Меня зовут Жюль-Анри Манже́н, я родился около Бург-ан-Бресс чуть более шестидесяти лет назад. Я занимал важную должность в конторе фабрики слесарных изделий. Теперь я на пенсии, уже четыре года. И постоянно вспоминаю свою жизнь. Все, о чем я рассказываю, правда.

Когда я был совсем маленьким, то узнал от аббата Нуарэ, нашего учителя катехизиса, что у святых нет запаха. Или, точнее, что от них не исходит дурных запахов, которые повсюду распространяют люди.

— Святые хорошо пахнут, — блаженно улыбаясь, говорил аббат. — Ты всегда узнаешь святого или святую по приятному запаху их тела. Усопшие святые тоже приятно пахнут. Как известно, рака, в которой хранятся мощи святой Терезы из Лизьё, источает запах роз.

Этот вопрос живо интересовал меня, и я расспрашивал аббата, потому что уже тогда у меня было очень тонкое обоняние, легко возбуждаемое от запахов, которые я вдыхал. Деревья, цветы, пыльца, животные, особенно собаки, продукты питания, готовые блюда, спальни, ванные комнаты, жилые помещения, улицы и переулки Грима, небольшого городка в Эн, где мы тогда жили и где мои родители преподавали в лицее имени Жана Жореса. И меня очень волновали запахи, исходившие от моих родителей, от их друзей, от наших родственников и от моих маленьких классных товарищей. Особенно меня смущала одна особа, наша учительница, мадемуазель Анна де Себра́к. Мадемуазель Анна, жестикулируя, расхаживала по классу, и, когда она подходила к моей парте, от ее небритых подмышек исходил терпкий, болезнетворный запах. Он ужасал и притягивал меня. И я открылся в этом аббату.

— Ты уверен, что не почувствовал ни малейшего смущения, чего-то более сильного, преступного в этом омерзительном влечении? — спросил аббат.

— Господин аббат, клянусь вам…

— Не клянись. Пути Господни неисповедимы. А пока что лучше не суй свой нос в руно этой барышни.

— Но я не виноват, что от нее пахнет, она все время суетится, и от нее пахнет!

— Только от святых, как я уже много раз говорил тебе, только от святых ничем не пахнет. Точнее, хорошо пахнет.

— Но почему от святых не пахнет? Почему от них исходит такой приятный запах?

— Потому что они не знают греха. Потому что они не совершают его. Пахнет зло. А в них нет зла.

Аббат Нуарэ втянул голову в плечи, тем самым показывая, что не желает, чтобы его беспокоили. Ему хотелось посидеть на террасе дома священника, написать несколько писем, а затем углубиться в чтение августовского «Магнификата», который только что пришел по почте. После этого он достанет из кармана своей блузы маленький переплетенный экземпляр Нового Завета, старинное издание в гладкой кожаной обложке, которое он читает только на латыни. Вчера, когда аббат пошел позвонить, книга осталась лежать на столе открытой, и мой взгляд привлекла одна подчеркнутая им фраза. Он застал меня врасплох, улыбнулся и перевел мне эти слова святого Павла: «Ибо мы Христово благоухание Богу». «Вот видишь, — добавил он. — Даже великие святые думают посредством своего носа».

Через несколько лет мои родители погибли в авиакатастрофе: они летели в Египет, чтобы отправиться в археологическую экспедицию по Египту, и их самолет загорелся в нескольких километрах от берега. Опекунский совет поместил меня в приход, в дом настоятеля Нуарэ; после лекций в лицее имени Жана Жореса я помогал в приходской церкви. Я вел реестр церковных счетов, отвечал за административно-хозяйственную часть «Крист-Руа», футбольной команды, созданной настоятелем, в которой он часто играл за вратаря. Вместе с ним я организовывал праздники, проводил ежегодные и весенние распродажи и устраивал приходской бал. Я прислуживал при мессе. Готовил и организовывал визиты его преосвященства в нашу скромную обитель.

Его высокопреосвященство епископ любил приезжать к нам. Это был просвещенный и образованный человек, который читал все: отцов Церкви, святого Амвросия, святого Августина, Сименона, Фредерика Дарда. Он был доволен, что в лицее имени Жана Жореса у меня лучшая оценка по французскому, и часто задавал мне вопросы о моей работе; он, не настаивая, спрашивал, хочу ли я стать священником. Поскольку я говорил с ним о запахах, то он процитировал мне отрывок из «Исповеди», в котором даже Августин, вопреки его воле, предстает не в меру чувствительным. «Но это был человек во плоти», — ласково улыбнулся монсеньор и отметил страницу в приходском издании: «Волшебство ароматов не беспокоит меня, — говорит святой. — По крайней мере, мне так кажется: возможно, я ошибаюсь. Поскольку душа моя — потемки…»

Все время, отпущенное мне на прогулки и забавы, как говаривала моя почтенная матушка, которая уже шесть лет как умерла, я упражнялся, стараясь уловить запахи людей, с которыми я встречался, и определить по силе испарений степень их виновности, а иногда и невиновности. Пот, тепло, грязь внешняя и внутренняя, греховные помыслы, подавленные желания, которые исходили от их тел. Даже одетых. Даже зимой. Как будто тесная, плотная одежда тем сильнее изобличает запах, чем дольше она удерживает и лелеет его в своих складках. Летом запах более откровенный. Он смело заявляет о себе и почти не прячется. Зимой же и на протяжении всей весны запах становится более дерзким. Он удерживается и сгущается, концентрируясь внутри, подогревается и прокаливается между кожей и одеждой, собирающей и сохраняющей запах человека, который одевается, кутается в шерсть или в плотный хлопок и, задыхаясь, утопает в своем собственном аромате.

Летом, когда мне было семнадцать лет и когда запахи казались мне отчетливыми, аббат попросил меня и Марию Елену, дочь приходской прислуги, мадам Руиз, навести порядок в кладовой на чердаке. Ее отец — Пабло Антонио Руиз был центральным нападающим в футбольном клубе «Крист-Руа». Его сын, хулиган Паблито, которого выгнали из всех школ, будто бы обучался ремеслу в слесарной мастерской Зюбе́р, владелец которой был президентом приходского совета. Во время летних каникул Мария Елена зарабатывала немного су в приходской церкви. Это была не очень высокая девушка с арабским профилем, с длинной шеей и внушительной грудью, с округлыми бедрами и ягодицами, с загорелыми и блестящими ногами. Именно эти ноги раздвинутся, эти бедра будут блестеть в полумраке, когда однажды днем я признаюсь, что запах Марии Елены раздувает мне ноздри и заставляет терять рассудок.

Мы с Марией Еленой ровесники. После полудня в начале уборки на чердаке я, несмотря на суету, сразу заметил, что вместо того, чтобы помогать мне, Мария Елена все время вертелась рядом со мной, и, когда она касалась меня, от нее веяло легким запахом пота, вкусным ароматом прикрытого тела, просачивавшимся сквозь полотняную одежду. Затем, устроившись в старом кожаном кресле, она положила одну ногу на подлокотник и, улыбаясь, уставилась на меня. А ее запах в знойный летний день! Легкий в начале полудня, когда еще дул слабый ветерок, благоуханный, как легкий аромат теплой кожи, цветка или фрукта. Затем под черепичной крышей установился августовский зной, воздух прогрелся, и запах Марии Елены сгустился и стал приятнее, когда она рухнула в кресло, обмахиваясь и теребя юбку на бедрах, поблескивавших в косых лучах желтого света, проникавшего сквозь чердачные окошки. И я уловил более сильный, сладкий и одновременно морской запах, волновавший до глубины души и страшно притягивавший меня.

Я подошел к развалившейся в кресле Марии Елене, наклонился над ней, мы, лицом к лицу, посмотрели друг другу в глаза, и я сказал ей:

— Ты хорошо пахнешь.

— Хочешь понюхать кое-что получше? — едва слышно спросила она. Поскольку я молчал, она настойчиво повторила: — Хочешь понюхать кое-что, что заставит тебя забыть обо всем на свете?

«Святые не пахнут», — раздался голос в моем мозгу, я ослабел от запаха Марии Елены, и меня качнуло к креслу. «Хочешь попробовать…» — донеслось до меня, в то время как ванильный запах становился все сильнее; теперь к морскому аромату примешался нежный сладковатый запах, таявший в теплом воздухе и пьянивший меня.

He знаю, как я вырвался из-под ее власти; возможно, ангел останавливает лунатиков на краю пропасти. Помню, я взял Марию Елену за руку — она не понимала, чего я хотел, — медленно поднял ее и выставил за дверь, оставив одну на узкой лестничной площадке. Но сегодня, откровенно говоря, я бесконечно сожалею о своем промахе. Я был тогда слишком молод и, посвятив себя Богу и Его делам, думал, что поступал правильно!

Но, как вы скоро увидите, моя невинность не устояла перед коварством молодой девушки. Аббат Нуарэ считал, что моя уборка на чердаке продвигается слишком медленно, а ему хотелось до окончания августовских отпусков перенести туда часть своей библиотеки. Было решено, что со следующего понедельника Мария Елена снова станет помогать мне. Стояла сильная, удушливая жара. Мы задыхались под раскаленной крышей. Мария Елена была в той же одежде, что и в прошлый раз, в день благоухания. Отсутствие воздуха, усиливающаяся жара делали ее еще более томной. В тот понедельник она сразу же уселась в кожаное кресло, обмахивая своей светлой полотняной юбкой блестевшие от пота ляжки. А запах — запах моря, меда и скрытого пота был сильнее, чем в прошлый раз, когда она покорила меня.

— Иди сюда, — тихо сказала Мария Елена, видя мое смущение. — Подойди как можно ближе ко мне и молчи.

Я послушался и прижался к ней.

— Теперь закрой глаза. И не дыши.

Я снова подчинился и, услышав шелест ткани, на минуту приоткрыл глаза.

— Не смотри!

Тихий скользящий звук, и ее палец коснулся моего лица, настойчиво надавив, нашел мои ноздри, прошелся по губам: запах! Мягкий, склизкий запах, который она оставила на моих губах.

— Тебе нравится? — затаив дыхание, спросила Мария Елена.

Я отчетливо помню, как встал на колени, а она схватила меня, пригнула к себе и, крепко держа рукой за затылок, прижимала, заталкивала в себя. Мое лицо и рот были в ней. Раздвинутые ноги сжимали мой торс, она поддерживала мой затылок, а я зарылся головой в ее пахучие ляжки, покоряясь тихому и властному голосу Елены.

— Вдыхай, вдыхай аромат!

Сегодня, вспоминая об этом, я думаю о святом Августине. «Как, — говорит святой, — эта реальность вошла в меня?» И он дает слово своему носу. «Ноздри говорят: если эти вещи благоухают, значит, мы их пропустили через себя». Ноздри святого Августина. Нос святого Августина. Что же такое сильное, колдовское мог вдыхать епископ Гиппонский, любимец ангелов, чтобы еще долгое время после своего обращения настолько сильно остерегаться этого запаха?!

Стоял август, долгий месяц август, и аббат Нуарэ, которого я часто расспрашивал, но которому всего не говорил, по-прежнему побуждал меня изучать запахи. Точнее, он напоминал мне о них.

— Главное, не знать, чего ты ищешь, — настаивал священник. — Здесь, как и везде, — (при этом было ясно, что он имел в виду веру, когда слишком уверенные в себе люди лишают себя таинства Божия), — как только тебе кажется, что ты нашел ключ к разгадке тайны, ты утрачиваешь всякий шанс обрести истину. А что ты ищешь? — продолжал аббат. — Ты ищешь благоухание святости.

Аббат задумался, как будто внутренне переживая это таинство и долгое отправление веры. Потом поднял голову и посмотрел на меня ясными глазами.

— Но остерегайся слишком приятных и изысканных запахов, которыми будет соблазнять тебя дьявол, чтобы сбить с пути! От святых исходит приятное благоухание, ничего общего не имеющее с тем, которое ласкает твое жалкое обоняние, поддавшееся на земные соблазны.

В августе Мария Елена Руиз каждый день давала мне повод восхищаться прозорливостью месье Нуарэ. Должно быть, он глубоко изучил этот вопрос или лично проводил исследования в интересующей меня области, чтобы с такой мудростью и осмотрительностью предупреждать меня о могуществе моих жертв! Не стал ли я охотником, попавшим в ловушку своей собственной добычи? И запаха своих жертв? Запах Марии Елены Руиз, легко просачивающийся в разум и плоть своего охотника, который скоро станет ее порабощенной жертвой и не захочет слушать предупреждений священника.

— Зависимость! — воскликнул аббат Нуарэ, с отвращением произнося это слово, от которого дрожал его рот. — Зависимость от порочного запаха отбивает самый тонкий нюх, закабаляет душу и убивает ее сильнее любого наркотика.

Но я уже был околдован и глупо улыбался наивности месье Нуарэ, перемежавшейся с глубокими знаниями об искушении. Тогда, будучи его учеником, я еще был уверен, что никогда не попадусь в пленительную ловушку! К тому же я видел, с какой ловкостью Мария Елена всегда оказывалась на моем пути — дома, в церкви, в часовне и даже в администрации церкви под предлогом, что помогает матери или идет к ней. Итак, я постоянно сталкивался с ней, мы останавливались, и ее запах тут же затуманивал мой разум, проникая мне в сердце, в живот; я закрывал глаза, затем открывал их, Мария была передо мной, меня укачивало в ауре ее звериного запаха, сока и теплого меха, который охватывал и губил меня. Я сам животное! Но разве мы не уподобляемся зверям, говорят отцы — основоположники Церкви, когда в нас нет Духа Святого?

В течение этого курьезного месяца августа я радовался, что есть Бог и есть месье Нуарэ, которые служили мне маяками. Я знаю, что сказал бы аббат, прочти он эти строки: «Разве мы обращаемся к Богу?» Но бедный месье Нуарэ давно уже умер и не переворачивается в своем гробу, читая эти строки. Мертвые мертвы. Их взгляд устремлен вдаль, и им больше не нужно бесцельно брести по земле с тяжкой ношей за плечами. «Мертвые должны забыть то, что они знали, а не чему научились за свою земную жизнь», — часто говорил месье Нуарэ.

Другое дело живые! В этот незабываемый месяц моей главной задачей было избегать уловок Марии Елены Руиз.

Закончив уборку в кладовой на чердаке, я принял предложение месье Зюбера, владельца фабрики, который каждое лето использовал студентов на подсобных работах. Меня рекомендовал ему аббат, но я и сам знал месье Зюбера, спонсора футбольного клуба и различных приходских мероприятий — ежегодных аукционов, торговли подержанными вещами, киноклуба и театрального кружка. В семь часов, в мой первый рабочий день, он ждал меня в своем кабинете на первом этаже фабрики и лично отвел меня в мастерскую, где мне предстояло работать всю неделю. У сверлильного станка, изготовлявшего головки ключей, стояла бледная и томная работница.

— Знакомься, это Эммануэль, — весело произнес месье Зюбер, — она уже пять лет у нас работает. Эммануэль — наша сверлильщица. Она делает дырки в головках!

Когда мы остались наедине, я с трудом заставил себя подойти к ней, чтобы выслушать ее инструкции. Но вдруг я остановился: от сверлильщицы попахивало! Холодный, землистый и болезненный запах, пресный и беспощадный запах кладбища. Она подняла руку, видимо, чтобы показать мне, как работать на станке, и сразу же тесная мастерская наполнилась унылым, пресным и затхлым запахом, вызвавшим у меня тошноту. Я отскочил назад, нашел дверь и выскочил во двор, приятно пахший грудой ржавого железа и горами металлических опилок среди пырея и подорожника.

Через час после этого месье Зюбер позвонил священнику. Но аббат заметил, как я слонялся по этажам, и вызвал меня к себе.

— Ты с ума сошел? Да что на тебя нашло?

— Господин аббат, я не сумасшедший. Но эта женщина… Эммануэль…

— Что — женщина? Разве ты не знаешь, что она прекрасная работница, помолвлена и уже несколько лет там работает?

— Господин аббат, я не могу. Эта женщина… Эммануэль… от нее пахнет.

— Ах, ах! Мой юный друг. И чем же от нее пахнет?

— От нее пахнет смертью.

Аббат Нуарэ застыл на месте и долго смотрел на меня невидящим взором, после чего указал на дверь подбородком, приказывая мне уйти.

На следующий день за завтраком он положил перед моей тарелкой газету, раскрытую на странице местных происшествий:

Мне даже не нужно было читать статью, чтобы узнать, что произошло. Но после этого случая месье Нуарэ часто пристально и молча смотрел на меня, и я понимал, какое впечатление производил на него.

Мертвые мертвы, это ясно, и я не собираюсь нагружать их всяким вздором теперь, когда они трудятся под землей, чтобы искупить свои земные грехи! Но я думаю об аббате Нуарэ, от которого пахло чистотой и праведностью и который отныне мирно спит, помогая мне жить на этой земле. А еще я думаю об Эммануэль, о бледной женщине, сверлильщице, и помню ее запах, который уже тогда напоминал тот, который исходит из-под ее надгробной плиты. Я пытаюсь вспомнить слова апостола Павла: «Ибо мы Христово благоухание Богу». И не слишком упрекая себя, я говорю себе, что Бог намного терпимее меня.

Я не исключение из всех. Я ничего не знаю и мало что делаю. Мои родители были учителями и слишком рано умерли, во время археологической экспедиции, чтобы защитить меня и помочь мне в жизни. Всем, что у меня есть, я обязан месье Нуарэ и Богу.

Случай на слесарной фабрике, который месье Нуарэ, а позже и епископ назвали «предвестием смерти сверлильщицы», сам по себе не так уж и важен. Ведь почти каждый день, все меньше удивляясь, я понимал, что улавливаю тайные причины, более или менее серьезные вещи, которые витают в воздухе, — недуги, болезни, ссоры, несчастные случаи на производстве или в дороге. Я каждый день проверял то, что предвещали мне мельчайшие приметы, знаки, совпадения, о которых я никому не говорил, чтобы не привлекать к себе внимания. Как вы видели, я также чувствую смерть. Это намного серьезнее, я с трудом признаюсь самому себе в том, что мне почудилось в запахе обреченных, но я никогда не ошибаюсь. Сначала я чувствую, что от них исходит смерть, по пресному, бесконечно унылому запаху и вспоминаю о сверлильщице; затем я убеждаюсь по лицу, по жестам и запаху, который исходит от одежды человека, находящегося передо мной, что он дышит на ладан. А через несколько дней — смертный приговор: его увозят в госпиталь, агония и смерть, отпевание в церкви и погребение. Если это долгий процесс, я все равно об этом знаю. Не потому что запах неприятный или неожиданный для моего обоняния. У смерти масса запахов, которые она распределяет по своему усмотрению. Просто к пресному запаху слегка примешивается запах жизни, как последний привкус свободы, плотского удовольствия или свежего воздуха, прежде чем он станет абсолютно и неумолимо пресным. Осязаемая музыка могилы.

Но предвестие смерти сверлильщицы имело последствия, о которых я вовсе не догадывался в тот момент, когда произошло это событие. Вопреки моей воле, в глазах месье Нуарэ и прихожан оно придало мне некий авторитет, который скорее мешал, чем нравился или льстил мне.

Мы ждали приезда одного писателя, некоего месье Вайана, товарища по лицею его высокопреосвященства епископа, который жил в поселке Мейонна́, неподалеку от города Ойонна́, где ему было спокойнее, чем в Париже, писать свои книги.

Почему выбор пал на меня?

Почему в делегацию для встречи месье Вайана выбрали меня? Предпочитая держаться в стороне, не обращая на себя внимания, я быстро смекнул, что для того, чтобы рыскать и вынюхивать, лучше оставаться незамеченным. Но монсеньор настоял на том, чтобы это мероприятие было скромным.

— Вайан — коммунист, — предупредил он нас. — Я хорошо его знаю. Он терпеть не может кривляк. Держитесь с ним просто, естественно и, главное, не пускайте ему пыль в глаза!

Месье Вайан прибыл в четверг вечером в своем длинном и маневренном автомобиле темно-синего цвета в одиннадцать лошадиных сил. С ним была невысокая и уже немолодая женщина с пронзительными глазами, бледная, взвинченная и, как мне показалось, навязчивая, так как она, едва они вышли из машины, прильнула к нему, вытягивая свою змеиную голову в нашу сторону.

У месье Вайана тоже был очень пронзительный взгляд, но более сердечный и веселый, и нос, похожий на клюв. Его маленькая, очень колоритная голова, ясные глаза и нос в профиль сразу же напомнили мне птицу, ястреба, а точнее, судя по цвету и размеру его головы, коршуна, которого мы рассматривали в орнитологической коллекции на уроках биологии в лицее имени Жана Жореса.

Месье Вайан был в черном итальянском пиджаке поверх красивого свитера из черной шерсти. Должно быть, он вспотел в такой теплый вечер! Но нет, его кожа была сухой, и он держался слегка натянуто, пока епископ не обнял его.

Женщина тоже была в черном. Но ее черный напомнил мне гадюку, черную гадюку, живущую в торфянике. Она все время держалась рядом с ним, обнимая его, прижимаясь к нему и с вызовом глядя на нас немигающим взглядом. Месье Вайан высвободился из ее объятий и направился к нашей группе. Месье Буадесерф, в мирском платье — только серебряная цепь на шее говорила о его церковном ранге, — тоже двинулся ему навстречу.

— Мой дорогой Роже, — воскликнул епископ, взяв Вайана за плечи и ласково обнимая его, — мой дорогой Роже, сколько лет!

Месье Вайан тоже сжал монсеньора в объятиях.

— Ты знаешь, что я заядлый антиклерикал, — громко сказал месье Вайан, и я понял, что его слова относились и к нам тоже. — Но ты, Буадесерф, другое дело. Ты на нашей стороне баррикады!

Позже месье Вайан объяснил мне, что они с монсеньором не только познакомились в лицее в Реймсе, где были членами очень активного поэтического кружка, но также вместе участвовали в движении Сопротивления. В то время молодой священник, а ныне наш отрешенный епископ, руководил подпольной организацией, занимавшейся подрывом поездов, и геройски проявил себя. И я еще больше полюбил его. Поскольку я любил месье Нуарэ, к которому Роже́ Вайан, вечером, в день своего приезда, проявил уважение и почтение.

Незадолго до ужина я остался один с писателем и с его женой и узнал, что ее зовут Элизабет. Аббат попросил меня проводить гостей в их комнату, на втором этаже в доме священника. Роже Вайан не позволил мне нести свой багаж, по правде говоря, слишком легкий для такого важного человека, поэтому ничто не мешало моим движениям, и через холл и по лестнице я шел впереди супругов. Вдруг меня охватило чувство тревоги. В тот момент, когда я подошел к Элизабет Вайан, чтобы взять ее за руку, которую она соблаговолила протянуть мне, по-прежнему раздраженная и настроенная против, я почувствовал ее запах: в этой женщине таилась угроза. Близкая, угрожающая опасность и смерть. Конечно, смерть не была немедленным следствием этой угрозы — это мог быть несчастный случай, стечение обстоятельств или какая-нибудь авиакатастрофа. Но смерть была здесь, я чувствовал ее холодное дыхание сквозь аромат фиалки и корицы, которыми надушилась гостья и которые пробивались сквозь анемичный и неподражаемый запах могилы.

Как можно скорее, насколько это позволяли приличия, я отошел от Лизины, которую позвал муж. Я сразу же понял, что это звучное и чувственное имя очень точно подходит героине прожитого романа, которую она, угрожающе черная, собою являла. Лизина! Хорошее имя для змеи. По дыханию Элизабет-Лизины и Роже́ я почувствовал, что от них сильно разило алкоголем. Видимо, днем они прилично выпили, переварили, а затем, перед приездом, снова приняли дозу. Наверное, виски. У меня есть опыт, так всегда пахнет от монсеньора после приходского праздника.

Во время превосходного ужина, который сопровождался большим количеством вина, зашла речь о проекте, который монсеньор и месье Нуарэ хотели обсудить с Вайанами.

— Так вот, — сказал епископ, обращаясь к нашему гостю. — Тебе, конечно, известно, что церковь Грима́ располагает небольшой театральной труппой, которая в последние годы имеет определенный успех, ставя и играя спектакли, которые очень нравятся всей епархии. Хочу напомнить тебе, что в епархию входит также район Жекс, почти до Женевы — мы часто давали спектакли на заводах и в рабочих клубах Ойоннакса и Амберьё.

Я заметил, что взгляд Роже́ Вайана еще больше заострился, как только речь зашла о театре, и, он строго и пристально уставился на своего собеседника.

— А я что там буду делать? — сдержанно спросил он.

Епископ кашлянул и улыбнулся.

— Что ты там будешь делать? Да все, абсолютно все, поэтому я тебе об этом и говорю. Это не соответствует твоему уровню? Амбиции нашей маленькой труппы кажутся тебе смешными? Нет, насколько я тебя знаю. К тому же я давно хотел поговорить с тобой об этом.

— Да о чем поговорить? — перебил его Вайан, которого насторожила необычная осторожность епископа. — Ближе к делу, товарищ Буадесерф! — рассмеявшись, сказал Вайан.

И монсеньор признался ему, что недавно перечитал его пьесу «Элоиза и Абеляр», и ему вдруг показалось, что она просто создана для актеров нашей труппы. Роже Вайан был польщен, это было видно по его пристальному взгляду, которому придавали еще большую резкость зажженные перед подачей десерта свечи. Он молчал, а монсеньор все говорил, рассказывая о нашей работе в театре, об актерах, которые почти все молодые рабочие и работницы, о том, как устроен театр, как проходят спектакли на заводах, на небольших фабриках, в спортивных, футбольных и велосипедных клубах и даже в психиатрических клиниках, в тюрьмах, где заключенные устраивают нам овации.

— Мы обещали им снова приехать, — сказал епископ, — и хорошо бы с твоей пьесой!

Роже́ Вайан был готов поддаться искушению, это было видно по гримасе на его губах, по тому, как он покусывал нижнюю губу, пил кофе, осушил большой стакан сливовой водки. Надо сказать, что присутствие мальчиков и девочек, среди которых была и Мария Елена, нравилось нашему гостю, который возбуждался, сохраняя маску спокойствия, и бросал вожделеющие и пронзительные взгляды в сторону того конца стола, где веселились молодые люди.

Это был подходящий момент для черной гадюки, чтобы выплеснуть свой яд на стол.

— Ваше преосвященство, вы в этом уверены? Ведь ваша молодежь, ваши рабочие — любители, а не профессионалы!

— Любители, — перебил ее Вайан. — Мне нравится это слово. Оно означает, что они действительно любят. Хорошо, монсеньор, я согласен! Ты получишь права на «Элоизу». Передаю их тебе. Я полностью тебе доверяю. Andiamo[1].

То, что произошло потом, было предельно ясно и в то же время туманно. У меня хорошая память, но, видимо, боль, которую я испытал, страх, что больше не увижу Марию Елену, или же ужас от того, что к ней относятся как к добыче, затуманили зеркало моей памяти. Боль вызывает смятение. Это понятно. Однако то, что произошло в тот вечер, продолжало тяготить меня. А мне так хотелось отделаться от этого!

Месье Вайан подарил нам права на свою пьесу, монсеньор, сидевший напротив него, встал, оба пожали друг другу руки и обнялись через стол; все было прекрасно.

Нет, похоже, не все, так как незадолго до этого очень бледная Лизина, Лизина с белым как мел, морщинистым лицом и запахом угрозы, женщина в черном, Гадюка, подошла к Марии Елене, сидевшей в конце длинного стола среди молодежи из футбольной команды и театральной труппы, и стала шептать ей на ухо. Ах, я четко различал ее слова, слышал, как она нашептывала ей на ухо, обняв девушку своей черной рукой. Мне хотелось броситься в тот конец стола, освободить Марию Елену, вмешаться, увести ее в сад или на наш чердак, но месье Вайан, его преосвященство епископ и месье аббат Нуарэ хотели выпить, а я помогал разливать напитки в бокалы. Как раз в этот момент месье Вайан протянул мне свой бокал и заговорил со мной, задавая разные вопросы. Он пристально смотрел на меня своими рыже-карими глазами, и я вынужден был отвечать ему.

— Чем ты занимаешься, мальчик?

— Я, месье? Я ищу.

— Ищешь? Мне это нравится. Мне кажется, что мы понимаем друг друга. Ведь ты член театральной труппы, верно?

— Да, месье, и мне это очень нравится.

— А в каких последних спектаклях ты играл?

Но я его уже не слушал и не отвечал ему, потому что все время, пока месье Вайан разговаривал со мной, я наблюдал за тем, что его жена проделывала с Марией Еленой, и то, что я видел, обжигало мне сердце. Женщина, то бишь Лизина, прижала к себе Марию Елену; всем казалось, что это ради смеха, потому что она смеялась и паясничала, а я смотрел на эту безобразную сцену и понимал, что это не игра. Итак, наполнив бокалы господ, я оставил их и с невозмутимым видом, с бутылкой в руке, с салфеткой соммелье, под видом исполнения своих обязанностей быстро скользнул в конец стола, где Гадюка изливала свой яд. Прислушавшись, я уловил слова сквозь гул голосов: «малышка-единорог», «несложное хозяйство», «попробовать у нас» или «пожить у нас в Мейонна́», что одно и то же. Лизина продолжала смеяться, пристально глядя в глаза Марии Елене и поглаживая ей запястье. Мария Елена была счастлива, ее глаза сияли от радости, что она нравится и что ее соблазняют; я видел ее волнение по тому, как она без конца облизывала языком губы. Мне знаком этот жест, я часто наблюдал, как она проделывала это на чердаке, когда мы приводили его в порядок, и мне знаком запах нетерпения, запах волнения — слабый, пьянящий, мокрый, исходящий от ее тела в этот момент.

Эти события произошли сорок три года назад, летом 1960 года, и я всегда возвращаюсь к ним, когда мне этого хочется. Точнее, все эти годы я так часто думал об этом, что могу мгновенно воскресить любую сцену, любой момент, любые жесты и слова, как будто я вновь переживаю все то, что подернулось мраком. А также стало неуловимым, легким, невесомым, чем так дорожат избранные, стремящиеся избавиться от запаха, любых оков и следов грязи!

Мне вспоминаются события этого лета в ярком, золотистом свете, на фоне которого четко вырисовываются лица, ясно виднеются деревни и поля с лесом на горизонте, подернутым дымкой от летнего зноя. Окрестности Грима́ очень красивы, «они напоминают окрестности Мейонна́», говорил месье Вайан, описывая мне свой дом, сад и прогулки у склона горы Ревермон. Так как уже на следующий день после званого ужина и странной бессонной ночи, о которой я сейчас расскажу, он повез меня кататься на своем темно-синем лимузине в одиннадцать лошадиных сил и подробно объяснял мне, как он работает. Теперь я уже старый, мне шестьдесят лет, я неплохо устроился в жизни, был бухгалтером, затем начальником отдела кадров, затем уполномоченным на фабрике Зюбера, который за последние двадцать лет заметно преуспел за счет производства систем безопасности для различных министерств и правительственных учреждений Парижа и Лиона. Но несмотря на все это и на довольно зажиточную жизнь, которую я вел и которая позволила мне купить около десятка автомобилей, я никогда не ездил в автомобиле, с которым хоть отдаленно можно было бы сравнить темно-синий лимузин месье Вайана в одиннадцать лошадиных сил. Он сам был от него без ума. «Знаешь, малыш, я люблю скорость, это одна из форм борьбы, ты мобилизуешься, выбираешь цель, свобода уходит в ногу… Смотри, я жму на газ. Слышишь?..» Помню потом, в 1962 году, он купил огромный серый «ягуар» с очень широкими шинами, на котором часто гонял на двести километров в час. «У меня есть еще одна страсть — езда на велосипеде, — сказал мне в тот день Вайан, — я описал велогонку в романе, действие которого происходит здесь, в Ойонна́. Я вел репортажи с автогонок. В Мансе, в Италии, я управлял болидами». И он произнес фразу, которая заинтриговала меня и над которой я думал долгие годы после его смерти: «В такую эпоху, как наша, напрочь лишенную мужества, отваги и вызова, автомобиль, скорость и автогонки — это пережитки дуэли».

Что же касается той ночи, которую мы пережили… Если существует ад на этой земле, в который тебя неожиданно бросили, если существует колодец стыда, который нужно испить, и страшное раскаяние, которое нужно перенести, то мне кажется, что я никогда не забуду те бесконечные часы, которые месье Вайан и его жена заставили пережить нас с Марией Еленой в ту проклятую ночь, которая наступила сразу же после приятного ужина в доме священника. А может быть, все было намного хуже, и ад, стыд и угрызения совести происходили от слишком сильного волнения, от слишком сильного удовольствия, от слишком жгучего и дивного возбуждения, которые я, признаться, испытал во время праздника любви, в котором нас с Марией Еленой заставили участвовать супруги Вайан после отбоя. На следующее утро, приступив к своим обязанностям эконома в приходской церкви, я был еще взволнован и лихорадочно возбужден, когда месье Вайан тихо постучал в дверь моей комнаты и предложил мне покататься с ним на машине. Он не улыбался. Его лицо было спокойным и удивительно отдохнувшим за столь короткий сон, но, главное, безразличным. Вот каким человеком был месье Вайан. Только что, три часа назад, Мария Елена стонала перед ним, распластанная, с расставленными ногами, которые Лизина прижимала к подлокотникам кресла; гнусная женщина принуждала ее к ласкам, равно как и меня супруги принуждали подчиняться различным своим капризам. Им нечего было стесняться: аббат как глухой спал в своих маленьких апартаментах в пристройке, монсеньора отвез обратно в его резиденцию, в Бург-ан-Бресс, ошеломленный молодой викарий, который заменял ему шофера, а толстые стены и этажи поглощали крики жертвы. К тому же, насколько я понял, Вайаны любили рисковать, и возможность быть застигнутыми врасплох придавала им лихорадочное возбуждение. Свечи, которые они зажгли вместо люстры, со смехом взяв их из запаса, лежавшего на лестничной площадке, тоже лихорадочно горели: их пламя освещало сцену, пропитанную запахом пустой часовни или промозглой церкви после обедни. «Бог не допустит такого кошмара», — говорил себе я, отдаваясь и млея, как пьяный. Потом к возбуждающему запаху воска примешался запах тел, животный запах Марии Елены, кислый пот Лизины, и я с изумлением заметил, что у месье Вайана нет запаха или же он очень слабый, и когда я вынужден прижиматься к нему, я чувствую исходящий от него каменистый запашок, легкий запах кремня, возникающий при трении с другим камнем. Сухой запах занимающегося огня.

Днем мы долго катались по департаментскому шоссе до самого Ойонна́, затем по местным дорогам поменьше и по проторенным дорожкам на склонах Ревермона. Вайан часто останавливался, чтобы показать мне разные породы деревьев, которые его интересовали, — сосны, ели, лиственницы, и птиц — ястребов, сарычей, луней, коршунов, ласточек и даже пару удодов у подножия скалы. Он долго восторгался ими; казалось, что обе птицы сидели неподвижно, потом они странно затряслись, задрожали и неожиданно взлетели, как два желто-красных язычка пламени на фоне тенистого утеса. Потом ему захотелось показать мне свой дом в небольшом поселке Мейонна́. В дом мы не заходили, но он показал мне фруктовый сад с вишневыми деревьями, на которых, по его словам, практиковал научные достижения — подрезку, прививку черенков, что свидетельствовало о его больших познаниях в садоводстве.

Сегодня я лучше вижу странное противоречие между этим человеком и тем Вайаном, которого я видел ночью за делом, когда он со свистом хлестал Марию Елену розгами между ляжек, в то время как его жена, взяв в рот его член, заставляла его кричать так же громко, как и девушку! Но мне тогда было семнадцать лет, и я не мог, как в дальнейшей своей жизни, осложнять отношения с таким важным человеком. Сейчас, когда я пишу эти строки, мне приходится напрягать свою память, чтобы поверить в это: я на два года старше, чем месье Вайан в день смерти, и мне на десять лет больше, чем ему было тогда, когда произошли события, о которых я рассказываю. Время обнажает истину, отфильтровывая самое ценное. Поэтому воспоминание о контрасте между месье Вайаном-ботаником и месье Вайаном-эротоманом стирается. Время и моя память соединяют обе части картинки — прививочный нож садовника и розги — в один образ, который способен скрасить настоящее.

Мы долго стояли у высокой стены его дома, и месье Вайан подробно рассказывал мне о деревьях в своем саду и о том, как он о них заботится. «Посмотри наверх, — сказал он, — это мой кабинет. А прямо над ним, под крышей, к крепежным балкам подвешены розги. Туда-то ты и придешь со своей подружкой. Это будет ночь с испанкой-единорогом. Но берегись, мой мальчик. На этот раз испытание будет тяжелым».

«Мне нравится, что ты называешь меня месье Вайаном, — сказал он мне на обратном пути. — А ты знаешь, что я написал пьесу, которую назвал „Месье Жан“? Ну конечно же, ты не знаешь. Я очень люблю эту пьесу. Это своего рода автопортрет. На самом деле я писал историю Дон Жуана, представляя себя на его месте. Месье Жан, месье Вайан, как видишь, ты попал в точку. Но ты часто все правильно понимаешь, мой милый Манжен. Поэтому мне нравится быть с тобой… и с твоей милой подружкой-испанкой. Ты любишь театр…»

Вайаны собирались уехать вечером, поэтому к шести часам мы вернулись с прогулки. Это и понятно. Непонятно было другое: в тот момент, когда мы въехали во двор дома священника, Мария Елена вышла из комнаты Элизабет Вайан; я заметил их на деревянной галерее, Элизабет-Лизина, обняв Марию Елену за талию, смеялась, и Мария Елена тоже.

Прощаясь, все были возбуждены, обнимались, дата начала репетиций «Элоизы» была назначена, и все радовались, что скоро увидятся.

Когда все стихло, я спросил Марию Елену:

— Что у тебя было с Лизиной?

— Ничего, уверяю тебя, ничего.

— А что она сказала тебе по поводу Мейонна́?

— Что я могу начать работать у них, когда захочу. Или, точнее, когда моя мать захочет. Но она ее уже уговорила. Да, еще она сказала, что тебя тоже всегда рады видеть.

— А чем вы занимались все время, пока были вдвоем?

— Ничем, я же тебе сказала. Мы ничего не делали. Мы только говорили о Мейонна.

— Поклянись в этом перед Богом!

— Я не могу.

— Тогда поклянись Девой Марией и Христом!

— Она хотела видеть меня голой.

— И все?

— Она сказала, что смотрит на меня как на скульптуру.

Какое-то время я уже чувствовал запах Марии Елены — настойчивый, сильный, как будто ей хотелось говорить и исповедоваться. «Вдыхай меня, — говорил ее запах, — я сладкий, я морской, я тихо струюсь меж влажных ляжек моей госпожи, выдавая волнение и удовольствие, испытанные сегодня днем». Славный запах. Нежный запах, который раскрывает мне секреты юной девушки, которую я люблю.

Но… любил ли я Марию Елену? Я с удивлением и радостью понял это; сейчас я впервые признался себе в чувстве, которое я к ней испытывал. Ах, мне будет нелегко с Вайанами, подстерегающими, словно волки! Ладно, там будет видно, я не хочу волноваться и страдать. Сейчас мне семнадцать лет, и, слава богу, у меня все впереди.

Кем же на самом деле был месье Вайан? До сих пор, спустя столько лет, я думаю об обаянии, под которое попадаешь при первой же встрече с некоторыми людьми. Месье Вайан очаровывал меня своей легкостью. Я помню зависимость, в которую впал после встречи с этим человеком. Его власть, которую он всегда называл своей «верховной властью». Ему было пятьдесят три года, когда я впервые увидел его во время посещения супругами Грима. За три года до этого он получил Гонкуровскую премию за роман, которого я не читал, хотя и позже не прочел ни строчки из Роже́ Вайана, но я знал, что его слава была скандальной, политической, вызовом обществу. Наверное, писатели очаровывают. Даже те, которых ты не читал. Очаровывают литература, молва, крамола и имя выдающегося писателя. Точнее, в этом человеке была необъяснимая притягательная сила… Властное обаяние, дерзкое, страстное, которое усыпляло, парализовывало или очаровывало его жертву. Жертву с первой же встречи.

Но был ли я жертвой? Или влечение, которое я к нему испытывал, проистекало просто от счастья общения с выдающимся человеком? До сих пор я был близким другом аббата Нуарэ, человека светлого и праведного. Я также восхищался нашим епископом и любил его, образованного, приветливого и жизнерадостного человека. Но никто из священников никогда не требовал от меня полного и немедленного подчинения своей персоне, как потребовал от меня Роже Вайан сразу же, лишь только я остался с ним наедине. Или с этой знойной парочкой. Подчинение или покорность, состояние, да, состояние зависимости, которое, как мне кажется, вызывают у наркомана только алкоголь и наркотики. Именно так и было. Вайан одурманил меня. Судя по силе его власти и по неотразимым эффектам, в которых я не разбирался, полностью отдаваясь приятным и новым для себя переживаниям, дело было довольно верное и довольно тонкое, чтобы проявляться в малых дозах.

Вопрос оставался открытым. Можно ли попасть под влияние писателя, преклоняющегося перед злом, так же как под влияние священника, чистого, великодушного человека, посвятившего себя добру? В детстве и в юношестве меня привлекало простодушие месье Нуарэ и образованность месье Буадесерфа. Возможно, я сам попал в ловушку недобросовестного писателя. Но Вайан не был олицетворением зла, злобы и мрака. Его книги не желали зла. Его ясный ум не желал зла. Он, как поется в песне, верил в «будущее человека». Странно, но у меня появлялось все больше и больше причин, чтобы считать месье Вайана святым. Во-первых, от месье Вайана не исходило дурного запаха. Как я уже говорил, от него пахло чистотой, в чем я постоянно убеждался, и он любил чистоту. Он был чист телом и духом. Любил бескорыстие, героизм, научные крайности и бросал вызов косности. Однажды, когда я заговорил с ним о святости, он резким тоном возразил мне, что было только два святых за всю историю человечества. Святой Игнатий Лойола, который был солдатом и требовал от солдат своей армии, иезуитов, абсолютного повиновения: perinde ac cadaver[2]. И святой Франциск Ассизский, который отказался от всего ради бедности перед Богом. Был еще третий, с грустью добавил он, в Советском Союзе. Но это был дьявол, облачившийся в рясу святого Сталина.

Я говорил о легкомыслии. Чем больше я вспоминаю, тем больше это качество месье Вайана кажется мне поразительным и трогательным. Не пустота и даровая прозрачность графоманов. Месье Вайан был легкомысленным человеком, потому что не знал угрызений совести, игнорировал условности и не проявлял уважения к общественному устройству. Он был легкомысленным, уж я-то знаю, и немного надломленным, так как забросил религию своего детства, отказался от веры, от Бога, от всякой формы вероисповедания. Легкомысленным, так как порвал со своей семьей, и когда его одолевали воспоминания, как смутная, тягостная тоска, то он заглушал ее алкоголем, иногда наркотиками и постоянно неистовыми плотскими наслаждениями.

Святой Сталин? Вайан редко говорил о нем. Однажды, когда он был возбужден, я решился спросить его о запахе, который был у низвергнутого идола. Он бросил на меня свой суровый взгляд и выпалил: «Запах Сталина? Братская могила. — И вполголоса добавил: — Я любил Сталина и оплакивал его; но он был тираном, и я убил его».

Об обаянии месье Вайана можно было судить и по тому, что я ни разу, даже во время событий, о которых я расскажу, не сомневался в его искренности, в его полном и искреннем расположении ко мне. Мне кажется, что его очарование усиливалось еще и тем, что месье Вайан не приставал, ничего не требовал, не пошел бы ни на какую сделку, не стал бы размениваться на мелочи. Если он чего-то хотел, он этого требовал. Если ему нужно было чье-то тело или голова, он отдавал приказ — и готово. Объект подчинялся, отдавался ему, и супруги Вайан пользовались им. Так было и с Марией Еленой, и, стоит ли говорить, со мной; мне удалось узнать из одного очень деликатного расследования, начатого по приказу епархии, что супруги всегда занимались этим вместе. Мало кто смог устоять перед ним, но ни расследование епископа, ни ходившие слухи об этом не упоминают.

Было очень холодное утро, когда в конце сентября я приехал в Мейонна́ на автобусе. Осень начинала золотить деревья на склонах Ревермора. Солнце стояло уже высоко. На востоке деревенские домики жались к горе, на западе за поселком тянулись равнина, затянутая туманом долина Соны, парижская и лионская дороги. В это утро в воздухе чувствовался бодрящий аромат вспаханной земли, реки и трав. Я нашел месье Вайана в саду, с секатором и с окулировочным ножом в руках, и долго «помогал» ему в питомнике, хотя помогал, это слишком громко сказано! Как я заметил позже, ему просто нравилось мое присутствие, хотя я ничего и не делал. Но мое бездействие восхищало меня, и в это утро я ощутил истинный покой, глядя, как работает хозяин дома, — набор ножей, ловкие пальцы, делавшие надрез, вставлявшие черенок и заделывавшие его, как зашивают рану.

— Странная хирургия, — сказал месье Вайан. — Похоже, я еретик: обычно деревья прививают зимой. Точнее, до марта. Я пытался прививать вишневые деревья, но это ничего, или почти что ничего, не дало, и сейчас я решил попробовать другой метод. Это китайские черенки. Видишь, как далеко я ездил. Прививая сейчас, до сильных холодов в кантоне Юра, я учитываю сдвиг часовых поясов. — И, заметив наконец мой маленький чемодан, сказал: — Манжен, да ты налегке, мой мальчик. Иди в свою комнату, Элизабет проводит тебя. Я сейчас к вам приду, вот только уберу инструменты.

Я постучал во входную дверь, но никто не ответил. Открыв ее, я очутился в светлой продолговатой комнате, которую почти полностью занимал длинный крестьянский стол и стулья. Напротив меня была лестница, я поднялся по ступенькам и сразу же почувствовал запах Марии Елены. Она лежала голая, широко раскинув руки и ноги, с наручниками на запястьях и на лодыжках, прикованными к походной кровати. Напротив нее в небольшом кресле сидела Элизабет-Лизина и спокойно читала газету. Когда я вошел в комнату, она мрачно посмотрела на меня и ее рот скривился в улыбку.

— А вот и наш юный Манжен!

Но я задыхался от запаха Марии Елены и не мог ничего ответить. Я подошел.

— Не прикасайся! — выпалила Лизина.

Между тем я заметил, что от ее увядшей кожи тянуло кисловатым запахом. Я был теперь настолько близко от Марии Елены, что мог потрогать ее или коснуться губами или ладонью, сжать ее белую стоящую грудь с коричневыми сосками, засунуть пальцы ей во влагалище с влажно блестевшей щелочкой. Я встал на колени около входа в эдем.

— Хочешь попробовать! — тут же усмехнулась у меня за спиной Лизина, о которой я забыл. — Ты хочешь попробовать, Манжен, но блюдо не для тебя.

Едва она замолчала, как в комнату вошел месье Вайан. Конечно же, он все понял и слышал слова своей жены.

— Да нет, — смеясь, громко и четко произнес он. — Да нет, юный гурман, попробуй, вкуси, малышка-единорог для тебя, для Лизины и для меня, мы можем делать с ней все, что хотим.

И, взяв меня за затылок, твердой рукой втолкнул мое лицо и рот в зияющую любовную щель девушки:

— Давай, соси, лижи, вкушай. Главное, долго лижи ее. Скоро она не сможет без этого обходиться.

Я приник к щелке, почти теряя сознание, задыхаясь от теплого сока девушки, которая стала прерывисто дышать и сильно стонать.

— Мне нравится твое рвение, мой мальчик, — сказал месье Вайан. — А теперь уступи мне место.

Я, пошатываясь, поднялся, а месье Вайан тут же схватил со стены хлыст и сильно стегнул им пленницу по животу. Раздался крик, но не боли и страха, я услышал счастливый крик, а за ним пронзительные, громкие, словно пьяные от счастья крики при каждом ударе, наносимом меж ягодиц, по бедрам, исполосованным красными полосками, затем по лобку и промежности.

— Смотри, как корчится эта маленькая шлюха. Хорошенько смотри. Она хочет еще. — И, обращаясь к пленнице, млевшей и всхлипывавшей от радости: — Так ты хочешь еще, да, маленькая шлюха?

Хлыст долго свистел между влажных губ, сочившихся от удовольствия блестящими струйками меж еще более красных полос.

— Ну, хватит, — сказал месье Вайан. — Небольшой сеанс дрессировки.

И он сел верхом на девчонку, поднял ее голову, крепко прижал ее к своему животу и засунул свой пенис в рот Марии Елены, которая стала его удовлетворять, как будто всегда это делала.

Я же, без всякого стыда и угрызений совести, по приказу месье Вайана позволил схватить себя Лизине, которая взяла мой пенис в рот, и я безудержно и без стеснения стал изливать свое наслаждение.

— Ну, вот и отлично, è finita la commedia [3] — одеваясь, со смехом произнес месье Вайан. — В следующий раз, — сказал он, выпроваживая меня, — ты выступишь в другой роли и тоже все правильно сделаешь. Ну, поезжай, сейчас будет автобус. А девчонка еще побудет у нас. Скажи в приходе, что вечером мы отправим ее к матери.

В Мейонна́ на стенах нет ни одной картины, ни одной фотографии. Стены в доме оштукатурены. Месье Вайан повесил на них рабочие инструменты — дрель и пилу. Единственная роскошь в рабочем кабинете: черная доска для математики и несколько гравюр 1793 года с вооруженными до зубов санкюлотами — из-за их политического значения. Нагота делает человеческие тела более заметными, более подлинными, более «голыми», сказал месье Вайан. Он мог бы еще добавить: «более доступными». У нее есть и другие свойства. Так, она изобличает строгость, суровость и «скудость» хозяина дома. И по контрасту — необычайную щедрость того же хозяина и великодушие как свойства его натуры. Пресытившись своим суровым домом и своей строгостью, месье Вайан беззаветно отдается плотским утехам, алкоголю, опытам по ботанике и, наверное, литературе. Но о литературе он говорит мало, дома не видно его романов, он спрятал их на чердаке, а дома стоят только научные и исторические книги. Возможно, у месье Вайана дар или мания создавать вокруг себя пустоту. Я сам ощутил эту пустоту, вернувшись в Грима после сеанса посвящения. Но счастливую опустошенность.

Отсутствие всякого чувства вины. Отсутствие всякой навязчивой идеи. Я должен был бы испытывать стыд, сожалеть, исповедоваться в том, что я только что увидел и совершил, но вместо угрызений совести я испытывал лишь легкое, безмятежное ощущение пустоты при мысли о возбуждении и наслаждении, которые я познал в этот день. Это и понятно, учитывая мой возраст, ведь я впервые предавался таким играм. До Мейонна́ я был невинен как младенец. Единственно, в чем я мог себе признаться, было то, что я вновь возбуждался, вспоминая свое волнение. И у меня было только одно сильное, навязчивое и безрассудное желание вновь повторить это с супругами и с Марией Еленой, чтобы еще раз испытать счастье от нашей игры.

Спрятаться от месье Нуарэ не составляло труда. Я редко видел его преосвященство. Я мог выдать себя и своих новых друзей только в церкви в момент слабости или преступной экзальтации, выложить все и погубить нас. Слава богу, что аббат Нуарэ еще с осени был очень занят сколачиванием труппы, которая должна была играть «Элоизу». Я по мере сил помогал ему, и несколько недель спустя у нас уже были актеры, распределение ролей, проект декораций и расписание первых репетиций. Месье Вайан обещал дать несколько советов актерам, что он и сделал, и когда он приехал в приход, я слегка оторопел и застыл на месте, увидев, как он обедает за нашим столом, естественно и учтиво разговаривает с родителями Марии Елены. Потом он сообщил нам, что предоставляет нам право самим поставить пьесу и что с удовольствием приедет к нам на генеральную репетицию. Меня восхитило его решение. Мы обошлись без месье Вайана, отчего мое желание тайно видеться с ним в Мейонна́ настолько часто, как он этого требовал, только возросло. Это продолжалось довольно долго, до конца октября, более четырех или пяти недель, и это время оставило в моем теле и в моей памяти глубокое, ослепительное воспоминание, которое не угасло до сих пор, сорок лет спустя.

Я не собирался обманывать месье Нуарэ. У меня не было чувства, что я отрекся от Бога и от веры своего детства и что я совершаю поступок, наносящий вред ближнему. Проще говоря, я не делал ничего плохого. Я знал, что месье Вайан атеист, он сам часто напоминал об этом своими сарказмами в адрес Церкви, церковной власти и иерархии по поводу связи денег и Бога (или злоупотребления именем Божьим), но я никогда не слышал, чтобы он ругал конкретного священника, прихожанина или верующего. Жители его деревни были верующими и ходили в церковь, месье Вайан слегка подшучивал над ними, но никогда не упрекал их за их веру. Он также никогда не осуждал меня и не смеялся над моей преданностью аббату и над моими обязанностями в приходе. Что касается монсеньора Буадесерфа, то каждый раз, вспоминая о своей роли в движении Сопротивления, он повторял: «Это был тихий герой, такой, каких я люблю. Настоящий персонаж для романа; жаль, что я упустил твоего епископа… В конце концов, мы друзья, епископ он или нет; есть вещи, которые не забываются».

Поэтому я мог любить Бога и месье Вайана. Я не лишал себя ни того ни другого. К тому же у месье Вайана был такой чистый, хороший запах, что я был уверен, что уловил в нем запах святости.

В первую неделю октября состоялось несколько сеансов интенсивной и порой приятной дрессировки. Я хочу сказать, что после телесных наказаний, или серьезного предупреждения, как его называла Лизина, праздник продолжался на широкую ногу, сопровождаясь бесподобным крестьянским обедом с тщательным выбором блюд и с довольно крепкими напитками, которые быстро ударяли в голову. Месье Вайан особенно любил сыр конте́, ситный хлеб и красный, сильно копченный и острый окорок. Как только начиналась игра, мне приказывали раздеться донага, — месье Вайану нравились мое смущение и охватывавшая меня дрожь нетерпения, когда я извергал семя в рот его жены, а порой и в его собственный, если на него находила такая фантазия. Голого, стоящего на коленях перед благоухающей девчонкой, меня заставляли приблизиться к ней и до изнеможения сосать и лизать ее. Иногда я должен был овладевать девушкой, но, по мнению месье Вайана, это была жестикуляция, обычная гимнастика, и он предпочитал, чтобы это делала его жена с помощью аппарата, который они привезли из Италии, длинного и твердого орудия из красной кожи. Она предпочитала вводить его сама, часто с большим усилием, в самую узкую дырочку девушки, которая при этом громко кричала.

Однажды из Лиона приехали две девушки, которым мадам Вайан очень хорошо заплатила. Вайаны наслаждались ими на большом столе; связанные и плачущие девушки так сильно кричали, что я боялся, как бы они не всполошили всю деревню.

На следующее утро после подобных забав мы с месье Вайаном занимались деревьями, беззаботно, полной грудью вдыхая прохладный воздух, или же все вместе ходили собирать грибы на отрогах хребта Ревермор. Счастливая пора. Блаженная самоуверенность.

Я размышлял о навязчивой идее греха, которая неотступно преследует моих близких. В течение этих недель мой учитель не знал о ней и прекрасно себя чувствовал. Что такое угрызения совести? Это сожаление или досада, что ты не оправдал возложенных на тебя ожиданий. Но кто от меня этого требовал? Кто виноват в моей грусти, если в нужный момент я не смог стать тем, чего от меня ждали?

За время ученичества я понял, что Бог обращает на меня свой взор по своей, а не по моей воле и приказывает мне делать то или это и что за непослушание я буду наказан. Но заповедь не действовала. Сам того не зная, я уже любил краткосрочные отлучки, скитания, откровение, любил безграничную доброту Божью, любил свет Христа и нежность Богоматери, божественную истину евангелистов. А не преисподнюю! Не угрызения совести! И не тьму ада!

— Ты правильно мыслишь, — говорил мне месье Вайан. — Мне нравится твоя вера. Но еще больше мне нравится твое безучастие к греху и к угрызениям совести.

— А грех не существует?

— Нет, существует. Грех — это безразличие. Причинение вреда ближнему. Лишение его всякого шанса. Я борюсь за его счастье. В любом месте и при любых обстоятельствах.

— А угрызения совести? Раскаяние?

— Все угрызения совести проходят. Если ты совершил ошибку, то должен ее исправить. Если ты согрешил против ближнего, воздай ему должное! Это закон, который я чту.

Помню, девушек, которые приехали из Лиона, звали Арманда и Полетта. «Каждой заплатили по десять тысяч франков, — уточнила Лизина несколько дней спустя. — За такие деньги ты можешь делать с ними все, что хочешь». Мне казалось странным, что у Арманды и Полетты такие обычные имена, поскольку они были очень красивы. В моих глазах, почти неприкасаемыми. Перед их приездом супруги приготовили иголки, чтобы колоть их между ног, и нарезали охапки крапивы, чтобы жестоко отстегать их. Крапива оставляет на коже белые пузыри, которые долго жгут тело. Они приехали уже подвыпившими. Их сразу же раздели, высекли, а затем отхлестали по щекам; они плакали, после чего их долго использовали разными способами. Они остались спать в доме. Полетта спала с супругами. На следующее утро они завтракали вместе с нами в «Бресском трактире», мы много разговаривали, выпили две бутылки белого вина и съели большого цыпленка. Дома, в полдник, — паштет, сыр, пирог, три бутылки виски, — опьянение нарастало пропорционально градусам. Я пил, Мария Елена пила, потом девочки уехали, с ними едва попрощались, тут Элизабет бросилась к Марии Елене и, к моему большому изумлению, почти с нежностью расцеловала ее, после чего разразилась рыданиями. «Это от усталости, — сказал месье Вайан, — с ней часто такое бывает после наслаждения. — И с улыбкой добавил: — Меня это не утомляет, я никогда не испытываю такой легкости, как после этих занятий».

Прошло почти сорок лет, но мне кажется, что моя память не изменяет мне. Так, я прекрасно помню запах девушек, ведь они втроем в течение нескольких часов находились голые в одной, закрытой из-за криков комнате.

У Марии Елены был дикий, таинственный запах.

У Арманды и Полетты запах был менее настойчивый. Не то чтобы этот запах был легче, я различал все его оттенки! Просто у лионок был ненавязчивый запах. Потому что их купили на несколько часов и они не задерживались? Как бы там ни было, по сравнению с Армандой и Полеттой от Марии Елены исходил более приятный, более естественный, почти виноватый запах, как всегда притягательный для моих ноздрей и моего тела, которое тут же становилось томным и даже сейчас конвульсивно дрожит от этого клейкого божественного аромата.

«Не стыдно ли вам, жалкий старик, впутывать Бога в ваши мерзости?» Меня так часто упрекали, что это уже не может ни задеть, ни причинить боль моей памяти. Мне было еще больнее слышать этот упрек от женщин, которых я любил и которым так глупо доверялся. Но к чему расстраиваться? Что сделано, то сделано, в старости наступает просветление, и я отвожу прошлому его место. Между тем (если можно говорить об этом серьезно) я прочитал первую книгу месье Вайана, которая очень развлекла меня. Он изложил в ней теорию того, чем мы занимались в Мейонна́. Я читал эту книгу как научный труд, как отвлеченный трактат, без особых эмоций, однако меня поразил голос, который звучал в ней, настолько напоминавший его, подлинный, когда он обращался ко мне! Надо думать, что его голос пробивается даже сквозь жесткие рамки книги. «Грубая маска изобличает лицо», — сказал он, вот вылитый портрет моего учителя, я только что это заметил, и мне приятно вновь встретить его на опушке леса. Словно беседуя с ним, я повторяю себе его слова.

Этой маской и этим лицом была отмечена моя жизнь. Сколько раз при самых серьезных обстоятельствах я вспоминал о месье Вайане, о его примере, о его книгах и романах, которых я не читал, но сюжет которых и историю каждого персонажа знаю, как если бы часами зачитывался ими. Принимая решение или выбирая знакомых, с риском попасть под их влияние, над чем бы он и сам посмеялся, я мысленно обращался к своему учителю, к его нарочито невозмутимому взгляду, к его намеренно непроницаемому лицу и прислушивался к его безапелляционному мнению. Странно, но благодаря своему великодушию месье Вайан меньше всего пытался повлиять на мою веру. Мне всегда казалось, даже рядом с ним, и до сих пор кажется, что я прав, когда люблю Христа под открытым небом. Здесь все искренно и без обмана.

Пожалуй, в моем общении с женщинами особо ощущался пример Роже́ Вайана: его теории, его резкий голос, таивший страсть, — да, именно в общении с несколькими любимыми или желанными женщинами у меня часто проскальзывали манеры месье Вайана. И когда я говорю «проскальзывали»… У меня до сих пор во рту, в носу, во всем теле легкий запах моего учителя. Я читал в жизнеописаниях святых, что святые обретали в лике Господа то, что они оставляли на земле. Чем больше они освобождались от своих физических черт, тем больше проявлялось превосходство их ума, сияние их избранности. Я сразу же подумал о месье Вайане. К нему подходили термины его трактата: отказ от лишнего и бесполезного, отказ от богатства и от довлеющих привычек, скудость, сияние избранности — весь аристократизм Роже заключался в этих словах.

Быть может, я попал под его влияние еще и потому, что, рано оставшись сиротой, я не успел привыкнуть к любви матери и к строгости отца, которые оградили бы меня от ауры месье Нуарэ, от приходского рвения, которому я чрезмерно отдавался, а позже от безграничной власти хозяина Мейонна. С божественной закваской. Поскольку и тот и другой сосуществуют в моей скромной персоне без малейшего противоречия и греха против истины!

Однажды, когда я пытался рассказать обо всем этом одной женщине, которую я любил и на которой даже хотел жениться, я за несколько минут потерял ее, потому что поведал ей о супругах Вайан, о Марии Елене, о Мейонна́ и об их влиянии на мою жизнь. Эту женщину звали Виктория Годелино. Она была дочерью бывшего прокурора суда в Бург-ан-Бресс. В одно прекрасное летнее утро, причастившись во время первой мессы, мы, мило беседуя, сидели в небольшом тенистом парке церкви Грима. Мне было сорок лет, а Виктории на десять лет меньше. Она спросила меня, что имел в виду служитель культа, бывший член театральной труппы аббата Нуарэ, намекая на мою «скандальную» дружбу с автором «Элоизы». Виктория Годелино строго уставилась на меня: «Уж не тот ли это Вайан, который написал „Преступное дело“? И „Основной закон“? — И поскольку меня удивил ее тон, добавила: — Твой Вайан причинил много зла. Но ты? Скажи, зачем ты посещал его?»

Что я мог ответить Виктории Годелино? Как объяснить ей давно прошедшие и в то же время столь реальные события, тесно переплетающиеся с моей сегодняшней жизнью? Она была категорична: все, что было связано с месье Вайаном, отравило мое прошлое и так некстати нарушало наши планы.

В это летнее утро в тенистом саду церкви Грима я признался Виктории во всем, что знал о «скандале с Элоизой», как целомудренно окрестила его в то время молва. Епархия хранила молчание. Приход, отвечавший за театральную труппу, ставившую пьесу, замкнулся в молчании. «Провинциалы! — метала громы и молнии Лизина. — Идиоты!» Для Роже все было не так просто. Ему было хорошо знакомо крестьянское упрямство, и он боялся серьезных неприятностей. Но он верил в свою удачу. И в свой холодный расчет. «Репутация? Они рискуют потерять больше. Девушка? Она сама этого хотела. Другие девушки из труппы? Все были согласны. Даже больше: полны энтузиазма. Юный и чистый Абеляр? Его приходилось удерживать. Нет, нет, — посмеивался месье Вайан в тиши своего логова, — слухи сеют смуту, а я не люблю беспорядок. Но скандала не будет… К зиме все успокоится».

По совету прокуратуры Бург-ан-Бресс епископ и ухом не повел и счел своим долгом держаться рядом с месье Вайаном во время похорон участника движения Сопротивления из их подпольной организации 1942 года. Аббат Нуарэ не хотел ничего слышать о зле. Это была его манера сохранять спокойствие своих близких. Другое дело его собственное спокойствие. Помню, каким он был грустным, когда исповедовал меня в своем кабинете и слушал все, что я хотел рассказать ему о Марии Елене. «Господь пишет прямо кривыми строчками!» — заключил он в этот день. И расцеловал меня; от него веяло чистотой и прохладой.

Виктория смотрела на это иначе. Мы сидели под деревьями небольшого сада священника, синицы гонялись друг за другом, со склона дул легкий июльский ветер, овевая нас ароматом цветущих лип. Почему в раю невозможны покой и радость? Мне казалось, что я успокоил свою подругу, но после долгого молчания она, выпрямившись, мрачно произнесла: «Твоя история внушает мне ужас! Мне плохо, плохо! И потом, я знаю, что ты не все мне рассказал».

Она поднялась с каменным лицом, а на следующий день я получил от нее письмо, сообщавшее о разрыве. Потом я долго размышлял о ее решении. Я счел ее глупой, самодовольной и лишенной всякого снисхождения к ближнему. Настоящая злюка.

Бедная Виктория, она не могла оценить благородство моего учителя! Но я должен честно признаться, что и другие женщины отвернулись от меня из-за него. Или из-за «Элоизы».

Скажем, мне они были безразличны. Или же я не сожалел о них. У своего учителя из Мейонна́ я научился правильно использовать проституток, а впоследствии, благодаря его книгам и его примеру, ко мне пришли распутство, а заодно и благоразумие. Не горечь сдержанности! Но некое равновесие, нередко утрачиваемое и вновь обретаемое, между любовью к плотскому наслаждению, потребностью любить и быть любимым и пристальным наблюдением за обрывистыми склонами по обеим сторонам нелегкого пути, по которому должен брести человек, умеющий проигрывать. Я не охотился, это слишком громко сказано! Ведь охота изнуряет охотника. Я подстерегал. Как кот, который всегда спит вполглаза. И как только пробегает мышь — цап! он ловит ее. А потом долго играет с ней, прежде чем съесть лакомый кусочек.

Но тяжек путь… Не улавливаете ли вы сходства, хоть это и богохульство, между узкой тропой, о которой я только что говорил, и той, что ведет к Богу смятенного? Или грешника? Раскаявшегося или непорочного правоверного? Все пути внушают страх тем, кто стремится к Богу, кто ищет его и в жизни, и в смерти. Мерзость и поношение! Стремление к Богу похоже на желание.

Увы, боюсь, сегодня это сходство — ловушка, со временем я понял это. Стремление к Богу ведет к жизни, а влечение к телу как к телу — к самоуничтожению и к могиле, к бездушному ящику для бездушных мертвецов.

Если мне что и нравилось проделывать с молодыми и не очень молодыми особами после смерти месье Вайана, так это смазывать их разными бархатистыми и жирными веществами.

Вскоре после того, как я скромно отпраздновал свои пятьдесят пять лет и получил приличную пенсию от фабрики Зюбера за свою долгую и активную работу уполномоченного, я смог еще серьезнее заняться изучением различных запахов и реакций, вызванных нанесением моих препаратов на кожу и на более интимные места девушек, которых я принимал.

Но сначала я расскажу, как проходил мой день. Встав рано в любое время года, я дышал свежим воздухом у широко раскрытого окна, выходившего в монастырский сад. Я купил небольшую квартирку в старом доме около церкви, что делало меня похожим на викария, связанного своим жилищем и расписанием дня с самой интимной жизнью церкви и ее отголосками среди прихожан. Итак, стоя рано утром у окна, я жадно и благодарно вдыхал божественный воздух: зимой с изморозью, дующий с Юры, весной веющий свежей зеленью, летом с запахом желтого известняка, осенью сладковатый, с землистым ароматом.

Затем я шел на первую мессу, не пропуская ни одного утреннего причастия у алтаря. После этого я возвращался домой и отвечал на брачные и игривые объявления, которыми пестрели газеты. Так, каждое утро я около двух часов штудировал «Лё Прогре́», «Лё Дофине́ либере́» и газеты ближайшего кантона Швейцарии, такие как «Ля Трибюн де Женев», которая раз в неделю отводила им целую страницу. Бесценные газеты! Сколько юных и не очень юных, растленных жертв вы позволили мне вымазать слюной, чтобы ощутить их сокровенный запах под сиропом и гвоздикой! Сколько раз мой рот и язык упорно трудились, вдыхая и слизывая чуждый запах с поверхности любимых тел, чтобы отыскать под муаровым сахаром более интимный, более сладкий аромат морских фруктов! Бесценные газеты, драгоценные объявления, дражайшие ловушки для сгорающих от нетерпения жертв.

В полдень, после звона колоколов, в память о своем учителе я отправлялся в «Бресский трактир», — признаюсь, что некоторые официантки и прекрасные клиентки этого заведения, любимицы Вайанов, тоже позволяли мне сравнить различные ароматы.

После сиесты я отправлялся в церковную канцелярию. За эти годы я повидал не менее четырех преемников аббата Нуарэ, память о котором и могила которого никогда не были мною забыты. Месье Нуарэ умер в 1975 году, через десять лет после месье Вайана, и я поминаю их обоих, когда заказываю им заупокойную мессу.

В церковной канцелярии я занимаюсь тем же, чем и в свои семнадцать лет: веду счета, ищу и получаю субсидии для театральной труппы, слежу за графиком встреч нашего футбольного клуба с метким названием «Крист-Руа». Как и сорок лет назад, работы хватает.

Вечера я обычно посвящаю встречам с рекламодательницами, которых мне удается заинтересовать. Дело, как правило, не затягивается. Если эти девушки или дамы дали объявление в газете, значит, они на что-то надеялись. И я готов предоставить им это при условии, что мое обоняние не решит иначе: к дешевым запахам оно беспощадно. Мой нюх ищет чистую, безгрешную, родственную душу, и в этом ему нет равного. Благоухание Евы, ты наполняешь собою райский сад, и ангелы вдыхали тебя, сравнивая с ароматом плодов древа познания.

— Верите ли вы в реликвии? — спросил однажды месье Вайан аббата Нуарэ, когда снова приехал к нам на репетицию «Элоизы», нарушив свой обет не вмешиваться.

— В реликвии? Конечно же верю, — улыбаясь, ответил аббат. — И даже слишком. Но почему такой странный вопрос?

— Сегодня утром мне захотелось покататься, мы проехались по Швейцарии до Фрибурга, это город в готическом стиле и в стиле барокко, ах, там есть иезуитская церковь Святого Канизиуса, принадлежащая теперь коллежу, тоже основанному этим святым. Но не в этом дело. В церкви покоятся мощи святого: это чудовищно. Останки и череп в серебряной раке! Оцепенев, я почти четверть часа простоял перед этой мерзостью. И в то же время розовая церковь, розовый гипс, розовый мрамор, витые колонны, повсюду золото, это производит странное впечатление. Мне до сих пор не по себе. Я оглушен как боксер.

— Старый безбожник, вы же видите, что к вам взывает Господь!

— Ах, оставьте Бога в покое. Просто мне тошно от этой мрачной демонстрации. При чем здесь Бог?.. Это как ваш ужасный крест, терновый венец, гвозди, вся эта кровавая показуха!

— Показуха, если хотите, мой дорогой друг, но позвольте напомнить вам, что реликвии творят чудеса. Вам стоило быть настойчивее и попросить окрестить вас до полудня!

Потом речь зашла о запахах разложившихся, высохших или тщательно мумифицированных трупов, и поскольку месье Вайан негодовал по поводу их нестерпимых запахов, месье Нуарэ напомнил ему, что святые всегда хорошо пахнут. В этот момент юная особа, которая должна была играть Элоизу, вошла в комнату, и месье Вайан застыл, разинув рот и буравя видение ледяным взором.

— Позвольте представить вам Жанну Жоанно́, — любезно произнес аббат Нуарэ. — Жанна будет вашей Элоизой.

Месье Вайан стоял, не проронив ни слова, и мне показалось, что он дрожал всем телом, настолько у него были напряжены мускулы. Он стоял, изогнувшись и запрокинув назад голову, и поскольку он был невысокого роста, его глаза горели на уровне глаз Жанны Жоанно́, как два раскаленных угля, впившихся в юный изумленный взгляд.

— Ну, вот и познакомились, — прервал молчание аббат Нуарэ, почувствовавший, как и все мы, крайнюю неловкость сцены.

С этого момента я тоже стал смотреть на Жанну Жоанно́ другими глазами, настолько сильно я был уверен, что ее встреча с месье Вайаном закончится драмой. И не на театральной сцене.

Мадемуазель Жоанно́ была тоненькой брюнеткой с сияющими зелеными глазами, с тонким лицом и довольно длинным носом, который, казалось, подрагивал, улавливая окружавшие его волны запахов.

От Жанны исходил очень тонкий аромат, наверное, легкая испарина от волнения, шедшая от подмышек и узких, четко очерченных плеч. Не худая, но нервная, что еще больше выдавало сжигавший ее огонь.

Но что было особенно странно, что оставалось загадкой для большинства людей, которые встречались с ней в приходе, где она занималась различными делами, так это то, что у такой пылкой девушки не было ни любовника, ни жениха, ни близкого или дальнего поклонника, как будто чрезмерная красота, которой наградило ее небо, сразу же обескураживала желающих обольстить ее. Так в провинции и в горах остаются одинокими слишком красивые девушки, которым страшная молва слишком рано приписывает неприступность!

Надо думать, что в тот день Жанна Жоанно́ не показалась неприступной месье Вайану, холодно смотревшему на нее. Но между ними ничего не было. «Любовь, — писал мой учитель, — это то, что происходит между двумя любящими друг друга людьми». Следовательно, любви между Жанной Жоанно́ и месье Вайаном не было. Единственная их встреча, во время которой вспыхнуло что-то, одновременно похожее на вызов, признание и прощание, произошла в церковной канцелярии, в субботу после полудня в ноябре 1960 года, до репетиции «Элоизы».

В последующие дни Жанна не появлялась на репетициях. Потом ее соблазнил молодой человек, игравший Абеляра, красивый, довольно приземистый атлет, от которого пахло пастбищами; с грехом пополам она играла свою роль, чтобы предстать на генеральной репетиции перед четой Вайан. Затем все узнали, что она беременна от своего «жениха», гнома зеленых лугов, и они решили пожениться. Все эти обстоятельства: беременность героини, низкорослый жених, оглашение брака поневоле — придавали пьесе месье Вайана немного шутовской характер. Это не радовало ни автора, ни его старого друга епископа, ни, тем более, месье Нуарэ, на чьей постановке это отражалось. Вечером премьера завершилась полным провалом. Мы начали репетировать в ноябре, а премьера была намечена на 31 мая, праздник посещения Богородицей святой Елизаветы… Чета Вайан отсутствовала, даже не извинившись. Епископ был на заседании в Лионе, месье Нуарэ согнуло пополам воспаление седалищного нерва… Полный провал. Все знали (или полагали, что знают), что Жанну Жоанно́ ночью вызвали в Мейонна, хотя впоследствии это ничем не подтвердилось и она сама никогда об этом не говорила. Люди не раз видели (или считали, что видели) в довольно позднее время мощный темный автомобиль с широкими шинами, припаркованный на проселочной дороге за фермой родителей девушки, где она жила. Люди слышали (или, кажется, слышали), что Жанна была очень усталой, и видели (или, кажется, видели) следы побоев или розог на открытых частях ее тела. Вздор и клевета. На самом деле на Элоизу стремительно надвигалась ее свадьба, и перспектива жить с мужланом становилась для нее все более и более тягостной. Жанна, такая легкая и неприступная, Жанна — лед и пламень, Жанна в западне, которая сломит ее!

Я представляю себе следующую картину. На дороге за фермой стоит лимузин в одиннадцать лошадиных сил. Жанна знает, что ее родители спят; она выскальзывает из дома через черный ход и через луг выходит на проселочную дорогу. Они сразу же уезжают, подъезжают к лесу, Жанна голая на заднем сиденье, рот Жанны, легкий аромат Жанны — смесь умбры и меда, — заполнивший салон машины, куда через приоткрытое ветровое стекло струится прохладный воздух. Возможен и другой вариант: они едут минут пятнадцать, путь до Мейонна́ недолог, дома никого, Лизины нет, ее попросили уйти: исключительный раут. Жанна голая, а лучше: медленно раздевающаяся по приказу хозяина. Жанна открытая, Жанна стонущая, он не высек ее, не проник в нее, разве что языком или пальцами, затем он овладевает ею голой, Жанна еще более покорная, счастливая, распростертая, опустошенная.

Но я фантазирую. Да, мы все фантазировали. Негласное расследование епископа, в некотором роде частное и совершенно секретное (знали лишь те, кто имел доступ в кабинет месье Нуарэ), не касалось связи месье Вайана с мадемуазель Жанной Жоанно́, изучавшей налогообложение на РТТ[4], актрисой любительской труппы, игравшей в «Элоизе и Абеляре», пьесе вышеупомянутого Вайана.

Я представляю себе, как на рассвете она возвращается переулками, ее холодную постель, ее утро на главном почтамте. Я представляю себе ее угрызения совести и раскаяние. Ее одиночество и, наверное, ужас перед каменной стеной между ней и людьми. Никто не выяснял причину самоубийства мадемуазель Жоанно́ 20 июня 1961 года. «Разве можно объяснить самоубийство?» Глупость приносит свои плоды. Потом стали ворошить прошлое. «Свадьба была намечена!» А истинную причину никто не хотел видеть. Но кто видит сквозь пыль времен и придумывает другую историю?

На похоронах девушки собралось много народу. Ее смерть прервала репетиции «Элоизы», и публика, лишенная театра, вознаградила себя заупокойной службой. В переполненной церкви месье Нуарэ говорил мало, устав от приготовлений достойной панихиды по усопшей. В те годы отпущение грехов самоубийцам было не простым делом.

Жанна Жоанно́ повесилась.

Из всех возможных самоубийств повешение — самое скверное, потому что такой уход хуже любой смерти. Пуля в висок настигает не внушающего доверия противника. Искупает вину. Возвышает смерть. Огонь освящает его. Вода дает ему второе крещение. Но люди вешаются, потому что презирают себя за то, что опустились, стали отбросами общества.

Взгляд Дон Жуана или его раскаяние превратили ее в отбросы? Очарование ли, которое внушал месье Вайан, нарушило покой, в котором жила непорочная девушка до встречи с ним? Можно было бы попытаться внести ясность, вернуться к этим чарам, найти другие причины драмы, позорящей усопшую и автора… Но молва скоро стихла, потому что ничего — теперь-то это было известно и об этом говорили со смехом, — между ними ничего не было.

Перед смертью мадемуазель Жоанно́ распустила волосы. Когда ее нашли, ее тело было дряблым и желтым, плечи вывихнуты, глаза выпученные и мутные на уже разлагавшемся лице. Потом по поселку и по окрестностям еще долго ходили слухи об ужасном наказании этой грешной беременной девушки, которая разлагалась в петле.

В то время, когда я знал Жанну Жоанно́, я еще не обмазывал благовониями своих подружек, и только теперь я иногда мысленно представляю себе, как обмазываю ее соком и разбрызгиваю в ее постели-могиле миндальное молоко с ванилью на ее останки, на ее нетронутые волосы, прежде чем насладиться ее благоуханием. На картинах, которые я видел в Базеле и в Вене во время приходских экскурсий, черепа украшали венками цветов; я же приправляю скелет мадемуазель Жоанно́, затем носом, губами и языком до изнурения тружусь, стараясь уловить сквозь карамель и благовония ее подлинное, истинное, природное благоухание.

«Ибо для Бога мы Христово благоухание, — сказал аббат Нуарэ в своей проповеди, еще раз процитировав своего любимого апостола Павла: —…Одним запах смерти, другим запах жизни, дающий жизнь». Похоже, многие из собравшихся видели в Вайанах преступников, от которых веяло смертью. И напротив, в прихожанах и в женихе — тех, от кого веяло жизнью. Я знал, что это ничего не значит и что в тот день священник говорил о добре и зле как таковом, не имея в виду собравшихся и недавние обстоятельства, о которых уже ходили слухи. Девушка умерла, и ее благоухание должно было понравиться Господу, который призвал ее к себе в пленительный и абсолютный аромат легкого небесного свода. Да погрязнем отныне в своих миазмах! Только нам дано знать, хотим ли мы продолжать распространять зловоние и жить в нем словно свиньи, или же с Божьей помощью мы достигнем царствия другого благоухания, являющегося высшим благом.

К чему мне вспоминать в это утро, спустя сорок лет, эти слова, как будто время больше не существует или же оно сжалось до жалких следов в воздухе от дыма угасших свеч, от остывшего ладана, от пота, от страха и от прощальных слов и слез?

Панихида состоялась 24 июня, почти через месяц после премьеры «Элоизы», в ту пору, когда лето окутывает пышно цветущие горные луга благоухающим нимбом, похожим на невидимый купол стойкого аромата трав, повисшего над землей и горными склонами. На кладбище у одного мальчика из хора — он должен был размахивать кадилом — закружилась голова, и он чуть не упал в могилу прямо на гроб, который опускали в нее на ремнях. «Опять этот демон!» — раздался голос в толпе, не уточнив, о каком демоне идет речь, о том, который неусыпно следит за всем, что происходит на нашей грешной земле (но от него можно защититься, настолько явны его проявления), или о другом дьяволе, более скрытном и более злокозненном, чьи дела, чары и смертоносность проявляются за километры от нас и среди нас. «Опять этот демон!» — этот крик подвел итог печального дня, когда тяжелое тело Жанны, укрытое миллионом опаленных солнцем цветочных венчиков, медленно опускалось в черную землю, в черную жижу.

Было ли мне стыдно много лет спустя слизывать сливки с моих протеже и вылизывать их до самых нервов?

Меня мучили угрызения совести. Месье Вайан был человеком действия, предприимчивым и динамичным, а я, бездеятельный, как сама лень, только и знал, что упивался своими любовницами. В ранней юности он руководил блистательной группой поэтов, учредил журнал, способствовал выходу различных книг, сражался с оккупантами в движении Сопротивления, вступил в коммунистическую партию, в которой активно работал до самой смерти святоши Сталина. Он путешествовал по Азии, объездил всю Европу и участвовал в съемках фильмов. Один вопрос неотступно преследовал меня. Как так получилось, безжалостно спрашивал я себя, что я продолжаю оставаться таким инертным, малообразованным, непродуктивным, тогда как мой учитель каждую минуту являл собой полную противоположность? Не для того ли я выбрал себе учителя, чтобы предоставить ему действовать вместо себя, благодаря странному эффекту подмены его деятельной и решительной натурой моего жалкого тела?

Я не видел в себе ни шарма, ни таланта, ни образованности, кроме того, что я знал теперь из книг своего учителя, после знакомства с которыми я так полюбил его стиль, что почти не переносил другого чтения. Напрашивалось сравнение: рядом с месье Вайаном любые книги казались мне пошлыми, тусклыми, монотонными, а уж газетные статьи — просто сумбурными.

Поэтому морально я был перед ним в долгу. Следуя его примеру, если гостья мне нравилась, я не прибегал к уверткам, а прямо заявлял, какого типа наслаждения или волнения я ждал от нашей встречи. Столь многочисленные встречи могли бы помешать моей должности уполномоченного, но, слава богу, ничего не произошло, и беспощадность месье Вайана к буржуазии, к богачам и к нуворишам придавала мне решительность в делах, которые я вел для своего патрона. Месье Зюбер был человеком честным, откровенным со своими рабочими, решительным и великодушным. Человек старой закалки, сам рабочий в душе, он считал себя «отцом» рабочих своей фабрики. Ха-ха-ха! Патернализм и компания! Но в его случае припев неверен. Зюбер был прекрасным малым, впрочем, месье Вайан уважал его, а сын Зюбера пошел по стопам отца. Итак, полностью отдаваясь службе на фабрике и вознаграждая себя справедливым отдыхом между ног моих девочек, я мог считать себя на высоте того образа, который любил.

Но одна моя ошибка чуть не вызвала бурю, и я едва не последовал за своим учителем Вайаном, находящимся в аду, по мнению жителей Грима и области, вновь взбудораженных скандалом. И это через двадцать лет! На этот раз неприятность заключалась в том, что я стал причиной скандала и спокойная жизнь, которую я вел, оказалась под угрозой.

Насколько я помню, в Грима, рядом с центральной площадью находилась колбасно-мясная лавка Виллями. Это заведение пользовалось хорошей славой. Утром, днем и допоздна в канун праздников в магазине было полно народу, а его витрины отличались изобилием. В центре над грудами мяса и колбас, жаркого, сосисок, телячьих и свиных голов возвышалось пергаментное панно, на котором большими черными и красными буквами был старательно выведен девиз магазина:

Я подолгу стоял у витрины, рассматривая ее, так что помню все в мельчайших подробностях. Говяжье филе, рулька, пашинка, ножка, фарш, кострец и другие части, выставленные на тарелках и на блюдах с застывшими струйками крови; рубленое мясо или свиная шейка, ножки, головы, окорока, копченые отбивные, языки, разбросанные среди оливок на веточке, зеленые лимоны, петрушка, чабрец — целый благоухающий сад с различными запахами, которые я воображал у мяса, выставленного в сверкающей зеркальной витрине. Плоть и оливковая ветвь; каждый день, рассматривая витрину лавки Виллями, я впадал в зачарованность, близкую к той, что испытывал у алтаря. Как будто пурпур и зеленое золото Биллями преисполнялись памятью о божественном великолепии, и мясо с алтарем сливались в одном мощном притяжении.

У четы Биллями была красавица дочь, единственный ребенок, жемчужина, блиставшая в венце одного из самых крупных торговцев в Грима́. Виллями-отец, по имени Этьен, был бел лицом и румян, это шло деятельному мяснику, состоявшему на службе у прихожан. Ничего общего с обагренными кровью мужланами, которые валят скот и разделывают туши. Виллями-мать, урожденная Антуанетта Грийе, высокая красивая женщина, умело вела кассу в магазине и, не слишком это показывая, царила над мясником в фартуке и над тремя продавщицами в белых колпаках.

Но истинным чудом была дочь, появление которой среди мяса и пряностей ввергало меня, сорокалетнего человека, в конвульсивное состояние, доставлявшее огромное наслаждение. Подумать только, я старался как можно чаще проходить мимо мясной лавки, заходил и покупал разную мелочь и возвращался при первом удобном случае. Жюльенна Виллями часто появлялась у кассы после обеда; она заходила к матери, чтобы сообщить ей о своем возвращении из лицея или предупредить ее, что идет за покупками в местный магазин.

Это была высокая девушка с чуть печальным и задумчивым лицом, с явно проступавшей во всех ее жестах, словах, смехе чувственностью: Жюльенна Виллями была самим благоуханием, истинным ароматом, влажным, ноздреватым, сокровенным и, независимо от нее, настолько явным, что мне приходилось хвататься за мраморный уступ прилавка или за фамильную кассу мясной лавки, чтобы не упасть от шока. Вдыхая ее, поедая ее мелкими кусочками, проглатывая бережными глотками, я погружался в долину наслаждения.

Но, придя в себя, я насмехался над собой: как мне общаться с этой девушкой, по-видимому такой же неприступной, какой была Жанна Жоанно более двадцати лет назад во время первых репетиций «Элоизы»? Проступало странное сходство. Тот же стройный и гибкий стан, та же сдержанность, та же манера уходить в себя и сгорать изнутри скрытым пламенем, казавшимся мне и редким избранным розовым пожаром. В то время Элоизе-Жанне Жоанно́ было двадцать лет; по моим мрачным подсчетам, Жюльенне Биллями должно было быть около семнадцати лет в тот момент, когда я стал часто появляться в мясной лавке ее родителей.

Еще одно сходство: Жюльенна Виллями только что окончила лицей имени Жана Жореса, начала практику в РТТ и играла в театральной труппе, которой руководил последний преемник месье Нуарэ, молодой священник Марк Бийар. Итак, однажды вечером, когда я зашел в канцелярию приходской церкви по административным делам, я смутно слышал репетицию театральной труппы, проходившую в соседнем помещении на том же этаже, затем все ненадолго стихло, и в мою дверь постучали. Это была Жюльенна Виллями.

— Я ищу отца Бийара, я думала, он будет на репетиции… — Она с тревогой смотрела на меня. — Его нет ни в кабинете, ни в келье. Я немного волнуюсь…

— А это не может подождать до завтра?

— Нет. Это довольно срочно. Я хотела видеть отца Бийара, чтобы ему исповедаться.

— У вас так много грехов?

— Нет-нет, только один, — краснея, ответила девушка.

Ее смущение охватило и меня, блаженное и почти что нестерпимое смущение.

Я всегда старался быть мужественным и суровым, а тут превратился в слабовольного человека… Шли недели, а я бездействовал, сгорая от сладострастия. И чем больше проходило времени, тем больше я осознавал свою бесхарактерность, вспоминая о своем учителе. Месье Вайан никогда бы не пошел на поводу своего сладострастия, возбуждения, упорства и прочей чепухи, в которой я находил удовольствие. Я вспоминал его девиз: распутник просчитывает, целится и убивает. И дело сделано. Я же пребывал в экстазе и по сто раз попадал в ту же ловушку… Распутник действует, он не мечтает о наслаждении, о любви, о нежности, он соблазняет и требует грехопадения. Как же я был далек от этой схемы! Месье Вайан от души посмеялся бы надо мной, видя мое оцепенение.

Я провел много дней в подвешенном состоянии, думая об исповеди юной девушки. Ничего не предпринимая, я мечтал, фантазировал, без конца представляя себе картину, как палец скользит и проникает в щелочку, где все ароматы Аравии сливаются в симфонию едкого меда и принесенных волной водорослей. Если меня спросят, при чем здесь Аравия среди этих гор, похожих на взбитые сливки, то я скажу, что еще более далекий, пустынный аромат подспудно будит мою фантазию, как шум хребтов Юры, сотрясаемых синеватым вечерним ветром, наводит на мысль о ветре в дюнах под свинцовым небом пророка. Таковы были мечты сумасшедшего, в которых не было ни любви к Богу или какому-либо земному властелину, ни осознания того, что он смешон, которое сразило бы его на месте, если бы он только открыл глаза.

Спустя двадцать лет мощная аура месье Вайана ничуть не ослабла. Равно как и аббата Нуарэ и память о его доброте. И еще меньше — господа Бога, хотя со временем у меня составилось о Нем более расплывчатое представление, которое позволяло мне лениться, ловчить и копаться в моих любимых запахах, не прячась от Него. Более того, я знал, что Он одобряет мое гурманство, мое любопытство, поскольку допускает, чтобы меня вела градация испарений и я учился их распознавать, от смрада греха до прозрачности правоверных. Интересно, чем пахло от Жюльенны Биллями и какой запах она действительно источала? До сих пор у меня почти не было случая узнать это, лишь иногда, в нескольких шагах от нее, я улавливал кое-какие флюиды, исходившие от нее при стремительном появлении в мясной лавке. В вечер с отложенной исповедью, после появления девушки в комнате, где я работал, я уловил более серьезную, боюсь сказать, более преступную нотку или тембр в том, что витало в воздухе вместо обычного запаха Жюльенны. Затхлый запах односпальной кровати? Запах пота, смешавшийся с удивительным запахом морских водорослей? Или же я вбил себе это в голову, и ее запах был просто запахом девчонки после активного дня, так что повода, чтобы влюбиться, не было, просто передо мной была юная особа, которая спешила исповедаться, чтобы исполнить свой долг до завтрашней мессы, а все остальное просто фантазии.

Возможно, в очевидном запахе я искал секреты ее кожи и тела, думая, что различаю их в воздухе, когда Жюльенна Виллями проходит мимо, и старался заглушить в себе запах крови и мяса, присутствующий во всякой мясной лавке и пропитавший мясников и членов их семей? Как если бы я испытывал сильное отвращение к запаху крови скота, чтобы согласиться узнать его в испарениях Жюльенны. Или же боялся другой крови, эстафету которой они принимают, истинной, единственной, крови убийства, жертвоприношения, из которой Бог Авраама и Голгофы не делает тайны.

Мария Елена Руиз — особа, которая исчезла из моего рассказа, где она занимала большое место; юная гостья Мейонна́ с раздвинутыми ногами, благоухающая, ванильная. Как только ее родители и брат вернулись в Испанию, она уехала из Грима в Лион и очень рано вышла замуж, а затем, расставшись с мужем, вновь вышла замуж в Париже, но после каждого развода возвращалась в город, где ей принадлежал модный бутик. Этот бутик пользовался дурной репутацией. Поговаривали, что это дом свиданий. Было проведено несколько расследований и обысков… Я избегал Марии Елены, опасаясь не сплетен, а слишком сильного волнения, которое испытывал при встрече с ней; кроме того, я боялся, что она случайно напомнит мне о клевете, которую возвели на чету Вайан после смерти Жанны Жоанно́.

Каково же было мое удивление, когда, выйдя из церкви, после мессы, во время которой отец Бийар сообщил о возобновлении спектакля «Элоиза и Абеляр», «блестящей пьесы нашего друга Роже́ Вайана в новой постановке приходской театральной труппы», я столкнулся с Марией Еленой, которая ждала меня в переулке около моего дома.

— Надо же, господин уполномоченный!

Она достаточно близко подошла ко мне, чтобы ее запах разом окатил меня медовым ароматом.

— Я смотрела на тебя во время мессы, — смеясь, продолжала она. — Но ты глаз не сводил с дочки мясника!

Она не изменилась, все то же благоухание и аромат, приятный запах волос, пахучий зверь, блестящий от мелких капелек пряного пота, душ ничего не смывает, ни тени, ни свежести того места, откуда он исходит, не помогает и свежий ветерок, дующий в проулке. Мария Елена стояла передо мной с раскрытым ртом и с раскрытой киской, охваченная звериным желанием. Желанием дщери Божьей.

— Ты ни разу не зашел в мой бутик!

Я не отвечал. Она не сердилась. Она ни в чем меня не упрекала. Я вдыхал ее.

— Ты ни разу мне не позвонил!

Я все молчал. Что тут скажешь? От ее запаха у меня перехватило дыхание. Мощные волны ароматов сахарного тростника, ятрышника, морского берега сливок и пастбища. Под мышками, когда я подходил ближе, чтобы слышать ее, цветы гвоздики едва перекрывали теплый пот. У шеи воздух поднимался от груди из расстегнутого лифчика, смешиваясь с запахом изо рта.

Ее запах вызвал в моей памяти видение Мейонна́, и я вспомнил об экзерсисах месье Вайана. Запах Мейонна́. Чистый и сухой запах месье Вайана. Неистовый язык его жены, кислый и скверный запах этой женщины, которая заставляла повиноваться Марию Елену и лионок, отдавая приказы по-итальянски. Должно быть, у меня был совершенно отсутствующий вид, потому что Мария Елена сказала:

— Ты грезишь. Ты все такой же. Хочешь меня понюхать, поросенок? Насытиться запахом, как и раньше?

И она расхохоталась, как дьявол. Она смеялась в облаке своего опьяняющего, горячего запаха. Что бы она мне после этого ни предложила, я знал, что у меня не будет ни сил, ни желания противиться ей.

Она завлекла меня в свой бутик. Я прекрасно осознаю смысл этого глагола.

Я сказал «завлекла», так вовлекают во грех, в смерть. Это через две улицы от моей. Витрина ломится от лосин, трусиков, бюстгальтеров, поясов для подвязок и от фотографий голых или едва одетых девочек. Магазин называется «Счастливое мгновение».

Продолжая смеяться, она открыла дверь и втолкнула меня внутрь, как будто я отказывался войти. Я не отказывался входить, но мне нужна была ловушка, запах, привкус во рту. Как прежде на чердаке. Возбужденная в сломанном кресле. Как в Мейонна́. Как здесь, в дальней комнате магазина, забитой корсетами, пластмассовыми совершенно голыми грудастыми манекенами с розовыми сосками и в трико, облегающих лобок и место между ног. На красных стенах и у входа в примерочную кабину висят небольшие картины, на которых голые женщины ласкают друг друга, одна из них сосет между ног свою служанку, млеющую на софе. На картинке белая собачка лижет девушку. Есть серия очень детальных фотографий, снятых на близком расстоянии. В воздухе пахнет амброй, это ароматизированная свеча в виде колонны с торсом девушки, которую Мария Елена зажгла, как только мы вошли; ее аромат заполнил все тесное помещение. Закрытые окна. Закрытые ставни. Рядом со шторами кресло. И в этом кресле моя голая хозяйка, еще более раздетая, чем мои визитерши; мадемуазель Мария Елена Руиз как прежде, да, как прежде раздвигает ноги, расслабляет ляжки, двумя пальцами раскрывает вагину, розовый и темный плод с блестящей щелочкой под бритым лобком.

— Пей, ешь! — повторила Мария Елена несколько раз, или я придумал это в своих мечтах, — пей, насыщайся, вдыхай меня, как раньше и как это делали в Мейонна́, ты помнишь Вайанов, Лизину, я это не забыла.

Такое нарочно не придумаешь. И после того как я ее попробовал:

— Мы тоже ее высечем. Мы будем сосать ее вдвоем.

— Но кого, Мария? О ком ты говоришь?

— Да о твоей пассии, развратник. О твоей недотроге из мясной лавки.

Гнусный план созрел в голове корсетницы. Или в ее благоухающей вагине. В янтарном, ванильном лоне. В долине смерти. Корсетница, продавщица трусиков и ночная авантюристка умеет завлекать заманчивыми образами в полумраке, наполненном ароматами; со временем она отточила свое искусство, возможно, эта милая, истекающая от возбуждения испанка, шлюха, торгующая ажурными трусиками и трико с разрезами, и есть истинная наследница Вайанов.

— Твою святую нетрудно будет заманить в бутик, она уже останавливалась перед моей витриной и пускала слюнки. Эта маленькая форель клюнет на крючок.

— Но как заставить ее войти? Заставить что-нибудь купить?

— Не волнуйся. Надо польстить ее кокетству, сказать ей, что мне нужна манекенщица только на один раз, что у нее идеальный размер, поверь, она клюнет. В худшем случае я прокручу это с ее театром, можно придумать дефиле модной интимной одежды или лихую распродажу для первого спектакля. Между нами, эта премьера «Элоизы» как нельзя кстати.

— А если она не клюнет? Если откажется позировать?

— Она придет. Достаточно будет сказать ей, что она мне просто необходима.

Через три дня Мария Елена мне позвонила:

— Форель клюнула! Дочка мясника, святая Биллями, взяла приманку. Она на крючке. И поверь мне, я ее не упущу.

Как эта шлюха-корсетница могла забыть, что от наслаждений в Мейонна́ веяло смертью? Вайан мертв. Его итальянская сутенерша, сводня и поставщица девочек тоже мертва. Покончила с собой и беременная Жанна Жоанно́ назло своему пентюху. Мертв дом, во всяком случае, в смысле того, что там происходило. Мертв Сталин, мертва партия, сгинул и Советский Союз, кануло в Лету счастливое будущее. Как поется в песне, дух, который шел от Мейонна́, был запахом бойни. Зловонием греха. Тухлятиной, плесенью, разложением, жалкими останками, отбросами, что кидают собакам.

Постарайтесь вспомнить об этих мерзостях, моя юная подруга. Потрудитесь представить себе веревку, в которой дергалась, а потом повисла Жанна Жоанно́. Взгляните на волдыри на коже, на исполосованную грудь девушек из Лиона или вспомните себя, исхлестанную кнутом или крапивой. Что? Вам нравилось? Я слышу, как вы смеетесь, продавщица трусиков. Это придает пикантность вещам. Остроту скуке. Аромат блюдам. Ах, позвольте же мне есть то, что мне нравится и что мне подходит.

Я научился не бояться ни смерти с ее пресным запахом увядания, ни баланды под надгробной плитой, ни едкого клейкого дыма, исходящего от мозговых костей и от жаркого, загубленного в кремационных печах. Я научился не бояться, потому что Бог меня любит и я мало грешу. Но с тех пор как я вновь некстати встретил тебя, жалкая лавочница, ты можешь гордиться собой: я боюсь.

Миро, нард, редкие и привычные эфирные масла, — я искал в лоне девушек их и другие следы, знаки, доказательства, примеси запахов в другом запахе, в испарившейся или теплой моче, в двусмысленных местах, в постелях, пропитанных потом и другими следами любовных утех, свиданий наедине, страсти, слюны и удивленного ликования.

Все глиняные кувшины, флаконы с мускусом, кубки волхвов в щелочке бойкой девицы, Марии Елены Руиз, испанки, уроженки Куэнки, из Кастильи Ламанчской, проживающей ныне в Грима, в департаменте Эн, торговки нижним женским бельем. Женщине легкого поведения — мед, амбра, еловый сок. Бесстыдной — сладкий сандал. Шлюхе — сок черники. А за сливками обращайтесь в «Счастливое мгновение» на улице Перемирия, в дом № 6, в Грима. Заходите, дамы и барышни, здесь место для гурманов, здесь пахнет ванилью и слизью от тел, секретом вагин и отвратительной спермой от ревностных ртов. Ночью и слюной. Заходите, дамы. Неизвестно, в каком состоянии вы отсюда выйдете, но вас обязательно обслужат.

В «Счастливом мгновении» за бутиком было три комнаты с кроватями, ванная комната, уборные, — квартира, превращенная в клоаку, как отметили инспектора во время последнего расследования, вызвавшего недоумение хозяйки. Так назвали ее в докладе, хозяйка — учтивое обращение для владелицы дома свиданий, борделя под носом у полиции, нарушавшего благопристойность столицы департамента.

В одной комнате были наручники и прочие принудительные орудия, много говорившие о занятиях вышеупомянутой хозяйки.

Там также стоял стеклянный шкаф с разными сосудами, многочисленными флаконами, тонкими вазами, маленькими коробочками с этикетками эфирных масел и несуразных для этого места духов, часто с растительными или животными ароматами, которые вызвали у одних инспекторов презрительный смех, а у других, по их словам, тошноту.

— У меня для тебя сюрприз, — сказала мне Мария Елена, когда я в первый раз пришел к ней в бутик.

Это было ночью, я пошел к ней очень поздно и был уверен, что никого не встречу на столь коротком пути.

— Сюрприз и даже два. Но начнем с первого. Воспоминание об «Элоизе»!

И она достала из выдвижного ящика фотографию Роже́ Вайана, спокойного и улыбающегося, что для него было редкостью, вместе с Элизабет-Лизиной и со всей театральной труппой. Среди этой группы были аббат Нуарэ в сутане, мальчик, игравший роль каноника Фюльбера, помнится, его звали Жаки Кулонж, аптекарь, а также Мария Елена и я в блузе художника, потому что мы расписывали декорации. В центре Жанна Жоанно́, которую поддерживает рукой за бедро аббат Нуарэ, наш режиссер-постановщик. И чуть сзади стоящий в глубине бедный Абеляр, жених-деревенщина, отец утробного плода, «повесившегося» вместе с Жанной. Повесившиеся, так сказали о них люди в то время.

Поразительно жизненная фотография, несмотря на свой возраст. Немного темная, благодаря чему лица обрели рельефность, как будто смерть уже наложила свою печать на некоторых из них. Кость, глазные впадины под замшелой плотью. Что пугает и что притягивает в старых фотографиях? На них невинная, безоблачная, возможно, веселая жизнь, а теперь царит небытие, угрожает забвение, и вас охватывает чувство глубокого сожаления за фотографию и за ее тени. Роже, Элизабет, Жанна, ее ребенок, аббат Нуарэ, галерея призраков, живых мертвецов, снятых в прекрасный, безмятежный момент всеобщего согласия.

— Смотри, — сказала Мария Елена, — у меня есть еще одна фотография Роже. Он увеличил ее специально для меня.

И она достала из того же ящика прекрасный портрет Роже́: угрюмый и надменный, с ледяными глазами, с носом сарыча, со слегка сдерживаемой, вызывающей, гордой от своей добычи улыбкой на удивительно мясистых для тонкого лица губах.

— Эту он подарил только мне. — И мечтательно повторила: — Только мне.

Она перевернула фотографию и прочла мне автограф. Почерк Роже Вайана — убористый, нарочитый: Милой благоухающей испанке, Роже, Мейонна, октябрь 1960.

— А второй сюрприз? — глупо спросил я.

Я был слишком потрясен, чтобы комментировать то, что я чувствую.

— Второй сюрприз? Смотри сюда.

Открыв маленьким ключиком сумку, напоминавшую кожаную папку, она достала еще одну фотографию, цветную; когда я ее увидел, мне пришлось взять себя в руки, чтобы не закричать.

Сцена снята за бутиком, в одной из комнат, которые она показала мне, когда я пришел. На огромной кровати, накрытой розовым покрывалом, расставив ноги, лежит совершенно голая Жюльенна Виллями; ее лодыжки и запястья закреплены кожаными браслетами, не позволяя ей двигаться.

— Вот она, твоя дорогая хозяйка мясной лавки! Хорошенько посмотри на нее, пока я не убрала ее в компрометирующее ее досье.

— Но… Как же она пришла? Ты ведь даже не знала ее…

— Я же сказала тебе, что заманю ее. И на это потребовалось не много времени. Хороший план. Я дала ей померить белье под предлогом этого дефиле, единственного, дневной аттракцион, она тут же согласилась. Знаешь, во время примерки ты касаешься, мимоходом ласкаешь ее, скажем, что она… полна энтузиазма.

— А браслеты? И поза на кровати?

— Я сказала ей, что это игра. Что она будет позировать для смелой фотографии, только один раз, для меня и для нее, ради смеха. Чтобы доказать самим себе, что то, что делают специалисты, не такое уж хитрое дело.

— И она согласилась.

— Мало того что согласилась, она очень старалась, если ты это хочешь знать. Я бы сказала, что она хотела еще. Я дала ей возможность немного подождать, чтобы заманить ее, чтобы она вернулась. Уверена, что теперь она у меня в руках. И мне не придется упрашивать ее вернуться. А пока что я скажу тебе, что у нее очень красивая задница. И очень вкусная. Впрочем, сам увидишь.

— Ты с ума сошла! Это ужасно. Ты подумала, чем мы рискуем?..

— Мы ничем не рискуем. Она совершеннолетняя. И я ее не заставляла.

Вернувшись домой, вместо того чтобы проспать до утра оставшиеся несколько часов, я вспоминал фотографию театральной труппы и лицо месье Вайана, всплывшего, как призрак, из небытия. Но меня главным образом смущало то, что все эти долгие годы ассоциировалось у меня с образом мертвого Роже́ Вайана, остававшегося для меня живым примером. И я вдруг понял, что, наверное, любил только память о нем. В то время как он возник, поистине живой и опасный как никогда, в кознях Марии Елены и ловушках ее бутика!

Было ясно, что хозяйка бутика — сумасшедшая. Не психически больная, не асоциальная! Для этого она была слишком хитрой. Но у нее была страстная тяга к возмутительным поступкам. Помешана на приводящих в отчаяние удовольствиях с насилием, спазмами и всхлипами.

По-своему сообразительная и жестокая, она последовала примеру Роже и, особенно, Лизины в своем притоне, замаскированном под фривольный бутик «Счастливый момент». Я был там и видел. И вдыхал аромат безумия, волнами исходивший от нее. И когда она резко двигалась и смеялась, запрокинувшись на спину, я чувствовал сквозь ее сладкий аромат более тонкий флюид, настойчивый, слабый и мерзкий душок — запах смерти. Это была плохая новость, и я был ее молчаливым сообщником: Мария Елена Руиз пахла смертью и предвещала ее.

Были ли фотографии, которые она мне показала, знамением? Глядя на них, я испытал тревогу. Мертвый Вайан был моим учителем, моим хранителем все эти двадцать лет, а теперь Вайан вместе со своей супругой воплотился в проделках этой девицы.

Зачем я снова пошел к ней?

Почему после первого ее звонка я, как нетерпеливый больной, ждал момента, когда опустеет улица Перемирия, чтобы пробраться к ее бутику по безлюдным улицам, бесшумно толкнуть решетчатую дверь и проникнуть наконец в логово жалкой носительницы смерти?

Мария Елена открыла дверь. Как я уже говорил, было поздно. Тишина внутри и снаружи. Я сразу же почувствовал очень тяжелый запах, стоявший там, и сквозь него привкус раны и порезов, и заметил, что хозяйка расстроена.

— У меня неприятность, — сказала она. — Только не нервничай. Это несчастный случай.

— Несчастный случай? Но, Мария…

— Помоги мне и помолчи. Но сначала я все тебе объясню.

Что бы там ни было, я ничего не хотел слышать. Омерзительный запах судорожно сдавил мне горло, мешая дышать, и в то же время тошнотворный запах грязной постели с окровавленными простынями слегка щекотал мне губы. Может быть, я преувеличиваю? Надо было выбраться из ловушки. Бежать. Бежать от этих розовых стен, от этого смрада, от дергающегося лица хозяйки, нервничавшей из-за моего недомогания. Она взяла меня за руку и прижалась ко мне, просунув свои ноги между моими… Подозрительный запах постели, еще не зарытой могилы. Лучше бы я почувствовал к тебе омерзение, двусмысленный, затхлый запах, вырвался бы из твоих объятий, вышел за дверь на свежий воздух и восстановил дыхание, извергнув тебя!

Мария Елена знала о своей непристойной власти. Ее рука быстро скользнула под мою одежду, поднялась к плечам, спустилась к животу; она прижалась ко мне бедром. Схватив мой член, стиснула его во рту и начала терзать его губами и ловким и сильным языком. Я был в плену. Боже правый, я извергаюсь! И, извергая свое семя ей в рот, я тем самым заключаю с ней постыдный, принудительный договор, о котором я должен забыть и бежать!

— Тебе не удастся улизнуть, голубчик, — ухмыльнувшись, сказала Мария Елена, которая все поняла. Она уловила мою мысль о бегстве. — Ну нет, дорогой господин уполномоченный, ты тоже в этом замешан. Так смотри. Полюбуйся. Теперь ты не сможешь сказать, что ничего не знал, когда полиция будет тебя допрашивать.

Она выпустила меня, слегка освежила лицо пудрой с приторным запахом; зная, что еще может сбить меня с толку, она притянула меня к себе и стала лизать мне лицо.

— А ты не изменился, приятель. Ну, иди, посмотри, что осталось от твоей красавицы из мясной лавки.

И она резко распахнула дверь в комнату, расположенную за бутиком, и втолкнула меня туда, прямо к кровати, на которой я сначала ничего не заметил. Но запах говорил сам за себя. Запах крови. Потом она зажгла прожектор. Сильный свет: на простынях, на подушке, повсюду следы, коричневые и красные пятна, поперечные отметины на белых простынях, как на теле высеченной девушки. Тяжкое телесное наказание. Здесь долго истязали, много кричали, молили о пощаде. Здесь стоял запах измученной плоти и скотобойни перед приходом уборщиц.

У меня остановилось дыхание. В носу жгло, боль поднялась в виски, в голову, я пошатнулся.

— А Жюльенна? Что ты с ней сделала?

— Ей удалось бежать. Успокойся, она не умрет. Всего несколько царапин. Сейчас она, наверное, уже спит в своей целомудренной постельке.

Головная боль усилилась. Сейчас я упаду. Гнусный затхлый запах в комнате. В то же время я почувствовал гнилостный запах пота, пропитавшего мою одежду, он сжимал мне нос. Словно путь святого сквозь все миазмы до самого последнего запаха!

На следующий день мне нужен был воздух, и я поднялся на вершины Ревермона, где мы когда-то бродили с Роже́. Уже по-осеннему холодные склоны, покрасневшие леса, труднопроходимые тропы, на которых гуляет горный ветер, продувая насквозь тело и голову. Чувствуется свежий и терпкий запах смолы от дров и запах известняка от очага, который готовы развести в любую минуту. Когда я поднялся на вершину горного хребта, надо мной кружил коршун. Посланец Вайанов? Птица не улетала, казалось, что она меня выследила и хотела передать мне свое послание… Пронзительный крик, раздавшийся несколько раз в холодном голубом небе. Крик, бесследно разорвавший лазурное октябрьское небо. Долгая тишина. Затем птица парит, планирует, еще раз свистит, смеется, издевается высоко в ледяном небе, вдали от скудного аромата склонов!

Днем, спустя несколько часов, я вспомнил об этом утре с чистым ароматом, с ощущением невесомости, со струящейся красной листвой на фоне голубого неба. Я спустился на равнину по пологим ступеням, и передо мной открылся прекрасный вид, легкий, золотистый, на фоне которого тянулись вверх струйки дыма от костров путевых обходчиков или дровосеков, и я представлял себе запах их костров среди травы и деревьев.

Мне все больше и больше нужны эти отступления, чтобы перевести дыхание. Полицейское расследование в маленьком городе всегда вызывает страшное волнение. Родители Биллями подали в суд. Следы побоев и раны, насилие, отягчающие обстоятельства. Случай с Жюльенной Биллями, которой минуло семнадцать лет, не подпадал под обвинение в похищении детей. Против Марии Елены Руиз, владелицы бутика, в котором произошло преступление, было начато следствие. Меня несколько раз допрашивал судья. Не слишком большой ущерб. Жюльенна Виллями? Мы были едва знакомы. Виделись в мясной лавке. Мария Елена Руиз? Старая знакомая, прихожанка. Раны, нанесенные кнутом? Я в этом не участвовал. Даже не был свидетелем. С удивлением узнал об этом после трагедии. Мне задали несколько вопросов о бесконечном хождении ко мне поздно вечером и по ночам разных дам и барышень и о сомнительном объявлении, но это уже другая история. Частная, затворническая жизнь не имеет ничего общего с расследованием. Я должен принять меры предосторожности? И быть в распоряжении судьи? Само собой разумеется. Это в порядке вещей. Во всяком случае, запах в кабинете этого судьи невыносимо пресный: невыразительный затхлый запах плесени и пресной слюны. Впрочем, все здание полиции пахнет плесенью, рутиной, самодовольной трусостью. Опасность грозит мне не отсюда. Давайте безмятежно наблюдать за тлением тел, за разрушением города, за разложением мяса в лавке Виллями с уже позеленевшими кровавыми прожилками, за тем, как рухнут тела хозяйки и ее дочери, как осунутся прекрасные клиентки под натиском желанной язвы. Посмотрим на разрушение телесной пышности. Да сгинут довольство и тщеславие. Пусть самые прекрасные тела растают в вязкой пустоте, пусть прекрасные груди одряхлеют и обвиснут, как обветренные сосиски, выставленные на прилавках некоторых мясных лавок; пусть надменные животы изрыгают, а другие животы пухнут. Пусть вагины, исполненные изысканных и сокровенных ароматов, зияют, как зловонные ямы. Пусть сок вагин истекает, как гнилостный гной в морге.

Вот о чем я мечтал и что грустно и озлобленно говорил себе, сидя в маленьком городе, парализованном скандалом и клеветой. Вот какой грязью и мерзостью я дышал вместо того, чтобы вдыхать изысканные ароматы гладких изгибов и елейных дырочек моих рекламодательниц. Так как мне пришлось порвать с галантными объявлениями и ответами, с невинной спекуляцией человеческой миррой, фимиамом подмышек и ртов, амброзией сжимаемой в объятиях груди, пряностями ложбин, пахнущих шербетом от возбуждения, с бедрами, лоснящимися от мяты, с молочными ногами между моих ног. И в ожидании я смотрю, как загнивает город. Следствие продвигается быстро, в лавочках судачат все громче, пресса подогревает пыл, порча распространяется: дорогие рекламодательницы, скоро мы снова увидимся.

Чем же стала на этих развалинах память о Роже́ Вайане и что говорит его призрак, витающий над городом?

Он говорит, что я не прав, зря вообразил себя судьей, он говорит, что зло таится в этом несчастном маленьком городе и что на нет и суда нет, поэтому важно только удовольствие, которое побеждает. Он говорит, что я должен интересоваться удовольствием, а не рассматривать руины. Он говорит, что рекламодательницы — бездонные кувшины наслаждения, и добавляет, что Жюльенна Виллями не пострадала и даже не больна, что ее родители ведут себя как подозрительные сутяги, и когда настанет время, более спокойное, безмятежное, они заплатят за свое высокомерие собственников. Он говорит, что Мария Елена Руиз — лакомый кусочек, которого я не должен себя лишать. Он напоминает, что этот лакомый кусочек был открыт лично им и Лизиной и что было бы грустно, было бы очень жаль, если бы я уступил столь лакомый кусочек кому-то еще. «Помни, мой дорогой мальчик, что откладывать нельзя. Упущенное удовольствие — потерянное удовольствие. Разве я мало тебе это говорил?» Я слышу смех Роже, его безапелляционные приказы, его резкий голос, я вижу его хладнокровный и добрый взгляд, я вдыхаю его теплый, сухой запах, который вновь придает мне силы.

Описывая в преклонном возрасте некоторые моменты своей жизни, я заметил, что мог бы охарактеризовать их: как мы отдаляемся от Бога. Напрасно я не сделал этого.

Должен также заметить, что после смерти месье Вайана понемногу, из-за постепенных изменений и почти незаметных для меня самого сдвигов, мой первоначальный пыл к Богу и его влияние на меня ослабли из-за всплесков благоговения перед памятью Роже, несмотря на мою лень. Что же касается Бога, веры и всего, что связано с Церковью, то со временем у меня выработалась некоторая «практическая мораль», когда я цитировал того, кого просто называл своим учителем, мораль, благодаря которой я мгновенно обретал душевное спокойствие и облегчение от чувства собственного несовершенства.

Значит ли это, что я утратил Бога? Я ощущал его иначе. Мир, первоначально обращенный к нему, к его бесконечному благоуханию, разросся и рассыпался на множество всевозможных встреч, которые привлекали мое обоняние чувственной силой, преисполненной ароматов и земных запахов, прекрасные носительницы которых независимо от возраста мгновенно действовали на меня.

Потом я постарел. И по мере того как я старел, мое ощущение Бога становилось все более расплывчатым и окончательным. Ясный образ, который я видел в детстве, превратился в облако Бога, плотное, порой почти твердое; в туманность Бога, светящуюся, непостижимую для ума и пригодную для бытия, мне больше не нужно было ее придумывать, изобретать, воображать, она говорила без слов, без порядка и логики, странное ощущение, но Бог был там.

Это состояние продолжалось до сегодняшнего дня, и я состарился, я стар. И чем больше проходило и проходит времени, тем более я счастлив и благодарен, тем больше я люблю и чувствую в себе неясного и совершенного Бога. Какое мне дело до моего несовершенства, если совершенный — во мне? В чем будет моя вина, если я совершу что-то, противное абсолюту, когда этот абсолют во мне? Мне приятно сознавать, что во мне нет ничего дурного, ничего греховного и гибельного, если в моих костях, в моем сердце и в моей коже есть эта трансцендентность, не затронутая образом тех, кто искупил свои грехи. Я — ничтожный, я — скрытный носитель лучезарной тайны!

Кстати, о тайне: я не стану называть ее мирской, если она приведет меня в самое сердце храма. In fanum, in fano[5], в тот момент, когда я страстно жажду последнего миропомазания, нежного жара, изысканной росы с церковной потрескавшейся просфоры. Круглая влажная манна, божественная тайна твоей ночи, лощеная овечка для ягненка, который сосет тебя и стонет от счастья!

Так даже в старости я вкушаю молоко правоверных. Так каждый день, который мне дарует Господь, и часто каждую последующую ночь, я с нежностью открываю нежный и теплый плод с пушком, прохладную шпалеру под сенью, утопающей в ароматах лона. Там царство теней для моего старого зондирующего рта. Там пахнет народом, плотью, мочевым пузырем, свежей шелковистой весенней травой. Работа языка священна для того, кто хочет испытать истинный экстаз. Язык усерден и старателен. Работа пальцев идет на пользу тому, кто хочет доставить удовольствие любимому телу. И вертикальная имитация: работа ноздрей приятна для того, кто хочет понравиться Всевышнему приношений, любителю нежной плоти телок, раскаленной, как угли.

Если говорить, как мы отдаляемся от Господа, то сказано будет мало и недостаточно. Некоторые, пытаясь приблизиться к Богу, пускаются на подвиги, совершают благие дела, самоотверженные поступки. Я бы тоже мог так поступать, но вижу в этом только спесь и суету. Мне кажется, что даже самый праведный и бескорыстный поступок является показным, если он не исходит от чистого сердца. Если в поисках Бога он не доходит до самой ничтожной и скрытой складочки, до самого отдаленного и укромного тайника человека, предоставленного или отданного мне, сыну Божьему, в котором я должен расшифровать, разыскать и извлечь Бога, как рыло зверя находит душистый боб, трюфель или изысканный мерцательный корень, как вену или нерв, твердый молодой и свежий побег в теплом укромном уголке глубоко под землей.

Там Бог достижим, я знал, я чувствовал это, поскольку запах всегда играл большую роль в моих поисках. Если при новой встрече запах не предвещал Бога, то я тут же останавливался. И напротив, если запах казался мне изысканным, священным или посланником абсолюта, то я усердно, ревностно продолжал свои поиски, которые приближали меня к Совершенству. Я искал воодушевляющий аромат: божественный аромат. Не удивительно ли, что я нашел его в самом низу, ниже пояса, в самой постыдной и греховной части женщин?

При этом у меня было чувство, что я смиренно следую обету бедности, который дал себе с годами. Не иметь ничего, кроме самого необходимого для скромной жизни, без прикрас, без всяких мирских обязанностей. Сколько раз я повторял себе притчу о богатом молодом человеке, чтобы убедиться, что я на истинном пути перед лицом смерти и перед Богом! Иисус сказал ему: «Если ты хочешь стать праведным, продай все, что у тебя есть, раздай деньги бедным, и ты обретешь царствие небесное».

Разница между евангельским мальчиком и мной в том, что для меня награда не на небесах, а в некоей природной впадинке. Мне все равно, что я беден и гол, раз мои овцы щедро одаривают меня!

Я роздал свое имущество прихожанам, оставив себе только деньги на оплату жилья, налогов и на пропитание. Моим гостьям нравится мое обхождение, и они ждут от меня только удовольствия. В перерывах между их визитами я предаюсь воспоминаниям и мечтам. Мне вспомнилась банальная фраза месье Вайана: «Случайные связи опасны». Опасность от излишества, от грехопадения, от одиночества, и я спрашиваю себя, чему из них я подвержен, если только и делаю, что купаюсь в возрастающем благоухании своих партнерш. Этот аромат остается со мной повсюду, куда я иду, — на улице, в магазине, в театре, в церкви. И повсюду еще не выветрившийся запах от недавней встречи притягивает ко мне какую-нибудь новую гостью, ненасытность и энтузиазм которой вскоре вознаграждают меня обильными соками. Так заряжалась батарейка, не пустовала западня, — своего рода автоматическая подпитка, от которой я получал большое удовольствие.

Так я вышел на пенсию, и в 2004 году мне исполнился шестьдесят один год. Моему учителю, когда он умер, было на три года меньше. Не то чтобы мой возраст тяготил меня и я хотел бы немедленно с собой покончить! Но я не видел необходимости жить, утратив разум. Я знал, что мой собственный запах не улучшался пропорционально продолжительности моей жизни. Поэтому я стал жить в ожидании смерти.

Это быстрый процесс. Утром вы просыпаетесь и обнаруживаете, что у вас пропал аппетит, вы машинально что-то делаете, как девочка, у которой, когда я был маленьким, по небрежности сползал чулок. Вы едите позже, чем обычно, и с трудом заканчиваете блюдо. Мало спите и, ложась спать, боитесь бессонницы. Отсюда усталость. Но вам хочется хорошо пахнуть, как известная модель. И даже лучше, как избранные… И запах появляется. Единственно желанный запах! Это уже не запах приглашаемых дам с обслюнявленными лонами, не сокровенный мед! Уже не мускус исходит от моей кожи, не запах моих гостий и рекламодательниц! Это исходит изнутри, из глубины моего «я», вначале как тихий шепот, как след на поверхности земли.

Когда я вошел в дом священника к отцу Бийару, он сидел за столом, занимаясь повседневными делами аббатства, как некогда аббат Нуарэ, улыбавшийся с фотографии, висевшей на стене.

— Вы хотите задать мне тот же вопрос, что и вчера, — подтрунивал надо мной отец Бийар. — И что позавчера. И что на прошлой неделе. Ну так что?

— Святой отец, чем от меня пахнет?

— Ничем, сын мой, вы ничем не пахнете.

— Святой отец, это не ответ. Это несерьезно. Вы даже не понюхали меня.

Святой отец засмеялся и встал.

— Тогда подойдите ко мне, сын мой. Вот так. Еще ближе. Теперь вы не станете говорить, что…

Отец Бийар втянул носом, как будто нюхал блюдо.

— Ну что, святой отец?

— Ничего. От вас не пахнет или, если хотите, совсем не пахнет, а если вы хотите знать больше, то от вас хорошо пахнет, от вас пахнет чистотой, свежестью, сын мой.

— А можно сказать, что я пахну как правоверный?

— Если для вас это важно, то можно и так сказать.

— А можно ли говорить… о святости?

— Затрудняюсь ответить, сын мой. Во-первых, не мне это решать. И мне не хотелось бы, чтобы вы впали в грех гордыни.

— Но у святых нет гордыни.

— Вы действительно являетесь примером воздержания, самоотверженности и уединения. Ваша единственная забота — наш приход. Конечно, конечно. Подойдите ко мне, я еще раз проверю!

Я подхожу, дотрагиваюсь до священника, и мне кажется, что у него довольно приятный запах — запах земли, крытого гумна, мешка с картошкой. Теперь я стою настолько близко к нему, что касаюсь его живота и плеч.

— Ну что, святой отец, чем от меня пахнет?

Он глубоко вдыхает меня.

— Да-да, — говорит он. — Да.

Он настойчиво повторял «да». Потом помолчал и почти детским голосом сказал:

— Будьте покойны, мой дорогой друг. Чем от вас пахнет? Благоуханием правоверных. Но, как говорил святой Павел, «нет праведного ни одного».

Я дошел до того момента своей жизни и, конечно же, своего рассказа, когда мне претит рассказывать об эпизоде, после которого мое безмятежное спокойствие, мои каникулы, как мне нравилось называть их в последнее время, едва не уступили место тревоге и отвращению.

Все произошло в «Счастливом мгновении». Это недавний случай, сейчас январь 2004 года, а это произошло в сентябре. После того как следствие по поводу мясной лавки закончилось, я долго избегал Марии Елены, боясь ее сексуального запаха, который околдовывал меня. Я был начеку и боялся, что барышня разыскивает меня, чтобы возобновить свои пакости, которые, насколько мне было известно, она обожала; и, возможно, чтобы втянуть меня в очередную грязную историю, из которой я уже так просто не выпутаюсь.

Я тщательно осматривал городские улицы, прежде чем пройти по ним, временно отключил свой телефон, всматривался сквозь витрины внутрь магазинов, прежде чем войти туда. Я боялся, что она будет искать меня в церкви. Пройдя паперть, я прятался за колоннами притвора, рассматривая ряды кресел, хоры, галерею, окружавшую их, затем рассеянно приоткрывал шторку исповедальни, чтобы убедиться, что моя старая сообщница не подстерегает меня.

Вы, конечно, поняли, что своим нежеланием видеть ее я пытался побороть нарастающее влечение, которое снова испытывал к ней. Воспоминание о ней неотступно преследовало меня разными ароматическими, пикантными, тягучими запахами, и я сгорал от возбуждения и наслаждения: я видел, как она извивается, влечет к себе, млеет от своих запахов. Я мысленно видел ее на кожаной кровати в Мейонна́, возбужденную и приподнимающуюся навстречу моему языку и губам, с раздвинутыми ногами на подлокотниках церковного кресла. Это последнее видение преследовало меня. Я не люблю страдать. Как отделаться от этих видений, которые так тяжело переносить, не поддавшись на их призыв?

Мне помог случай. Я покупал какую-то мелочь в аптеке Жаки́ Кулонжа, нашего старого товарища по театру, удивляясь, как сильно постарел бедный Жаки́ за последнее время. Стоя в белом халате, совершенно больной, сгорбленный и высохший, он спрашивал меня, не болен ли он раком или какой-нибудь другой болезнью, предвещающей скорый конец, как вдруг дверь аптеки зазвенела. Сильный аромат корицы предшествовал появлению мадемуазель Руиз, которая поспешила обнять Жаки́ и меня. Когда мы вышли из аптеки, она сказала: «Наконец-то ты мне попался!»

Она искала меня в городе, звонила, но не писала писем, — «ты знаешь, что я ненавижу писать». Короче, я был здесь, в ее распоряжении, и на этот раз, сказала она прямо, мне от нее не сбежать!

Я и не пытался бежать. В это теплое и ясное сентябрьское утро, как некогда в Мейонна́, а с тех пор прошла вечность, средь бела дня я последовал за ней по ее приказу в «Счастливое мгновение», дверь за нами закрылась, и она приклеила на прилавок записку: «Закрыто, инвентаризация».

Спустя три часа я вышел оттуда, насытившись, пропитавшись запахами, источая ее благоухание, как сосуд с миром в Реймсе для помазания французских королей.

Мы договорились встретиться через четыре дня, в субботу, поздно ночью, и я предусмотрительно добился, чтобы это было не раньше часа ночи. Она дала мне инструкции: я должен был войти без стука, решетчатая калитка будет открыта, мне надо будет только закрыть ее за собой на замок. Весь день в субботу я сгорал от возбуждения от предстоящей встречи, и мне пришлось выйти на улицу незадолго до полуночи, чтобы обмануть снедавшее меня нетерпение. В городе было пустынно. Ни души. В час я осторожно открыл дверь бутика и вошел, убедившись, что на улице меня никто не видел. Хорошее время для ароматов. Я прошел по пустому бутику, освещенному розовым торшером. Но что… что за странная вонь доносилась из приоткрытой комнаты в глубине — так воняет лиса, раздавленная на дороге.

Оцепенев, я на мгновение остановился, готовясь к худшему. Наверное, у ужаса есть градации, о которых тогда еще я не знал. Теперь меня толкал туда страх, мне надо было посмотреть, воочию убедиться в том, о чем сообщал мне мой нос. Смерть. Разлагающаяся плоть. Все безобразные признаки распада жалкой смердящей плоти.

И я не был разочарован. На пеньковой веревке, привязанной к потолочной балке, очень низко висела совершенно голая Мария Елена Руиз, удавившаяся, как крыса. Прекрасная хозяйка бутика повесилась! Ее язык, распухший, как черная железа, свисал из почерневшего, покрытого пеной рта. Шея распухла, живот надулся, бедра и ноги раздулись, почернели, над коленками были гнойные нарывы, из покрасневшей, одеревеневшей вагины тянулся мокрый след, застывший на липких ляжках. И эта абсолютная, последняя и проклятая мерзость, облепленная молчаливым роем мух, источала миазмы, сквозь которые ухмылялся ад, потребовавший себе эту смерть.

Я действовал быстро. Меня не должны были здесь видеть. Ведь меня здесь и не было. В бутике я ни к чему не прикасался. Когда я вошел, то толкнул дверь локтем или предплечьем, так что там тоже нет отпечатков. Дождя нет, на улице чисто, нет ни грязи, ни пыли, я убедился, что от моего визита и от моего веса не осталось никаких следов. Впрочем, я ничего не вешу. Это тело повесившейся весит, ее порочность на конце веревки и ее ужасный запах!

Я не был замешан ни в одной истории, в расследовании не упоминалось мое имя. Мелкий скрытник! Меня не вызвали, даже как свидетеля. Мария Елена не существовала, Мария Елена не существует. Достойная старость не заинтересована в огласке моих дурных встреч.

Последние недели и месяцы я посвятил своей последней воле в этом мире теней. Но тени, их видимость и ароматы не обманывают меня. Я долго смотрю на фотографию Роже Вайана, которую согласилась отдать мне Мария Елена после дела Виллями, желая искупить свою вину за то, что она втянула меня в расследование по поводу ее бутика. Я вновь смотрю на Роже. И говорю себе, что после смерти каждый должен выглядеть так, как его кумир. Вид приговоренного к вечной жизни, в которую он не верил. Помню, Роже́ Вайан часто говорил о Дон Жуане и о командоре. А я — жертва статуи Вайана, который испортил мне жизнь. Но кем бы я, агнец Божий, был, если бы не встретил его взгляд, его смелость, его статую, чем была бы моя жизнь с одним только Богом?

Командор оккупировал меня, как оккупируют страну, которой навязывают свою волю. И я благодарен ему за это. Он сделал меня умнее. И чище перед Господом. Во всяком случае, честнее. Статуя получила шкуру такого сумасшедшего игрока, как он. Контролируемый командор, который умер от снедавшей его болезни. Что же касается меня, то все было правильно и нравственно. И в день своей смерти я почерпну из своего поучительного конца силы и безграничное душевное спокойствие.

Идемте (ит.).

Точно труп (лат.).

Комедия окончена (ит.).

РТТ — «Почта, телеграф, телефон».

В святилище (лат.).