второй мировой войны. Затем идет мощный культурный пласт эпохи турецкого ига. Под ним напластования первых славянских поселений, эпохи Византии, Рима, Древней Греции, Фракии. Под ними несколько горизонтов, названных условно троянскими, затем уже неолит и энеолит. Много тысячелетий люди жили тут, поколения сменялись поколениями, века шли за веками, и вот теперь обо всем этом могут прочитать археологи, снимая слой за слоем.

Чтобы разглядеть нечто очень интересное, мне приходится присесть на корточки. Почти у самого дна котлована вижу отчетливую черную полоску, протянувшуюся от одного края до другого. Толщиной она всего сантиметра два.

Конечно, это же зерна пшеницы! Сколько же им лет? Они успели почернеть в этой земле за восемьдесят столетий! Эту цифру подтвердили болгарские археологи по стратиграфической и хронологической шкале— VI тысячелетие до н. э.

Естественно, такие сенсационные выводы, связанные со многими местами на территории Болгарии, встречают до сих пор с некоторым недоверием. Поэтому я не могу не привести слова Матеева, которые он мне сказал на дне котлована:

— Итак, советский ученый Евгений Черных доказал существование рудников и металлургического дела 80 веков назад на территории Фракии. Болгарский академик Владимир Георгиев нашел керамику и глиняные печати с загадочными иероглифами, которые отличаются не меньшей древностью. Кто же, скажите, кормил металлургов и ремесленников? Вот, посмотрите еще раз на эту черную ниточку. В ней и ответ! Ведь это следы большого тока. У нас в музеях хранятся уникальные костяные серпы, зернотерки и печи для хлеба. Есть и глиняные идолы — женские фигурки, олицетворяющие плодородие. Все это — прямые доказательства неолитической революции на земле Балкан, которая позже распространилась на всю Юго-Восточную Европу и районы Средиземноморья. И все это нами совместно со специалистами СССР, Югославии, ГДР, Румынии и Англии достаточно полно документировано.

Когда я возвращался в Софию и думал о днях, полных разнообразных и богатых впечатлений, я отчетливо понял: Пловдив по праву называют археологической столицей Болгарии.

Герман Малиничев _{Отсюда выбегали на арену быки, которых встречали гладиаторы Этот амфитеатр создан в духе классических традиций древнегреческого искусства Освобожденные от вековых напластований мраморные трибуны пловдивского Колизея}

Проблема загрязнения окружающей среды с каждым годом приобретает все большую остроту. От ее правильного решения во многом зависят судьбы цивилизации. И эту проблему, конечно же, необходимо исследовать всесторонне. Здесь нам хочется подойти к ней с несколько необычных позиций.

Загрязнение среды своего обитания свойственно не только человеку. Этот грозный процесс служит регулятором, тормозящим численный рост популяций многих простейших организмов, обитающих в жидкой среде. В ней накапливаются токсичные продукты жизнедеятельности организмов. Для изучения подобного процесса были поставлены многочисленные опыты на живых организмах с помощью электронно-вычислительных машин. На схеме 1, взятой из книги В. Л. Лебедева, Т. А. Айзатуллина и К. М. Хайлова «Океан как динамическая система», показаны некоторые результаты таких опытов. Кривые, вычисленные на ЭВМ, показывают, как изменяется биомасса простейших организмов при разной скорости отвода продуктов жизнедеятельности (метаболитов) из среды обитания. В этих математических опытах предполагается, что количество пищи достаточно для роста популяции.

Кривая 1 показывает рост биомассы при полном отводе из среды обитания загрязняющих ее метаболитов. В этом случае популяция неудержимо растет. Наблюдается взрывоподобное развитие процесса — увеличение биомассы в геометрической прогрессии. Например, одна диатомовая одноклеточная водоросль способна путем деления за четыре дня дать потомство в 140 млрд, особей.

При подобном экспоненциальном росте численности живых организмов возникает опасность полного уничтожения пищевых ресурсов в окружающей среде и гибели всей популяции. Поэтому природа должна была в процессе эволюции жизни выработать механизмы, которые включались бы при достижении большой плотности популяции и служили бы ингибиторами (угнетателями роста). Таких механизмов много, изучены они не до конца, по предполагается, что среди них важное место занимают токсичные выделения, загрязняющие среду обитания.

Кривая 2 показывает динамику популяции при быстром, но не полном отводе токсичных метаболитов. Кривая 3 построена при очень медленном их отводе. Она показывает, что это привело к гибели популяции. Интересно отметить: на ранней стадии развития популяции при сравнительно невысокой плотности организмов все три кривые совпадают, то есть загрязнение среды еще не влияет на популяцию.

Можно предполагать, что в процессе эволюции выжили и закрепились только те виды, которые не слишком сильно загрязняли окружающую среду. Поэтому производимое ими загрязнение не представляет для них угрозы. Но не все испытания пройдены.

На врезке в схеме 1 показан рост населения Земли. Он лишь недавно вступил в экспоненциальную фазу, которую называют демографическим взрывом. На определенной стадии развития и человечество встретилось с проблемой загрязнения среды и отвода продуктов своей деятельности.

Схема 1. Динамика популяции и рост населения　

1 —биомасса популяции при полном отводе метаболитов,　

2 — то же при быстром, но неполном отводе метаболитов,　

3 — то же при очень медленном отводе.　

Какие из этих продуктов наиболее обильны и опасны? Дать ответ на этот вопрос не просто, хотя никто не затруднится привести наглядные примеры загрязнений. Вероятно, многие первым назовут углекислый газ, выбрасываемый в воздушный бассейн при сгорании различных видов топлива. Говоря о таком загрязнении, мы считаем само собой разумеющимся, что без вмешательства человека состав атмосферы останется неизменным и наиболее благоприятным для жизни. Но дело обстоит иначе. Атмосфера подвергается независимым от человека изменениям, эволюции, при которой углекислый газ — основная пища зеленых растений — постепенно исчезает. В геологическом прошлом атмосфера содержала его в 200 с лишним раз больше, чем теперь. Содержание углекислоты уменьшилось с 7,5 до 0,032 % от объема всего атмосферного воздуха. Это произошло из-за потребления углекислого газа зелеными растениями. При отмирании растений он возвращается в атмосферу в процессе их гниения (который представляет собой не что иное, как медленное сгорание), но не полностью. Значительные количества углерода подверглись захоронению и образовали залежи угля и нефти. Как указывает известный советский климатолог М. И. Будыко, снижение содержания углекислого газа в атмосфере имело два последствия: во-первых, уменьшилась продуктивность и масса зеленых растений; во-вторых, изменился климат. Он похолодал и приблизился к той критической точке, когда очень небольшие дополнительные изменения в тепловой прозрачности атмосферы (а эта тепловая прозрачность зависит от углекислого газа) могут привести к полному оледенению нашей планеты.

Схема 2. Зависимость границы льдов от изменения поступающей радиации в % (поступающую радиацию можно заменить на уходящую, но взятую с обратным знаком)　

+15° — средняя температура поверхности планеты,

φ° — географическая широта.　

На схеме 2 показана построенная М. И. Будыко модель поведения ледяного покрова в северном полушарии в зависимости от поступления солнечного тепла. Современная граница льдов проходит около 72° северной широты (точка С на рисунке). Достаточно уменьшения количества тепла всего на 2 %, чтобы граница льда сместилась к 50° с. ш., в точку В. При этом климат потеряет устойчивость, и будет достаточно небольшого случайного похолодания, чтобы льды распространились до экватора (точка Э) и произошло полное оледенение Земли, а средняя температура планеты упала до минус 46°.

Состояние полного оледенения оказывается климатической ловушкой, из которой трудно выйти: приток радиация можно увеличить на 10, 20, 30 %, но площадь льдов, не изменится. Только после возрастания притока на 40 % (точка Эг на модели) положение льдов станет неустойчивым и их площадь начнет сокращаться, пока граница не дойдет до полюса (точка П₁). Земля станет полностью безледной, а ее средняя температура повысится до 76°. Безледное положение устойчиво. Это тоже своего рода ловушка. У полюса появится первый ледяной покров только тогда, когда поступление тепла снизится на 39 %, а средняя температура планеты упадет до 18° (точка П₂). После этого достаточно очень небольшого понижения притока тепла (в пределах 1 %), чтобы климат пришел в современное состояние при средней температуре 15° и положении льдов у 72° с. ш. (точка С). Небольшие изменения получаемого планетой тепла, в пределах 1–2 %, могут зависеть от содержания в атмосфере углекислого газа.

Свою работу «Атмосферная углекислота и климат» (1973) М. И. Будыко заканчивает настолько важными выводами, что хочется привести их полностью: «Нам представляется возможным, что в отличие от пермокарбонового (25 млн. лет назад. — Ред.) и других древних оледенений четвертичные оледенения являются не временными эпизодами в эволюции Земли, а началом перехода от устойчивого безледного климатического режима к еще более устойчивому режиму полного оледенения планеты. Длительность этого переходного периода, которым могло бы закончиться существование биосферы, как следует из приведенной выше оценки, очень невелика по сравнению с общей длительностью существования жизни на нашей планете.

Принимая эту точку зрения, можно заключить, что человек появился: в последние моменты эволюции биосферы.

Исключительно быстрое с точки зрения геологического времени развитие цивилизации коренным образом изменило перспективы дальнейшего существования биосферы.

За последние десятилетия в результате сжигания различных видов топлива концентрация углекислоты в атмосфере увеличилась на 0,003 %. Такое увеличение количества атмосферной углекислоты компенсирует ее уменьшение, которое было достигнуто за время свыше 200 тысяч лет. Таким образом, деятельность человека изменила направление процесса концентрации атмосферной углекислоты и в тысячи раз увеличила его скорость.

Хотя в данном случае воздействие человека на климат имело не направленный характер, оно, однако, уже приобрело немаловажное значение для предотвращения дальнейшего развития оледенений.

Представим себе маловероятный случай, что в будущем воздействие человека на атмосферу прекратится. Можно предположить, что в таких условиях достигнутое в течение последнего столетия повышение концентрации углекислоты в атмосфере отсрочит полное оледенение планеты на тысячи лет. Очевидно, что при сохранении современных масштабов воздействия на атмосферу, а тем более при их увеличении возможность глобального оледенения будет исключена».

Таким образом, получается, что «загрязнение» атмосферы углекислым газом (когда оно происходит не под окнами наших домов) — процесс, вредность которого можно оспаривать.

Мнение о том, что накопление отходов всегда и везде вредно, основано на предположении, что окружающая нас среда находится в естественном равновесии. А это не всегда так: ничего застывшего раз и навсегда в природе нет и быть не может. Окружающая среда эволюционирует не только под влиянием человека, но и по законам собственного развития. Правильно судить о нашем воздействии на нее можно только с учетом этой эволюции.

Карта 1. Загрязнение поверхностных океанских вод синтетическими моющими средствами (в мкг/л), по данным советской экспедиции «Муссон» (1973 г.)　

Заштрихованы места, в которых загрязнение вод превышает предельно допустимую концентрацию (ПДК)　

Для оценки вреда, который приносит загрязнитель здоровью человека, введено понятие предельно допустимой концентрации (ПДК). Эти концентрации для наиболее распространенных загрязнителей мирового океана — ртути, нефтепродуктов и детергентов (синтетических моющих средств) — соответственно равны 5, 50 и 100 мкг/л. Загрязнение среды приняло глобальные размеры, и потому исследование этого процесса имеет международный характер.

Советский Союз участвует в этих исследованиях. С 1972 г. советские ученые начали изучать химическое загрязнение вод северной части Атлантического океана. Этот район Мирового океана был выбран не случайно. Атлантика, особенно ее северо-западная часть, представляет собой зону интенсивного рыболовства. Здесь ведут активный промысел рыбы многие страны. Естественно, что Советский Союз не может быть безучастным к проблеме рационального использования ресурсов и охраны вод этого района океана от загрязнения.

Было проведено несколько экспедиционных рейсов для изучения химического загрязнения океанических вод. Наиболее подробно исследовалась зона Гольфстрима и его продолжения — Северо-Атлантического течения. Определялось содержание в морской воде таких загрязняющих веществ, как нефтепродукты, пестициды (ДДТ, гексахлорциклогексан, ДДД, ДДЭ и др.), детергенты (синтетические моющие средства), тяжелые металлы (ртуть, свинец, цинк, медь, мышьяк и др.).

Результаты многих наблюдений обработаны и опубликованы. Карта загрязнения океана моющими средствами приведена выше; другая карта дает картину распределения жидких нефтепродуктов. Полученные данные показывают, что поля загрязнений морских вод формируются у берегов Западной Европы и Северной Америки. Именно здесь были обнаружены наиболее высокие концентрации химических загрязнений (поллютантов), во многих случаях превышающие ПДК. Влекомые мощным потоком Гольфстрима, химические загрязнения разносятся на огромные акватории Атлантического океана, концентрируясь в круговоротах различного типа, проникая в глубинные слои водных масс. Ртуть, как тяжелое вещество, накапливается в глубинных слоях, детергенты же, напротив, в качестве поверхностно-активных веществ больше тяготеют к поверхностному слою.

Карта 2. Загрязнение поверхностных океанских вод жидкими нефтепродуктами (в мкг/л), по данным советской экспедиции «Муссон» (1973 г.) Заштрихованы места, в которых загрязнение вод превышает предельно допустимую концентрацию (ПДК)　

Гидродинамические факторы способствуют распространению поллютантов от мест их сброса и вызывают сильное загрязнение мелководного района к северо-востоку от мыса Рейс. Концентрация ртути в поверхностных слоях здесь, как правило, была не менее 1,5 мкг/л, повышаясь с глубиной; содержание детергентов на нулевом горизонте нередко превышало ПДК, резко понижаясь с глубиной; концентрации нефтепродуктов составляли 4—10 ПДК.

Особенно большое беспокойство вызывает химическое загрязнение вод промысловых районов Северо-Западной Атлантики, к числу которых относится, в частности, Джорджес-банка. На Джорджес-банке содержание ртути даже на поверхности приближалось к предельно допустимой концентрации, в отдельных случаях превышая ее.

Воды собственно Северо-Атлантического течения на всем его протяжении, от берегов Северной Америки до Британских островов, были загрязнены ртутью, нефтепродуктами и детергентами примерно в такой же степени, как и воды Гольфстрима в открытой части океана. Концентрации ртути здесь находились в пределах от 0,5 до 2, детергентов — от 20 до 50, нефтепродуктов — от 0 до 500 мкг/л.

Воды Лабрадорского течения сравнительно чистые.

Для распределения загрязнений в поверхностных слоях течений системы Гольфстрима характерно то, что наибольшие концентрации ртути приурочены главным образом к стержню течений, тогда как скопления нефтепродуктов и детергентов — к их периферии. Последнее можно объяснить следующим. Скорость основного потока весьма неравномерна: там, где образуются резкие перепады скорости, нефтепродукты интенсивно переносятся от стержня к периферии за счет поперечной циркуляции. В итоге основной поток освобождается от нефтепродуктов, а также детергентов, собирающихся на взвешенных частицах и капельках нефтепродуктов.

Любопытна дальнейшая судьба нефтепродуктов, сносимых к правой периферии Гольфстрима и накапливающихся в Центральной Атлантике. Частички незатонувшей нефти объединяются друг с другом, образуя пористые рыхловатые комочки, похожие на загустевший мазут. Их называют нефтяными агрегатами. Они обнаружены различными экспедициями в 74–75 % всех поверхностных проб в центре Атлантики. В огибаемом Гольфстримом Саргассовом море, где протянулись красивые желто-коричневые полосы знаменитых Саргассовых водорослей, нефтяные агрегаты составляли в поверхностных биологических уловах одной из американских экспедиций вдвое большую массу, чем водоросли.

Самое интересное то, что нефтяные агрегатные структуры начинают активно использоваться и осваиваться коренными обитателями моря. Вот что пишут об этом советские ученые Г. Г. Поликарпов и А. Г. Бенжицкий, которые вылавливали такие агрегаты специальным тралом: «Мы видели и фотографировали агрегаты, обросшие сине-зелеными и диатомовыми водорослями. Эти водоросли вместе с бактериями окутывают агрегат как бы первичной пленкой. На эту пленку оседают стебельчатые усоногие рачки рода Lepas. В образовавшихся зарослях водорослей попадаются рачки-изоноды, многощетинковые черви полихеты, мелкие крабики и креветки. Летучие рыбы откладывают икру на этот своеобразный плавучий субстрат. Отмечали мы на агрегатах и капсулы червей, и брюхоногих моллюсков». Из своих наблюдений авторы делают такой вывод: «Не исключено, что благодаря нефтяным агрегатам резко возрастает численность тех океанических организмов, которым необходим для жизни плавающий субстрат, а его-то как раз и было недостаточно в океане».

В образовании нефтяных агрегатов ученые видят превращение фактора, губящего жизнь (жидкая нефть), в фактор, способствующий ей. Это превращение осуществляется посредством как механических и физико-химических взаимодействий, так и деятельности микроорганизмов, морских растений и животных-фильтратов.

Таким образом, исследования океанской среды дали важные и интересные результаты. В ближайшие годы предполагается охватить подобными исследованиями и другие районы Мирового океана, изучить воздействие химических загрязнений на отдельные гидробионты и экологическую систему океана в целом.

Все сказанное выше совсем не означает, что можно в какой-то мере ослабить борьбу с загрязнением океана. Необходимо иметь в виду следующее. Хотя Мировой океан и огромен, различные его районы очень неравноценны в качестве среды обитания и мест промысла. Большую часть океана составляют бедные жизнью внутренние инертные области с кругооборотом органического вещества около 1000 лет, и лишь около 2 % от объема океана приходная на активные, богатые жизнью зоны, примыкающие к атмосфере, берегу и мелководью. Таким образом, обманчивы надежды на то, что океан могут спасти от загрязнений его огромные размеры. В глубинных инертных областях загрязнения могут только накапливаться, не теряя своих вредных свойств. В то же время объем областей с активным протеканием химических и биологических процессов, в том числе процессов самоочищения вод, ограничен, как и объем пресных материковых вод. Поэтому отравление океана промышленными загрязнениями — такая же реальная опасность, как и ставшее ныне фактом глобальное загрязнение вод суши.

Владимир Лебедев, Семен Орадовский

Название может настроить читателя на ожидание волшебной сказки, истории, сплетенной из заоблачных мечтаний и морских ужасов. Вознесенное высоко в небо строение, пронизанное солнечными лучами, обрамлено светящейся аркой радуги. Внизу, у подножия горы, плещут волны прибоя. Бесшумно несется по волнам мрачный корабль под черными парусами. И вдруг погоня, пушечная пальба, скрежет цепей, вопли, проклятья, головокружительная смена засад, атак, схваток, разгрома, побед.

Ну так вот, сразу признаемся: ни поэтических измышлений, ни красочных выдумок в этом очерке не будет. Речь пойдет именно, буквально о воздушных замках, именно и в самом деле о восьминогих пиратах. Можно даже уточнить: о подводных, пресноводных, воздушных замках и о пресноводных же пиратах пиратских.

Непонятно? Терпение!

Интерес к каким-либо животным, возникший в юные годы, иногда может сохраниться на всю жизнь. Так произошло и со мной, хотя я стал заниматься медициной. В детстве я ловил бабочек, пауков, скорпионов, жаб и ядовитых змей. А потом, став специалистом, много путешествовал и всякий раз, возвращаясь с Кавказа, из Сибири, Средней Азии или же Ирана, Ирака, Афганистана, обобщал свои дневниковые записи в виде научных статей или популярных очерков о паукообразных, жабах и змеях.

Пойманных мною гюрз, гадюк, эф я размещал в серпентарии на территории Сухумского питомника обезьян. Получаемый от змей яд мы сушили, готовили противоядную сыворотку.

Однажды меня направили в качестве консультанта в Индию, чтобы помочь местным врачам в организации борьбы с малярией. И здесь мне представилась возможность познакомиться с морскими змеями, которых до этого мне не пришлось видеть. Они живут в водах, омывающих южное побережье Индостана, и далее вплоть до Австралийского материка, обитают в Персидском заливе, распространены во многих районах Тихого океана.

У берегов Индии чаще других встречаются представители рода гидрофис, в том числе двухцветная пеламида. Особенно много их попадает в сети рыбаков, промышляющих рыбу в Бенгальском заливе.

Конечным пунктом моего маршрута в Индии был порт Мадрас. Здесь я и решил попытаться увидеть морских змей. Сопровождавший меня индийский врач не удивился моей просьбе. Уроженец Мадраса, он еще в студенческие годы с большим увлечением ловил морских змей, препарировал их и передавал в музей своего университета. Тропический муссонный климат Бенгальского залива благоприятен для теплолюбивых змей. Температура воды в заливе летом достигает 27–28°.

Врач уговорил знакомого капитана рыболовецкого траулера взять нас на судно, отправлявшееся на ночной лов рыбы. Узнав, что я врач из Советского Союза, капитан проявил большое радушие.

Корабль поднял якорь, и кроны высоких пальм, скрывающих полукольцо белоснежных портовых зданий, постепенно исчезли за горизонтом. Мы оказались в открытом море.

— Послушайте, — обращаюсь я к капитану, — а вдруг нам не повезет и в сетях не окажется ни одной змеи?

Капитан смеется и отрицательно качает головой:

— Не помню случая, чтобы вместе с рыбой мы не вытащили сетью нескольких ядовитых тварей. Иногда попадаются гиганты длиной до двух метров, но чаще — чуть меньше метра. Зато эти коротышки куда красивее крупных змей. Даже матросы, занятые разбором улова, иногда подолгу любуются ими.

Я попросил капитана рассказать о морских змеях подробнее.

— Однажды, — охотно продолжал он, — вот такая красавица с перепугу выбросила десяток яиц. Кожица на них полопалась, и появились новорожденные змейки размером с дождевого червя. Я приказал мамашу и ее потомство возвратить морю, что матросы и сделали. Но они уверяли меня: царапины, оставленные зубами только что родившегося змееныша, причиняют пострадавшему жгучую боль.

_{Морская змея Hydrophis nigrocinctus наиболее агрессивна при нападении на рыб, может нанести укус человеку}

— Ну а если мать, не оценив благородных намерений матросов, укусила бы одного из них, — спрашиваю я капитана, — чем это могло бы кончиться?

— Всякий раз я требую от матросов, чтобы при разборе добычи они обязательно надевали рукавицы. Выбрасывая змею за борт, надо соблюдать особую осторожность.

Врач, стоявший рядом, вспомнил такой случай. Однажды к нему в больницу доставили матроса, укушенного морской змеей. Это была пеламида длиной около метра. В пасти этой змеи торчали четыре ядовитых зуба, напоминавшие изогнутые иглы, с бороздками для стока яда. Основание такого зуба толстое, вблизи каждого из них открывается проток ядовитой железы. Считается, что яд морской змеи более токсичен, чем яд кобры. Действует он быстро. Укусив рыбу, змея должна обездвижить ее и немедленно приступить к заглатыванию. Потому-то яд влияет прежде всего на нервную систему и мышцы. В нем много геморрагина, вызывающего кровоизлияния в ткани и внутренние органы.

— Так что же произошло с пострадавшим от укуса пеламиды матросом? — напоминаю я врачу.

— На его пальце были хорошо заметны точечные следы прокола четырех зубов. Кожа вокруг ранок приняла пятнистую темно-коричневую окраску. Больной ощущал в руке острую боль. Потом появилась рвота, пульс ослаб, на лбу выступил пот, зрачки расширились. У пострадавшего возникло чувство страха смерти. Состояние возбуждения сменилось депрессией, наступил паралич диафрагмы, дыхание прекратилось, и больной скончался.

_{Наиболее широко распространенный вид морской змеи Pelamis platurus (длина 90 см). Обитает в широком ареале — от западного побережья Центральной Америки до Африки, возле Тасмании, изредка встречается у южных берегов советского Приморья. Ее укус способен привести к тяжелому отравлению, а иногда и к гибели пострадавшего}

— Как-то я видел, как змея укусила довольно крупную рыбу, — рассказал капитан. — Сразу после этого рыба перевернулась кверху брюхом. Яд подействовал моментально. А потом я увидел, как змея преспокойно приступила к заглатыванию добычи, начиная с головы. Усиленно работая мышцами рта, она как бы надевала, словно перчатку, свою пасть на голову жертвы, не опасаясь нарушить этим свое дыхание. Змея выставила изо рта трахею и дышала с ее помощью до тех пор, пока не заглотила всю рыбу.

Вот из воды появляется и зависает над палубой траулера долгожданная сеть. Словно серебро, рыба течет широким потоком в резервуар, расположенный на корме судна.

— Ну вот и первая змея, — указывает рукой капитан.

— Узнаю полосатого ластохвоста дистрия, — сразу определяет врач. — Посмотрите: голова у змеи небольшая, ноздри расположены на верхней ее стороне. Они способны в воде плотно закрываться клапанами. Передняя часть туловища тонкая и круглая, а задняя толще и сжата с боков. В наиболее толстом месте туловище раз в шесть шире головы. Змея добывает не только рыбу, но и кальмаров.

_{Схема ядовитого аппарата морской змеи: 1—ядовитые зубы; 2 — протоки железы; 3 — ядовитая железа; 4 — мышцы}

Статистика показывает: из ста укушенных людей погибает двадцать пять. Яд змеи в самой ничтожной дозе способен убить курицу через пять-десять минут, а черепаха гибнет через полчаса.

Одна из удивительных особенностей морских змей — их поразительная способность молниеносно погружаться на глубину до 40 метров. До сих пор остается непонятным, каким образом морская змея избегает при этом так называемой кессонной болезни. Известно, например, что у водолаза, быстро спустившегося на большую глубину, молекулы азота легко растворяются в крови и вызывают ее «вскипание», опасное для здоровья человека.

Но вот недавно ученые пришли к выводу, что у морских змей имеется особый механизм, позволяющий им при быстром погружении направлять кровь мимо легких. Этим замедляется образование в кровяном русле избытка азота. Возможно также, что кожные покровы у змей пропускают азот в воду, уменьшая тем самым концентрацию газа в крови. Выяснение путей быстрого удаления азота из крови — важная задача ученых-биоников.

В улове змей оказалось немало. Вот представитель рода энгидрис. Это крупная змея с уплощенным хвостом, отлично приспособленным для быстрого маневрирования в воде. Два вида этого рода встречаются у берегов Индии и Новой Гвинеи. Тут же оказался и кольчатый ластохвост длиной с метр. Сверху змея окрашена в голубой цвет, снизу — в желтый. На теле расположено около тридцати темных колец, а на темени черное пятно, соединенное перемычкой с поперечным пятном на затылке. Голова ярко-желтая. Змея может вести и наземный образ жизни.

Капитан приглашает нас в свою каюту отведать рыбное блюдо из только что пойманной добычи. Усеянное яркими звездами небо кажется огромным покрывалом, расшитым неведомым волшебником. У горизонта четко выделяется созвездие Креста из четырех ярких звезд. Одна из них — первой величины. Я впервые вижу звездный ромб и долго им любуюсь.

Засветлело. Возвращаемся в Мадрас и благодарим любезного капитана за гостеприимство. По дороге в гостиницу главной темой разговора остаются морские змеи. Мы делимся друг с другом впечатлениями о красоте змей, силе их яда, образе жизни.

— Важно быстро оказать первую помощь пострадавшему, — говорит врач, вспоминая случай из своей практики. — Прокалив на огне нож, надо сделать неглубокий разрез в месте укуса. После этого энергично отсосать ртом кровь вместе с ядом, выдавливая пальцами содержимое ранки. Как можно быстрее пострадавшего надо доставить в лечебное учреждение. Наиболее действенное средство — противоядная сыворотка.

В дальнейшем мне удалось побывать в одном из музеев Мексики. Здесь я увидел коллекции морских змей, сохранивших естественную окраску благодаря особому составу фиксирующей жидкости.

Вот змея с голубыми и темно-синими перехватами на теле — гидрофис цианоцинктус, привезенная с Пескадорских островов. Совсем особенным оказался экземпляр латикауда-латикауда. Эту змею поймали близ коралловых рифов Новой Каледонии. Светло-желтая, с кольцами темно-коричневого цвета, змея казалась чудесным созданием природы, столь щедрой здесь на выдумку.

Федор Талызин

После открытия Америки Христофор Колумб и его спутники едва не погибли на обратном пути в Испанию. Дважды корабль попадал в жестокий шторм, и оба раза мореплаватели спаслись, укрывшись в португальских гаванях — сначала на Азорских островах, а затем в устье реки Тежу, на которой стоит Лиссабон.

На Азорских островах власти встретили Колумба с неприкрытой враждебностью. Да и в гавани Растело на Тежу к нему отнеслись без тени дружелюбия и едва не арестовали «адмирала моря-океана».

И вдруг 8 марта 1493 г. все переменилось: гонец доставил из Лиссабона ответ короля Жуана II на письмо Колумба. Монарх в самом любезном тоне приглашал адмирала явиться ко двору.

«Король, казалось, был доволен тем, что путешествие так хорошо окончилось», — записал Колумб в своем дневнике. Между тем у Жуана II были на первый взгляд все основания для недовольства и даже гнева. Ведь Колумб в его глазах выглядел легкомысленным фантазером, чьи домогательства дважды отвергались учеными мужами и сановниками Португалии. И вот теперь этот выскочка добился-таки своего и открыл морской путь в Индию, но — увы! — не для лиссабонского властителя, а для правителей Кастилии и Арагона.

Было от чего прийти и в ярость. Успех генуэзца, казалось бы, лишал Португалию плодов многих десятилетий поисков и открытий. И это уже после того, как каравеллы Бартоломеу Диаша, обогнув мыс Доброй Надежды, побывали в Индийском океане! С точки зрения самого Диаша, столь нерадушно встретившего Колумба в гавани Растело, а также губернатора острова Санта-Мария в Азорском архипелаге Каштаньеды, Колумб был злостным «нарушителем конвенции» — соглашения между Португалией и Кастилией о разделе сфер влияния в заморских странах.

Видимо, король Жуан II думал также. Но недаром он называл себя учеником Макиавелли и последователем коварного Людовика XI. Король не мог не отдавать себе отчет в реальном соотношении сил. Правда, Португалия пока сохраняла превосходство на море, но на суше была гораздо слабее объединившихся испанских государств. К тому же папский престол занимал ставленник испанских монархов Александр VI Борджиа. И хотя римский первосвященник всегда был готов продать кого угодно кому угодно, он, естественно, принял сторону более богатой и могущественной испанской державы. Изданные им буллы закрепляли за испанцами земли, открытые Колумбом или, возможно, лежащие более чем в 100 лигах к западу от Азорских островов.

Португальская дипломатия согласилась с этим решением и в 1494 г. пошла на заключение Тордесильясского договора с испанскими монархами. По этому соглашению лиссабонский двор добился только переноса демаркационной линии на 250 лиг к западу от Азорских островов. До открытия Бразилии в 1500 г. и даже много позднее никто не мог знать, что этот пункт договора закрепит за Португалией большую часть Южной Америки. Но уже после экспедиции Бартоломеу Диаша, вернувшегося на родину в 1488 г., было известно: при плавании в Южную Африку следует отклоняться к западу, чтобы избежать противного ветра — южного пассата.

В 1493 г., то есть до открытия морского пути в Индию в обход Южной Африки, считалось, что Колумб проложил такой путь, но только двигаясь в другом направлении. С этой точки зрения Тордесильясский договор был капитуляцией Португалии. Па самом же деле Жуан II и не помышлял о сдаче своих позиций новоявленной испанской державе. И в Португалии, и в самой Испании нашлись люди, которые поняли, какую ошибку совершил Колумб, приняв открытые им земли за часть Азии. Жуан II, видимо, принадлежал к их числу. О сокровищах Мексики и Перу тогда никто не подозревал, а из Вест-Индии Колумб привез сущие пустяки. Это значило, что морская экспансия испанских монархий направлена не к Индии, а в противоположную сторону и потому не представляет опасности для интересов Португалии. Таким образом, для Жуана II Тордесильясский договор, закрепивший за этим государством еще не открытый морской путь в подлинную Индию, был не поражением, а победой. Колумба же он в марте 1493 г. просто провел, сделав вид, что поверил, будто адмирал достиг Индии.

Сведения о морском пути в эту страну, которыми располагали португальский король и его советники, не шли ни в какое сравнение с путаной информацией Колумба. Конечно, идея достижения Индии и Дальнего Востока западным путем была гениальным провидением. Но она основывалась на чисто умозрительных представлениях, часть которых оказались ненужными, даже просто бредовыми. Словом, плавание Колумба было прыжком в неизвестность. Не удивительно, что совет математиков, в который входили крупнейшие ученые Португалии, отклонил в 1485 г. проект великого генуэзца (вторичное предложение Колумба было отвергнуто Лиссабоном в 1488 г.).

Члены совета вовсе не были ретроградами или невеждами. Это были люди, так или иначе причастные к планомерной подготовке открытия морского пути в Индию, но только не с запада, а с востока. Осуществимость такого проекта подтверждалась данными, поступавшими в тайные архивы Лиссабона. Сведения эти доставляли не только португальские мореплаватели, которые со времен принца Энрики (то есть с первой четверти XV в.) осваивали шаг за шагом все новые участки будущей океанской магистрали. Не менее важной была информация, исходившая от мореплавателей Востока.

Христофор Колумб впервые попал в Португалию в 1476 г. А уже в конце 50-х годов XV в. в Лиссабоне имелась карта мира, изготовленная венецианским монахом фра Мауро по заказу короля Аффопсу V. На этой карте была сделана надпись, гласившая, что около 1420 г. некая «индийская джонка» (очевидно, арабское судно) попала из Индийского океана в Море тьмы (так называли арабы Атлантику). Экспедиция, державшая курс на Алгарви (юг Португалии или часть Марокко, захваченная португальцами), не достигла цели, но благополучно вернулась, пройдя 2 тысячи миль. Значит, к тому времени, когда совет математиков впервые рассматривал проект Колумба, в Лиссабоне уже было известно, что, обогнув Африку с юга, можно пройти из Атлантики в Индийский океан.

Минуло несколько десятилетий, и португальским мореплавателям удалось повторить подвиг арабских. Это сделала в 1488 г. экспедиция Бартоломеу Диаша. Примечательно, что возвращение его на родину совпало с пребыванием в Лиссабоне Христофора Колумба, который, не найдя поддержки в испанских государствах, вновь обратился к Жуану II с просьбой предоставить ему средства для поисков морского пути в Индию. Как известно, он снова получил отказ. Что касается Диаша, то, хотя он и не достиг Индии, результаты его плавания были признаны вполне удовлетворительными: сам король нарек мысом Доброй Надежды южную оконечность Африки, которую Диаш обогнул. Теперь в Лиссабоне действительно были основания надеяться на успех грандиозного предприятия, готовившегося со времен принца Энрики.

Казалось бы, Жуан II должен был поспешить с организацией новой экспедиции для достижения Индии. Но он проявил непонятную медлительность — такая экспедиция (под командованием Васко да Гамы) вышла в море лишь через десять лет.

Почему же? Сохранившиеся документы не содержат прямого ответа на этот вопрос. Известно, однако, что почти четверть века спустя, в 1520 г., чины португальского посольства, прибывшего в Эфиопию, с удивлением обнаружили среди местных сановников чистокровного португальца. Это был один из крупнейших разведчиков всех времен, но имени Перу ди Ковильяну. Рассказ Ковильяну о своих приключениях позволяет предположить, что плавание Диаша и странствия этого лазутчика представляли собой части единого плана: в том же 1487 г., когда корабли Диаша вышли из устья Тежу, Ковильяну по приказу короля отправился в Индию через Египет и Аравию. Из Адена в Каликут он добрался на арабском судне.

Миссия Ковильяну увенчалась блестящим успехом. Он собрал ценнейшие сведения о политической обстановке и экономике Индии, о морской торговле народов Востока. Потом он отправился с арабскими купцами в Восточную Африку, побывал в Софале — самом южном из арабо-суахильских поселений на африканском побережье Индийского океана. Таким образом, лазутчик Жуана II не только узнал, но и лично проверил факт чрезвычайной важности: между портами Восточной Африки и Индии поддерживалось на арабских судах регулярное сообщение. Суда эти вели опытные кормчие. Значит, достигнув Восточной Африки, достаточно было заручиться услугами такого кормчего, чтобы без особых забот достичь и самой Индии.

Обо всем этом Ковильяну поведал в двух подробных донесениях, которые направил в 1491 г. своему королю через тайных агентов. Никто не знает, что сталось с этими донесениями. Ковильяну был задержан в Эфиопии правительством этой страны и на родину не вернулся. В португальских архивах его письма до сих пор не разысканы. Но следует иметь в виду, что огромное количество важных документов погибло в XVIII в. в огне пожаров, вызванных катастрофическим лиссабонским землетрясением.

Если донесения были все же доставлены Жуану II, поведение короля, а также его преемника Мануэла Счастливого становится легко объяснимым. До 1491 г. вести от Ковильяну поступить в Лиссабон не могли, а в ожидании их Жуан II не спешил со снаряжением новой экспедиции в Индийский океан. Разумеется, агенты лазутчика могли и задержаться в пути. Но если к марту 1493 г. письма Ковильяну были уже прочитаны португальским королем, он, конечно, должен был испытывать искреннее удовлетворение, слушая рассказы Колумба об открытии морского пути в Индию; это была радость одного конкурента по случаю заблуждении другого.

Письма Ковильяну проясняют многое и в истории путешествия Васко да Гамы. Корабли, построенные для него Бартоломеу Диашем, были гораздо лучше приспособлены к плаванию в открытом океане, чем суда его предшественников. Тордесильясский договор, заключенный всего за месяц до выхода кораблей экспедиции в море, предоставил юридическую возможность открытия наиболее удобного морского пути из Западной Европы к мысу Доброй Надежды: достигнув берегов Сьерра-Леоне, Васко да Гама взял курс на юго-запад и сделал большой крюк в сторону еще не известного тогда побережья Бразилии.

Однако, войдя в Индийский океан, Васко да Гама стал действовать по-другому. Смелого и предприимчивого навигатора, каким он проявил себя в Атлантике, сменил необыкновенно осторожный мореплаватель, не решавшийся выходить в открытый океан. Корабли экспедиции медленно поднимались вдоль восточного побережья Африки. Такое поведение португальского адмирала трудно объяснить, если он не читал донесений Ковильяну. А если читал, то все становится на свое место: адмирал стремился добраться до такого порта, откуда опытный местный кормчий смог бы довести его эскадру до Индии.

Великий поэт Португалии Луиш ди Камопиш, прославивший в поэме «Лузиады» Васко да Гаму и его спутников, был уверен, что именно в этом заключались намерения адмирала:

Наконец такой моряк нашелся. Это был арабский мореплаватель и корифей морской науки XV столетия Ахмад ибн Маджид, ступивший на палубу каравеллы Васко да Гамы в порту Малинди.

История перехода португальской флотилии с арабским флаг-штурманом из Малинди в Каликут описана весьма подробно. Это подлинный триумф арабского кормчего: чтобы преодолеть весь путь, потребовалось всего 26 суток. При этом ни один корабль ни разу не лег в дрейф; суда, послушные искусству мореплавателя, с надутым ветром парусами неслись к индийским берегам.

Ахмад ибн Маджид, вероятно, предполагал, что португальцы задержатся в Индии до ноября, а затем вернутся в Восточную Африку с северо-восточным муссоном. Так поступали все моряки, отправлявшиеся в Индию с торговыми целями. Но у Васко да Гамы были иные намерения. Узнав, что было нужно, и основательно поссорившись с местным населением, португальский адмирал уже в августе 1498 г. двинулся в обратный путь. Ахмад ибн Маджид едва ли сопровождал его. Приведя корабли экспедиции в Индию, «мавр сделал свое дело».

Во всяком случае обратный переход флотилии был прямой противоположностью плаванию из Малинди в Каликут. Вместо 26 суток он продолжался 89. Противные ветры и мертвый штиль надолго задержали корабли в Аравийском море. Цинга косила людей, и состав экспедиции уменьшился настолько, что вскоре после прибытия в Африку пришлось покинуть и сжечь корабль «Сан-Рафаэл». Любимый брат адмирала, Паулу, не вынес лишений и умер незадолго до возвращения кораблей в Португалию.

Плавание Васко да Гамы имело огромное значение для прогресса человечества. Но великие географические открытия использовались колонизаторами в грабительских целях. Ахмад ибн Маджид не мог, конечно, предвидеть, что своим искусством он открывает двери в бассейн Индийского океана не купцам, а пиратам, что экспедиция, обязанная ему своим успехом, принесет неслыханные страдания народам прибрежных стран.

Превращение Индийского океана в «португальское озеро» сопровождалось уничтожением мореходства у этих народов. Пески времени занесли даже память о нем. Кануло в Лету само имя Ахмада ибн Маджида. Выдающийся французский ориенталист Габриэль Ферран и советские ученые И. Ю. Крачковский и Т. А. Шумовский снова вписали это славное имя в историю географических открытий, воскресили свершения кормчего и ученого.

Недавно из далекой Кении пришло известие о том, что жители города Малинди решили назвать одну из улиц именем Ахмада ибн Маджида.

Жестокая засуха в последние годы превратила огромные пространства африканского Сахеля в пустыню. Десятки тысяч жителей умерли от голода и жажды, а большинство выживших и покинувших районы бедствия существует сейчас за счет помощи международных организаций и, несмотря на вековую силу традиции, с опасением думает о возвращений к прежнему образу жизни кочевников-скотоводов.

Жестокие засухи бывали в Сахеле и раньше, но никогда не приводили к таким трагическим и, возможно, необратимым последствиям. Как ни странно, на сей раз губительные последствия засухи усилили на первый взгляд целесообразные деяния самих жителей Сахеля. Так, например, повсеместно из самых лучших побуждений вели энергичную борьбу с болезнями сельскохозяйственных животных и бурили для водопоя скота артезианские скважины. Новые стабильные источники воды позволяли превращать значительные площади бывших скудных пастбищ в плантации хлопка, риса и земляного ореха. В итоге количество скота в Сахеле скачкообразно возросло, и на единице площади пастбищ выпас животных значительно возрос; они вытаптывали растительность быстрее, чем она могла восстановиться в условиях полупустыни. Веками устоявшаяся и до тех пор саморегулируемая экологическая система «вода — растительность — скот» была нарушена, и в первую же сильную засуху начался массовый падеж скота от бескормицы, а пустыня Сахара продвинулась еще на 150 км южнее.

Подобная близорукость в преобразовании природы, к сожалению, наблюдается часто и имеет давнюю традицию, коренящуюся в механистически-утилитарном понимании природы: самой земли, мира растений и животных, созданных якобы исключительно на потребу человека. Поэтому с давних пор у людей сложилось убеждение, что единственно правильное отношение к природе в ее «покорении», «усмирении» и произвольном переделывании для удобства «потребления» ее «безграничных» богатств. Но в наш век, по мере роста масштабов и радикализма «преобразований» природы они все чаще вызывают неожиданные, нежелательные последствия, которые заставляют усомниться в перспективности сложившихся у нас представлений о взаимоотношениях человека и природы.

Сегодня биосферу Земли стремительно заполняет растущий поток разнообразных химикатов, многие из которых губительны для жизни; отходов промышленности; выхлопных газов автомобилей и самолетов; электромагнитных и корпускулярных излучений и прочих порождений научно-технического прогресса.

Облик суши и жизни на ней меняют города, сельскохозяйственные угодья, разработки полезных ископаемых, гидротехнические сооружения, транспортные коммуникации, вырубка леса, осушение болот и многое другое. Еще значительней влияет деятельность человека на океан. Ведь в него в конце концов стекают все отходы, попадающие сперва в атмосферу, почву и поверхностные воды планеты. В результате морской добычи и транспортировки нефти на поверхности Мирового океана образуется нефтяная пленка. Эта пленка в последние годы покрывает громадные пространства. Интенсивный лов рыбы, добыча водорослей и морских животных также все более неблагоприятно отражаются на жизни моря.

В итоге в последнее время человечество с изумлением и огорчением вдруг обнаружило, что по мере его побед в области научно-технического прогресса окружающая общество среда все в большей степени начинает неожиданно и крайне неблагоприятно изменяться.

Человек загрязняет природу продуктами и отходами производства с тех пор, как начал изготавливать орудия труда. Но первые каменные орудия и осколки камня, зола костров, остатки пищи и обломки дерева выбрасывались в ничтожном по сравнению с массой биосферы количестве. Но главное — они состояли из тех же природных веществ и безболезненно для природы вовлекались в извечный круговорот материи.

Другое дело теперь, когда научно-техническая революция и бурный рост промышленности породили огромное количество вредных для жизни загрязнителей среды и одновременно позволили человеку осуществлять хозяйственные процессы в масштабах, сравнимых с природными. Так, среднестатистический автомобиль выбрасывает с выхлопными газами за год около 297 кг ядовитой окиси углерода, 39 кг канцерогенных углеводородов, 10 кг ядовитой окиси азота, 2 кг твердых частиц, 1 кг окиси серы и 0,5 кг свинца. А ведь сейчас в мире около 400 млн. автомобилей и сотни тысяч самолетов, каждый из которых загрязняет воздух как сотни автомобилей!

Уже сегодняшнее загрязнение атмосферы углекислотой и пылью изменяет, в частности, ее «тепловую прозрачность». В будущем этот процесс может настолько изменить баланс получаемого и излучаемого нашей планетой тепла, что может вызвать или катастрофическое таяние материковых и океанских льдов, а следовательно, и затопление гигантских просторов суши, а может быть, наступление нового ледникового периода.

Загрязнение, окультивирование и изменение гидрологического режима огромных территорий суши, вырубка леса, выработка полезных ископаемых и многие другие виды преобразований природы разрушают сложившиеся в биосфере циклы. Плотины, например, позволяют регулировать сток рек для целей гидроэнергетики, судоходства и орошения, однако проектировщики пока еще не всегда предусматривают и подсчитывают весь ущерб от затопления и подтопления плодородных пойменных земель, изменения климата, разрушения нерестилищ рыб, заиливания рек и многих других нежелательных последствий гидротехнического строительства.

Загрязнение и интенсивные морские промыслы разрушают налаженные в течение миллионов лет циклы воспроизводства биологических ресурсов и мирового океана. Ж.-И. Кусто, 30 лет изучающий жизнь моря, проплывший по воде и под водой тысячи километров, говорит: «В тот момент, когда человек только приступил к составлению реестра богатств океана, оказалось, что многое мы уже потеряли безвозвратно и еще большее можем потерять со дня на день. Море из неподвластной стихии рискует превратиться в потерянный рай. Я уже видел тропические атоллы, превращенные в загаженные свалки, и арктические льды, черные от мазута. Уничтожая океан, мы уничтожаем тем самым свое будущее…»

Современные масштабы преобразования природы делают угрожающими многие из тех последствий, влиянием которых раньше могли пренебречь. Так, после осушения громадных пространств болот — природных аккумуляторов тепла и влаги — на осушенных территориях начались наводнения, гибель лесов, иссякание колодцев, засухи и пыльные бури. В результате теперь кое-где приходится даже тратить огромные средства на орошение осушенных малоплодородных торфяников.

Не менее неожиданные результаты принесло чрезмерное увлечение сельскохозяйственными химикатами. Как ни парадоксально, например, ядохимикаты, кроме всего прочего, могут усиливать размножение вредителей и распространение ряда болезней растений и животных. Дело в том, что полезные насекомые — энтомофаги (хищные насекомые и паразиты насекомых-вредителей), как правило, ведут открытый и весьма подвижный образ жизни. В результате они страдают от ядохимикатов в большей мере, чем вредители сельского хозяйства, малоподвижные и живущие более скрытно. Систематические химические обработки как бы осуществляют селекцию вредителей на устойчивость к ядохимикатам. По различным данным, уже сейчас выработали иммунитет к существующим ядохимикатам от 150 до 850 видов вредителей. А вот полезные насекомые чаще вымирают раньше, чем успевают приобрести такой иммунитет. Размножение устойчивых к ядохимикатам вредителей вынуждает увеличивать дозировку ядов, количество обработок, изобретать более сильные средства. Возникает порочный круг.

Ориентация главным образом на ядохимикаты, гормональные препараты, несбалансированные химические удобрения становится все более опасной для биосферы в целом и непосредственно для здоровья человека. Эти вещества с помощью загрязненной ими воды, воздуха и особенно продуктов питания попадают в человеческий организм и вызывают самые разнообразные заболевания.

Нам еще не ясны все последствия воздействия на живые организмы и климатические процессы многих новых факторов изменения биосферы, например, электромагнитного излучения. Десятки тысяч радио- и телепередатчиков, сотни миллионов самых разных электроустройств породили на нашей планете такие излучения только в диапазоне радиочастот, что иноземные цивилизации могли бы занести в свои звездные каталоги появление новой радиозвезды в солнечной системе. И мы не оценили пока конечного результата воздействия более слабых, но бесчисленных и продолжительных в наш век тотальной электрификации электромагнитных излучений на живые организмы.

По мнению авторитетных исследователей, именно загрязнение и разрушение окружающей среды во многих капиталистических странах уже превратилось в главную причину роста большинства заболеваний человека, в первую очередь аллергиями, экземами, сердечными, нервными и психическими расстройствами, раком и т. д.

Особенно неблагоприятно на здоровье человека действует окружающая среда в стремительно растущих современных городах. В урбанизированной среде человека окружает особенно загрязненный воздух, шум, многообразные вредные вибрации, физические излучения, скученность и убыстряющийся темп жизни. Дымное облако над городом поглощает от 25 до 50 % солнечного света и 75–90 % нужного для живых организмов длинноволнового ультрафиолетового излучения. Во многих городах особенно в развитых капиталистических странах все острее ощущается нехватка кислорода, так как его расход превышает поступление из пригородов и путем генерации городскими растениями. Особенно ухудшают состояние нервной системы шумы. Они нарушают сон и неблагоприятно действуют на сердечно-сосудистую систему.

Кроме того перед современным человечеством все реальнее встает проблема ограниченности природных ресурсов. До сих пор темпы, стиль хозяйствования и потребления всего человечества ориентировались на их принципиальную неисчерпаемость. Сегодня же факты все чаще напоминают нам, что сама планета и ее ресурсы — ограниченных размеров. Так, в некоторых промышленных районах Западной Европы и США быстро возрастающее потребление кислорода уже опережает его воспроизводство наземными растениями и водорослями. Установлено, что фотосинтез растений на территории США восполняет только 60 % необходимого населению и промышленности кислорода. В то же время уже истреблено ²/з лесов всей планеты, а только один тираж воскресного номера газеты «Нью-Йорк тайме» требует вырубки 80 га леса. Численность населения США составляет сейчас около 6 % населения планеты, а суммарное потребление всех видов природных ресурсов в этой стране достигает 40 % мирового. Если бы такого уровня достигли все страны мира, то, например, добыча железной руды возросла бы в 75 раз, свинца в 200 раз, меди в 100 раз, олова в 250 раз. Это привело бы к исключительно быстрому истощению всех природных ресурсов и столь же стремительному загрязнению окружающей среды.

Многочисленные прогнозы предсказывают различные сроки обеспеченности человечества природными ресурсами, но большинство ученых согласны с академиком П. Л. Капицей, который считает, что истощение природного сырья в планетарном масштабе начнется уже при нынешнем поколении. Многие ученые считают, что если такое недальновидное отношение человека к природе сохранится и в ближайшие 30–50 лет, то человечество столкнется c серьезными трудностями глобального масштаба.

Для разработки мер по предотвращению возможного планетарного экологического кризиса ООН созвала летом 1972 г. в Стокгольме первую Международную конференцию по проблемам окружающей среды. В принятой конференцией Декларации говорится: «Из-за ускоренного развития науки и техники человек приобрел возможность влиять на окружающую среду бесчисленными путями и в беспрецедентных масштабах. В результате беспорядочного изменения окружающей среды нарушаются ее основные физико-химические, биологические и социальные характеристики, к которым приспособились человек и общество в течение тысячелетий.

Сегодня уже наступил момент, когда мы должны оценивать все свои действия за любом месте с учетом вытекающих из этого последствий для окружающей среды. Из-за невежества или безразличия мы можем причинить гигантский и непоправимый вред окружающей среде, от которой зависит наша жизнь и благополучие».

Осознание важности изменений, происходящих в окружающей среде, вызвало многочисленные прогнозы будущего человечества в условиях изменившейся окружающей среды. Большинство прогнозов буржуазных ученых глубоко пессимистичны. Буржуазные идеологи, исходя из неизменности основ буржуазного общества и его системы ценностей, вынуждены признать, что дальнейший рост экономики даже самой «благополучной» капиталистической страны — США — без социального переустройства общества и пересмотра ценностных критериев завершится банкротством уже в ближайшие десятилетия. Крах капиталистической цивилизации с ее безудержным культом потребления, как основной цели бытия, предопределен объективными законами самой капиталистической системы. «То, что мы называем «промышленной цивилизацией», — признает буржуазный социолог Мишель Боске, — сможет существовать не дольше, чем до конца этого века. В течение еще одного или двух десятилетий она сможет обеспечить вам сомнительные радости и привилегии, которые будут обходиться все дороже. А потом придется отказаться от всего этого: от машин, которые меняют каждые два года или самое большее — каждые пять лет, от туалетов, которые носят лишь один сезон, от пластмассовой или металлической упаковки, которую тут же выбрасывают… Чем дольше это будет продолжаться, тем страшнее будет крах нынешней цивилизации и тем непоправимее катастрофа, к которой эта цивилизация ведет нашу планету. Здесь вы можете цожать плечами и прекратить чтение, — продолжает М. Боске, — но если вы решите читать дальше, вспомните, что другие цивилизации до нашей погибли в результате истребительных войн, варварства, голода или вымирания их народов в силу того, что они потребили то, что не может быть воспроизведено, и уничтожили то, что нельзя восстановить. Вспомните также, что полнейший тупик, который ожидает так называемую западную промышленную цивилизацию, предсказывают вам не политики и идеологи, а ученые — демографы, агрономы, биологи, экологи…»

Отбрасывая подобные крайние выводы, необходимо тем не менее признать, что состояние современной окружающей среды вызывает тревогу. Некоторые ученые даже считают, что нарушения ее уже необратимы и всеобщая экологическая катастрофа неизбежна. Автор книги «До того, как умрет природа» Ж. Дорст сравнивает человечество с пассажирами несущегося с горы неуправляемого поезда, которые уже не могут его докинуть. Но многие специалисты полагают: необратимые изменения в ОС (окружающей среде) еще лишь могут произойти через 30–50 лет.

Обобщение многочисленных анализов и прогнозов состояния окружающей среды позволяет сделать вывод: накапливаемые неблагоприятные изменения постепенно могут привести к кризису, имеющему характер внезапного взрыва, и если до сих пор люди часто жили по принципам: «на наш век хватит» и «после нас хоть потоп», то сегодня ясно: и на наш век может «не хватить», а «потоп» грозит разразиться при нас.

Так как возможный экологический кризис есть результат обострения противоречий между человеческим обществом и природой, предотвращение его зависит не столько от состояния природной среды, сколько от желаний и возможностей общества. Поэтому для понимания причин современного состояния окружающей среды и ее грядущих изменений необходим анализ политических, социально-экономических и хозяйственно-технологических процессов в современной цивилизации.

Между тем почти все исследования и проекты решения экологической проблемы буржуазных авторов игнорируют решающую роль социально-политических факторов. Угроза экологической катастрофы представляется этим ученым лишь результатом «демографического взрыва», роста производства, загрязнения среды и вообще как неизбежное следствие научно-технической революции. Однако многим становится очевидно, что первопричина угрозы экологического кризиса заключается в тех тенденциях хозяйственного развития и потребления, которые порождены рыночным механизмом капиталистической экономики. Именно культивирование купли-продажи всего и вся, стремление превратить человеческое общество в «общество потребления» породило совершенно безответственное расхищение природных ресурсов и загрязнение среды.

Таким образом, историческая ответственность за угрозу катастрофы окружающей среды лежит на капиталистическом обществе. Его ориентация на рост производства ради потребления как самоцели всей человеческой культуры породила такие противоестественные, с точки зрения культурно-исторического процесса, экономические понятия, как «непосредственная рентабельность», которые противоречат научному использованию природных богатств в интересах прогресса всего человечества. На это указывал еще Ф. Энгельс: «При теперешнем способе производства как в отношении естественных, так и в отношении общественных последствий человеческих действий принимается в расчет главным образом только первый, наиболее очевидный результат. И при этом еще удивляются тому, что более отдаленные последствия тех действий, которые направлены на достижение этого результата, оказываются совершенно иными, по большей части совершенно противоположными ему…»[15] Можно обоснованно утверждать, что корень современных трудностей охраны и улучшения окружающей среды заключается в иллюзорном определении ценностей в капиталистическом товарном хозяйстве, которые определяются спросом на товары, а сам спрос создается рекламой.

Только социализм, который ориентируется на воспитание и реализацию всех духовных способностей человека, может управлять хозяйственной жизнью общества, не только разумно планируя производство товаров, но и учитывая и воспитывая всесторонние потребности общества.

В 1972 г. ЦК КПСС и Совет Министров СССР приняли постановление «Об усилении охраны природы и улучшении использования природных ресурсов». В нем изложены принципы взаимодействия социалистического общества и природы в условиях современной научно-технической революции.

Социалистическое общество практикой своего хозяйствования и теоретическими разработками в области охраны окружающей среды доказывает, что глобальное ухудшение среды не является неотъемлемым атрибутом современной экономической и культурной деятельности высокоразвитого индустриального общества. Ухудшение окружающей среды при капитализме объясняется прежде всего тем, что буржуазное общество не в состоянии управлять всеми своими жизненными процессами и поэтому большинство из них развивается стихийно. Между тем высшие законы общественного развития не отменяют и не могут отменить законов природы, а, наоборот, сами представляют надстройку над ними. Следовательно, общество обязано учитывать законы природы. На эту необходимость не раз указывал В. И. Ленин. ««Объективный мир», — писал он, — «идет своим собственным путем», и практика человека, имея перед собой этот объективный мир, встречает «затруднения в осуществлении» цели, даже натыкается на «невозможность»…»[16]

Лишь та социально-экономическая формация, которая планомерно использует законы природы и общества, способна обеспечивать свое бескризисное развитие. Такой формацией является только социализм. Поэтому социально-экономическая перестройка человеческого общества на социалистических началах — важнейшее условие окончательной ликвидации угрозы экологического кризиса.

Серьезную роль в восстановлении равновесия между обществом и окружающей средой призвано сыграть познание закономерностей их взаимодействия и отыскание путей гармонического сочетания технического прогресса с заботой о природе. Мы еще мало знаем даже о простейших физико-химических и биологических характеристиках окружающей среды. Так, в Лос-Анджелесе (США) главной причиной смога долгие годы считали дым промышленных предприятий, в частности, нефтеочистительных заводов, а в действительности причиной смога оказались выхлопные газы автомобилей.

Теоретические разработки ученых социалистического лагеря и опыт социалистического хозяйствования дают основания для научно обоснованного оптимизма. Конечно, человечество уже не сможет вернуться к утраченной первозданной природе, но оно в состоянии с помощью новейших достижений науки, техники и технологии целеустремленно прогнозировать новый ритм жизни и по мере изменения окружающей среды управлять динамическим равновесием биологических и социально-экономических процессов на нашей планете. Для этого необходимо, в частности, создать математические модели социо-технико-природных систем, в той или иной мере охваченных человеческой деятельностью. Анализ этих систем позволит выявлять существующие проблемы, намечать пути их решения и прогнозировать новые проблемы.

Понимание важности окружающей среды для развития человечества предполагает принципиально иной подход к изучению окружающей среды. Прежде всего нужно избавиться от представления, будто бы можно воздействовать лишь на отдельные ее компоненты: воздух, воду, почву, физические излучения, климат и т. д. Практика доказала тесную органическую взаимосвязь всех компонентов окружающей среды; изменение одного из них сказывается на всех остальных.

Поэтому сегодня окружающую среду и хозяйственную деятельность человека уже нельзя рассматривать как обособленные системы. Это уже единая биоэкономическая система, которой нельзя управлять методами традиционного экономического анализа. Для этого, конечно, нужна специальная методология. «В предвидимом будущем, — писал член-корреспондент АН СССР Г. Ф. Хильми, — первичная биосфера будет в такой мере сочетаться с городами и крупномасштабными техническими сооружениями, что станет новой системой — биотехносферой». Критериями оптимальности развития этой системы в социалистическом обществе должны быть физическое и духовное здоровье населения, благоприятные условия для реализации творческих способностей человека и совершенствования хозяйственной жизни общества.

Жизнедеятельность общества, живущего в такой системе ценностей, может быть обеспечена только в том случае, если новые антропогенные факторы эволюции биосферы, ведущие ее сейчас к нежелательному изменению, будут превращены в источники новых ресурсов и тем самым единственно плодотворным образом решатся проблемы гармонического сочетания научно-технического прогресса с заботой о природе, постоянного поддержания динамического равновесия между развитием общества и окружающей среды. Но поддержание динамического равновесия осуществляется только с помощью новой системы социальных ценностей, которые нормируют развитие общества. Для научно обоснованной разработки такой системы ценностей и принципов поддержания динамического равновесия между обществом и окружающей средой нужно исследовать законы взаимодействия обмена веществ и энергии между ними, выявить направления и темпы естественного и антропогенного развития природы, сформулировать задачи и разработать методы управления взаимодействием общества и окружающей его среды. Подобные исследования требуют создания новой науки «социальной экологии». Она призвана, в частности, ответить и на вопрос: как должна измениться ценностная ориентация общества в условиях ограниченности природных ресурсов планеты? Уже сейчас очевидно, что в перспективе целесообразно сделать упор на развитие у людей таких интересов и потребностей, удовлетворение которых не ведет к увеличению загрязнения окружающей среды и росту спроса на невозобновимые ресурсы. Вместо стремления к потреблению все большего количества материальных благ перспективна ориентация общества на нематериальные ценности и улучшение сферы и условий обитания людей.

Чрезвычайно важно как можно скорее выяснить, каково влияние загрязнений и новых компонентов окружающей среды на здоровье человека, в том числе и тех, на которые до сих пор обращали мало внимания: магнитного, электростатического, электромагнитного, гравитационного и радиационного полей, вибраций, колебаний влажности и температуры, интенсивности звуковых и световых сигналов и др.

Исследования в рамках социальной экологии позволят решить ряд научно-технических проблем утилизации сырья из отходов и создания производств с замкнутыми технологическими циклами. Уже современный уровень технологии позволяет регенерировать ресурсы, содержащиеся в 30 % всех отходов планеты. Проблема сейчас в том, чтобы определить, насколько это выгодно экономически. Некоторые расчеты показали, что в отдельных случаях профилактика загрязнений обходится примерно в 16 раз дешевле, чем ликвидация их последствий. Это обстоятельство, а также задача экономного расходования природных ресурсов выдвигают новые требования к развитию технологии и экономики: всемерное уменьшение расходования сырья и энергии на единицу продукции; сокращение выхода побочных продуктов; осуществление программ, компенсирующих урон, приносимый природе; развитие производств, позволяющих максимально утилизировать все отходы, и др.

Атмосфера и гидросфера не признают государственных границ, поэтому большинство проектов для улучшения окружающей среды требуют огромных финансовых и научно-технических затрат, которые часто не под силу одной стране. Первый опыт международного сотрудничества породил впечатляющий проект, принятый на конференции ООН по окружающей среде. Это создание инспекции «Слежу за Землей». С помощью системы спутников и 100 наземных станций инспекция сможет оценивать химические и биологические свойства среды, стабильность и продуктивность экологических систем, контролировать поступление загрязнителей в биосферу, выявлять планетарные изменения климата и др.

Наша страна, используя все преимущества социализма, в разработке проблем взаимодействия общества и окружающей среды занимает ведущее место. Ни в одном капиталистическом государстве не разрабатывается система мер по улучшению окружающей среды и управлению ее изменением. Советские же ученые считают ее одной из важнейших. Ближайшая задача советской науки, подчеркивает академик И. П. Герасимов, — «разработка общего генерального научно обоснованного плана использования и целенаправленного преобразования природы нашей страны, преобразования, основная цель которого — оптимизация условий жизни и хозяйственной деятельности советского общества».

Очевидно, оптимальное преобразование окружающей среды предполагает не только ее охрану, но и удовлетворение потребностей современного общества и будущих поколений. Моральный долг каждого поколения — оставить следующему природные богатства в лучшем состоянии и в большем количестве, чем оно получило их от предыдущего поколения. Выполнив этот долг, наше поколение создаст одну из главнейших предпосылок для завершения построения коммунизма.

Именно в нашей стране впервые решение социально-экономических и научно-технических проблем улучшения окружающей среды начало выкристаллизовываться как новая область научной и практической деятельности по разработке государственной и планетарной стратегии преобразования окружающей среды. И только с помощью такой стратегии, в основу которой будет положен более общий, «космический», подход к проблемам, возникающим из-за угрозы кризиса окружающей среды, можно оптимально решать и отдельные частные задачи в этой области.

Взгляд советских ученых на современные проблемы улучшения окружающей среды изложен в материалах «круглого стола» редакции журнала «Вопросы философии» — «Человек и среда его обитания» («Вопросы философии». М., 1973, № 1–3). Признавая всю опасность существующих тенденций изменения окружающей среды, советские ученые тем не менее убедительно обосновывают возможность предотвращения экологического кризиса. При этом они обращают внимание еще на один аспект охраны окружающей среды, важность которого часто недооценивают. С окружающей средой взаимодействуют не абстрактные категории — «общество», «формация», «человечество», — а в конечном счете живые, конкретные люди. Поэтому оптимизация окружающей среды зависит в конечном счете от каждого человека. Здесь большую пользу окажет служба широкой информации о состояний окружающей среды, о проектах и причинах реальных ее изменений и их Последствиях. Очевидно, нужно и специальное «экологическое просвещенцев всех слоев населения, чтобы каждый знал о последствиях безответственного отношения к природе. «Экологическое просвещение» будет также способствовать возникновению качественно новых взаимосвязей между обществом и окружающей средой — созданию «экологической цивилизации», целенаправленно управляющей гармоническим единством этих отношений. Естественно, что решение этой проблемы не под силу «обществу потребления», базой для которого является частная собственность.

ЯБЛОКОВ АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ. Родился в 1934 г. в городе Балахна Горьковской области. Окончил географический факультет Самаркандского университета. Работает старшим инженером гидрографической партии Управления гидрометеослужбы Таджикской ССР. Занимается исследованием ледников, снегов и снежных лавин Памира. Действительный член Географического общества СССР. Автор многих научных статей и двух научно-художественных книг («Снежная робинзонада», «Стража заоблачной трассы») и ряда очерков в журналах и ежегодниках. В нашем сборнике публикуется четвертый раз. В настоящее время работает над книгой «Рассказы гляциолога».