Закончив «Смерть ростовщика» в 1936 году, я поставил эту повесть на широкое обсуждение в Союзе советских писателей Таджикистана.

Нужно заметить, что «Смерть ростовщика» была первым произведением, которое, по предложению редактора, было обсуждено Союзом советских писателей Таджикистана еще до издания.

Замечания, которые были сделаны во время обсуждения, я учел и только после того, как повесть была снова переработана, передал ее в издательство.

Повесть эта много раз издавалась как на таджикском, так и на русском языке и получила высокую оценку советских читателей. Критики в своих статьях не отметили каких-либо существенных недостатков.

Однако уже после первого таджикского издания, перечитывая повесть, я нашел в ней пробел. Народ мало участвует в событиях, о которых говорится в книге. В произведении был полно раскрыт образ ростовщика Кори Ишкамбы, показаны как общие черты ростовщиков, так и индивидуальные черты Кори Ишкамбы, обрисованы его отношения с должниками — мелкими торговцами; однако методы, способы, к каким прибегал Ишкамба для обмана трудящихся, в особенности дехкан, оставались не раскрытыми на конкретных примерах.

В те времена городские ростовщики и среди них Кори Ишкамба (он был реальным историческим лицом) грабили и трудовое крестьянство, иногда сами непосредственно, иногда — через ростовщиков-землевладельцев.

Осталась нераскрытой и еще одна весьма характерная черта. Как раз в то время, когда Кори Ишкамба расширял свои операции, финансовая буржуазия царской России в Бухаре и во всей Средней Азии открывала банки. В качестве долгового документа получил распространение вексель. Запродажные, оформляемые, в канцелярии казия, в среде местных капиталистов теряли былую популярность.

Вексель оказался более удобным: денежные операции, которые оформлялись казийскими документами, при своем завершении нередко тормозились встречными исками. Казии и их представители, а также представители мусульманского законоведения — муфтии, часто затевали волокиту, извлекая из этого барыш. Крупные купцы и ростовщики понапрасну тратили время на тяжбу. Поэтому в отношениях как между собой, так и с другими они охотно приняли вексельную систему. Ведь нельзя было оспорить вексель в казийском суде.

Вексели были двух родов: срочный и бессрочный. В срочном векселе указывалась дата уплаты долга; в случае несвоевременного погашения векселя имущество должника продавалось с торгов. В бессрочном векселе день погашения долга не указывался, кредитор в любой день мог взыскать с должника всю сумму долга.

Вот эта-то особенность бессрочного векселя, называвшегося тогда в Бухаре «белым векселем», и служила в руках ростовщиков острым ножом. Они сдирали им шкуру с неграмотных дехкан.

Какой-нибудь ростовщик, одолжив дехкану двести рублей, приплюсовывая проценты за год, брал у дехкана вексель на триста рублей.

На словах договорившись предоставить ссуду на год, ростовщик опротестовывал вексель через неделю, месяц ли, в лучшем случае, через два месяца. При помощи судебного исполнителя он получал с одураченного дехкана и сумму долга и проценты за год. Если дехкан не хотел или не мог уплатить, судебный исполнитель, при поддержке служителей казия, устраивал аукцион и, продав имущество дехкана с торгов, получил сумму, указанную в векселе.

Злоупотребления при сделках с векселями были обычными явлениями во всех царских колониях, но наиболее злостными, безжалостными и жестокими они были в эмирской Бухаре и ее областях. Царское правительство предоставило управление этой колонией эмиру и его чиновникам, а они, в тех областях, на которые распространялась их власть, не применяли законов, ограничивающих злоупотребления, притеснения и несправедливости. Впрочем, правительственные эмирские учреждения действовали вообще без всяких правил и законов.

На вексель бухарские правители смотрели не только как на денежный документ, но и как «на императорский каприз», внушали народу, что этот документ требует особого к себе почтения. Если какой-нибудь дехканин возмущался и протестовал против взыскания по «белому векселю» годовых процентов на всю сумму долга через какую-нибудь неделю, то его после взыскания с него вышеописанным способом указанной в векселе суммы избивали и сажали в тюрьму за оскорбление «приказа его императорского величества».

Мне давно хотелось еще раз переработать «Смерть ростовщика», но я никак не мог этого сделать из-за занятости. Только в текущем 1952 году мои дела позволили взяться за эту работу. В процессе переработки я устранил основной недостаток книги и внес в повесть дополнительный материал, показывающий вексельные операции ростовщиков; Кори Ишкамба также был причастен к подобным операциям. Эти новые отношения, получив развитие в эмирской Бухаре, вписали в ее историю страницу, полную трагизма.

Я не забывал при этом упомянуть о соперничестве и противоречиях между городскими и сельскими ростовщиками, а вместе с тем и о сговоре их между собой для успешного ограбления дехкан — ведь все они, по распространенному у таджиков выражению, «высовывали голову из одного ворота».

Я ввел в повесть еще одно реальное лицо — представителя бухарских властей, заместителя кази-калона^{1} по имени Мирзо-ходжа, административную деятельность и личную жизнь которого я довольно хорошо знал.

Я изобразил его участие в ограблении дехкан, а также его «умиротворяющее» вмешательство в отношения между сельскими и городскими ростовщиками в момент обострения противоречий между ними.

В повести появился еще один новый исторический эпизод — месть доведенных до крайности дехкан разорившему их ростовщику-землевладельцу.

Надеюсь, что уважаемые читатели выразят свое мнение об этом новом, переработанном мною варианте повести «Смерть ростовщика».

С. АЙНИ

Сентябрь 1952 года

Самарканд

По сложившемуся в Бухаре обычаю, обучаться в медресе имел право только тот, кто жил в келье для учащихся. Поэтому, когда однажды, году примерное 1895, я остался без жилья, под угрозой оказалось и мое учение.

Найти же келью в Бухаре было делом нелегким, хотя в городе имелось до сотни крупных медресе и приблизительно столько же мелких. К концу XIX века все кельи были распроданы и превратились в частную собственность, хотя они считались вакуфным[1] имуществом, которое по закону шариата нельзя ни продавать, ни покупать.

Однако улема — ученые мусульманские законоведы — изыскали «законные», с точки зрения шариата, способы оформлять продажу и покупку келий и вынесли специальные решения^{2} — так называемые фитва^{3}. В результате кельи всех медресе перешли в руки богатых людей, а бедным учащимся, каким был и я, получить келью, а вместе с тем и возможность учиться было очень нелегко.

Занявшись поисками кельи, я оказался в большом затруднении. Один из моих друзей, узнав об этом, сказал мне: «Есть в Бухаре человек по имени Кори Ишкамба. Он владелец нескольких келий. Быть может, он тебе сдаст одну из них». Сдача келий вообще практиковалась, и поэтому я не увидел в словах моего приятеля ничего необыкновенного, кроме странного имени, упомянутого им. Оно меня заинтересовало, пожалуй, даже больше, чем перспектива получить или не получить келью.

Действительно, это было удивительнейшее имя, или вернее, прозвище.

Ведь ишкамба — это желудок травоядного животного, тот мешок, куда попадает проглоченная им пища. Но чтобы так звали человека, такое я слышал впервые.

«Почему человеку дали прозвище Ишкамба?» — думал я и попросил своего друга объяснить, как это случилось.

— Настоящее имя этого человека Кори Исмат, — сказал он в ответ. — Из-за необычайно большого живота его прозвали сначала Кори Исмат-Ишкам, Живот, потом какие-то шутники переиначили это прозвище в Кори Исмат Ишкамба. Постепенно имя Исмат выпало, и люди стали называть этого человека просто Кори Ишкамба. А ведь, как говорится: «Прозвище пристает крепче имени». Так и получилось: настоящее имя Кори Исмата забылось, и он известен среди людей всего как Кори Ишкамба

— Вряд ли можно ждать добра от человека, прозванного желудком, — сказал я. — Но все-таки познакомь меня с ним, я попрошу у него келью, а там будь что будет. Как говорится в пословице: «Если удастся, вырастет поливное, а не удастся — выйдет богарное». Если и не даст он мне келью, убытка не будет: погляжу, по крайней мере, что за человек Кори Ишкамба.

— Сам-то я с ним не знаком, потому не могу и тебя познакомить, — сказал мой друг, — но я его много раз встречал и как-нибудь на улице покажу тебе. А ты уж как-нибудь найди случай познакомиться с ним и спросить его о келье.

На том и порешили.

Однажды я прогуливался с тем же приятелем возле хауза Диван-беги. В Бухаре это единственное место, пригодное для отдыха. Вдруг мой приятель остановился и, показав на человека, который входил в тот момент к парикмахеру, сказал:

— Вот Кори Ишкамба!

Но я успел увидеть только спину, не разглядев, каково лицо у человека с прозвищем «желудок».

— Ну, я побуду здесь, — сказал я приятелю. — Пока Кори Ишкамба бреется, успею его рассмотреть как следует, а представится удобный случай — познакомлюсь и спрошу о келье.

Приятель ушел, а я уселся на скамье у парикмахерской и, стараясь не обращать на себя внимания, принялся разглядывать Кори Ишкамбу.

Он оказался человеком среднего роста с животом действительно громадным — такого я не видел ни у одного из толстяков. Полное тело и толстая, короткая шея были под стать животу. На широком жирном лице Кори Ишкамба росла длинная борода, густая и спутанная, как заросли травы.

Тут я подумал, что если бы Кори Ишкамбе сбрить бороду, он стал бы, действительно, похож на желудок, вынутый из освежеванного верблюда, отличался же он от него разве что еще большей величиной да цветом, какой имеет кожа облезлого верблюда, больного чесоткой.

Кто знает, быть может, люди давали ему прозвище Ишкамба не только за толстый живот, но и за то, что на желудок походил весь он целиком, с ног до головы...

Пришла очередь бриться Кори Ишкамбе.

— Будьте любезны, садитесь на скамеечку! — обратился к нему парикмахер, натачивая бритву на точильном камне.

Кори Ишкамба тяжело поднялся — то ли ему было трудно поднять свое грузное тело, то ли он чувствовал себя слабым от болезни...

Сняв с головы чалму, он протянул руку к деревянному колышку, на котором висели полотенца парикмахера. Мастер поспешно положил бритву и точильный камень на папочку у зеркала и обеими руками принял у Кори Ишкамбы его чалму.

—  Ваша чалма чуть ли не в пуд весом, — сказал он полушутливо. — Если бы вы повесили ее на этот колышек, он наверняка бы сломался, и мои полотенца, упав на землю, могли бы испачкаться. — С этими словами он положил чалму на небольшую суфу^{4} в углу комнаты.

Хотя чалма Кори Ишкамбы действительно была чрезмерной величины — вдвое больше чалмы любого муллы, — все же под ее тяжестью колышек бы, конечно, не сломался. Скорее, мастер просто побоялся, что измажет ею полотенца. Чалма Кори Ишкамбы была чудовищно грязна. В ее складках полосами залегла пыль и жирная грязь, будто Кори Ишкамба наворачивал на голову не кисею, а тряпку для мытья котлов.

—  Это хорошо, что вы, позаботившись о своих полотенцах, поберегли и мое имущество, — сказал в ответ парикмахеру Кори Ишкамба. — Если бы колышек сломался, то и моя чалма оказалась бы в пыли. Вот и понес бы я убыток: чтобы выстирать ее, нужно, по крайней мере, пять золотников мыла!

—  Ну уж вы скажете, — бросил в ответ парикмахер. — Может ли пыль повредить вашей чалме! Видать, давненько ей, бедняге, не приходилось полоскаться в лохани. Сказать по правде, она грязнее, чем земляной пол!

— Не думаете ли вы, что такую большую чалму можно класть в корыто каждую неделю! — возразил Кори Ишкамба. — Этак недолго разориться на мыле!

— Что же вы не заведете головной убор поменьше? И кисеи пошло бы не так много, и стирать легче. Ну, и на мыле скопили бы себе состояние.

—  Эх, что вы понимаете! Моя чалма не простая, — без тени улыбки проговорил Кори Ишкамба, — она помогает мне и на свадьбах получше угоститься и на похоронах получить кусок материи[2] побольше. Когда я в такой чалме являюсь на похороны, то, если обычным людям дают по аршину бязи и ситца, мне отрывают два. А если попадаю на свадебный пир — предо мной ставят блюдо побольше, а плов накладывают с самыми жирными кусками мяса.

Разговаривая, мастер через каждые три-четыре слова проводил бритвой по точильному камню. Наточив и направив бритву, он повязал шею Кори Ишкамбы полотенцем и, приступая к бритью, сказал:

— Кто вас не знает, тот, конечно, не пригласит вас ни на свадьбу, ни на похороны, а кто знает — тот встретит так, как считает нужным: не поглядит на то, большая у вас чалма или маленькая. Мне думается, что для этого нет смысла тратить лишнюю ткань.

— Ну, братец, да вы, оказывается, вовсе простак! Когда б я довольствовался подарками, получаемыми лишь на тех поминках, на которые меня приглашают, мне и за бритье нечем было бы платить. Свою полуденную молитву я совершаю в мечети Диван-беш. Если туда вносят покойника — уж знаком он мне был или нет, — я провожу его до могилы и получу свою долю!

— И чего это вы так беспокоитесь о деньгах на бритье? — сказал с усмешкой парикмахер, смачивая водой и массируя ему голову, — Другие бреются в неделю или десять дней один раз, а вы — раз в два месяца, да и то платите лишь половину.

Эти слова заставили меня внимательнее взглянуть на голову Кори Ишкамбы. Его волосы действительно отросли, как у заключенных в эмирском зиндане^{5}, и прядями падали на лоб, шею и виски, сплетаясь с бородой, как нити основы и утка. На темени виднелась плешь величиной с ладонь.

Тут Кори Ишкамба, видимо, рассердился. Он высвободил свою голову из рук парикмахера и, взглянув ему в глаза, проговорил с обидой в голосе:

— Брею ли я голову каждую неделю или раз в два месяца — это мое дело, вас оно не касается. Длинны или коротки мои волосы — все равно вы проводите бритвой только один раз. Ведь вам не приходится, снимая волосы подлиннее, утруждать себя тем, чтобы лишний раз провести бритвой по тому же месту. А плачу я меньше других — так и на это не приходится обижаться: ведь вы же видите, что половину моей головы занимает плешь, по которой вы совсем не водите бритвой. Надо же принять во внимание это обстоятельство!

Вероятно для того, чтобы успокоить гнев Кори Ишкамбы, мастер мягко сказал:

— Я ведь пошутил. Мало ли, много ли дадите, дядюшка Кори, все равно я приму ваши деньги с признательностью и буду считать их благословенными.^{6}

Кончив брить голову Кори Ишкамбе, парикмахер снял с его шеи полотенце и стряхнул волосы в ящик. Он собирался повязать полотенце снова, чтобы, смочив голову, соскоблить бритвой накопившуюся на коже грязь. Кори Ишкамба остановил его:

— Не надо, — сказал он, — подравняйте немного усы и хватит. Я спешу!

— Вероятно, вы ожидаете чьих-нибудь похорон? — спросил мастер.

— Нет, — возразил, не поняв затаенной иронии, Кори Ишкамба. — Если и случится попасть сегодня на похороны, то не раньше полудня, — он взглянул на стенные часы, — а сейчас всего десять.

— Какое же неотложное дело у вас? Спешите незваным гостем на чью-нибудь свадьбу?

Кори Ишкамба опять не заметил издевки. Он ответил серьезно и спокойно:

— Дело в том, что сейчас как раз время завтрака в банке. Стоит мне опоздать, и я лишусь вкусного сладкого чая.

Прослушав этот разговор, я пришел в полное недоумение. «У этого человека есть несколько собственных келий в медресе, — рассуждал я, — почему же, экономя даже ничтожную мелочь на бритье, он рассчитывает на подарки, получаемые им на похоронах не знакомых ему людей? Если же он нищий и мой приятель просто подшутил надо мной, сказав, что у него можно снять келью, как-же в таком случае Кори Ишкамба притязает на знакомство со служащими банка, даже ходит к ним пить чай?.. Ну, да ладно, пусть даже мой друг решил меня разыграть — я в убытке не останусь. Он показал мне презабавнейшего человека. Стоит понаблюдать за ним, узнать его повадки, послушать разговоры. Это для меня, любителя разгадывать такие непонятные и странные характеры, не менее интересно, чем получить келью. Как бы то ни было, выясню, что он за птица. Поиски кельи дадут мне повод, чтобы познакомиться с ним».

Кори Ишкамба еле дождался, пока мастер кончил подстригать ему усы. Едва тот успел снять с его шеи полотенце, как толстяк, сопя, поднялся со скамейки, схватил свою чалму, напялил на голову и поспешно вышел.

— Эй, дядюшка Кори, а деньги! — закричал ему вслед парикмахер.

Но Кори Ишкамба, не останавливаясь, бросил через плечо:

— В следующий раз заплачу сразу за два бритья. — И, крупно шагая, он так быстро скрылся в толпе, что мне пришлось отказаться от мысли тут же с ним познакомиться и спросить о келье.

Долго я бродил потом по улицам вдоль лавок, но увидеть его в тот день мне больше не удалось.

На другой день, после того как я наблюдал за Кори Ишкамбой у парикмахера, мне захотелось поискать его и непременно с ним познакомиться. Я обошел берег хауза^{7} Диван-беги и попал на улицу торговцев тканями. Она протянулась от хауза и мечети Диван-беги на восток. Внимательно оглядев улицу до самого перекрестка и не найдя того, кого искал, я отправился дальше, к рядам торговцев фарфором. Ряды эти, начинаясь от улицы продавцов тканями, поворачивают на север.

Не пройдя и десяти шагов, я наткнулся на Кори Ишкамбу; он сидел, свесив ноги, на завалинке лавки продавца фарфора. Пройдя немного дальше, я также присел у закрытой лавки на другой стороне улицы и, не подавая вида, что интересуюсь Кори Ишкамбой, стал следить за каждым его движением, как кошка, подстерегающая мышь.

Толстяк и хозяин лавки пили чай. Мимо проходил торговец лепешками. На голове он нес корзину, в руках — другую. Зазывая покупателей, лепешечник кричал:

— Горячие, горячие, руки жгут, замешены на масле, мука — чистый сахар, не купите — пожалеете!

Кори Ишкамба подозвал его, выбрал две лепешки и, не спрашивая о цене, не торгуясь с продавцом, положил их на лежавший перед хозяином круглый веер от мух. Как бы намереваясь уплатить, Кори Ишкамба сунул руку в карман, пошарил, но денег не вытащил. Не смущаясь, он начал разламывать лепешку, сказав хозяину фарфоровой лавки:

— Братец, у меня не оказалось мелких денег, сделайте милость, уплатите за лепешки! — Не дождавшись ответа, он приступил к еде.

Хозяин лавки остолбенел от удивления. Он посмотрел сначала на Кори Ишкамбу, потом на лепешки, наконец осведомился у продавца о их цене, почесал в затылке и, вытащив из ящика деньги, отпустил лепешечника.

А Кори Ишкамба не глядел по сторонам. Его взгляд был прикован к вееру. Он брал один кусок лепешки за другим и, складывая вдвое и вчетверо, запихивал себе в рот.

Торговец фарфором увидел, что если он не начнет есть, скоро не останется ни кусочка — Кори Ишкамба и не подумал предложить ему лепешку. Хозяин все же взял кусок и, положив его в рот, стал пить чай. Увидев это, Кори Ишкамба так набил рот лепешкой, что был не в состоянии вымолвить слово. Знаком показал он торговцу фарфором, чтобы тот скорее допивал свой чай и наливал ему. Ведь он, бедняга, не мог без чая проглотить застрявшую в горле пищу. Указывая одной рукой на чайник, другую Кори Ишкамба протянул к последнему куску лепешки, оставшемуся на веере: он боялся, как бы этот кусок не взял его сотрапезник.

Торговец одним глотком выпил простывший чай и, налив Кори Ишкамбе, протянул ему пиалу. С насмешливой улыбкой он стал наблюдать за тем, как управляется Кори Ишкамба с остатками лепешки.

Тот, взяв пиалу и дуя на чай, отхлебнул немного и с трудом сделал глоток. Едва рот Кори Ишкамбы освободился, туда был отправлен последний кусок. Сделав еще глоток чая, Кори Ишкамба отставил пиалу, встал с места и, ни слова не говоря, пустился в путь. Я — за ним.

Не успев пройти и двадцати шагов, Кори Ишкамба снова присел, на этот раз у лавки торговцев сундуками. Я не нашел подходящего места, чтобы сесть и понаблюдать за толстяком. Мне пришлось пройти дальше. Уголком глаза я видел, что хозяин расположился в глубине лавки, за поставленными на ребро счетами. Перед ним лежало что-то съестное: закрывшись счетами от прохожих, он завтракал. Острый, как у галки, глаз Кори Ишкамбы тотчас заметил пищу. Толстяк присел у лавки и, перегнувшись, протянул руку за счеты. Как ни прятал сундучник свою еду, Кори Ишкамба сумел принять участие и в его завтраке.

Я не слышал о чем они говорили. Но подозреваю, что речь была немногословной, и все время, которое Кори Ишкамба просидел у лавки сундучника, пошло на еду. Это было видно по тому, как едва хозяин лавки поднял счеты и отложил их в сторону, Кори Ишкамба встал и отправился дальше.

Кори Ишкамба вошел в маленькую крытую улочку между рядами торговцев фарфором и москательщиков. Там находился большой пассаж с купольным перекрытием, где торговали тюбетейками и шелковыми тканями. Я тоже завернул туда и быстро зашагал за ним, желая его догнать.

Кори Ишкамба вошел под свод пассажа и остановился возле лавки продавца тюбетеек.

— Ну, продали вы мои тюбетейки? — спросил он у торговца.

Этот вопрос Кори Ишкамбы поверг меня в еще большее изумление. Человек, который, как нищий, старался получить кусок ткани на похоронах не известных ему покойников, который незваным являлся на свадьбы, чтобы угоститься там на дармовщину пловом, человек, который водил близкое знакомство со служащими банка, теперь явился передо мной в роли не то мастера по выделке тюбетеек, не то скупщика. Мое желание подслушать разговор было настолько сильно, что я, забыв об осторожности, подошел поближе и встал за спиной Кори Ишкамбы.

— Нет, еще не продал! — ответил Кори Ишкамбе продавец тюбетеек.

Кори Ишкамба посмотрел на продавца с недоверием:

— Наверное, продали, а деньги пустили в оборот!

— Уж больно вы подозрительны, дядюшка Кори, — с раздражением проговорил торговец и, нагнувшись, достал сложенные стопкой тюбетейки с одной из полок, закрытых занавеской. Положив товар перед Кори Ишкамбой, он спросил:

— Разве это не ваши?

Когда Кори Ишкамба подтвердил, что тюбетейки действительно его, торговец, подтолкнул к нему стопку, заявил:

— Забирайте их! Уносите! Не желаю я в награду за услуги, которые вам оказываю, терпеть от вас попреки и клевету!

Кори Ишкамба сразу же заулыбался и стал извиняться:

— Что вы, что вы, я верю вам, я просто пошутил, а вы вот приняли мою шутку всерьез и даже обиделись!

— Что толку мне обижаться! Разве впервые я слышу от вас подобные шуточки, — сказал более спокойным тоном торговец тюбетейками, гнев которого, видимо, остыл.

Увидев, что торговец больше не сердится, Кори Ишкамба тотчас же решил использовать это, чтобы извлечь какую-нибудь выгоду.

— Ну вот и хорошо, оставим шутки! — воскликнул он. — Послушайте, любезнейший, мне сегодня очень нужны деньги! Выручите меня, дайте за мои тюбетейки вперед... Ну, если не все, то хоть половину! А я бы уж помолился и за ваше здоровье и за здоровье ваших детей!

— Вот вы опять шутите... Но даже если вы это говорите серьезно, от всего сердца, меня это не устраивает!

— Почему? — деланно удивился Кори Ишкамба.

— Вы же сами просите продавать ваши тюбетейки в розницу. Но поштучно я их скоро не распродам. Как же я могу вложить свой капитал в ваш товар? Какую получу от этого пользу, что на этом заработаю? А из каких денег уплачу я за найм лавки, откуда возьму на жизнь, из каких доходов смогу погасить свой долг вам?

Вы ведь за каждые сто тенег получаете с меня ежемесячно две с половиной теньги процентов!

Помолчав немного и переведя дух, продавец тюбетеек добавил:

— Давайте договоримся так: или вы в течение одного месяца не будете насчитывать на мой долг проценты или уступите тюбетейки по оптовой цене. Вот тогда я оплачу вам сейчас же наличными деньгами всю стоимость вашего товара. Ну, что скажете? Согласны?

— Нет, такое дело не подходит мне! Так я упущу четвертую часть того дохода, который имею от тюбетеек! — сказал Кори Ишкамба. Разговор ему пришелся не по душе, и он собрался уходить.

— Что вы уходите? Присаживайтесь! Я закажу чайник чая в счет тех денег, которые выручу за ваши тюбетейки! — воскликнул не без ехидства торговец.

— Нет, не нужно, благодарствуйте. Пора в банк, чаю я напьюсь там! — сказал Кори Ишкамба и добавил лукавым тоном: — Чай, который вы рассчитываете заказать на деньги, вырученные от продажи моих тюбетеек, пожалуй, не сможет утолить жажды ни у меня, ни у вас!

Когда Кори Ишкамба отошел, взгляд торговца упал на меня.

— Что вам угодно? — спросил он.

— Мне нужна тюбетейка! — ответил я, не найдя ничего лучшего, чтобы объяснить, почему я все это время торчал за спиной Кори Ишкамбы.

Услышав мои слова, Кори Ишкамба проворно повернулся и попросил торговца:

— Покажите им из моих тюбетеек, может быть, одна из них будет продана при мне, и я тут же смогу получить деньги. Ей-богу, мне они до крайности нужны!

Торговец передал мне стопку тюбетеек Кори Ишкамбы:

— Выбирайте себе из этих!

Не собираясь покупать себе тюбетейку, я оглядел их рассеянным взглядом и, взяв наугад одну из них, спросил, какова ее цена.

— Пять тенег, — ответил торговец.

— Две теньги! — сказал я, возвращая ему всю стопку и про себя думая: «Ведь денег-то у меня нет! Если торговец согласится, под каким предлогом откажусь я от покупки?» При этой мысли я с головы до ног покрылся потом.

— Будьте справедливы, братец! — вступил в торг Кори Ишкамба. — Ведь один лишь материал, истраченный на тюбетейку, стоит больше четырех тенег! А что-то должно остаться за шитье! Ну, ладно, пусть вам обойдется шитье даром. Давайте четыре теньги!

Я ничего не ответил на эти слова Кори Ишкамбы, как будто их и не слышал.

Опытный торговец, который по глазам умел понять — серьезный перед ним покупатель или человек, желающий только прицениться, взял из моих рук тюбетейки и, уложив их обратно под занавеску на полочку, сказал Кори Ишкамбе:

— Дядюшка Кори, напрасно не надейтесь, они ничего не купят!

Убедившись, что я не покупатель. Кори Ишкамба продолжил свой путь, а я пустился за ним.

Выйдя из пассажа на улицу, ведущую к рядам бакалейщиков, Кори Ишкамба снова остановился у одной из лавок. Я опять пристроился за ним, делая вид, что собираюсь совершить покупку.

Поздоровавшись с хозяином лавки, Кори сказал ему:

—  Дайте мне кусочек гульканда^{8} в счет правнуков!

Улыбнувшись, бакалейщик приоткрыл крышку большой медной чаши, стоявшей перед ним, отломил железной лопаточкой кусочек леденца величиной с грецкий орех и протянул Кори Ишкамбе.

Кори Ишкамба взял лопаточку, положил в рот гульканд и, посасывая его, сказал:

— Правнук-то оказался больно маленький! Прилип к зубам, растаял во рту, а внутрь ничего не попало!

— Лавочка у меня тесная, товара и капитала мало, а сверх того и торговля такая, что, как говорится, «то покупателя нет, то не найдешь товара», — поэтому я и беден. В таком месте правнуки быстро не растут, не скоро достигают зрелости!

— Ладно, тогда не в счет правнуков, а просто ради бога дайте мне еще кусочек гульканда, а то желудок мой так охладился, что не будет у меня аппетита, хоть плачь. Дайте, уж я помолюсь за вас, чтобы бог довел до свадьбы ваших детей!

— Ох-хо-хо! — вздохнул  хозяин. — Счастье еще, что желудок у вас охладился и аппетит уменьшился. Не то бы вы проглотили весь мир, даже не разжевавши!

И все же он дал толстяку, дополнительно порцию гульканда.

Вероятно, хозяин лавочки посчитал меня приятелем Кори Ишкамбы. Он со мной не заговорил и не спросил, что мне нужно. Зато сам Кори Ишкамба вдруг оглядел меня с ног до головы острым проницательным взглядом и, хрустя гулькандом, спросил:

— Братец, уж не ко мне ли у вас дело?

Я, признаться, растерялся и, вместо того чтобы ответить прямо, что у меня есть к нему дело, помимо воли произнес слова, приготовленные на тот случай, если ко мне обратится бакалейщик.

— Мне нужен черный перец!

Конечно, мой ответ получился ужасно нескладным, и я видел, что глядя на меня, Кори Ишкамба насмешливо улыбается. Окончательно потерявшись от смущения, я сунул руку в карман, намереваясь купить немного перца и убежать от позорища. Но в кармане, как назло, не оказалось ни гроша. То краснея, то бледнея от стыда, обливаясь потом, я сказал бакалейщику:

— Простите, у меня случайно не оказалось с собой денег. Я сбегаю за деньгами и тогда возьму у вас перца. — Поспешно отходя от лавки, я кинул взгляд на Кори Ишкамбу и заметил, как он, оттопырив нижнюю губу, многозначительно качнул головой и что-то сказал бакалейщику. Но слов я уже не слыхал.

И сегодня охота не удалась. Я сам спугнул дичь у самых силков. Перед Кори Ишкамбой я осрамился. Ему стало ясно, как день, не только то, что я не собирался покупать перец, — он прекрасно понял, что и мое намерение купить тюбетейку тоже было притворным. Нельзя больше рассчитывать, что, встретив его на улице, я смогу подойти и познакомиться с ним.

Я очень досадовал на свою оплошность. Если бы на его вопрос я ответил утвердительно и прямо сказал, что мне нужно переговорить с ним, — можно было бы изложить ему свою просьбу, и цель моего преследования стала бы ему понятна. И, если бы даже он и не дал мне кельи, предо мной открылась бы возможность изучить образ жизни этого странного человека. То, что стало невозможным дальнейшее наблюдение за ним, огорчило меня больше, чем утрата надежды на келью.

Но раскаяние было теперь напрасным, сожаления не могли принести пользы.

И все же я верил, что рано или поздно сведу с ним знакомство и пойму его характер.

На следующий день, выйдя на базарный перекресток, я направился к чайному ряду, который тянулся на север от мечети Диван-беги, между медресе Кукельташ и мечетью Магок.

Среди чайных лавок, на южной стороне улицы, как раз против тупичка, где торговали углем, располагался караван-сарай, под названием Джаннат-макони[3].

По обеим сторонам у входа в караван-сарай находились две высокие суфы. На одной из них всегда сидел со своим подносом торговец сластями по имени Рахими-Канд.

Рахими-Канд был весьма занятным человеком. Я получал немалое удовольствие от разговоров с ним. Мне нравилось слушать его рассказы о жизни, и я нередко присаживался на соседнюю суфу, чтобы побеседовать с ним.

Упомянув имя Рахими-Канда, я должен немного отвлечься и сообщить своим читателям кое-что из его биографии.

Будучи уроженцем селения Финк, Шафриканского тумана, он прошел обучение в Бухаре, выбрав себе профессию музыканта. Неплохо играл на тамбуре, но большим талантом не обладал. Петь Рахими-Канд и вовсе не умел, не был речист и, не отличаясь приятностью обращения и любезностью, не мог украсить пирушку забавным рассказом или остроумным словцом. Богачи не приглашали его на свои свадьбы или торжественные приемы гостей. Словом, спрос на его искусство был не велик; те, кто все-таки приглашали его на свадьбу или пирушку, — платили мало. Он довольствовался за вечер работы парой тенег, что равнялось тридцати копейкам. Что и говорить, сами понимаете, Рахими-Канд был беден, очень беден, не имел за душой ровно ничего и нередко испытывал муки голода.

Так как приглашение этого музыканта обходилось дешево, учащиеся медресе чаще всего именно его звали на свои, устраиваемые в складчину, пирушки.

Вот на такой-то пирушке познакомился с ним и я. Иногда, в разгаре веселья, учащиеся подшучивали над Рахими-Кандом, а некоторые позволяли себе проделки, переходящие грань допустимого, обижали его. Помню, однажды мои однокурсники, более ста человек, в начале учебного года собирали деньги своему учителю. Когда подсчитали, то оказалось, что собрано 1500 теньги. После вручения учителю в виде подарка к началу года (так называемого ифтитахона) 1400 тенег, было решено остальные сто тенег потратить на ночную пирушку, пригласив на нее тамбуриста.

На эти деньги учащиеся смогли приготовить для себя и своих гостей угощение средней руки, а музыкантом пригласить одного лишь Рахими-Канда. Обязанности певцов исполняли по очереди все желающие-самоучки: на жаргоне учащихся медресе они назывались «савти».

Пир начался. Рахими-Канд играл на тамбуре, а любители пели. Среди пирующих нашлось немало людей с хорошими голосами. Исполняя песни, которые играл Рахими-Канд на тамбуре, один за другим, они, конечно, не уставали. Зато Рахими-Канд, игравший без передышки с вечера до полуночи, так переутомился, что уже не мог больше бить по струнам своими измученными пальцами. Он смолк. Учащиеся потребовали, чтобы музыкант продолжил, но Рахими-Канд сказал решительно:

— Хоть убейте — играть я больше не в состоянии.

— Ах, вот как! — воскликнул один из певцов, Амин, по прозвищу Мышь.

— Да вот так — больше играть не стану!

— Эй, друзья, вставайте — куча мала! — крикнул Амин-Мышь и повалил Рахими-Канда на ковер. Тут навалилось и еще несколько озорников. С криком и шутками они принялись тузить и мять бедного тамбуриста. Тот сперва только стонал и охал, а потом заплакал и взмолился, чтобы его отпустили. Это ему не помогло, учащиеся не отступались до тех пор, пока он не пообещал снова взяться за свой тамбур.

Рахими-Канд поднялся с заплаканными глазами, сел на свое место и дрожащими пальцами ударил по струнам. Но дребезжащие звуки его тамбура походили теперь на жужжание мухи, запутавшейся в сетях паука.

Тут подали последнее блюдо нашего угощения — плов. Перед гостями и устроителями пиршества выстроился ряд блюд. Только это и спасло Рахими-Канда от мучителей — они предпочли теперь игре на тамбуре вкусный дымящийся плов.

Когда же пирушка подошла к концу и все стали расходиться, организаторы вечеринки дали Рахими-Канду установленную плату — две теньги, а сверх того в подарок поставили перед ним большую чашку плова, накрытую лепешкой.

Ох, как был счастлив Рахими-Канд неожиданным подношением! Благословляя хозяев, он говорил:

— Да воздаст вам бог за это, желаю всем вам стать мударрисами, муфтиями, аламами[4], раисами^{9}, казиями^{10} и кази-калонами^{11}!

— Ну, — сказал один из учащихся, — чтобы мы могли занять все эти должности, надо, чтобы те, кто их занимает сейчас, или поумирали, или получили бы отставку! Если твои пожелания, которые по отношению к этим важным персонам являются, по существу, проклятиями, будут услышаны ими, они устроят тебе такую «кучу малу», что ты и жив не останешься!

— Так и быть, — ответил Рахими-Канд, и его губы, кажется, впервые за весь вечер сложились в улыбку, — если после «кучи малы» мне всегда будут дарить чашку плова, да еще и лепешку, я жаловаться на судьбу не стану!

Конечно, Рахими-Канд не мог бы сводить концы с концами и кормить свою семью на две теньги, какие перепадали ему, увы, не каждый день, да на случайную подачку раз в несколько недель, а иногда и месяцев на богатых свадьбах и пирушках. Заняться другим ремеслом он не мог — ничему другому не был обучен. Чтобы подрабатывать настоящей торговлей, у него не было капитала, и он решил сделать своим подсобным занятием ручную продажу сластей. Весь его товар состоял из кучки наколотого сахара, небольшого количества леденцов и конфет. Кусочки сахара побольше он продавал по два пула, то есть по грошу за кусок, а мелкую рубку — по одному пулу. Разложив на одной стороне подноса сахар, на другой — дешевенькие конфеты и кусочки местного леденца из патоки, он каждое утро выходил со своим подносом к Караван-сараю Джаннат-макони, садился на суфу и поджидал покупателей; в основном его товар имел спрос среди уличных мальчишек.

Это побочное занятие и послужило причиной появления прозвища «канд» — «сахар», под которым этот человек и был известен среди бухарцев.

Я также иногда покупал на копейку что-нибудь из товара Рахими-Канда. Выбрав себе кусок сахара или конфету, я закладывал лакомство за щеку и посасывал его, сидя на суфе. Я совершал это приобретение не потому, что хотел сладкого; нет — меня привлекали рассказы и анекдоты продавца, которыми он угощал меня, пока я сидел у него. Он всегда был рад даже самому бедному покупателю и охотно вступал со мной в разговоры.

Рассказы Рахими-Канда большей частью состояли из воспоминаний о том, что случилось с ним самим. Однако иногда Рахими-Канд, мягко выражаясь, не чурался преувеличений. И, бывало, пускался в такие небылицы, что слушатели раскрывали рты. Рассказывал он так, будто действительно являлся очевидцем или даже участником происшествия. Кажется, музыкант-лоточник и сам свято верил во все, что произносили его уста. Как раз эти, похожие на сказки, устные повести и казались мне наиболее интересными.

Из того, что я слышал от Рахими-Канда, в моей памяти сохранилось два рассказа, и мне хочется привести их здесь.

Однажды Рахими-Канд пожаловался мне на плохие времена, на то, что люди теперь утратили хороший вкус и перестали ценить настоящее искусство.

—  Если бы люди обладали вкусом и умели ценить искусство, — сказал он, — они могли бы отличить мастера от недоучки, оценить настоящего артиста. Тогда не получалось бы, что к другим музыкантам они относятся так, а ко мне — эдак. Тех они поднимают до небес, а меня швыряют в пыль! А ведь на самом деле все эти прославленные музыканты — никогда не знали хорошего учителя, не получили настоящей школы. Они выросли на почве искусства, как растет сама по себе сорная трава в цветнике. Зато хорошо дурачат простаков и, восхваляя сами себя перед неразборчивыми людьми, выманивают у них деньги. А я, который обучался у стольких мастеров первой руки в течение нескольких лет, овладевая подлинным мастерством, не могу заработать себе ни на кусок хлеба, ни на одежду, чтобы прикрыть наготу.

После этого вступления Рахими-Канд рассказал следующее:

— Я десять лет обучался и служил у Назруллы, продавца котлов, которого люди называли для краткости просто Назрулла-Котел. А он был в свое время лучшим знатоком классических мелодий шашмаком[5].

После того как я полностью овладел искусством исполнять на тамбуре шашмаком, мой учитель стал брать меня с собой на пиры.

Из всех тех, кто устраивал пиры и приглашал на них музыкантов, Рахими-Канд счел зятя кази-калона наиболее достойным упоминания.

— Однажды мой учитель, Назрулла-Котел, взял меня с собой на пирушку, которую устроил зять кази-калона в своем саду, находившемся в селении Хитойон.

Были там и другие певцы и музыканты. Настроив на один лад свои инструменты, они играли все вместе, хором пели и певцы. Веселье продолжалось до полуночи. После того как было съедено последнее блюдо плова и все участники пиршества разошлись кто куда, чтобы поспать, мой учитель сказал хозяину:

— Если пожелаете и разрешите, я со своим учеником дам особый концерт.

Конечно, зять кази-калона с полным удовольствием согласился и Назрулла приказал мне настроить струны для исполнения мелодии Наво[6]. Я настроил тамбур, учитель взял в руки бубен. Отбивая ритм, он запел, а я ему аккомпанировал.

Вдруг прилетели два соловья и опустились прямо на ветку того дерева, под которым сидели мы. Послушав некоторое время наше пение и уловив ритм, они принялись щелкать в такт нашей мелодии. Это воодушевило моего учителя еще больше, и, как бы состязаясь с соловьями, он принялся издавать захватывающие трели.

Я не отставал от учителя и своими умелыми пальцами заставлял дрожать струны тамбура, как струны самого сердца.

Слушатели млели от восторга. И что же — соловьи оказались побежденными в этом состязании и замолкли. А мгновение спустя они, в беспамятстве, кинулись к нам. Один сел на гриф моего тамбура, а другой на ободок бубна моего учителя. Увидев это, все наши слушатели пришли в неистовый восторг, их крики и похвалы взвились к самому небу.

Было ясно, что эти рассказы Рахими-Канда далеки от истины, но я и вида не подавал, что не верю им, притворялся, что принимаю их за чистую монету, понимая, что если рассказчик почувствует с моей стороны хоть малейшее недоверие, то очень рассердится и, возможно, порвет со мной знакомство; во всяком случае никогда бы мне больше не слыхать от него таких рассказов.

Иногда Рахими-Канд рассказывал мне о подвигах наших современников, которые тогда еще были живы. Однажды речь зашла о войне эмира Музаффара с горцами[7]. По словам Рахими-Канда, эмир, одержав победу, в течение одного часа убил четыреста человек, взятых в плен, сложил башню из голов гиссарцев и кулябцев. Ярче всего Рахими-Канд описывал подвиги одного из участников войны, по имени Азизулла.

Я знал Азизуллу. Он происходил из Балха и обучался в бухарском медресе. На войну с горцами он пошел добровольно и, сражаясь на стороне Музаффархана, достиг командных должностей. В то время, когда Рахими-Канд рассказывал мне об этом человеке, он был раисом в Гиждуване.

Особую известность Азизулла приобрел своим враньем. Он сам говорил о себе, что, если ему не удастся успешно соврать сто раз в день, вечером он не может спокойно заснуть.

Рахими-Канд, принимавший слухи о нем за правду, рассказывал мне о подвигах этого полководца следующее:

— Будучи в рядах отборных воинов, из числа приближенных эмира, Азизулла участвовал в нападениях на кулябцев и гиссарцев. Скача на лошади, каждым взмахом своей сабли он срубал головы десяти-двенадцати врагов. Однажды, в разгар битвы, ему пришлось проскочить верхом на лошади между двумя тутовыми деревьями, росшими так близко, что их ветви переплелись между собой. Голова Азизуллы застряла в ветвях и оторвалась от тела. Он не растерялся, мгновенно повернул свою лошадь обратно, высвободил из ветвей голову и, прежде чем кровь успела застыть, посадил ее на место. Голова мгновенно приросла к шее, и он как ни в чем не бывало продолжал битву.

Услышав это, я пришел в восторг и, позабыв про обидчивость Рахими-Канда, воскликнул:

— Хорошо еще, что Азизулла в спешке не присадил свою голову задом наперед. А то глаза оказались бы у него на том месте, где у людей затылок, и это причинило бы ему в жизни много неудобств!

Рахими-Канд, почувствовав в моих словах привкус недоверия к его рассказу, сердито оборвал меня:

— Он не был ни слепым, ни глупым! Он отлично знал, как должна сидеть на шее его собственная голова!

Я извинился и уверил рассказчика, что не сомневаюсь в правдивости его слов. Однако долгое время после того случая Рахими-Канд воздерживался от рассказов.

Направившись вдоль чайных рядов, я дошел до караван-сарая Джанкат-макони. На суфе, как всегда, сидел Рахими-Канд со своим блюдом. Купив у него леденец, я присел на противоположную суфу.

Сегодня поставил перед собой цель узнать, где, в каком квартале живет Кори Ишкамба. Все мои помыслы были направлены на это. Поэтому я сидел, задумавшись, не пытаясь вовлечь в разговор Рахими-Канда и выманить у него какую-нибудь интересную историю. Не успел я съесть свой леденец, как со стороны медресе Кукельташ показался Кори Ишкамба. Я впился в него глазами, стараясь определить, каково сегодня выражение его лица. Он, подойдя ближе, тоже пристально посмотрел на меня.

В его умных, проницательных глазах я прочел: «А, это опять тот самый лгунишка!»

Смущенный, я отвел взгляд, притворившись, что не у знаю подошедшего, но уголком глаза продолжал наблюдать за каждым его движением.

Он приблизился к Рахими-Канду, взял с его подноса кусочек сахара и один леденец, отправил их себе в рот, затем схватил конфету и, развертывая бумажку, пошел дальше.

Побледнев, Рахими-Канд закричал ему вслед дрожащим голосом:

— Дядюшка Кори, бросьте шутить! Как же так можно! Я человек бедный, у меня семья! Заплатите! Пожалуйста, заплатите!

Обернувшись, Кори Ишкамба проговорил:

— Ах ты, неблагодарный! Не забывай моего хлеба и соли! Вспомни плов, который ты ел вчера! Я ведь пригожусь тебе и за эту безделицу помогу получить в несколько раз больше! — И как ни в чем не бывало он зашагал дальше.

— Скряга, чтоб тебе сдохнуть! — стал ворчать себе под нос Рахими-Канд, перебирая и пересчитывая дрожащими пальцами свои богатства.

— Кто это? — спросил я, притворяясь, что совершенно не знаю Кори Ишкамбу.

— Язычник, шакал в чалме, кровосос-ростовщик, скряга и негодяй, — ответил Рахими-Канд.

— Как же вам удалось отведать его хлеба-соли, за что он попрекает вас неблагодарностью?

— Его хлеба-соли и жены его ни разу не ели! — ответил Рахими-Канд, все более распаляясь. — Что же до вчерашнего плова, то это такая история: один водонос справлял свадьбу и пригласил меня позабавить гостей игрой на тамбуре. Я сидел во дворе на большой деревянной тахте и играл. Появился среди гостей и этот. Вместе со всеми он зашел в комнату, где подавали угощение, и съел свою долю плова. Потом подошел ко мне и присел на край тахты. После него еще приходили и уходили гости, а он, устроившись на тахте около меня, попросил хозяина, чтобы подали чай. Пришла еще группа гостей, и они поели и ушли, а он все сидел. Увидев, что новых гостей больше нет, он сказал прислуживавшим на пиру:

— Принесите же наконец плова и музыканту! У него уж не только руки играют, но и в животе урчит в лад тамбуру. Да смотрите, чтобы плов был пожирней и мяса побольше!

Принесли блюдо плова. И вправду, мяса не пожалели, плов был хороший, жирный. Но мне не досталось из него и десятой доли. Хотя Кори Ишкамба только что угостился вместе с другими, он снова приступил к еде. Аппетит его не стал хуже. Пока я съедал одну горсть, он успевал проглотить три-четыре, да при этом, как истый чревоугодник, захватывал в каждую горсть по жирному куску мяса, выбирал снизу, где скопился жир, так что масло стекало ему до локтя.

После еды я хотел снова начать играть и стал подкручивать колышки на своем тамбуре, настраивать его. Но тут Кори, приблизив свои жирные губы к моему уху, прошептал:

— Ладно, кончай свою игру, гости расходятся. Хочешь я сделаю так, что с этой свадьбы ты получишь блюдо плова, но с условием, что половина будет моя. Согласен?

— Что ж, я, конечно, согласен.

— Но, коли так, проси хозяина свадьбы отпустить тебя!

— Разрешите мне идти? — попросил я хозяина, пряча свой тамбур в чехол.

Хозяин дал мне плату — две теньги — и положил предо мной лепешку и горсть конфет. Я опустил деньги в карман и стал завязывать лепешку и сласти в свой платок. В этот момент Кори Ишкамба, указывая на меня, сказал хозяину:

— У этого человека семья. Не пожалейте ему блюдо плова. Сделайте радость его детям: положите пожирнее, да с мясом, да накройте горячей лепешкой. Когда-нибудь этот человек вам опять пригодится!

Хозяину не оставалось ничего другого, как принести мне блюдо плова. Кори Ишкамба вышел первым, а я следом за ним, неся свой тамбур и блюдо с пловом.

Провожая нас, хозяин сказал:

— Не забудьте вернуть блюдо.

Когда мы отошли на некоторое расстояние, Кори Ишкамба сказал мне:

— Мой дом находится как раз по пути. Сначала зайдем ко мне, я отсыплю свою долю, а ты понесешь остальной плов домой.

Долго шли мы всякими улицами и переулками, пока наконец добрались до его дома. Оказалось, что он живет гораздо дальше, чем я.

Так как мне очень хотелось узнать адрес Кори Ишкамбы я воспользовался случаем и спросил:

— В какой же квартал и на какую улицу вы пришли?

— Знаете квартал Кемухтгарон? Так вот, Кори Ишкамба живет в самом конце тупичка, который идет за караван-сараем, где торгуют сапожками и кожаными калошами! — ответил Рахими-Канд.

Затем он продолжал свой рассказ:

— Когда мы дошли до его дома, он взял из моих рук блюдо с пловом и унес во внутреннюю комнату, чтобы отложить свою часть. Через несколько минут он вынес мне блюдо, но лепешки на нем уже не было. Кори Ишкамба выбрал также все мясо, а риса осталось не больше одной восьмой. Слил он так же и весь жир.

Закончив свой рассказ, Рахими-Канд прибавил:

— Хоть этот человек и очень богат, но глаза у него ненасытные. Для того, чтобы завладеть чем-нибудь, он ни перед чем не останавливается, ничего не стыдится и сколько бы ни получил, никогда сыт не бывает.

Я в ответ заметил:

— Хотя ширазец Саади сказал, что «жадные глаза богача может насытить либо удовлетворение желаний, либо могильный прах», я скажу, что их жадность не погасит ни то, ни другое.

После этих слов я поднялся с суфы, так как адрес Кори Ишкамбы со всеми необходимыми пояснениями неожиданно для меня оказался в моих руках — а это было в тот день основной моей целью. Теперь мне можно было идти прямо к Кори Ишкамбе.

Пройдя от караван-сарая Джаннат-макони улицей продавцов угля, я вышел к кварталу Кемухтгарон и, войдя в тупичок, увидел в конце его небольшие ворота, которые по всем признакам, сообщенным мне Рахими-Кандом, были воротами дома Кори Ишкамбы.

Я постучался, подумав про себя: «Не беда, если окажется, что это дом не Кори Ишкамбы. В крайнем случае я смогу спросить, где он живет».

Спустя несколько минут за воротами послышались шаги и тихий разговор двух людей. Однако на мой стук они не ответили. Я постучал еще раз.

— Кто там? — послышался из-за ворот женский голос.

— Я учащийся медресе, у меня есть дело к дядюшке Кори.

— Вашего дядюшки Кори нет дома! А что у вас за дело?

— Свое дело я скажу им самим! Когда они будут дома?

— Они приходят очень поздно, иногда остаются в гостях у своих знакомых до полуночи, — ответила женщина.

— А если я приду в полночь или даже позже, смогу я их увидеть?

— Нет, нет, — сказал решительно другой женский голос. — Они никого не пускают к себе в дом, даже ворот не открывают. И нам наказали, чтобы мы ни днем, ни ночью никого не впускали. Еще вчера они напомнили, чтобы мы не открывали дверей даже знакомым. Поэтому мы советуем вам напрасно не затруднять себя и не пытаться увидеть их дома.

— А кем вы приходитесь дядюшке Кори?

— Мы их жены!

— Может быть, есть у них сын, я бы с ним поговорил, он бы сказал о моем деле отцу, а потом передал бы мне ответ.

— У них нет ни сына, ни дочери, ни слуги! — Это был голос первой женщины.

— Они, как одинокий кипарис, один-одинешеньки! — Это был голос второй женщины. Слышно было, что она смеется.

— Ну, хорошо, может быть, они бывают дома днем, я приду днем! — сказал я.

— Здесь вы их никогда не сможете найти. Они выходят до рассвета, а возвращаются за полночь, — ответила первая женщина.

Так как выяснилось, что я не смогу увидеть Кори Ишкамбу дома ни в этот день, ни в будущем, то я решил пройти снова по базарным рядам и, встретив его там, прямо подойти к нему, признаться в своей лжи, рассказать, какое у меня было намерение, чтобы снять с себя вчерашний позор.

Размышляя так, я прошел ряды торговцев кожаными калошами и вышел к круглому купольному пассажу, известному под названием Ходжа Мухаммади Паррон[8]. Пройдя через него, я направился вдоль рядов, где торговали табаком и табакерками, сделанными из тыквочек. Миновав склад сушеного кишмиша и урюка, я пересек улицу москательщиков и достиг рядов торговцев чаем.

День уже клонился к вечеру, почти все торговцы закрыли лавки и разошлись по домам; прохожих было немного.

Если бы в этот момент встретился мне Кори Ишкамба, обстановка для разговора с ним была бы самая подходящая. Но увы, его не было видно. Когда я подходил к караван-сараю Джаннат-макони, Рахими-Канд как раз свертывал свой паласик, собираясь отправляться домой.

Как только его взгляд упал на меня, он снова положил паласик на суфу и, улыбаясь, стал подзывать меня.

Я очень удивился, увидев его улыбающимся — до сих пор это случилось единственный раз в жизни, когда, как я уже рассказывал, он получил чашку плова на вечеринке, устроенной учащимися медресе по случаю начала учебного года. Обычно его лоб был нахмурен, а лицо сохраняло такую кислую мину, будто он отведал уксуса. А теперь он не то что улыбался, а даже тихонько смеялся.

Я подошел к нему, он меня спросил:

— Что такое ты сотворил с Кори Ишкамбой?

— Ничего я не сотворил. А что случилось?

Присев на суфу, Рахими-Канд сказал:

— Только вы ушли, как опять он появился и принялся меня расспрашивать, что вы за человек? «Учащийся медресе, гиждуванец», — ответил я ему. «Ну, я был прав в своих подозрениях», — сказал он, многозначительно кивая головой. «А что вы подозревали?» — спросил я. Немного подумав, он сказал: «Многие думают, что у меня есть деньги. Поэтому не раз уже бывало, что беспутные люди принимались меня выслеживать. Удостоверившись, что я не держу в доме даже медного гроша, они ко мне охладевали и оставляли в покое, занявшись своими делами. Последние два-три дня этот ученик медресе все ходит за мной. Видно, хочет проследить, где я получаю деньги и куда их прячу.

Как только он выследит, что я принес в дом деньги, он, конечно, изрубит меня на мелкие кусочки, чтобы забрать мое добро». «Этот ученик не такой человек, ваше подозрение ошибочно!» — сказал я ему. «Предположим даже, что сам он неплохой человек, — ответил Кори Ишкамба. — Ничего невероятного нет в том, что земляки сбили его с пути и заставили следить за мной. Во всяком случае гиждуванцев следует опасаться!»

Окончив свой рассказ, Рахими-Канд сказал:

— Кори Ишкамба просил меня объяснить тебе, как моему знакомому, что денег у него нет и что, если случайно они и попадают ему в руки, он их домой не берет и вообще не держит дома ничего ценного. «Есть, говорит, у меня в доме два одеяла, так они такие рваные и грязные, что мало отличаются от потника из-под ослиного седла».

После этих слов Рахими-Канд сказал мне наставительным тоном:

— Не подходите близко к такому человеку, от него не дождетесь ничего хорошего. И опутает и еще вдобавок оклевещет.

Я рассказал Рахими-Канду вкратце о своем намерении попросить у Кори Ишкамбы келью, описал свои безуспешные попытки в течение нескольких дней поговорить с ним.

— Ну, а если он способен подозревать честного человека в том, что тот вор и разбойник, не желаю я ни видеть его, ни просить о келье! И келья его мне не нужна, и знакомство с ним. Говоря словами Саади, «его дар отдадим ему обратно», — сказал я и, расставшись с Рахими-Кандом, отправился по своим делам.

После этого случая прошло несколько дней. Я не встречал больше Кори Ишкамбу, да и не стремился его встретить. Я совершенно выбросил из головы мысль о том, чтобы познакомиться с ним и попросить его о келье, счел за лучшее держаться от этого человека подальше.

Как-то сидел я, погрузившись в свои размышления, на плоской крыше лавчонки торговца солью на площади перед медресе Кукельташ. Вдруг около меня на землю легла чья-то тень. Я так глубоко задумался, что даже не поднял головы, чтобы посмотреть на подошедшего.

— Ас-салам алейкум! — послышался надо мной голос, произнесший это приветствие с акцентом, обычным для чтецов Корана^{12}.

Подняв голову и взглянув на пришедшего, я очень удивился. Со мной, оказывается, заговорил сам Кори Ишкамба. Он ковырял в зубах деревянной зубочисткой, вытаскивал кусочки застрявшей между зубами пищи, разглядывал их и снова отправлял в рот.

Так как я был обижен его неосновательными и оскорбительными подозрениями, то неохотно ответил ему на приветствие и снова погрузился в свои мысли.

— Прекрасный воздух на площади у медресе Кукельташ! — сказал он, присаживаясь рядом со мной.

Я промолчал.

— Братец, может быть, у вас есть ко мне какое-нибудь дело, из-за которого добрых два дня вы ходили за мной по пятам? — спросил он мягким тоном.

— Конечно же! — ответил я резко. — Мне хотелось узнать, сколько у вас денег и куда вы их прячете, чтобы сообщить это гиждуванским ворам и вас ограбить!

— Когда незнакомец вас преследует, это, естественно, вызывает подозрение. У вас нет причины обижаться. Расспросив кое-кого и убедившись, что вы человек честный и порядочный, я хотел извиниться перед вами и с этой целью, увидев вас здесь, подошел и присел рядом с вами. Я хотел бы, чтобы вы простили мне мои подозрения, — сказал он, и в тоне его действительно послышались искренние нотки.

Хоть я ничего и не сказал в ответ, он по выражению моего лица понял: извинение его принято и я больше не сержусь. Тогда он добавил серьезно:

— Будет не лишним, если я расскажу вам немного о себе. Люди ошибаются, подозревая, что я человек денежный; если я даже и зарабатываю две-три теньги для своей семьи — и те я отдаю на сохранение в верные руки, а потом по мере надобности беру на расходы.

Из слов его я понял, что у него остались некоторые сомнения на мой счет. Однако я решил, что нет смысла разуверять этого человека: в нем, видимо, подозрительность укоренилась, как застарелая хроническая болезнь. Все же, чтобы хоть немного развеять его опасения, я сказал:

— Мне нужна келья для жилья. Один из моих друзей сообщил, что у вас есть собственные кельи. Потому-то я и стал искать случая попросить вас предоставить мне временно одну из них. Но услышав, что моя попытка познакомиться с вами вызвала у вас нехорошие подозрения, я решил «дар ваш отдать вам обратно», — закончил я шутливо.

— Самому мне никогда не приходилось покупать кельи, — ответил он. — Я отроду не имел и не имею наличных денег. Но у меня есть две-три кельи, которые достались мне в наследство от моего покойного отца.

Подчеркнув таким образом еще раз, что у него нет наличных денег, Кори Ишкамба, немного помолчав, спросил:

— Что же, нашли вы келью или и сейчас у вас нет жилья?

— Все еще не нашел!

— А если бы у вас была келья, стали бы вы каждый день варить плов? — снова спросил он.

В моей голове промелькнула мысль, что Кори спрашивает меня об этом потому, что у него, вероятно, осталась какая-нибудь келья без очага и дымохода. Поэтому я ответил:

— Меня устроила бы келья и без очага и без дымохода, потому что я почти никогда не варю себе пищу.

— А в моей келье есть как раз очаг, который требует, чтобы на нем ежедневно готовился на двух человек хороший жирный плов с мясом, — сказал он шутливо, но тут же добавил серьезным тоном: — У меня есть две кельи, которые я сдал ученикам медресе на условии, что каждый из них ежедневно должен готовить плов на двоих: один ученик варит утром, часов в одиннадцать, а другой — к вечеру. В назначенный час прихожу я.

— Как! Вы можете ежедневно по два раза есть плов? — прервал я его вопросом.

— О, если бы только оказалось возможным, то и четыре и пять раз в день могу поесть плова! — И в глазах Кори Ишкамбы появилась алчность. — Один из этих учеников, — продолжал толстяк, — добросовестно, каждый день, не пропуская, готовит плов. Другой хитрит: иногда убегает, заперев келью на замок. Когда я на другой день прижимаю его, он находит всяческие отговорки: «Вчера у меня не оказалось денег» или «Вчера я был в гостях». Но ведь в делах и денежных расчетах такие объяснения не стоят и медного гроша! В течение прошлого года он под такими предлогами четыре раза не приготовил еды!

Замолчав, Кори Ишкамба снова стал ковырять в зубах своей острой зубочисткой. Так как между зубами остатков пищи уже не было, он вытащил зубочистку окровавленной.

— Сейчас, — сказал Кори Ишкамба, — я как раз ел плов у этого ученика-обманщика. Вчера он сбежал, а сегодня приготовил плов, но мяса и сала в нем было маловато. Я его предупредил: если он будет поступать таким образом, я выгоню его из кельи. Возьмитесь угощать меня каждый день пловом, и я отберу келью у этого ученика, хоть он и старый мой знакомый. Ну, что скажете?

Я счел для себя оскорбительным объяснять этому гнусному человеку, что я беден и деньги у меня появляются не часто, — ведь известно, что в глазах богачей бедняки являются самыми низкими и презренными людьми. Поэтому, не желая раскрывать перед ним свое истинное положение, я придумал отговорку:

— Вчера один человек обещал мне отдать на время свою келью даром. Если с этим делом у меня ничего не выйдет — можно будет взять вашу. Каждый день варить плов и угощать одного гостя нетрудно, но еще лучше, если найдется даровая келья.

— Разумеется, каждый прежде всего думает о своей выгоде, — согласился Кори Ишкамба. — Ну, хорошо. Но помните, если вам или кому-нибудь из ваших друзей понадобится келья, вы можете получить мою на изложенных условиях. Ученику, который будет честно выполнять свои обязательства, я не только отдам келью, но сверх того и помолюсь за него. Я человек бедный, мне приходится добывать себе пропитание подобным образом. Да, да, я не какой-нибудь богач, как думают обо мне люди!

Этой беседой началось мое знакомство с Кори Ишкамбой. С той поры каждый раз, как мы встречались на улице, он спрашивал меня, нашел ли я жилье? И, узнав, что келью себе я уже раздобыл, расспрашивал, нет ли у меня друга, которому была бы нужна келья?

— Нет, такого друга у меня нет.

Тем наш разговор и кончался. Но сколько бы раз на день я с ним ни встречался, эти вопросы и ответы неизменно повторялись. Кори Ишкамба, видимо, не терял надежды найти через меня такого верного своим обещаниям квартиранта, который готовил бы ежедневно в назначенное время для него плов.

В Бухаре, по обычаю, в начале солнечного года[9], в марте, устраивались новогодние гулянья в эмирском саду, известном под названием Ширбадан. На месте гулянья, помимо обычных харчевен, в которых продавались желающим всевозможные готовые кушанья, открывались и такие, в которых можно было сделать плов самим, получив за плату котел, блюдо и все необходимое.

Хозяева таких харчевен расставляли палатки и легкие шатры, устанавливали перед ними ряд очагов, доставляли котлы и блюда и заготовляли топливо. Желающие готовить плов приносили все необходимые продукты и варили кушанье по своему вкусу. Поев, они платили хозяину сколько полагалось и оставляли также немного плова в котле «за присмотр».

Однажды, в период новогодних гуляний, решила приготовить плов и наша ученическая компания. Меня на тот день сделали поваром. Нарезав мясо, морковь и лук, товарищи пошли гулять, а я занялся пловом.

Когда, раскалив как следует сало, я поджаривал в нем мясо и лук, появился Кори Ишкамба. После обычных вопросов — нужна ли мне келья или нет ли ученика, который ее ищет, — он спросил, с кем я здесь. Я назвал имена нескольких наиболее заметных товарищей.

— О, все свои! — сказал он и зашел в соседнюю харчевню. Там он подсел к компании, ожидающей, когда будет готов плов.

Я засыпал в котел рис, дал ему прокипеть и, когда он всосал в себя всю воду, закрыл котел блюдом, чтобы крупа распарилась.

Вернулись мои друзья, расселись в кружок под матерчатым навесом. К этому времени в соседней компании подали плов, и все принялись за него с таким прилежанием, что никто ни разу не обернулся к нам. Один лишь Кори Ишкамба после каждой горсти плова кидал взгляд в нашу сторону.

Но вот доспел и наш плов. Я выложил его на блюдо, оставив немного на дне котла хозяину харчевни «за присмотр», и поставил кушанье перед друзьями.

Как только Кори Ишкамба увидел, что я понес блюдо, он поднялся со своего места.

С его пальцев еще стекал жир, когда он поспешно зашагал в нашу сторону. Без разговоров, даже не поздоровавшись, подсел к нам Кори Ишкамба и первым протянул руку к блюду.

Сидел в нашем кружке один юноша, сын торговца, считавшегося в Бухаре богатеем средней руки. Этот юноша, мой давний приятель, был знаком с Кори Ишкамбой и нередко перекидывался с ним шутками.

Когда Кори Ишкамба подсел к нашей компании, он ему сказал:

— Дядюшка Кори, от вас не спасешься! Куда ни пойдешь, вы тут же и пристанете к человеку, как бухарская ришта[10].

— Милый мальчик! Это для меня колосья пшеницы, что остаются в поле после жатвы. Как быть беднякам, если не подбирать колосья! Пусть мы, неимущие, возьмем с гумна богачей, таких, как вы, несколько колосьев — от вас не убудет!

— У нас дома вы угощаетесь пловом, говоря, что это — внуки; ну, а как же вы назовете сегодняшний плов?

— Это уж правнук, да буду я жертвой за вас! — сказал Кори. Его рот был набит так плотно, что разобрать слова было почти невозможно.

Больше Кори Ишкамба не произнес ни слова, не отвечал он и на вопросы. Сидел, нагнувшись к блюду, и не поднимал головы. Растопыривая все пять пальцев, он забирал плов полной горстью, плотно уминая, стараясь каждый раз захватить кусок мяса покрупнее. Плов под его руками исчезал с такой же быстротой, с какой смывает в половодье река свой берег. Скоро он проложил в горке риса глубокий ров. Когда он переводил дыхание, зернышки риса сыпались изо рта ему на колени, на скатерть и обратно в блюдо.

Увидев это, я перестал есть. Невозможно было смотреть на плов без отвращения. Да и другие протягивали руки к блюду неохотно, беря плов понемногу из-под низу, куда не попадали рисинки, сыпавшиеся изо рта Кори Ишкамбы.

Иногда плов застревал у него в глотке. Тогда он, не отнимая правой руки от блюда, брал левой рукой чашку с водой и, отхлебнув, помогал пище пройти в горло.

— Ну, дядюшка Кори, для еды вам бы неплохо обзавестись шомполом, — сказал я ему.

Он усмехнулся, но ничего не ответил — рот его был полон, и говорить он был не в состоянии.

— Зачем же шомпол? — спросил меня один из товарищей.

— Да чтобы проталкивать пищу через горло и трамбовать ее в желудке! — ответил я.

— Для пищи шомполом служит вода, — ответил другой товарищ.

Наконец Кори Ишкамба прикончил и наш плов. Он вытер руки о сапоги, тем самым смазав голенища жиром. Только после этого он поднялся и, ни с кем не попрощавшись, отправился дальше.

Вся наша компания была раздосадована приходом этого неприятного гостя. Больше всех злился я. Потратить столько трудов, приготовить чудесный плов, чтобы потом отказаться его есть! Меня мучила и досада, и жестокий голод. Другим товарищам было не так обидно: они хоть не кухарничали... понемногу, но все же поели, а я из-за своей брезгливости должен был уйти несолоно хлебавши.

Сын богача, из-за которого и произошло все это несчастье, видимо, понял, что я на него сержусь. Он тихонько поднялся и пошел к хозяину харчевни. Тот еще не выбрал из котла плов, оставленный мной «за присмотр».

Юноша заплатил за этот плов, положил его на тарелочку, принес и поставил предо мной.

Однако после всех этих неприятных событий аппетит у меня пропал. Все же, чтобы не огорчать товарищей, я немного поел. Забота юноши меня растрогала, я успокоился и, вытирая руки о скатерть, спросил его уже без всякой обиды:

— Откуда ты знаешь этого паразита?

— Слишком долго рассказывать, лучше как-нибудь в другой раз.

— Ну ладно, объясни хоть, что значат эти «внуки» и «правнуки». Я уже слышал те же выражения от Кори Ишкамбы. Открой значение этих загадочных слов, и я прощу тебя, а может быть, и его.

— Ба, ты не знаешь! Да ведь он ростовщик. Проценты на деньги, отданные в рост, он называет детьми этих денег; проценты на проценты зовет внуками; а проценты на проценты с процентов — правнуками. Например, кто-нибудь берет у него деньги в долг. Он сдирает хорошие проценты наличными деньгами, да еще и вперед. Это и есть дети денег; пока человек ему должен, ростовщик ходит к нему в дом, ест вместе с ним и считает это внуками своих денег. А когда ему доводится, кроме обычного угощения, сорвать со своего должника еще что-нибудь — например, съесть с ним дыню, виноград, сласти, — он называет это правнуками денег, то есть процентами на проценты с процентов.

Прошло несколько месяцев после этого гулянья в Ширбадане. Однажды, уже зимой, после вечернего намаза в мою келью вошел тот же приятель — сын богача.

— У меня сегодня есть дело к Кори Ишкамбе. Он сказал, что я могу его видеть у него в доме часов в десять вечера.

— Но ведь он никого не впускает в дом так поздно, — прервал я его.

— Ну, знаете, — это дело принесет куда больше пользы ему, чем мне. Он сам назначил мне время и место встречи. Улицы Бухары, как вам известно, ночами не безопасны, потому-то я и прошу вас сопровождать меня.

— У тебя есть отец, братья, в доме имеются слуги. С какой же стати ты хочешь, чтобы с тобой шел я? К тому же я в последнее время не выношу даже вида этого омерзительного типа.

— И все-таки я прошу вас. Дело в том, что я должен отправиться туда по секрету от моего отца, матери и братьев. Был у меня преданный слуга, посвященный в мои тайны. Он заболел и уехал домой. Я пришел к вам, так как доверяю вам больше, чем кому бы то ни было. Кроме того знаю, что вы умеете держать язык за зубами.

— Открой мне свои «сокровенные тайны», тогда я обдумаю и решу — могу ли я принять участие в этом деле.

— Видите ли, — сказал юноша, краснея, — я тайком от родителей взял у этого ростовщика под проценты тысячу тенег. Сегодня я могу ему их вернуть. Когда же это сделать, если не ночью. Ночь — хранительница многих тайн.

— Так и быть, — согласился я, — хоть мне смертельно не хочется входить в дом Кори Ишкамбы, тебе я отказать не могу. Пойдем вместе — ведь говорится, что «и смерть с друзьями — праздник»

Около десяти часов мы пустились в путь. Была темная, безлунная ночь. В такие ночи нелегко ходить по узким, извилистым, ничем не освещенным улицам Бухары. Хорошо еще, что в тот день выпал снег. От него разливался кругом слабый отраженный свет. Благодаря этому мы все же видели, куда ступаем, не налетали на дома и ограды, не попадали в ямы.

Мы уже почти подошли к кварталу Кемухтгарон, где жил Кори Ишкамба, когда за нами послышался топот лошадей. Это был миршаб^{13}, объезжавший со своими людьми улицы. Они кричали во весь голос, били в медные барабаны, привязанные к луке седла, как бы подбадривая себя этим шумом.

Обычно миршаб и его люди, сами боясь грабителей, ночью к ним приближаться не осмеливались. Они предпочитали хватать попавшихся им на пути честных людей, чтобы сорвать с них выкуп. Если схваченные откупиться не могли, их сажали в тюрьму.

Положение наше было затруднительным. Если броситься бежать — люди миршаба смекнут, что мы честные люди, и кинутся в погоню, схватят нас. Не могли мы и выйти навстречу миршабу — он узнал бы нас, его добыча сама явилась бы к нему в руки.

Приятель мой сильно перепутался. Попадись мы — ему пришлось бы откупиться частью тех денег, которые он нес Кори Ишкамбе. Нам могла также угрожать опасность попасть в тюрьму, а в таком случае открылась бы и его тайна, так тщательно скрываемая им от отца.

Я его подбодрил, сказал, чтобы он, ничего не боясь, шел за мной, а сам стал тихо пробираться вдоль стен домов. Когда мы подошли к улице продавцов красок, приблизился к нам и отряд миршаба. Скрываясь в тени крытых рядов, мы зашли за ограду возле одной из лавок. Я нащупал на земле кусок жженого кирпича и приготовился ко всяким неожиданностям.

Поняв, что мы спрятались в тени крытых рядов, люди миршаба, желая узнать, не воры ли мы, окликнули нас:

— Кто идет?

Вместо ответа я швырнул обломок кирпича. Они подумали, что мы разбойники. Миршаб, ехавший позади своего отряда, повернул лошадь назад, в сторону базарного перекрестка, по направлению к своему сторожевому посту. Его отряд, примолкнув и перестав производить шум своими барабанами, торопливо поскакал за своим начальником. Когда они исчезли из виду, мы вышли из-за ограды и обогнули болото. В него стекала зловонная вода со всего квартала Кемухтгарон. Оттуда мы свернули налево в тупичок, где находился дом Кори Ишкамбы.

Мой молодой друг предупредил меня, что я должен встать сбоку от ворот, не говорить ни слова, не производить ни малейшего шума.

— Если Кори Ишкамба догадается, что я привел с собой постороннего, он ворот не откроет.

Кори Ишкамба, поджидая моего приятеля, стоял в узком коридорчике, ведущем к воротам, и, как только послышался стук в дверь, тотчас откликнулся:

— Кто там?

— Я ваш знакомый, дядюшка Кори, отворите!

Кори Ишкамба открыл. Однако как только увидел мой силуэт, испуганно вскрикнул, потянул к себе ворота, намереваясь их захлопнуть.

Но мой приятель не дал ему это сделать. Он потянул ворота к себе и поставил ногу на порог.

— Да не пугайтесь же, дядюшка Кори, это свой! — сказал он и пригласил меня войти. Пропустив меня вперед, он и сам вошел в ворота. Кори Ишкамба заложил засов, повесил замок и только после этого последовал за нами.

Коридорчик был темный и очень узкий. Пробираясь ощупью, я заметил дверь, очевидно, она вела во внутреннюю половину дома. Пройдя мимо, Кори Ишкамба отворил другую дверь. За ней начиналась крутая лестница. В полной тьме он стал подниматься, пригласив нас следовать за собой.

Мы шли за хозяином дома, ощупывая руками стены и ступени. Мы попали на небольшую открытую террасу, выстроенную над коридорчиком. К ней примыкала комната с двумя дверями, одна из которых, застекленная, служила окном. С другой стороны открытой террасы находился навесик, пройдя под которым, Кори Ишкамба открыл одну из дверей и пригласил нас войти.

Наконец мы оказались в комнате. Было совершенно темно, мы ничего не видели и стояли, не зная, куда сесть. Хозяин прошел в передний угол, оттуда долго слышалось шлепанье его обутых в мягкие сапожки ног.

— Дядюшка Кори, что вы там делаете? — спросил его мой спутник.

— Лампу, лампу ищу, — сказал он и прибавил: — У вас не найдется спичек?

— У меня нет, — сказал юноша, обыскав свои карманы.

— И у меня нет, — в свою очередь сказал я.

Услышав наши ответы, Кори Ишкамба постучал ногой об пол.

— Что это, дядюшка Кори! Кажется, вы там танцуете? — спросил я.

— Под этой комнаткой находится жилое помещение. На мой стук оттуда кто-нибудь придет, чтобы помочь мне зажечь лампу, — ответил Кори.

И действительно, прошло немного времени, и на лестнице послышались чьи-то шаги.

— Вынеси лампу, я зажгу от нее свою! — сказал Кори Ишкамба тому, кто был на лестнице.

— Зачем, вместо того чтобы спросить спички, вы велели принести лампу? — спросил мой товарищ у хозяина.

— Все в моем доме построено на определенном расчете, — ответил тот. — За день здесь должна тратиться только одна спичка на разжигание огня утром при кипячении чая. А там уж все зажигается одно от другого. — Помолчав немного, он добавил: — Люди думают, что те два-три гроша, которые я имею, мне дало ростовщичество. Это неверно: все, что у меня есть, я приобрел бережливостью. Как говорится: «Бережливость у очага — вот и готов купец, который может торговать с Индией».

— Но если, пока вы носите лампу, лопнет стекло — а это особенно легко может случиться сейчас, потому что идет снег, — что будет с вашей бережливостью?

— Мне-то что! Убыток пойдет за счет того, кому принадлежит лампа, — презрительно ответил Кори Ишкамба. — Потому-то я и не послал свою лампу, а велел вынести сюда ту, из внутренних комнат.

— А кому же принадлежит там лампа?

— Моим женам, — ответил Кори Ишкамба и пояснил: — Они занимаются шитьем тюбетеек. Раньше лампой и керосином обеспечивал я, и за это получал половину дохода от продажи тюбетеек. Но женщины оказались в расчетах хитрее меня. Говорят: «Сколько же вы тратите на свет, что половину нашего заработка берете себе?» После этого они все расходы на освещение взяли на себя, но и весь доход попадает теперь в их руки.

— Значит, стараясь продать тюбетейки подороже, вы заботились не о себе, а о своих женах? — спросил я, напоминая ему разговор с продавцом тюбетеек, свидетелем которого я случайно оказался. — Но соображения, которые вы только что высказали относительно лампового стекла, показывают, что вам нет дела до трат и доходов ваших жен и вы печетесь только о своей выгоде! Что же заставило вас прилагать столько стараний, чтобы продать подороже тюбетейки?

— И тогда я заботился только о своей выгоде, — хвастливо подтвердил Кори Ишкамба, разъяснив, что тюбетейки, которые шьют его жены, он скупает по оптовой цене. А потом он отдает эти тюбетейки знакомым торговцам, чтобы они продавали их по розничной цене. Разница, которая получается при этом, идет в его пользу.

— Таким образом, вы превратились в скупщика! — сказал юноша.

— Да, я сам становлюсь скупщиком, — ответил Кори Ишкамба, — но таким скупщиком, который не вкладывает в торговлю своих денег, не обременяет себя сидением в лавке и разговорами с покупателями. Я скупщик, но весь мой доход от торговли получаю без расходов и трудов.

Тем временем кто-то вынес из дома горящую лампу и поставил ее на нижнюю ступень. Кори Ишкамба спустился, взял лампу, снова поднялся по ступенькам и, войдя в комнату, поставил лампу на низенький столик. Подкрутив немного фитиль, он снял стекло. Вероятно, оно было очень раскаленным и обожгло ему руку: он принялся дуть на пальцы, приговаривая: «Ой, моя рученька!»

— Зачем же брать стекло голой рукой? Прихватили бы рукавом или платком, — сказал я.

— Хорошо еще, что я не прихватил рукавом или платком, — ответил он, все еще дуя на пальцы. — Руке хоть и больно, она заживет сама собой, ничего не случится. А вот если бы сгорел рукав или платок, я понес бы немалый убыток!

Немного успокоив боль, Кори Ишкамба приподнял край паласа, застилавшего пол, и, вытащив из циновки соломинку, поджег ее от пламени принесенной лампы, а потом перенес огонь на фитиль своей, надел на обе лампы стекла, лампу своих жен отнес на лестницу, а свою поставил на покрытый одеялом низенький столик — сандал, под которым было углубление для углей.

Лампа была маленькая, трехлинейная. При ее скудном свете мы смогли, однако, рассмотреть убранство комнаты. На полу лежала ветхая, во многих местах изъеденная молью кошма низшего сорта. Одеяло, закрывавшее сандал, действительно, как говорил Рахими-Канду Кори Ишкамба, было так грязно, что очень мало отличалось от потника из-под ослиного седла. Еще грязнее были тюфячки, расстеленные у столика. Они казались не чище, чем потник осла, спина которого сбита и покрылась гнойными ранами.

— Будьте любезны, садитесь! — пригласил нас Кори Ишкамба, так как мы, устрашенные видом этих тюфячков, все еще стояли посреди комнаты.

Мы сели, плотно подвернув под себя полы своих верхних халатов, опасаясь запачкаться об одеяло, тюфячки и палас этой «гостиной». Усевшись у сандала, мы протянули под него ноги, надеясь согреться, полагая, что там лежат горячие угли. Но появилось такое чувство, будто мы сунули ноги в ледник — так было под сандалом холодно. Пришлось нам снова подобрать ноги и поджать под себя.

— Вы, кажется, под свой сандал вместо огня положили куски льда — у меня так и обожгло ноги стужей! — сказал юноша хозяину дома.

—  Неужели пустяковый мороз так сильно действует на вас? — сказал Кори в ответ. — Я только теперь понял, как нежны ноги богатых сыночков.

— Ноги ученика-степняка, которые, как известно, не так уж нежны, тоже отказываются служить, — вмешался я. — В самую лютую зимнюю стужу, когда снег забивается в калоши путников, ноги верблюда и то не терпят холода. Выйдите да пройдитесь по заснеженным улицам, тогда почувствуете, как действует мороз на ноги!

— Я тоже только что с улицы, — ответил Кори Ишкамба, — И обошел не то что один-два квартала — полгорода, а ведь на ногах у меня нет ничего, кроме рваных сапожек да кожаных калош. А все-таки ноги мои не почувствовали холода. Что ж, значит, они крепче и терпеливее к холоду, чем ноги верблюда!

— Это означает, что кожа у вас толстая, как у слона! — сказал сын богача.

«Разве почувствует слон укол острия той палки, которой погоняют волов!» — припомнил я известную поговорку, а потом задал нашему хозяину вопрос:

— Позвольте, а зачем же вам понадобилось в эту пору бродить по заснеженным улицам?

— Зачем? Странный вопрос. Я был у своих знакомых, ужинал с ними, пил у них чай. Если бы я не назначил вам сегодня прийти, я зашел бы еще в несколько домов, где ужин готовится позже, и вернулся бы домой только к полуночи, но зато вполне насытившись.

— А ужинаете ли вы когда-нибудь в своем собственном доме?

— Никогда! Зачем мне зажигать огонь в очаге своего дома и тратить при этом деньги, которые достаются мне ценой огромного труда, если в домах друзей я всегда нахожу готовый плов и хлеб. Мудрецы сказали: «Что за прелесть чужой дом: нет ни хлопот с водой, ни забот о топливе»! — Подумав, Кори Ишкамба поправился: — Нет, я сказал вам не совсем верно. Дважды в год я все-таки ем дома.

— Ну, я этому не верю! — сказал мой приятель. — Никак не могу себе представить, чтобы вы потратили свои деньги на приготовление пищи.

— Конечно же я не трачу денег! — воскликнул Кори Ишкамба. — Мои жены дважды в год, в месяцы мухаррам и раджаб[11], на свои деньги приглашают чтецов Корана и устраивают поминки по своим родителям. Так как у нас нет ни детей, ни прислуги, я сам выношу плов муллам и присоединяюсь к ним.

— Ведь вы сами чтец Корана. Почему же вы не читаете Коран в память родителей своих жен и не берете деньги за это себе? Как вы допускаете, чтобы деньги уплывали из вашего дома и попадали в чужие карманы? — спросил мой приятель.

— Это верно, — сокрушаясь, ответил Кори Ишкамба, — я очень хотел бы делать это сам, но женщины, у которых волос долог, да ум короток, никак не соглашаются — говорят, что я обману и самого бога: деньги получу, а Коран не прочитаю. Вот так-то. — Он тяжело вздохнул, но тут же ухмыльнулся и сказал бодро: — Однако ж я нашел способ прибрать к рукам хоть часть этих денег!

— Расскажите же, — попросил я.

— Обычно мои жены поручают мне пригласить на обряд трех чтецов и для каждого из них дают по семь тенег, завернув их в отдельные бумажки. Пока я несу деньги через коридорчик, мне удается вынуть из каждой бумажки по две теньги и положить себе в карман. Потом я завертываю остальные монеты в бумажки, выношу и даю их чтецам Корана. В результате они получают по пять тенег, а я — шесть.

— Скажите уж прямо: я ворую шесть тенег, принадлежащих чтецам Корана! — сказал юноша.

— Какое же это воровство? — обиженно проговорил Кори Ишкамба. — Если эти чтецы получают деньги за чтение Корана, ведь я-то лучше их могу сделать то же самое! Пусть не знают этого глупые женщины, но бог-то знает!

— Длинными речами вы, дядюшка Кори, не можете смягчить холода, — сказал юноша. — Хотите получить деньги — несите скорее горячие угли. У меня ноги уже превращаются в лед, руки одеревенели, я не могу больше сидеть, не то что считать деньги.

— Вы целитесь в такое место, что если туда попадет ваша стрела, то и душа вон, — сказал Кори Ишкам-ба, вставая с места. Выйдя на середину комнаты, он принялся стучать об пол ногой, затем прибавил: — Ваша угроза не дать мне деньги, если я не принесу горячих углей, как раз и есть для меня стрела, направленная в самое чувствительное место.

Не прошло и минуты, как послышались шаги. Кори Ишкамба крикнул вниз:

— Вынеси из своей комнаты совок горячих углей!

Еще через минуту на нижней ступеньке появился совок с горячими углями. Кори Ишкамба сошел вниз, принес совок, в котором золы было больше, чем углей, и поставил его в углубление сандала.

— Зачем же вы поставили туда совок, а не высыпали золу? — спросил его я.

— И в этом есть свой смысл, — ответил он.

— Смысл? Какой же?

— Потом поймете!

Хотя тепла было маловато, все же оно растопило снег и лед на наших ногах.

— Раньше у вас был тут ледник, а теперь яма с ледяной водой.

— Ну, это неплохо, если о моем доме у вас останется воспоминание, как об ушате воды! — пошутил Кори Ишкамба, намекая на свои прежние подозрения. — Вас это лишит интереса ко мне, а меня успокоит.

Эти слова Кори Ишкамбы показали, что сомнения его на мой счет еще не совсем исчезли.

— Вытаскивайте вашу тетрадь. Закончим побыстрее все наши расчеты, нам пора возвращаться! Если в этом доме задержишься, можно и окоченеть! — сказал мой спутник.

Кори Ишкамба поднялся и, сделав ему знак, что хочет поговорить наедине, вышел из комнаты. Юноша, подмигнув мне, последовал за ним. Они немного пошептались за дверью. Потом Кори Ишкамба куда-то ушел, а мой приятель, смеясь, возвратился на свое место.

— Что за секреты? — спросил я его.

— Какие уж там секреты. Обычная манера ростовщиков! Он говорит, что не может, получив от меня деньги в присутствии непроверенного человека, оставить их в доме. Он пошел, чтобы привести кого-то, кому доверяет. Говорит: «Получу от вас деньги в его присутствии, запишу, а потом мы выйдем вместе с вами. Вы отправитесь куда вам надо, а мы с тем человеком пойдем и отнесем деньги в известное мне место. Пусть ваш спутник не воображает, что я оставляю их дома».

Сначала, услыхав эти слова, я оскорбился, но скоро обида моя прошла: если подозрительность достигает таких размеров, она превращается уже в болезнь, в безумие. Нельзя же обижаться на безумца! Я даже пожалел этого беднягу, который до конца жизни обречен мучить себя необоснованными страхами.

Пока я так размышлял, Кори Ишкамба вернулся. Когда он поднялся по ступенькам, мы увидели, что он один.

— Что, не нашли вы своего человека? — спросил мой приятель.

— Я еще за ним не ходил, мне вспомнилось одно важное дело, пришлось вернуться, — сказал Кори Ишкамба и, подойдя поближе, пояснил, что это за «важное дело»: — Ведь вы хорошо знаете друг друга, и голоса ваши тоже вам хорошо знакомы. Сейчас вам не остается ничего другого, как сидеть и беседовать. Так зачем же жечь лампу? Ведь это напрасная расточительность, лишний расход! Потушу-ка я ее! Снесу вниз и поставлю на ступеньку, а когда вернусь, то снова зажгу от лампы моих жен, и тогда при свете мы произведем наши расчеты. Правильно?

Прежде чем мы успели ответить на его вопрос, он взял лампу, снес ее вниз и, уходя, потушил.

— Ну, раз уж мы знакомы друг с другом и можем узнать друг друга в темноте по голосу — свет нам не нужен, чтобы разговаривать, — давай поговорим о чем-нибудь, —сказал я юноше. — Вот у тебя богатый отец, я знаю, что все его деньги в твоем распоряжении, — зачем же тебе понадобилось брать еще в долг у ростовщика? Для меня, бедняка, это неразрешимая загадка. Я буду очень рад, что ты раскроешься передо мной. Твой рассказ разгонит тоску, которую навел на меня разговор с этим мерзким негодяем.

— Ну что ж, — ответил юноша, — я ведь и так сделал вас поверенным своих тайн и привел сюда. Слушайте же, каким образом я оказался в долгу. Как вы знаете, я сижу в одной лавке с отцом. Отец мой неграмотен, и, как правильно сказали вы сами, все его деньги и расчеты в моих руках. Иногда я беру из лавки деньги и трачу на себя. Порой эти траты достигают пятисот или даже тысячи тенег. Случается, что сразу после такой траты нужно внести деньги в банк или уплатить какому-нибудь торговцу за товары. Вот тут мне и приходится занимать у кого-нибудь необходимую сумму, чтобы отец не заметил в лавке недостачи. А потом я понемногу беру из лавки деньги и, накопив сколько нужно, погашаю свой долг и набежавшие на него проценты.

— Ну ладно, в жизни богатых молодых людей все это бывает, — сказал я, — но зачем же, если ты даже и принужден брать в долг, обращаешься к этой двуногой скотине? Почему не взять в долг у какого-нибудь индийца[12] или другого ростовщика?

— Во-первых, у всех ростовщиков — индусы они или мусульмане — повадки одни и те же, все они действуют так же, как этот тип... Ну, а во-вторых, я боюсь, что если возьму в долг у другого, моя тайна может сделаться известной отцу. А Кори Ишкамба скорее даст отрезать свою голову, чем откроет тайну. Потому-то я и принужден брать деньги у этой «двуногой скотины».

Звук шагов прервал признания моего приятеля. Вернулся Кори Ишкамба. С лампой в руке он поднялся в комнату. С ним был еще один человек. Кори поставил лампу на столик, и при свете мы узнали пришедшего с ним. Это был сторож склада русской фирмы «Кавказ и Меркурий».

Кори Ишкамба еще раз спустился и принес тетрадь. Он и мой молодой приятель погрузились в расчеты. Наконец Кори принял деньги, юноша получил из его рук свою расписку и, порвав ее, сунул в карман. Мы поднялись, чтобы уходить.

— Подождите немного, выйдем вместе! — сказал Кори Ишкамба. Передав сторожу лампу, сам он одной рукой взял тетрадь, а другой вынул из-под сандала совок с углями. В совке огня не было видно — все угли успели прогореть и превратились в золу.

—   Что вы собираетесь делать с этой золой? — спросил я Кори.

—   Здесь не одна зола, — ответил он, — есть еще угольки. Видите, поблескивают. Вот если бы я высыпал их в сандал, все угли превратились бы в золу. Теперь, наверное, вы поняли, какой смысл в том, что я поставил угли прямо в совке: высыплю эту горячую золу в сандал во внутренней комнате и, засыпая, буду согревать свои ноги.

Мы спустились на улицу. Кори со сторожем направились к крытым базарным рядам, а мы снова обогнули болото, которое занимало часть территории квартала Кемухтгарон, и зашагали по направлению к дому. Все еще шел снег, его навалило так много, что ноги утопали по щиколотку. Еще больше похолодало.

Так как, рассказывая о Кори Ишкамбе, мне пришлось упомянуть о моем давнишнем приятеле — молодом сыне богача-торговца, надо поподробнее сообщить о нем.

Знакомством с этим юношей я обязан покойному поэту Мухаммед Сиддику Хайрату[13], одному из моих близких друзей.

Молодой сын торговца был неплохим человеком. Он не кичился богатством отца, как это нередко случалось с другими состоятельными юнцами. Он не гнушался дружбой с такими бедными учащимися-степняками, каким был я. Он водил с нами знакомство, сторонился компании богатых и заносчивых мальчишек, гордившихся состоянием отцов.

Папаша моего приятеля был человеком своеобразным. Будучи неграмотным, он скрывал это не только от посторонних, но и от меня, близкого знакомого своего сына. Нередко случалось мне проходить по улице мимо его лавки. Если к этому времени он получал какое-либо письмо, а сына в лавке не было, он подзывал меня:

—  Сделайте милость, выпейте пиалу чая.

Я садился. Он вынимал письмо и подавал мне. Я просматривал письмо и спрашивал:

—  Прочитать вам?

—  Нет, все не нужно читать, я сам уже прочел, не разобрал только некоторые слова — стар стал, глаза плохо видят. Достаточно, если вы прочтете места, которые я покажу вам. 

И он начинал показывать мне эти «некоторые места». Чаще всего это была та часть письма, в которой после обычных вступительных слов, излагалась суть и под которой в знак этого проводилась черта, чтобы облегчить чтение. Я читал это место. Если дело не выяснялось из этих строк, он говорил:

—  Прочтите и немного ниже.

Затем он заставлял меня прочесть еще несколько мест и, таким образом, указывая то на одни подчеркнутые строки, то на другие, заставлял меня прочесть все письмо за исключением начала, содержавшего обычные приветствия.

Он был любителем поговорить с образованными людьми. Когда бывал свободен от торговых дел, подзывал к себе прохожего муллу и затевал с ним схоластический спор на знакомые ему понаслышке религиозные темы.

Пытался старик втянуть в спор и меня. Но я уклонялся, ссылаясь то на неотложные дела, то на нелюбовь к спорам. В ответ он язвительно улыбался и говорил с упреком:

— Для бездарного шейха и мечеть тесна. — И старик пускался в наставления. — Вы, сударь, так отдались поэзии, что совершенно отошли от прочих важных вопросов. Не стоит с головой погружаться в чтение чужих стихов и даже в сочинение своих. Разве когда- нибудь разбогател хоть один поэт? Не надейтесь и вы составить себе капитал поэзией!

Он был знатоком религиозных правил, большим ханжой и старался каждый свой шаг согласовать. с предписаниями религии: входить в уборную обязательно с левой ноги, в мечеть или в дом — с правой. Это было постоянной его заботой. Он никогда не нарушал подобных правил и упорно наставлял других. Сына он держал в ежовых рукавицах, требуя, чтобы тот строго соблюдал предписание шариата. Он не разрешал ему даже курить чилим[14], хотя в Бухаре курили очень многие. Это не мешало, однако, сыну не только курить, но и пить вино, что было решительно запрещено исламом и в Бухаре строжайше преследовалось.

Бай был скуповат и сам проверял все домашние расходы. Сыну было приказано строго-настрого не тратить на себя ни гроша ни дома, ни вне дома. Зато дважды в год ему разрешалось устраивать с ведома отца угощение для друзей. Одно проводилось в принадлежавшем их семье загородном саду, другое — также за городом, на мазаре^{14} ходжи Бахауддина, во время гуляний на празднике Красной розы[15].

Гостей, которые также выбирались самим папашей, должно было быть не больше пяти-шести. К ним присоединялись два младших сына бая и один слуга. Однако мой приятель не ограничивался этим и тайком приглашал всех своих друзей.

В день, назначенный для приема гостей, бай выдавал сыну, рассчитывая на известных ему приглашенных, рис, сало и лепешки домашней выпечки. Мясо, морковь и лук он также покупал сам в соответствующем количестве. Чтобы отвезти гостей к месту пира, он приказывал заложить собственную арбу. Отведя младших сыновей в сторонку и дергая их для острастки за уши, бай строго приказывал им доносить обо всех лишних тратах или совершаемых в тайне от него проделках старшего сына.

На этих пирушках бывал и я в числе гостей, приглашаемых с ведома отца. Мы складывали выданные баем продукты в хурджин и, погрузив его на арбу, отправлялись в путь.

Как только мы выезжали за город, мой приятель останавливал арбу и спрашивал младших братьев:

—  Хотите проехаться в коляске?

—  Хотим, хотим!

—  Я найму коляску, только с условием, что вы ничего не скажете отцу!

—  Не скажем, не скажем!

Юноша шел на биржу и нанимал две коляски, запряженные парой лошадей, увешанных бубенчиками. Мы садились в эти коляски и отправлялись дальше. Арба поверх продуктов, выданных баем, нагружалась всяким добром, купленным самим юношей.

К тому времени, как мы добирались к месту пирушки, за нами следом прибывали, также в колясках, и остальные гости, приглашенные тайком от отца молодым хозяином. Конечно, он сам расплачивался и за коляски.

А бай радовался своей ловкости и считал, что ему удалось без больших расходов отплатить все угощения, на которые его сына приглашали в течение года.

Было время суровых зимних холодов. В Бухаре, где обычно осадков выпадает мало, уже целую неделю, с того самого вечера, когда мы были у Кори Ишкамбы, то ненадолго переставая, то снова усиливаясь, шел снег.

В Бухаре дворы состоят, можно сказать, из одних крыш, поэтому жители были вынуждены снег сбрасывать с них на улицу. В тот год узкие переулки были так забиты снегом, что сугробы поднимались чуть ли не до крыш. Каждый домохозяин лопатой или кетменем прокладывал от своей калитки узкий проход в сугробах и выбивал в снегу ступеньки, чтобы можно было по ним подняться на улицу.

Моя одежда была мало приспособлена для таких холодов, и поэтому в последний день учебной недели, который приходился на вторник, я решил не идти на занятия.

Я лежал в своей келье, укрывшись потеплее, когда часов в десять в дверь постучали. Это был сам богатей-торговец, отец моего приятеля. Его приход сильно удивил меня. До той поры он никогда не посещал моей кельи. В замешательстве, вместо того, чтобы сказать «будьте любезны, войдите», я невольно проговорил;

— Что случилось?

— Не можете ли вы пройти ко мне в дом? — попросил он.

Хорошо, — ответил я, не расспрашивая и не рассуждая, и пошел за ним. Дорогой бай не произнес ни слова. Мне говорить было нечего. Мы шли молча. По выражению лица моего посетителя было видно, что он находится в большом затруднении.

Когда мы вошли в его дом, он открыл комнату для гостей. Я сел к сандалу и с удовольствием протянул ноги к огню.

Бай принес чай и хлеб, поставил все на столик, сам сел с другой стороны, и мы принялись за чаепитие.

Он все еще молчал, изредка бросая на меня взгляд. Кроме нас двоих, не было ни души. Мне стало тягостно сидеть молча, и я спросил:

— Где ваш сын?

— В лавке, — ответил бай и прибавил: — Ведь когда я ухожу, он заменяет меня. Нельзя же днем запереть лавку.

— А почему же вы в разгар торговли оставили лавку и ушли домой?

— У меня к вам важное дело.

Я был озадачен: какое же дело может быть у бая ко мне? До сих пор он никогда не обращался ко мне ни с какими делами, кроме чтения писем, да и то лишь в тех случаях, когда с ним не было его сына. Что же произошло теперь? Может быть, он узнал о расточительстве сына и хочет выведать о его тратах у меня? Что же мне тогда отвечать? Если я скажу всю правду, это будет предательством, если скрою — получится ложь... Я смолк, погрузившись в размышления. Упорно молчал и он. И все поглядывал и поглядывал на меня, как бы стараясь наново понять и оценить.

— Что же у вас за дело ко мне? — спросил я, будучи не в силах выдержать неведенье.

— Да, да, — как бы очнувшись, проговорил старый торговец. — Есть у меня просьба, не знаю только, исполните вы или нет...

— Если смогу...

— Если кто и сможет — только вы один!

— Ну, хорошо, скажите же, что это за просьба?

— Я хочу, чтобы вы съездили в селение Розмоз Вабкентского тумана.

— От Бухары до Розмоза подальше, чем от моей кельи до вашего дома. Тридцать две версты! Добраться туда в такой мороз не просто!

— Вы отправитесь не пешком! Я оседлаю для вас свою лошадь.

— Одежда у меня легкая, промокнет и от дождя и от снега, суконного халата или специального дождевика у меня нет.

— Это пустяки. Я дам вам свой хороший суконный халат, через него не проникнет ни холод, ни сырость, — сказал бай и опять погрузился в размышления. Возможно, он испугался, подумав, что я сочту после этого его халат своей собственностью. И верно, минуту спустя он прибавил:

— Я отдал бы вам свой халат насовсем, но беда в том, что нет у меня другого. Я отблагодарю вас чаем или деньгами — в безвозмездных услугах я не нуждаюсь...

— Положим, если уж я возьмусь выполнить вашу просьбу, то не за плату, а из дружеских чувств к вашему сыну. Умный человек из-за денег себя в такую погоду губить не станет!

— Хвала вам, домулло^{15}, — сказал бай обрадованно. — Я слышал, что гиждуванцы во имя дружбы готовы идти на смерть. Оказывается, это правда!

Бай коснулся моей слабой струнки. В то время я был еще очень глупым гиждуванцем и считал, что если гиждуванец чего-нибудь не выполнит во имя дружбы, то это опозорит всех его соотечественников. В этот момент мне показалось, что, если я не выполню просьбу отца моего друга, земляки-гиждуванцы непременно скажут: «Ты не пошел ради дружбы путем, показавшимся тебе трудным, тем самым ты опозорил имя гиждуванцев, унизил нас перед горожанами. Тьфу на тебя!» Эти размышления заставили меня решиться:

— Ну ладно, это путь дружбы. Что бы ни случилось, я поеду!

Увидев, какое впечатление произвела на меня его ловкая лесть, бай решил одурачить меня еще больше:

— Был у меня слуга по имени Абдунаби, верный и бесстрашный. Вы ведь знаете: он заболел, ушел к себе в селение и умер. Мой сын, увы, не отличается столь мужественным характером, чтобы в зимнее время, когда поля и степи безлюдны, решиться ехать за тридцать две версты. В Розмоз же, где большинство жителей из рода Файзи Святого[16], не поедет в это время года не только мой сын — любой из горожан. А если и поедет, то потеряет или одежду, или лошадь. Потому-то я, зная, какой вы бесстрашный гиждуванец, и решился вас побеспокоить!

— Все это мне ни по чем! — воскликнул я со свойственным гиждуванцам бахвальством. — Не то что потомки Файзи Святого, но если даже он сам воскреснет и преградит мне дорогу, я сумею сказать ему: «Посторонитесь!»... А когда надо ехать?

— Сегодня, сейчас!

— Ведь уже поздно. Пока я соберусь и выеду, будет час дня, до темноты останется всего четыре часа. В Розмоз за этот срок нельзя доехать в такую погоду. Дорога очень тяжела...

— Трудность этого дела в том и состоит, что надо съездить туда именно сегодня. Завтра вы привезете сюда двух человек. Они нужны здесь в четверг утром. Если все это не будет сделано к назначенному времени, смысл поездки теряется.

— Эх, — вскричал я, — будь что будет!

Бай пошел седлать лошадь, а я сидел, обдумывая предстоящее мне дело, и живо представил себе тридцатидвухкилометровую дорогу, всю занесенную снегом и покрытую льдом...

Вскоре бай вернулся в комнату и высокопарно произнес:

— Милости прошу, конь готов!

— Но объясните в конце концов — к кому же я еду и каких двух человек должен привезти сюда? — спросил я.

Бай рассмеялся:

— Верно, верно! Вот старческая рассеянность! За хлопотами я забыл объяснить! — промолвил бай. Пошарив рукой в боковом кармане, вынул оттуда запечатанное письмо и передал его мне. — В Розмозе есть весьма почтенный человек, арбоб^{16} Хотам. Вы заедете прямо к нему. Отдайте ему это письмо вместе с пачкой чая, которую я положил в ваш хурджин. Он найдет нужных мне людей и отправит их с вами.

Я сунул письмо во внутренний карман, надел толстый суконный халат бая и вышел из комнаты. Бай перекинул через седло хурджин, отвязал лошадь, взял ее под уздцы и вывел на улицу.

Я сел в седло и взял из рук бая камчу^{17}. Он вытащил из-за пазухи хорошую домашнюю лепешку и, подавая ее мне, сказал:

— В пути очень хорошо иметь при себе хлеб. Заключенная в нем благодать охраняет путника от опасностей.

Затем он молитвенно поднял руки и провел ладонями по лицу:

— Пусть пошлет вам бог светлый счастливый путь!

Я положил лепешку за пазуху и погнал лошадь.

Было очень трудно ехать по улицам города, заваленным сугробами снега. Поэтому я поторопился выехать на большую проезжую дорогу, ведшую к Мазарским воротам, хотя это было не совсем по пути. Выехав из городских ворот, я погнал лошадь у самой стены, миновал площадь Машки Сарбаз[17], выехал к Самаркандским воротам, а оттуда уже шла прямая проезжая дорога на Гиждуван.

На широкой дороге не было сугробов. Но обильный снег, прибитый и отполированный копытами лошадей и ослов, железными ободьями арб, превратился в сплошной сероватый лед, покрывший дорогу, подобно асфальту. При каждом шаге лошадь скользила, ноги ее разъезжались так, что она чуть не касалась земли брюхом. Все окрестности — поля, лощины, куда стекала вода во время таяния снегов, болота, дренажные канавы, вырытые для стока подпочвенных вод, каналы, овраги и низинки — были наполнены снегом. Куда ни посмотри — всюду лежал сверкающий, слепящий глаза снег.

Придорожные арыки также сравнялись с дорогой и мостами. Осыпанные снегом ивы, карагачи и тутовые деревья, росшие по сторонам дороги, казались цветущим урюковым садом. К сожалению, этим садом нельзя было долго любоваться, так как глаза не выдерживали блеска снежинок.

В степи не было видно ничего живого. Только вороны стаями играли на снегу, купаясь в нем, как домашние куры купаются в пыли: они ложились грудью на снег и лапками подгребали его себе под крылья. Подобно уткам, нырявшим в воде, они погружали в снег свои головы. Если бы я давал заново имена всяким тварям, я назвал бы ворон «снежными птицами», ведь называют таджики уток «водяными птицами». Мертвую тишину этой снежной пустыни нарушало лишь громкое карканье.

Никого не было видно и на улицах селений, через которые я проезжал. Только кое-где над крышами дехканских домиков вился дымок. Это был единственный признак жизни, несколько смягчавший жуткую пустоту молчаливых полей.

Когда я добрался до селения Гала-Ассия, которое находится на расстоянии восьми километров от Бухары, день уже склонялся к вечеру, до захода солнца оставался всего час. Обеспокоенный перспективой оказаться темной ночью на опасной дороге, среди пугающей своим безлюдием^{18} степи, я усердно подгонял лошадь. Но она уже совершенно выбилась из сил. Ее уши, ноги, шея были покрыты хлопьями пены, как сбивалка, которой сбивают нишаллу[18]; от животного валил пар, как из котла мотальщика коконов; что же касается гривы и хвоста, то на них болтались ледяные сосульки, напоминающие подвески на девичьих косах. При каждом неловком шаге лошади мне грозила опасность кубарем скатиться на землю, подобно арбузу, положенному на седло.

Когда я, оставив за собой селение Гала-Ассия, ехал по направлению к пустоши Яланги, я увидел вдалеке стаю ворон. Они то садились на дорогу, то снова поднимались в воздух. Еще выше над ними парили, распластав крылья и устремив взгляд на землю, коршуны и стервятники. Мой конь испугался и попятился, но удары камчи заставили его идти вперед...

Я подъехал ближе к тому месту, над которым кружились птицы. На дороге лежал труп какой-то несчастной лошади, испустившей здесь дух. То ли у нее не хватило сил на этот тяжелый путь, то ли она упала и сломала себе шею. Хозяин снял ее шкуру и ушел, оставив тушу на съедение хищным птицам.

Около туши бегало также несколько собак. Рыча друг на друга, они рвали мясо и жадно его пожирали. Иногда они затевали драку и, сцепившись клубком, визжали, пуская в ход когти и зубы, а потом снова принимались за еду.

Вороны, налетая со всех сторон, старались ухватить свою долю, насколько хватало у них сил и смелости. Но, когда собаки, злобно косясь на них, начинали рычать и лаять, птицы снова взлетали в воздух. Коршуны парили, не опускаясь на труп, но и не улетая далеко, завидуя собакам и негодуя, что добыча уходит от них. Глядя на собак злобными глазами, птицы, казалось, сожалели, что им остается слишком мало. Содрагаясь^{19}, я проехал мимо.

Уже смеркалось, и я почти не видел перед собой дороги. Но по сторонам лежал нетронутый снег, который своей белизной слегка освещал мой путь. Теперь лошадь ступала с величайшей осторожностью, ощупывая землю копытом.

В это мгновение у меня блеснула мысль: «А что если съехать с дороги влево? Там все покрыто снегом, по нему никто не ходил, и не так скользко. Там лошади будет легче идти. Ничего, что могут попасться арыки, канавы или болотца. В этих местах, вероятно, хорошо подморозило. Если где лед и проломится, то и это не опасно — лошадь легко вынесет меня на твердую почву».

Я быстро привел свою мысль в исполнение и съехал с дороги. И действительно, этот неезженый путь оказался удобнее. Лошадь пошла бодрым шагом, будто ступала по сухой пыли, а через арыки и ямы она просто перескакивала. Единственно, что меня беспокоило, так эго неуверенность: выведет ли новый путь к нужной цели, или я потеряю направление и окажусь в другой стороне.

Я осматривался вокруг. Не было видно ничего, кроме заснеженной степи, я не мог заметить никаких признаков человеческого жилья.

Но вот впереди, на расстоянии примерно тысячи шагов, вдруг показался черный, пронизанный искрами дым, столбом поднимавшийся к небу.

Я понял, что выехал к степному базару Яланги. Дым, конечно, идет или от печи базарной лепешечной, или от костра, зажженного во дворе одного из караван-сараев.

На сердце у меня стало спокойнее. Значит, я не так уж сильно отклонился от большой дороги и гнал лошадь, как и было надо, прямо на север.

Потом предо мной появилось обширное поле, вспаханное под пар, да так и оставленное. Оно было покрыто крупными, не разбитыми бороной комьями земли. Комья эти были так велики, что их можно было заметить, несмотря на покрывавший их толстый слой снега.

Подъехав к этому месту, я решил пересечь поле поперек. Однако лошадь испуганно попятилась, заупрямилась и не хотела ступать ни шагу вперед. Я бил ее камчой, но это не помогало. При каждом ударе она опускала голову, храпела, но не двигалась с места. Наконец я взял камчу в левую руку и ударил по брюху. До сих пор она еще не получала ударов по этому месту. Не будучи в силах больше противиться моей воле, она, опустив морду к земле и фыркая, сделала два шага вперед. Ее передние ноги погрузились в почву, будто она ступила в жидкую грязь. Она хотела остановиться, но я снова ударил камчой по тому же месту. Неохотно ступила она еще два шага вперед. Но как только она сделала третий шаг, увязли все четыре ее ноги и из-под них забулькала вода. Скоро вода дошла до подпруги, и я увидел, что она начала растекаться по вспаханному полю.

Только тут я понял, в какую беду попал. Это было не поле, а берег покрытой льдом реки. Быстро бегущая вода в сильные морозы замерзает не сверху и не местами, а со дна. Куски льда, принесенные течением сверху, примерзают там, где течение слабее; к ним пристают другие, куски льда сталкиваются, встают на ребро и поверхность воды покрывается как бы крупными комьями земли или кусками необтесанного камня. Обманувшись в темноте, я принял реку Зеравшон за вспаханное поле. Свою ошибку я понял, когда лошадь погрузилась в воду до потника. Поспешно соскочил я с лошади и, сняв хурджин, отбросил ее в сторону. Боясь, что кромка льда может обломиться, я схватился одной рукой за стремя. Если бы лед подо мной подломился, я все же мог бы спастись, ухватившись за лошадь.

Потом я отошел, насколько позволяла длина стременного ремня. Убедившись, что лед под моими ногами крепок, я решился отпустить стремя. Однако я не смог отнять от него руку: кожа примерзла к бронзе. В это время лошадь сделала прыжок, и стремя само оторвалось от моей руки. Нестерпимая боль — будто голое мясо посыпали солью — обожгла мне ладонь. Однако некогда было обращать внимание на боль — скорей, скорей надо выбираться на берег! Это мне удалось. Но лошадь все еще барахталась в воде. Сделав новый прыжок, она поставила передние ноги ниже по течению, но лед сломался и там, и она погрузилась в воду еще глубже. Постояв немного спокойно, чтобы собрать силы, она сделала еще скачок и повернула к берегу. То делая прыжок, то останавливаясь и собираясь с силами, лошадь. выбралась наконец на берег и, сильно встряхнувшись, остановилась неподвижно, понурив голову. Она вся дрожала, как будто ее била лихорадка. Было слышно, как сосульки в хвосте и гриве звенели, ударяясь одна об другую.

Я тоже промок до колен, моя обувь и подол халата обледенели. Как и моя лошадь, я весь дрожал от жестокого озноба.

По моим расчетам я находился невдалеке от моста Мехтаркасым. Я бросил хурджин на седло, надел обледеневшую уздечку себе на руку поверх рукава халата и, ведя лошадь в поводу, пошел направо, держа направление на восток.

Я не ошибся. Через четверть часа показались силуэты строений, находившихся около моста Мехтаркасым, а еще через несколько минут я был уже на главной улице крытого базара.

Я постучался в первую попавшуюся чайхану. Чайханщик проснулся, открыл дверь и, увидев, что у меня есть лошадь, разбудил своего помощника, приказал взять ее у меня. Заметив, что одежда на мне мокрая и обледенелая, чайханщик убрал столик и в углубление для углей подбросил несколько полешков. Вспыхнул настоящий костер. Сняв с меня халат, он развесил его, чтобы просушить, а на меня набросил свой. Затем он стащил с моих ног мокрые сапожки и поставил вместе с кожаными калошами у костра. Но он не позволил мне протянуть к огню озябшие, совершенно окостеневшие от холода ноги, а завернул их в одеяло, которое до моего прихода накрывало столик сандала и хорошо прогрелось. Я сел около костра, подставив грудь и плечи под его тепло...

Немного передохнув и успокоившись, я почувствовал, что ободранная рука все еще горит; поднеся ее к свету, исходившему от очага, я увидел, что с ладони сорван большой лоскут кожи. Чайханщик собрал со стен покрывавшую их в изобилии паутину, приложил к моей ране, перевязал руку платком.

— До утра все заживет — получится совсем как в поговорке: «Ты видел, а мне увидеть не пришлось».

И действительно, забегая вперед, скажу: рука моя болела недолго. Уже через пять дней на ободранном месте появилась молодая кожа.

Немного отогревшись, я рассказал чайханщику, как провалился в реку.

— Если так, то надо отогреть и лошадь, — сказал он. Окликнув помощника, хозяин приказал ему развести костер и в конюшне, развесить и просушить всю упряжь.

Вода в кувшине, поставленном в очаг, вскипела, чайханщик заварил чай, я разломил лепешку, которую дал мне при отъезде бай, чтобы она «хранила меня от несчастий».

Когда я выпил горячего чая, то совсем согрелся. Чайханщик разрешил освободить ноги из-под одеяла и протянуть их к огню. Очаг уже прогорел, и углубление было полно углей, красных, как цветы граната. Чайханщик поставил над ними столик и накрыл его одеялом. Я прилег, опираясь на руку, и, засунув ноги под одеяло, незаметно заснул.

Когда я проснулся, уже рассветало. Я попросил оседлать лошадь. Но денег, чтобы расплатиться с чайханщиком, у меня не было. Пришлось вытащить из хурджина пачку чая, данную мне баем для арбоба, и отсыпать часть чайханщику. Я передал ему свой подарок, извинился, что не могу уплатить деньгами, выразил признательность за приют и заботы.

— Признательности не нужно. Оказывать услуги путникам, согревать озябших — обязанность тех, кто живет при дороге, — сказал он и прибавил с легкой усмешкой: — Что мне скрывать от вас — иногда случается, что молодые львы приносят сюда свою добычу. Тогда и нам перепадает от нее голова и ножки для холодца. Это и есть плата за услуги, которые мы оказываем таким людям, как вы.

Он намекал на разбойников, которые останавливались у него после грабежей.

Я тронулся в путь. Проехав через мост Мехтаркасым, я повернул вправо и погнал лошадь по дороге, идущей к селению Розмоз. Дорога была не так уж плоха. Хотя она сильно обледенела, но покрывавшие ее выбоины, оставленные колесами арб, делали ее менее скользкой, и лошадь могла ступать более смело.

Я приехал в Розмоз часов в десять утра и спросил у встречного, где живет арбоб Хотам. Мне показали большой дом с такими воротами, что в них могли пройти верблюд и проехать арба с грузом.

Во дворе я спросил у слуги, смогу ли видеть арбоба Хотама. Он ввел меня в комнату для гостей и сказал:

— Арбоб здесь.

В переднем углу комнаты у сандала, я увидел человека, белолицего и рябоватого, с большой бородой. Сильная проседь показывала, что было ему лет пятьдесят — пятьдесят пять. Крупная голова соответствовала плотной, плечистой фигуре. Он был довольно красив, однако его сильно портил левый косивший глаз.

Судя по чересчур полному телу и жирному затылку, можно было предполагать, что он неплохо питается, ублажая себя свежей конской колбасой и жирной бараниной. На нем были надеты, один на другой, два ватных халата, подпоясанные широким кушаком, а поверх них — хороший суконный халат небесно-голубого цвета. На голову была навернута белая пуховая чалма, длинный конец которой спускался ему на грудь.

По другую сторону сандала сидели два старика, мало отличавшиеся друг от друга. Красноватые узкие лица, красные слезящиеся глаза без ресниц, совершенно седые козлиные бороды, чисто подбритые усы были характерными чертами обоих. Что отличало их друг от друга, это форма носов: один был курнос, а другой — горбонос.

И возраст этих двух людей был примерно одинаков: им можно было дать лет по шестьдесят — семьдесят. Они были худы, одежда плотно облегала их тела. На каждом снизу был надет стеганый халат из домотканой коричневой маты, а поверх легкий халат. Большие чалмы из белой фабричной материи поблескивали крахмалом, их длинные концы спускались на грудь.

Возле курносого старика стоял чайник, он разливал из него чай.

Войдя, я поздоровался, согласно обычаю, сначала с человеком, сидевшим в переднем углу, а потом уже со стариками — с курносым и горбоносым.

Здороваясь со мной, человек, сидевший в переднем углу, слегка привстал с места, но оба старика протянули мне руки, даже не поведя плечом. Видя, что они не слишком придерживаются этикета, я тоже, не дожидаясь пока меня пригласят, подсел к свободной стороне сандала, ниже того места, где сидел полный человек, но выше того, где сидели старики. По обычаю, я прочел молитву.

— Думаю, не будет неучтиво, если я спрошу, откуда гость и о чьем здоровье можно у него осведомиться, — начал разговор человек, сидевший в переднем углу.

— Из Бухары, — ответил я, вытаскивая из-за пазухи письмо.

Однако я был в затруднении, кому его отдать, не зная, кто из них арбоб Хотам: по обычаю, не полагалось хозяину сидеть на более почетном месте, чем гости, особенно если они преклонных лет. Следовательно, человек, сидевший в переднем углу, не мог быть арбобом Хотамом.

Но я не мог догадаться, который же из двух стариков, сидевших ниже его, — хозяин дома. Полагается, чтобы хозяин дома прислуживал гостям, и поэтому я решил, что хозяином дома должен быть курносый старик. Я протянул ему письмо, прибавив:

— Бай передал вам привет!

Курносый, не принимая из моих рук письма, сказал с запинкой:

— Я... с баем не знаком, даже имени их не знаю. Вероятно, вы ошиблись?

— Разве вы не арбоб Хотам?

Курносый с улыбкой посмотрел на сидевшего в переднем углу. Тот засмеялся и сказал:

— Арбоб Хотам — это я. Но, как говорят в народе, если хозяин дома сядет в переднем углу, выше своих гостей, это ведет к изобилию, вот я и сел на более почетном месте.

Я протянул ему письмо. Он взял его и, разорвав конверт, обратился ко мне:

— Не можете ли вы прочесть?

— Посмотрим, — улыбнулся я, — может быть, и смогу!

После установленных приветствий и молитв о здравии бай писал: «Пришлите мне двух ловких свидетелей и, уговорившись с ними о плате, напишите об этом». В конце письма он сообщал, что посылает в подарок пачку чая^{20}, велел спросить об этом чае у подателя письма и обещал в будущем оказывать арбобу услугу. Письмо заканчивалось обычным приветом и подписью.

Прочитав письмо, я вышел в переднюю, вынул из хурджина чай и положил перед арбобом, присоединив рассказ о том, как я вечером провалился в реку и должен был отдать часть чайханщику.

— Ничего! — сказал арбоб Хотам. — Этот чай свалился мне с неба, не беда, что часть его ушла обратно в воздух.

Подозвав слугу, он приказал ему принести чай и хлеб, прибавив также, чтобы он подал и колбасу. Сделав знак обоим старикам, арбоб вышел вместе с ними из комнаты. Пошептавшись, они вернулись и снова сели каждый на свое место. Между тем слуга принес и поставил перед нами на столик чайник, хлеб и блюдо с холодной колбасой. Арбоб нарезал колбасу, и мы принялись за еду.

— Вы, конечно, останетесь у нас эту ночь гостем? — спросил меня арбоб.

Я ответил, что к ночи необходимо вернуться в город, и извинился, что не могу переночевать.

— Если так, то нужно покормить лошадь! — сказал он, подозвал слугу и приказал ему разнуздать мою лошадь и бросить ей клевера.

— У нас в селении нет ни одного грамотного человека. Я несколько раз поручал имаму нашей мечети писать письмо, но кому бы я их ни посылал, никто не мог их прочитать, — сказал арбоб.

— Умение писать дается богом, — заметил курносый. — Не всякий, взявшись за учение и ставши муллой, может тут же научиться и писать!

— То же можно сказать и насчет чтения, — сказал горбоносый. — Если бог не даст, человек и читать не научится, сколько бы ни учился. Вот, к примеру, наш имам: они учились, стали муллой, даже сделались имамом мечети такого селения, как Розмоз, но не каждое письмо сумеют прочитать! Я иногда даю им прочитать какую-нибудь деловую бумагу — купчую крепость или долговую расписку, но они никак не могут разобрать: у них тут же язык начинает заплетаться.

— А вы сами умеете писать? — спросил арбоб меня.

— Немного, — ответил я.

— Если так, не напишите ли вы сами баю письмо от моего имени?

— Пожалуйста!

— Есть у вас калам[19]?

— Нет, я не взял его с собой.

Позвав слугу, арбоб приказал ему сходить к имаму и принести от него калам и бумагу. Минут через пять слуга вернулся с пустыми руками.

— Имама нет дома, они уехали на мельницу к Досбаю отчитывать одного больного.

— Ну ладно, к чему писать? Вы можете передать баю мои слова и устно, — сказал арбоб, но горбоносый старик с ним не согласился:

— Лучше пусть будет письмо, это послужит документом.

— Если так — найдите калам и бумагу сами, — проворчал в ответ горбоносому арбоб.

— Калам-то я найду, — сказал горбоносый, — а вот разыщу ли бумагу — не знаю.

— Найдите хотя бы калам, воскликнул я. — Написать ответ можно и на обертке от чая!

— Пусть сопутствует вам всегда удача за то, что вы избавили нас от затруднения! — поклонившись мне, сказал горбоносый и вышел из комнаты.

Немного спустя он вернулся с огрызком карандаша.

— Где вы это нашли? — спросил его довольный арбоб.

—У плотника Усто Рузи. Когда строили дом Навруз-бая, я видел этот карандаш у него в руках. Он делал им отметки на досках!

— Хорошо еще, что он не потерял его до сих пор, — заметил курносый.

Горбоносый подал мне карандаш. Я отточил его ножом, которым резали колбасу. Арбоб высыпал чай в свой платок и подал обертку мне.

Я написал: «После приветствий доводится до вашего сведения...» — и посмотрел вопросительно на арбоба:

— Что писать?

— Пишите: «После бесконечных молитв за вас и бесчисленных приветствий, передаваемых заочно, я, ничтожный, полный недостатков бедняк, арбоб Хотам...»

— Я все это уже написал, вы говорите то, что хотите сообщить, и будет достаточно, — прервал я его.

Арбоб и оба старика, вытянув шеи, заглянули в письмо на слова, которые я написал.

— Я много слов сказал, а у вас тут написано мало, — сказал недоверчиво арбоб.

— Я пишу убористо, много слов занимают у меня мало места, — возразил я.

Курносый старик из своего угла, стараясь скрыть это от меня, сделал одобрительный знак, незаметно показав на меня пальцем. Конечно, я сделал вид. будто ничего не заметил,

— Ну, если так, пишите дальше, — сказал арбоб и принялся диктовать:

— Я посылаю вам двух ловких, искусных свидетелей. Имя одного — Холик-ишан, они были мюридом покойного ишана^{21} Шояхси, другой носит имя Розык-халифа, они стали халифой^{22} у Ибадуллы-махдума, потомка святого халифа Хусейна, на руках у них имеется посвятительная грамота, выданная их наставником. Мы договорились со свидетелями, что в том случае, если выиграете дело вы, то уплатите каждому по пятьдесят тенег, а если проиграете, то по двадцать пять. Напишите также «расходы по проезду несете вы». Напишите еще, что каждое утро свидетели должны получать чай со сливками, да чтобы сливок было побольше... а вечером — хороший жирный плов. Напишите: «Будете кормить также их лошадей, давать им клевер и ячмень». Пишите еще: «Передаю вам привет» и подпишитесь: «Постоянный бедняк, ничтожный арбоб Хотам из Розмоза».

Конечно, я написал не совсем так, как диктовал мне арбоб: вкратце я изложил его мысль, уместив это в нескольких строчках. Сложив бумагу вчетверо, я сунул ее во внутренний карман и сказал арбобу:

— Хорошо, а где же ваши Холик-ишан и Розык-халифа? Надо нам скорее трогаться в путь!

Арбоб Хотам, указывая на курносого старика, сказал: «Вот они — Холик-ишан». Показав на горбоносого, он назвал его Розык-халифой.

Холик-ишан и Розык-халифа, оседлав своих лошадей, подъехали верхом к воротам дома арбоба Хотама. Сел на своего коня и я, и мы втроем тронулись в Бухару. Солнце стояло в зените.

Лошади моих спутников казались хуже моей, но они шли по льду куда быстрее и ловчее. Я спросил стариков о причине этого.

— Наши лошади недавно подкованы, а ваша либо совсем без подков, либо они уже стерлись, — ответил Розык-халифа.

— Она совсем не подкована, — сказал Холик-ишан, который ехал сзади нас и мог видеть копыта моей лошади.

Тем временем мы доехали до моста Мехтаркасым. Отсюда начиналась ужасная «асфальтовая» дорога. Я поделился со своими спутниками удачным опытом, который однако чуть не стоил жизни мне и моему коню. Опыт мой был ими одобрен, и мы отправились дальше по обочине дороги.

Когда мы добрались до селения Гала-Ассия, солнце уже близилось к закату. Нам было известно, что если не доедем до городских ворот прежде, чем наступит вечер, то их закроют на ночь, и придется остановиться в какой-нибудь чайхане перед воротами. Поэтому нужно было торопиться. Но моя лошадь была не в состоянии прибавить шагу, особенно после того, как, миновав селение, мы были вынуждены снова перейти на покрытую льдом дорогу, так как множество канав, стоков, овражков и строений не позволяло нам гнать лошадей целиной. Моя лошадь вовсе не решалась бежать по «асфальту». Когда она, под ударом камчи, была принуждена идти вперед, ноги ее разъезжались в разные стороны.

Пришлось Холик-ишану слезть со своей лошади и, уступив ее мне, идти пешком, ведя моего коня на поводу. Таким образом мы добрались до города к вечерней молитве и успели войти в городские ворота.

Я вручил баю привезенную мною из Розмоза «вещь», неподкованную лошадь и письмо арбоба Хотама, снял и отдал баю суконный халат, полы которого, сначала вымокшие в воде, а потом высушенные у огня, стояли колом, как карагачевые доски, и, отказавшись от настойчивых приглашений бая зайти поесть плова и обогреться около огня, поторопился вернуться к себе в келью.

Несмотря на усталость и то, что в прошлую ночь я не выспался, я не мог заснуть всю ночь: мои мысли занимали привезенные свидетели и их оплата в пятьдесят тенег, если дело будет выиграно, и в двадцать пять — если его проиграют, и вообще все это загадочное предприятие.

Утром я встал часов в девять и, выпив чаю, вышел на улицу. Мои мысли все еще были заняты «свидетелями» и письмом арбоба Хотама. Эту загадку я мог разрешить только с помощью сына бая и поэтому направился прямо к его лавке. К счастью, он был там один.

Я присел около юноши, рассказал ему о своем путешествии, о письме его отца к арбобу и о его ответе. Сообщил также, что арбоб прислал со мной двух человек в качестве «свидетелей», и спросил, что все это означает.

— Я полностью вам доверяю и знаю, что вы никому не раскроете нашей тайны, — сказал он. — Мой отец совершает большую несправедливость по отношению к нашему старому слуге Абдунаби. Он служил у нас десять лет и ничего не получал от отца, кроме пищи и одежды. Правда, я давал ему иногда четыре-пять тенег из лавки, но отец этого не знает...

Отхлебнув чай из пиалы, стоявшей перед ним, он налил мне и, протягивая чай, продолжал:

— Когда Абдунаби заболел, отец не стал о нем заботиться и тому поневоле пришлось уйти в свое селение, к братьям, бедным дехканам. Недолго проболевши, он умер. Отец предъявил к его братьям иск в том, что он якобы уплатил Абдунаби до того, как он заболел, за четыре года, сколько было договорено, две тысячи тенег, эту сумму он дал вперед, а Абдунаби умер, ее не отработав. Теперь отец требует возмещения ее от братьев на том основании, что они, являясь наследниками Абдунаби, должны уплатить его долги.

— Раз они бедные дехкане, как можно выжать из них столько денег? — прервал я рассказ.

— Дело идет о том, чтобы взвалить им на шею этот долг и тем самым закабалить их, — ответил сын бая. — Уж если они судом будут признаны должниками, отец, сумеет выжать у них деньги. Они подрабатывают то поденной работой, то переноской грузов. Все свои деньги им придется тратить не на еду и одежду, а отдавать отцу. Короче говоря, они до конца жизни останутся его рабами.

— Но как же сумеет твой отец взвалить им на шею этот долг?

— Вот эти «свидетели» как раз и нужны, чтобы подтвердить притязания отца, — объяснил юноша. — Дело один раз уже разбиралось — утром в прошлый вторник. Казий потребовал или представить письменный документ об уплате денег, или вызвать свидетелей. Отец обещал, что свидетели будут в четверг. Как раз сейчас они пошли на разбор дела.

— Но ведь эти «свидетели» вовсе не знают не только Абдунаби, но и твоего отца. Какие же смогут они дать показания?

— Я и сам совершенно уверен, что до сих пор отец их никогда не видал, но вчера, после вечернего плова, отец выслал меня из комнаты и имел с ними секретный разговор. Я попробовал подслушать под дверью, но разобрал только, что отец наставлял их, как держаться на суде, а чему учил — я понять не смог.

— Чему он их учил, это узнать не очень нетрудно, — сказал я и пошел прямо в дом казия, где находилась и его канцелярия, в которой должен был происходить суд.

В доме казия было много тяжущихся, дела которых должны были разбираться сегодня. В одном углу комнаты сидели бай со своими свидетелями и его ответчики — братья Абдунаби, которые привели с собой также старшину своего селения.

Спустя некоторое время служащий кази-калона, подойдя к баю, сказал:

— Будьте любезны, проходите. Ваша очередь!

Бай со своими свидетелями впереди, ответчики со старшиной селения — за ними взошли на высокую глинобитную суфу, находившуюся перед канцелярией казия.

Кази-калон сидел на возвышении. У него было узкое птичье лицо, редкая и очень длинная козлиная борода, близко сидящие обезьяньи глаза с красными веками без ресниц, оттопыренные, торчащие уши, длинные, как у зайца, и острый, опущенный книзу нос, похожий на клюв кеклика.

— Ну что?

Неподалеку, под айваном, на возвышении была постелена простая циновка. Истец и ответчики рядом, плечо к плечу, сели на эту циновку, поджав под себя ноги. Когда бай и братья Абдунаби опустились на циновку, казий, сузив и без того узкие глаза, оглядел одного за другим истца и ответчиков и спросил у служителя:

— Ну, что?

— Бай привели своих свидетелей, — ответил служитель и с поклоном передал казию исковое прошение.

Пробежав глазами поданное прошение, казий спросил бая:

— Кому дали вы эти две тысячи тенег?

— Брату этих людей, по имени Абдунаби, — сказал бай, указав на ответчиков. — Но он умер, а это его братья и наследники.

— Признаете вы этот долг или не признаете? — спросил кази-калон у ответчиков, вперив им в лицо, свои маленькие глазки.

— Мы знаем, что мы умрем, но об этом деле мы ничего не знаем, — начал один из ответчиков, который казался постарше другого. — Мы знаем только то, что наш брат Абдунаби служил у них десять лет, не получая платы, а когда заболел...

Кази-калон грубо прервал его:

— Не распространяйся! Говори — признаешь или не признаешь?

— Не признаю, господин! — сказал снова ответчик постарше.

Кази-калон задал тот же вопрос другому ответчику и, получив такой же ответ, обратился к истцу:

— У вас документ или свидетели?

— У меня свидетели, господин!

Выслушав это, кази-калон сказал служителю, пере давая ему прошение:

— Выведи их и разберись! Если можно, уладь миром, если нет — приведи их обратно. Решение последует в соответствии с благородным законом шариата.

Служитель взял с поклоном прошение из рук кази-калона, промолвив:

— Хорошо, господин! — И он сделал знак тяжущимся, чтобы те вышли за ним.

Когда все сошли с суфы, служитель кази-калона сказал:

— Ваше дело отложено до субботы. До завтрашнего дня вам дается срок. Если примиритесь, выдадим вам бумагу о прекращении дела. Если нет — в субботу снова явитесь к господину защитнику шариата. А теперь уплатите мне за труды.

Бай вынул пять тенег и протянул их служителю казия.

— Этого мало! — сказал тот. — Сегодня, завтра да суббота — это три дня. По пяти тенег за каждый день — это будет пятнадцать тенег.

— Получите и с них! — сказал бай. — А от меня вот вам еще, чтобы слова ваши были сказаны не напрасно! — И он дал ему еще одну теньгу.

— Ну, теперь очередь за вами, — сказал чиновник, обращаясь к братьям Абдунаби.

Старшина селения открыл кошелек, чтобы заплатить за ответчиков.

— Дайте с нашей стороны пять тенег, и хватит! — сказал вполголоса один из братьев, приблизившись к старшине.

— Почему? — спросил тот с недоумением. — Разве вы не знаете порядка? Пока тяжба не разрешится, каждая сторона несет расходы в равной мере. Когда тяжба окончится, господин защитник шариата вынесут решение — на чью шею должны упасть эти расходы. — И, вытащив из кошелька двенадцать тенег, он вручил их служителю кази-калона.

— Удовлетворите и старшину, — сказал тот, взглянув на ответчиков.

— Хватит того, что вы будете удовлетворены, а мы уж как-нибудь договоримся друг с другом! — возразил старшина.

После этого все разошлись.

Я сожалел, что тяжба не была решена сегодня кази-калоном, мне очень хотелось узнать результаты разбора дела.

«Сумею ли я прийти к разбирательству в субботу — ведь это как раз день лекций?» — раздумывал я. Мне предстояло в субботу прослушать шесть лекций, причем они должны были читаться в разных местах, отстоявших одно от другого не менее чем на версту. Правда, я как раз в тот день должен был заниматься и у кази-калона, и занятие это было назначено на одиннадцать часов.

Но было неизвестно, придется ли оно ко времени разбора дела.

В субботу я бегал на очередные занятия из одного медресе в другое. Не терпелось скорее закончить все лекции, чтобы как можно раньше попасть в канцелярию казия и послушать показания подкупленных свидетелей на разбирательстве дела бая.

Сколько бы я ни торопился, я не мог изменить ни очередности, ни продолжительности занятий.

Как только закончилась последняя лекция, я чуть ли не бегом пустился в путь и добрался до места за пятнадцать минут до начала занятий. Посмотрел туда-сюда — канцелярия была полна тяжущихся, но тех, которых я искал, не было видно.

Огорченный, я уселся у двери в ряду моих товарищей, которые, так же как и я, ожидали начала лекции кази-калона.

Постепенно все, кто должен был присутствовать на занятиях, собрались. Группа слушателей, занимавшихся у кази-калона до нас, уже вышла. Мы заняли просторную комнату канцелярии кази-калона; в ней же он проводил занятия с учащимися медресе. Ученики расселись на полу, от передней стены комнаты до самых дверей, подобно собранию маддахов — проповедников и чтецов священных историй.

Я был сегодня среди тех, кто пришел к кази-калону заблаговременно. В комнату я вошел одним из первых и успел занять место впереди, прямо против того окна, у которого сидел кази-калон. Обычно такие места занимали те из моих товарищей, которые обладали сильными плечами и здоровенными руками. Они становились у входных дверей и не давали пройти вперед таким ученикам, как я. Сами же они старались садиться как можно ближе к кази-калону, чтобы быть у него на глазах.

В промежутке между занятиями с двумя группами кази-калон успевал разбирать несколько тяжб. И в этот день, используя время до начала занятий с нашей группой, он опрашивал тяжущихся, находившихся снаружи, на террасе.

Когда было закончено разбирательство того дела, которое начало слушаться до моего прихода, на циновку уселась следующая группа. Наконец ушли и они.

На циновку села третья группа тяжущихся. Это и были те, которых я ждал, — бай и его ответчики.

Я весь обратился в слух, не сводя с них глаз.

Казий взял из рук служителя прошение бая, снова задал те же вопросы, что и два дня назад, и выслушал те же ответы. Когда на вопрос, имеет ли бай подтверждающий его иск документ, или у него есть свидетели, тот ответил, что у него есть свидетели, казий сказал:

— Представьте своих свидетелей!

Бай подал знак привезенным мной из Розмоза «свидетелям», которые уже стояли за его спиной. Те уселись рядом с баем на циновку.

— Ого, да это давно знакомые «честные мусульмане, верные и безупречные, всегда говорящие одну правду», — пробормотал себе под нос кази-калон.

Услышав слова кази-калона, я подумал: «Он, очевидно, понял, что эти люди подкуплены». И у меня появилась надежда, что выслушав их показания, кази-калон бросит им в лицо обвинение в том, что показания их ложны, что они подкуплены, отвергнет их свидетельство и прикажет их арестовать.

— Знаете ли вы, как по шариату нужно давать свидетельские показания? — спросил кази-калон свидетелей.

— Знаем, господин, знаем! — один за другим ответили курносый Холик-ишан и горбоносый Розык-халифа.

— Обязательное условие для того, чтобы давать свидетельские показания, — это быть правоверным мусульманином. Знаете ли вы основные религиозные предписания?

— Знаем, господин, знаем!

— Можете вы прочитать символ веры и изложить наизусть двадцать одно обязательное правило?

— Можем, господин, можем!

— Если так, изложите мне их!

Сначала Холик-ишан, а за ним Розык-халифа изложили эти правила так точно, полно и даже изысканно, как, пожалуй, не смог бы изложить их перед кази-калоном никакой ученый мулла-имам.

— Прекрасно! Теперь давайте свои показания!

Сначала выдвинулся вперед и дал показания Холик-ишан.

— Аузу биллахи минашшайтони раджим! Бисмиллохи рахмону рахим.^{23} Свидетельствую перед богом нелицеприятно, что покойный Абдунаби, их брат (при этом Холик-ишан указал рукой на ответчиков), взял у бая в долг при нас, седовласых старцах, когда мы были у бая в гостях, две тысячи тенег, что составит триста рублей русскими бумажными деньгами, обязавшись отработать за них четыре года.

И Розык-халифа, в свою очередь, дав точно такое же показание, также «честно» заслужил свои пятьдесят тенег.

Вопреки моим ожиданиям кази-калон, взглянув на ответчиков, сказал им:

— Теперь этот долг в две тысячи тенег считается за вами. Расходы по суду также падают на вас. Вы должны уплатить их наличными здесь же, в канцелярии суда, а не то будете заключены в тюрьму. Если договоритесь с баем, можно будет тут же оформить долговое обязательство.

Ответчики, восклицая «господин, господин», хотели что-то растолковать кази-калону, но он с шумом захлопнул окно, заклеенное вместо стекол бумагой, и обратился к учащимся, чтобы начать лекцию.

Ответчики, дрожа и стеная, вскочили со своих мест и бросились к окошку, желая поговорить с кази-калоном, но служители, грубо прикрикнув на них, силой стащили их с суфы, которая была перед канцелярией. Однако голоса их еще доносились в комнату. Можно было разобрать, что дехкане, потеряв теперь всякую почтительность к баю и называя его на ты, всячески поносили и проклинали, а служители, желая их запугать и заставить замолчать, кричали: «Хватай их, вяжи, тащи в тюрьму».

Не знаю, о чем задумался кази-калон, но некоторое время он молчал, опустив голову. Я подумал, что, может быть, он сам перед собой сознает, что приговор несправедлив, и это мучит его. Наконец, взглянув на старшего ученика, который всегда читал текст, разбираемый на лекции, кази-калон приказал:

— Читайте!

Прежде чем тот начал читать, я поднял руку и сказал:

— Господин! Разрешите обратиться!

Кази-калон недоуменно уставился на меня,

— Мне знакомо это дело, которое только что разбиралось. Бай клевещет, а его свидетели подкуплены. До этого времени они не знали ни бая, ни покойного Абдунаби! — торопливо и волнуясь проговорил я.

Кази-калон пожевал губами и, все так же пристально глядя на меня, произнес:

— Шариат принимает за истину то, что очевидно. Он не старается докапываться до тайн, как ты. Свидетели, правоверные мусульмане, дали показания в соответствии с шариатом. Ответчикам присуждено выплатить деньги. И ты не можешь доказать ни то, что этот иск является клеветой, ни то, что свидетели подкуплены. Если они услышат, что ты назвал их лжесвидетелями, они будут вправе предъявить тебе иск за оскорбление. Ты же, конечно, не сможешь привести двух правоверных мусульман в свидетели и тогда будешь наказан сам. Лучше тебе не вмешиваться в такие дела, а стараться понять свои уроки.

После такого наставления мне ничего другого не оставалось, как опустить голову и замолчать.

Насмешливые улыбки моих товарищей, которые завидовали тому, что я сел близко к кази-калону, показывали, что они присоединяются к его мнению, и это заставило меня опустить голову еще ниже.

К счастью, начался урок. Старшина класса, на обязанности которого лежало чтение разбираемого текста, громко прочел одно предложение из книги, по которой мы занимались. Остальные ученики, вытягивая шеи и взъерошившись, наподобие бойцовых петухов, стали громко спорить друг с другом о том, как толковать прочитанную фразу. В пылу спора обо мне, конечно, забыли.

Целый час продолжался крик. Один ученик ругал другого, совсем не понимая того, что говорит его противник. Наконец очередь ругаться дошла до кази-калона.

— Ах вы, ослы! Ах вы, растяпы, ах вы, невежды! Замолчите! Поймите наконец, что хотел сказать этой фразой покойный автор, да будет над ним милость аллаха!

Так окончилась лекция, и мы вышли из аудитории.

От служителя я узнал, что ответчики сверх того, что оказались должны баю тысячи тенег, принуждены были обязаться уплатить сто тенег судебных издержек. Но и этого мало: их посадили в тюрьму за то, что они бранили бая и его свидетелей.

Больше я ничего не слышал ни о бае, ни о его сыне. Все, что я мог сделать, — это порвать с ними знакомство.

Вернемся, однако, к Кори Ишкамбе. Постепенно я разузнал кое-что из его биографии.

Отец дал ему имя Исматулла. Когда мальчик подрос, его определили в школу. Едва он научился немного читать, отец отдал его на обучение к чтецам Корана, и, после того как он выучил наизусть Коран, к его имени стали прибавлять почетное «кори», что означает «чтец Корана».

Тем временем отец его умер, оставив в наследство сыну маленький домик и две кельи в одном из доходных, имеющих много вакуфного имущества медресе Бухары.

Деньги, которые он получал в качестве вакуфного дохода от келий, и то, что он зарабатывал чтением Корана, сообразительный молодой человек стал давать малосостоятельным соседям по кварталу и мелким торговцам в рост, под проценты.

Вскоре он нашел и другой источник дохода: подружившись с мальчишками со своей улицы, он научил их азартным играм. Добывая где-то карты и игральные кости, он все больше заражал азартом мальчишек. Началась игра на деньги. Этого-то и добивался Кори. Он стал получать от игры регулярный доход. Раскрашивая кости, он продавал их игрокам по высокой цене. Всегда была у него за пазухой нераспечатанная колода карт. Когда карты у мальчиков загрязнялись и покрывались всякими отметками, он вытаскивал новую колоду и предлагал ее за цену, раза в четыре большую, чем она стоила в действительности.

Играл он и сам, разумеется не проигрывая. Он ссужал проигравшихся и «попавшим в рабство»^{24} давал деньги до следующего вечера, когда они должны были вернуть свой долг в двойном размере.

Из своих доходов Кори Исмат на себя ничего не тратил. Днем он обедал с теми, кто жил в принадлежавших ему кельях, а вечером наедался досыта, садясь за дастархан вместе с другими игроками.

Впрочем, дружба его с мальчиками продолжалась недолго. Однажды завязалась горячая игра. Начавшись вечером, она продолжалась до рассвета. В конце игры каждый подвел итог, и оказалось, что некоторые проиграли все деньги и, сверх того, задолжали еще Кори Исмату; другие же обнаружили, что, хотя они выигрывали несколько раз, в их карманах денег меньше, чем до начала игры. Сложив вместе все деньги, они решили посмотреть, сойдутся ли расчеты.

— Сколько у тебя было денег вечером? — спросили одного.

— Десять тенег.

— А у тебя?

— Двадцать...

Так они подсчитали, сколько денег было у каждого до начала игры и прибавили к ним сумму долга, который считал за проигравшимися Кори Исмат. Затем сложили все наличные деньги. И оказалось, что они не составляют и половины той суммы, которая имелась у них перед игрой.

— Куда же девались деньги? — удивились ребята.

— Э! — сказал вдруг один из них. — А мы не подсчитали тех денег, которые попали к Кори!

— Действительно! — воскликнул другой и, взглянув на Кори Исмата, предложил: — Ну-ка, ну-ка, вынимайте деньги, подсчитаем, сойдется или нет!

Кори Исмат, услышав это, плотно запахнул полы халата.

— Еще чего не хватало! Нет, нет, своих денег не покажу!

— Покажите, мы только подсчитаем, потом вернем их вам обратно, — предложил вежливо и мягко один из мальчиков.

Кори Исмат, запахнувшись еще плотнее, ответил решительно:

— Сказал нет, значит, нет!

— Ну, если так, отнимем силой! — крикнул самый большой мальчик и вцепился в Кори. Остальные бросились помогать товарищу. Кори, втянув голову в плечи и поджав ноги, свернулся в клубок, подобно испуганному ежу. Ребята таскали его по земле, но он, катаясь, как мяч, не разжимал рук и ног, подтянутых к животу, и никому не удавалось вытянуть его кошель на свет божий.

— Бейте его! — крикнул, разозлившись, один из мальчиков.

Удары маленьких кулаков посыпались на голову Кори, зашлепали по его телу, как капли дождя по обтянутому кожей бубну. Однако и это не помогло. Один мальчик изловчился наотмашь ударить Кори Исмата по голове кулаком, но тут же, поднеся руку ко рту и дуя на ушибленное место, принялся кричать:

— Ой, моя рука, ой, моя рученька!.. Ну, погоди же! — пробормотал он, разъяренный, и, схватив кирпич, которым они пользовались во время игры в кости, швырнул его в голову Кори Исмата.

Удар был очень силен, из рассеченной головы потекла кровь; Кори Исмат ослабел, руки и ноги его разжались. Мальчики забрали из его карманов все деньги, которые тот собрал за эту ночь. Они поделили их между собой и, прочтя молитву, дали друг другу зарок не играть больше в азартные игры и не позволять играть в них и другим ребятам своего квартала. Кори Исмата они вытащили на улицу, приказав ему отправляться домой. Но у него не хватило сил двинуться с места. Из рассеченной головы все еще текла кровь. Он упал на землю и остался лежать. Мать того мальчика, в доме которого в этот вечер шла игра, узнав о драке, вышла из внутренних комнат.

Увидев лежащего на земле Кори Исмата, она не оставила его без помощи: приложила к ране жженую кошму, перевязала голову и, втащив пострадавшего в комнату, уложила на тюфячок. Только через час Кори Исмат пришел в себя и смог добрести до своего дома.

От этого вечера на память Кори осталась большая неровная плешь. Даже из нее он сумел извлечь выгоду: стал платить вдвое меньше парикмахеру.

Когда Кори Исмат лишился доходов от азартных игр, он всю свою энергию обратил на мелкое ростовщичество, а также на чтение за плату Корана и на получение даровых угощений у своих должников, учеников медресе, которым сдавал кельи.

Возмужав и постепенно скопив кое-какой капитал, он оставил мелкое уличное ростовщичество, при котором всегда есть риск потерять деньги.

Кори предпочел вести дела с более крупными купцами. За этими долг почти никогда не пропадал. Если даже иному купцу и грозило банкротство, он все же сначала полностью рассчитывался с Кори Исматом, понимая, что ростовщик может пригодиться ему и в дальнейшем. Только после этого купец объявлял себя банкротом, выплачивая другим кредиторам лишь часть своего долга.

По словам самого Кори Ишкамбы, в молодости был случай, когда его деньги должны были, казалось, пропасть. Обанкротились два бая, взявшие у него большую сумму в долг. Однако и тут Кори возместил потерю: он получил за долг дочерей своих должников. Две жены — искусные вышивальщицы тюбетеек, которые говорили со мной, когда я впервые пришел к Кори, — были как раз дочерьми тех самых обанкротившихся баев.

С тех пор как Кори Исмат завел дела с солидными купцами, он окончательно избавился от нужды покупать мясо и сало для своего обеда. Каждый вечер он шел к кому-либо из своих должников и угощался жирным пловом с мясом, жареными курами, жарким из молодого барашка, колбасой, пельменями и прочими яствами, причем съедал столько, сколько мог осилить.

Кори стал быстро толстеть, живот его увеличивался с каждым днем. Люди, прибавив к его имени прозвище «ишкам», то есть «живот», стали называть его Кори Ишкам.

Когда же его обжорство перешло всякие границы и люди увидели, что сколько бы ростовщик ни съел, он никогда не насыщается, его прозвали Кори Исмат Ишкамба.

Между тем нашлись и такие, которые тяготились произнесением этого длинного имени, и оно постепенно сократилось, превратившись в прозвище Кори Ишкамба.

В то время, когда я познакомился с Кори Ишкамбой, поговаривали, что его капитал достигает уже пятисот тысяч тенег, то есть семидесяти пяти тысяч рублей.

Деньги, на которые не находилось охотников взять их в долг под зверские проценты, Кори Ишкамба держал в банке.

Но вот произошло событие, которое чуть не подорвало его доверие и к банкам.

Среди банков, открывших свои отделения в городе Бухаре, был и Русско-Китайский, или иначе, Русско-Азиатский. В нем-то и держал ко времени нашего рассказа свои, свободные от операций, деньги Кори Ишкамба.

Здание этого банка помещалось в узкой улочке, начинавшейся от мануфактурных рядов и шедшей мимо топки бани Саррофон, а дальше переходившей в кривые запутанные переулки Еврейской слободы.

Однажды банк, по обыкновению, в назначенный час закрылся после операций. Во дворе у ворот, как обычно, стоял часовой с ружьем. Он выпускал тех, кто выходил из банка, окончив свои дела, а желающим войти говорил, что банк закрыт.

Наконец все посторонние вышли, и в банке остались только служащие.

В это время в переулке, где помещался банк, появилось десять-двенадцать незнакомцев, одетых в европейское платье. Они пробрались к зданию банка и встали в ряд, прижавшись к стене так, что часовой их не видел.

Тот, кто стоял первым, постучал в ворота. Приоткрыв калитку, часовой сказал:

— Уже два часа, банк за...

Не успел он окончить, как неизвестный силой ворвался в калитку и выхватил у него ружье. За ним вошли в ворота и остальные. Один из них запер за собой ворота, другие, угрожая часовому оружием, заставили его молчать.

Боясь за свою жизнь, часовой не издал ни звука. Повалив его на землю, бандиты стащили с него форменную одежду, связали ему руки и ноги. Нацепив на себя форму и взяв в руки ружье, на место часового у калитки встал один из членов шайки. Остальные с револьверами в руках прошли наверх, где служащие банка еще заканчивали подсчеты и записи в книгах.

— Руки вверх!

Увидев перед собой вооруженных людей, служащие банка были принуждены повиноваться. Некоторые из них так испугались, что не могли шевельнутся, другие без чувств попадали на пол. Вооруженные бандиты приказали всем молчать. Вытащив из-за пазухи веревки и ремни, они стали вязать работникам банка руки и ноги, затыкать им рты, валить их на пол. Затем грабители перерезали телефонный провод и занялись своим делом: взламывали кассы, вытаскивали деньги и ценные бумаги, укладывали добычу в специальные банковские мешки, упаковывали их в холщовые мешки-канары. После этого, еще раз приказав служащим молчать и не шевелиться, грабители ушли, оставив двух человек караулить связанных. Тот, кто стоял на страже у ворот банка, открыл калитку, выпустил товарищей, а сам по-прежнему оставался на своем посту. Через некоторое время спустились и те, что оставались наверху караулить пленников. Повесив на железные ворота большой замок, бандиты благополучно скрылись.

Пока служащие банка освободились от пут и подняли крик, прошло еще несколько минут. За это время грабители успели уйти далеко.

Собрался народ. Узнав о происшествии, явились люди миршаба, отряд кушбеги^{25}, служители кази-калона и сам раис. Сломав замок, они проникли в здание банка, расспросили служащих и принялись за поиски. Однако сколько ни обыскивали город — не нашли ни одного подозрительного человека.

Кушбеги выслал в погоню отряд отборных эмирских сарбазов, которые назывались «кавказцами», потому что носили форму кавказских войск. Преследователи поскакали во все стороны, но единственной их находкой были пустые банковские мешки, валявшиеся у болота Шуркуль за северными воротами города.

Только одна группа преследователей, пустившаяся в юго-восточном направлении, наткнулась возле железнодорожной станции Мургак на трех неизвестных. Хотели их схватить, но те открыли стрельбу. Несколько минут длилась перестрелка, но после того как один из сарбазов был ранен, остальные отказались от преследования и повернули назад.

Так и не поймали грабителей, осталось неизвестным кто они были.

После этого происшествия в работе банков, находившихся в Бухаре, появились некоторые изменения. Ни один из них не оставлял в городе денег. Сразу же по окончании служебного дня все наличные деньги отвозились в Каган^{26}. Центральные кассы банков находились в Кагане. Утром деньги, нужные для очередных операций, под усиленной охраной привозились в Бухару, а вечером увозились обратно в Каган.

После ограбления банка люди стали пугать Кори Ишкамбу, уверяли его, что деньги всех вкладчиков пропали.

Он и сам не очень надеялся получить их обратно, и это так сильно повлияло на него, что в его поступках появились признаки безумия.

Однако страхи оказались напрасными. Как только банк открылся, Кори пошел и потребовал свои деньги. Без всяких разговоров ему тут же их выдали.

Тогда доверие Кори Ишкамбы к банкам возросло больше прежнего. Он пошел и в тот же день снова сдал свои деньги в этот банк. После того стал вкладывать в банк каждую свободную копейку. Если же деньги попадали ему в руки вечером или в конце дня, когда банк был уже закрыт, ростовщик впадал в сильнейшее беспокойство. С одной стороны, его огорчало то, что деньги пролежат один день без пользы, не принося процентов, а с другой — он боялся грабителей. Из страха перед тем, что его могут ограбить, он стал искать потайное место, где можно было прятать деньги так, чтобы никто не догадался.

Постепенно я понял, как тяжела была жизнь этого человека: его терзал постоянный страх, он подозревал каждого встречного, ему казалось, что все следят за ним, что все только и ждут момента, чтобы узнать, гдё у него деньги, и похитить их.

Только одному человеку доверял Кори Ишкамба — сторожу склада «Кавказ». Один лишь сторож знал, где прячет ростовщик свои деньги, оказавшиеся у него на руках после закрытия банка.

История того, как возникло это доверие, столь забавна, что ее стоит рассказать.

Однажды, когда Кори Ишкамба выходил на улицу из склада «Кавказ», сторож, желая подшутить над ним, вынул из кармана и бросил на землю теньгу. Окликнув уже вышедшего на улицу Кори Ишкамбу, сторож спросил:

— Дядюшка Кори, не вы ли потеряли вот эти деньги?

Кори Ишкамба поспешно вернулся и озабоченно спросил:

— Где? Где?

Сторож поднял монету и показал ее Кори. Тот схватил ее и стал причитать:

— Да, да, да. Я только сейчас обнаружил, что карман у меня дырявый и деньги потеряны. Вот спасибо тебе! — И он в замешательстве сунул деньги в тот самый карман, который, по его словам, был дырявым.

— Пошли тебе бог счастья, братец! — продолжал Кори. — Конечно, будь на твоем месте кто-либо другой, он не вернул бы мне этих денег. Оказывается, и в наши времена не перевелись люди, которые боятся присвоить себе чужое...

И вот, после этого случая, Кори Ишкамба проникся к сторожу безграничным доверием.

С тех пор, если ему нужно было откуда-нибудь получить деньги вечером, он обязательно брал с собой этого сторожа.

Вот почему, когда ему пришлось получать долг от моего знакомого, молодого сына торговца, он привел этого сторожа, принял деньги в его присутствии и унес их вместе с ним в такое место, о котором знали только он сам да сторож.

Но недолго это продолжалось.

Вскоре и сторож попал в компанию с наихудшими негодяями. А после этого Кори Ишкамба окончательно решил, что в мире нет человека, который удержался бы от соблазна воспользоваться чужим добром.

О том, как это случилось, мы расскажем в дальнейшем, когда до того дойдет черед.

В городе Бухаре, где ростовщиков было очень много, Кори Ишкамба, отдавая деньги в рост, не мог получить больше чем две с половиной теньги с сотни за месяц. Одалживая крупные суммы баям, он был принужден довольствоваться только двумя теньгами или даже еще меньшей суммой. Все крупные купцы были связаны с российскими банками, откуда они могли получать ссуды за восемь процентов годовых, то есть за каждые сто тенег отдавать всего восемь тенег за целый год, а не за месяц. Но все же им приходилось брать в долг также и у Кори Ишкамбы и подобных ему ростовщиков. Банк, выдав им ссуду в соответствии с их состоянием, отказывался давать больше, а положение было таково, что в дни скупки шкурок каракуля или каких-либо иных ценных сезонных товаров крупные торговцы, проводящие широкие операции, не довольствовались ссудами, выдаваемыми банками. В такие периоды они были вынуждены обращаться к ростовщикам типа Кори Ишкамбы и выплачивать им в два — два с лишним раза больше процентов, чем банкам.

В Бухаре знавали в те времена ростовщиков и более богатых, чем Корн Ишкамба. Это были меняли — саррафы; они ссужали деньги только самым крупным баям. При наличии таких сильных соперников ростовщики меньшего масштаба, каким был и Кори Ишкамба, давая деньги богачам, принуждены были довольствоваться меньшими процентами, чем те, которые они получали со своих обычных клиентов — лавочников и средних торговцев.

В то же время сельские ростовщики выжимали из бедняков дехкан ежемесячно по десять тенег с каждой данной им в долг сотни. У Кори Ишкамбы, когда он слышал об этом, слюнки текли от зависти к сельским ростовщикам. Он извивался, как волос, попавший в огонь. Однако, если уж в городе, где он всегда чувствовал себя под защитой эмирских властей, Кори Ишкамба мучился постоянным страхом, подозревая каждого в недобром умысле против себя, то тем более он никак не мог решиться выехать за пределы городских стен, в сельские местности. Его страшили и босяки-дехкане, и вражда соперников — сельских ростовщиков.

«Я не дурак, чтобы ехать в степь и подвергать там опасности и свою жизнь, и свои деньги, которые для меня дороже жизни», — думал он. Поневоле ему приходилось довольствоваться двумя с половиной процентами, которые он получал с лавочников и мелких торговцев, да сезонными доходами, которые были не так велики, хотя он и получал их с крупных баев. Эти операции оставляли свободной часть его денег, и он был вынужден вкладывать их в банк, получая всего пять процентов годовых.    

Банками Кори Ишкамба был недоволен больше, чем всеми остальными клиентами.

— Если банки и богаче всех, — говорил он, — то они и скупее всех. Какие-то несчастные лавочники дают мне по две с половиной теньги в месяц, а из банка я получаю всего пять в год.

Самыми щедрыми в мире он считал бедняков дехкан, которые, если берут деньги в долг, то дают по десяти тенег в месяц с каждой сотни.

— Настоящую выгоду можно получить только в кишлаке, — говорил он не раз. — Если бы дал мне бог завязать дела с дехканами, вот тогда я бы наконец насытился, смог бы вместо этих ничтожных процентов, которые я получаю с жадюги-банка, брать в десять-пятнадцать раз больше с дехкан. У них при пустых кошельках такие щедрые и широкие сердца!

Но вот наконец произошел случай, который открыл для Кори Ишкамбы путь к установлению связей с кишлаком.

Однажды, по своему обыкновению, он пришел к ранней утренней молитве в старинную бухарскую мечеть Магок. Окончив первую молитву, выслушав священные стихи, исполненные после нее, совершив вторую молитву, читаемую при восходе солнца, он вышел из мечети с четками в руках и присел на суфу, сложенную возле входа, чтобы закончить обряд чтением дополнительных молитв и перебрать четки, поминая при этом сто имен аллаха.

Тут к нему подошел, как если бы был с ним хорошо знаком, какой-то дехканин, среднего роста, уже немолодой, в бедной крестьянской одежде. Почтительно приветствуя, он подал Кори Ишкамбе обе руки. Затем он сел на противоположную суфу у двери мечети, опустив голову, и стал бросать исподлобья взгляды на Кори Ишкамбу.

Кори Ишкамбе пришло в голову, что, быть может, это один из тех, кто по обету принес что-нибудь в широко известную и почитаемую мечеть и что человек этот принял его, видя его с четками в руках, за шейха, которому обычно отдаются подобные приношения. Кори Ишкамба решил, что подошедший дехканин сидит и дожидается, пока он кончит свои молитвы. Желая усилить доверие к себе, чтобы вырвать приношение побогаче, Кори Ишкамба стал читать свои молитвы громко и выразительно, как настоящий профессиональный чтец Корана. Он старательно произносил арабские звуки и щелкал зернами четок так звонко, будто это были костяшки купеческих счетов.

Решив, что произвел на дехканина достаточно сильное впечатление мастерским чтением молитв, Кори Ишкамба поднял руки и произнес молитву, обязательную при начале какого-нибудь дела. Затем он с благочестивым видом провел ладонями по лицу. Только после этого он ответил на приветствие дехканина и сказал:

—  Если вы, братец, собираетесь дать по обету какое-нибудь приношение, вытаскивайте его, я приму во имя святого Хызра[20] который всегда незримо присутствует в этой мечети при совершении пяти ежедневных молитв.

— Нет, уважаемый, я пришел без приношения, — сказал в ответ дехканин. — Я подошел к вам с надеждой получить у вас взаймы хоть немного денег.

—  Что ж, и это хорошо! Сколько же вы хотите получить и на каких условиях? Кто ваш поручитель? — спросил Кори Ишкамба.

В это время москательщики, лавки которых находились поблизости от мечети Магок, начали собираться один за другим. Делая вид, что заняты открыванием лавок, они стали прислушиваться к разговору дехканина с ростовщиком.

Кори Ишкамба, который избегал не только производить при ком-нибудь денежные операции, но даже говорить о деньгах, впал в беспокойство и, не давая дехканину ответить на заданный вопрос, поспешно проговорил:

— Вставайте-ка, братец, и следуйте за мной! Поищем укромное местечко!

С этими словами Кори Ишкамба направился к чайным рядам. Пройдя несколько шагов, ростовщик свернул в переулок, где находились лавки и мастерские гребенщиков; пройдя еще немного, он вошел в помещение для омовений, находящееся с левой стороны переулка. Дехканин следом за ним переступил порог.

Хотя до очередной молитвы было еще далеко, а потому было мало вероятным, что кто-нибудь еще может войти в помещение, осторожный Кори Ишкамба запер дверь изнутри и только после того сел на небольшую глинобитную скамью. Предложив дехканину сесть рядом, он повторил свои вопросы:

— Скажите, сколько же вы хотите взять и под какие проценты? Кто ваш поручитель?

Дехканин сообщил, что он из кишлака Бульмахурон и является владельцем пяти танапов^{27} земли. Он рассказал, что его земля находится по соседству с владением некоего арбоба Рузи, который, с целью завладеть ею, вошел в соглашение со старшиной этого селения — арбобом Хамидом — и состряпал основанный на клевете иск.

— Из-за этой-то тяжбы, закончившейся вчера вничью, я был вынужден взять для уплаты расходов по суду пятьдесят тенег у содержателя чайханы, причем обязался к каждой пятикратной молитве прибавлять к ним пять тенег, то есть в сутки — двадцать пять тенег. К сегодняшней утренней молитве, которая только что кончилась, мой долг, вместе с процентами, составил уже пятьсот двадцать пять тенег. Если вы сможете дать мне деньги сегодня, этой суммы мне будет достаточно, а если завтра, то надо будет уже пятьсот пятьдесят тенег. Сумма, которую я хочу взять у вас, зависит от того, когда я смогу ее получить. Сколько процентов я вам за это дам — зависит от вашей воли и справедливости. Мне указали на вас, как на весьма справедливого ростовщика.

У Кори Ишкамбы при виде «этого жирного барашка, который пришел к нему сам, своими ногами», потекли слюнки и запершило в горле. Однако его взяло сомнение: каким образом этот «барашек», миновав лапы «степных волков», попал в руки «городского шакала»?

«Может быть, — думал он, — тут что-то кроется! Может быть, мои враги хотят поймать меня в западню?»

Охваченный сомнениями, он спросил дехканина:

— Разве у вас в селении не нашлось порядочного ростовщика, который, зная, что у вас есть имущество, дал бы вам в долг? Почему вы решились прийти в город, чтобы просить у меня?

— У нас в селении есть ростовщики. Это — те самые арбоб Рузи и арбоб Хамид, о которых я уже упомянул. Но ведь, давши мне в долг, они не удовольствуются процентами, они прежде всего потребуют, чтобы я дал им в залог свою землю. А если уплатить долг будет мне не по силам, они отнимут у меня мой участок.

— Так-то оно так. Но ведь и я, если и дам вам деньги, то потребую под залог землю! — воскликнул Кори Ишкамба.

— Я так думаю, — ответил дехканин. — Пусть вы и возьмете в залог мою землю, все равно вам не захочется ехать в селение. Вы не станете пахать и сеять? Значит, вы и не будете стараться полностью завладеть землей. Так сказали о вас, посылая меня сюда.

— Это верно, это действительно так, — задумчиво проговорил ростовщик.

— Я дам вам по пяти тенег в месяц, — решился наконец сказать дехканин.

— Ну, нет! — воскликнул Кори. — Если дадите по десяти, я возьмусь за это дело, а если нет — берите деньги у своих сельских ростовщиков, которые только и ждут, чтобы прибрать к рукам вашу землю.

— Сельские ростовщики, а в том числе и арбоб Рузи и арбоб Хамид, тоже просят по десять. Я отказался, боясь, что тогда мой долг вырастет настолько, что я не смогу уплатить и лишусь земли. Мне указали на вас, как на справедливого ростовщика, который довольствуется двумя с половиной теньгами с сотни. Не желая обижать вас, я беру на себя вдвое больше. Если же и вы будете требовать по десять тенег, я, конечно, свой долг выплатить не смогу, и дело все равно кончится тем, что я буду вынужден продать свою землю нашим ростовщикам. А вы сделайте так, чтобы «ни шашлык не сгорел, ни прутья, на которых он жарится», чтобы я не лишился своей земли, а вы процентов, вдвое больших, чем те, что вы получаете обычно. Если же вы не примете моего предложения, уж лучше взять деньги у ростовщиков нашего селения, чтобы напрасно не восстанавливать их против себя. Хоть временно, по пословице «пока не упадет топор, плаха отдыхает», я смогу до того, как лишусь земли, пожить спокойно.

Отвечая на второй вопрос Кори Ишкамбы, кто будет у него поручителем, дехканин сказал:

— Я дам вам свою землю в залог. Оформив это документом у казия, вы не будете нуждаться в поручителе. Предположим, я не смогу выплатить долг — тогда вы продадите землю и получите свои деньги. Ведь поручитель нужен в том случае, если берущий в долг не может ничего дать в залог.

Не желая затягивать этого разговора с Кори Ишкамбой и видя, что его аппетит еще не разыгрался, дехканин сказал:

— Дядюшка Кори! Мое предложение таково: если вы мне доверяете и хотите дать мне деньги, то я берусь выплачивать вам ежемесячно пять тенег с сотни. Вот мои условия: хотите — принимайте, не хотите — нет... Пусть тогда пользуются сельские ростовщики — воля ваша! — Сказав это, дехканин встал с места. Но Кори Ишкамба усадил его снова.

— Ладно уж, — сказал он примирительно. — Я принимаю ваши условия, но только прошу «полить их ложкой масла» — прибавьте сверх пяти тенег еще одну, пусть будет шесть. Если уж мои деньги этого не стоят, то ведь, кроме того, я стану ежедневно после каждой молитвы поминать вас, — и он протянул руку дехканину, — давайте соглашайтесь! Пусть бог вас благословит!

Дехканин решил, что ради одной теньги не стоит вызывать недовольство своего будущего хозяина и ударил по рукам с Кори Ишкамбой.

— Пусть и вас благословит бог! — сказал он. — Коли так, я пойду в канцелярию и оформлю закладную на землю, чтобы вы могли сегодня же дать мне деньги. Я не хочу, чтобы рос мой долг содержателю чайханы!

— Вы или простак, или хитрец! — покачал головой Кори Ишкамба. — Разве могу я вынести и отдать вам деньги за пустую бумажку — не осмотрев вашей земли, не разузнав про вас? Деньги — это ведь не душа, которой можно жертвовать за кого бы то ни было и за что бы то ни было!

— Ну, а когда же вы сможете приехать посмотреть мою землю и скоро ли наведете обо мне справки?

— Нужно два, а может быть, и три дня.

— Дорогой дядюшка Кори! — воскликнул дехканин. — Приезжайте как можно скорее, чтобы не рос мой долг содержателю чайханы! Если вы приедете в селение Бульмахурон, можете спросить у каждого встречного, начиная с семилетнего ребенка и кончая семидесятилетним стариком: «Где земля Хамра Рафика?» Вам всякий покажет, и вы сможете убедиться, что свои пять танапов я обработал и украсил так, как украшают цветник перед домом!

— Постараюсь приехать поскорее, но деньги я с собой не возьму. Когда мы полностью договоримся, придете за ними в город! — сказал Кори Ишкамба, поднимаясь с места. Затем оба, один за другим, вышли из помещения для омовений. Хамра Рафик еще раз попросил своего нового хозяина поторопиться с выездом, после чего они расстались, и каждый отправился по своим делам.

Поездка за город очень привлекала Кори Ишкамбу надеждой на получение шести тенег с каждой сотни, что было больше чем вдвое обычных процентов, получаемых им с горожан. Ему было удобно поехать именно в тот район, который указал ему дехканин, потому что в селении Гала-Ассия, к которому относился и кишлак Бульмахурон, должность наиба — заместителя казия — занимал один из давних друзей Кори Ишкамбы. Это придавало ростовщику храбрость и позволяло решиться на «полное опасностей» путешествие.

Ему казалось рискованным откладывать посещение кишлака на долгий срок: он опасался, что «сельские волки», узнав, что Хамра Рафик поладил с городским ростовщиком, согласятся на более льготные условия и вырвут «жирного барашка» из пасти «городского шакала».

На следующий же день, первый раз в жизни пропустив утреннюю молитву и чтение стихов в мечети Магок, Кори Ишкамба отправился на рассвете в путь.

Он решил идти пешком и, несмотря на свою необычайную полноту, шагал быстро, чуть не бежал. Он торопился поспеть в селение Гала-Ассия до того, как его приятель — заместитель казия — отправится в объезд подведомственных ему кишлаков. Кори Ишкамба хотел подготовить при дружеской встрече оформление своей сделки с Хамра Рафиком с тем, чтобы закончить дело тут же, в присутствии чиновного приятеля.

Когда Кори Ишкамба достиг селения Гала-Ассия и вошел во двор канцелярии заместителя казия, он увидел его верхом на лошади, готового к выезду. Но только взгляд наиба упал на Кори Ишкамбу, он сейчас же слез с лошади и побежал к нему, чтобы встретить старого друга с подобающей теплотой.

Заместитель казия бегал не быстрее черепахи: он был толст и пузат не меньше Кори Ишкамбы; его отвислый двойной подбородок сливался с грудью, а затем с большим животом, а жирный затылок и короткая шея незаметно переходили в спину. Он отличался от Кори Ишкамбы непропорционально маленькой головкой, жиденькой бороденкой да короткими ногами, которые то ли от полноты, то ли из-за отечности походили на столбы.

Все это придавало заместителю казия сходство с мешком, наполненным пшеницей, отверстие которого перевязано веревкой.

Его маленькая головка, сидящая на толстом теле, напоминала тот конец полного мешка, который остается над перевязью.

Когда приятели подбежали друг к другу и хотели, по обычаю, обняться, служители заместителя казия, стоявшие у лошадей, не могли удержаться от смеха. Два обнимающихся толстяка были, как две капли воды, похожи на поставленные рядом большие пузатые корчаги для воды. При объятии соприкоснулись лишь их огромные животы, и сколько ни старались гость и хозяин дотянуться друг до друга руками — они не могли достать даже до боков. Руки оказались слишком коротки, чтобы охватить толстые тела и громадные животы обоих приятелей.

После этой комической встречи наиб ввел своего гостя в комнату и приказал служителю принести сначала скатерть с хлебом и холодное мясо, а уж потом зажарить двух жирных кур.

После этого он спросил Кори Ишкамбу, каким образом тот оказался в деревне.

— Прикажите сначала подать чай, чтобы я отдохнул после дороги, а также приготовил бы должным образом свой желудок, чтоб очистить вашу скатерть. Только после этого я буду в силах рассказать вам, почему я сюда попал. Этот путь в восемь верст, пройденный пешком, привел меня в такое состояние, что я и слова вымолвить не в силах.

— Неужели в эту жару вы шли сюда пешком все восемь верст, таща свое тело весом в два мана[21]? Почему вы не наняли какое-нибудь верховое животное? Почему не держите лошади или осла, чтобы пользоваться ими в подобных случаях?

— Вы, наиб, говорите, как простак, не знающий цену деньгам, — ответил Кори Ишкамба. — Какой же умный человек отдаст то, что собрал с таким трудом, погонщику ослов или хозяину, сдающему напрокат лошадей, только лишь за то, чтобы избежать неудобств, которые и длятся-то час с небольшим... Я и пилу в доме не держу, потому что у нее есть зубы, а вы советуете мне приобрести лошадь или осла! Ведь они разорят меня!

Тем временем служитель принес хлеб, чай и холодное мясо и расстелил перед Кори Ишкамбой скатерть. Кори Ишкамба при виде горячих лепешек и блюда, полного мяса, замолчал и, как голодный бык, жадно устремляющийся к жмыху, набросился на мясо и хлеб. Больше он не поднимал головы от скатерти и даже забыл о чае, который просил принести, чтобы изгнать из своего тела дорожную усталость.

Заместитель казия тоже прервал свой разговор с гостем и принялся за холодное мясо. Отрезая куски пожирнее, он завертывал их в горячую лепешку и глотал, почти не жуя.

Кори Ишкамба, увидев, как успешно действует хозяин, подвинул блюдо с мясом к себе поближе и произнес неразборчиво, так как его рот был набит пищей:

— Разве вы до сих пор еще не завтракали?

— Утром приносили мне двух жареных кур, но так как моим сотрапезником был только вот этот слабосильный служитель с плохим аппетитом, то у меня аппетит пропал. С трудом съел я одну курицу, а другую отдал слугам. Для того чтобы у меня разыгрался аппетит, мне нужен сотрапезник вроде вас!

— А мне для хорошего аппетита не нужен сотрапезник, который, заказав угощение якобы для меня, съест его сам! Мой аппетит всегда наготове и не нуждается ни в каком возбудителе.

Тут Кори Ишкамба заметил, что, пока он говорил, хозяин проделал в блюде с мясом целый ров. Поэтому он снова потянул блюдо к себе и принялся есть, прикрывая его своей большой головой и толстыми плечами. Он напоминал коршуна, который, распустив крылья, склоняется над стиснутым в когтях голубем.

Хозяин дома, вероятно, сочтя несовместимым с правилами гостеприимства тащить блюдо к себе, завернул край скатерти и сам подвинулся к блюду. Склонив голову еще ниже, чем Кори Ишкамба, он оказался к блюду ближе, чем гость.

Неуловимое сходство появилось при этом между двумя друзьями, как между двумя быками, ходящими в одной упряжке.

Как быки, связанные одним ярмом, общей работой и общей кормушкой, не пускают в ход рогов, а только теснят друг друга, так и эти два друга старались нагнуться к блюду поближе и захватить себе куски побольше и пожирнее.

В обжорстве заместитель казия и Кори Ишкамба стоили друг друга. Разница между ними заключалась в том, что если ростовщик имел обыкновение наедаться в чужом доме, у своих должников или обедать у учеников медресе в сданных им кельях, угощаться на свадьбах и общественных пиршествах, устраиваемых другими, принимать участие в трапезах торговцев, сидящих в своих лавках, если он никогда сам не тратился на приготовление пищи, то заместитель казия угощался не только у кишлачных богатеев, но и в своем доме на средства, награбленные у подвластных ему бедняков. Приказывая готовить дорогие кушанья, он приглашал друзей, вроде Кори Ишкамбы, или же людей, связанных с ним делами.

После того как заместитель казия и его гость с неменьшим^{28} аппетитом прикончили и жареных кур, дошла очередь до чая. Во время чаепития Кори Ишкамба рассказал, ради чего прибыл в селение, сообщил о своей договоренности с Хамра Рафиком и попросил разъяснить, что это за человек.

Заместитель казия сказал, что Хамра Рафик — дехканин среднего достатка; работник он старательный, имеет пять танапов земли, одного рабочего вола и корову.

— Это человек правдивый, простодушный и доверчивый. Именно поэтому, по пословице «убежал от дождя — угодил под желоб», он попал в ваши сети, спасаясь от сельских ростовщиков.

Кори Ишкамба самодовольно рассмеялся.

— Скажите уж прямо — тебе попалась молодая, молочная, долгодоящаяся корова! — Потом он спросил серьезно и встревоженно: — А если такого простодушного, доверчивого человека какой-нибудь мой соперник собьет с пути, что тогда делать мне?

— Тогда, — растягивая слова, заговорил хозяин, — поможет хорошо подготовленный, оформленный в соответствии с шариатом, подкрепленный печатью кази-калона документ, который действует, как великолепно отточенный нож. А пустить этот нож в дело, снять при помощи его с коровы шкуру, отделить голову и ноги и вручить вам — это уж будет моей обязанностью.

— Ну, коли так, — плотоядно улыбаясь, сказал Кори Ишкамба, — поскорее посылайте за Хамра Рафиком и оформите закладную на землю. Составим документ, и я тут же отправлюсь с ним в город и дам деньги. Боюсь опоздать, боюсь, что этот лакомый кусок кто-нибудь вырвет из моего рта.

— Придется ехать в тот кишлак, где он живет, и оформить сейчас же закладную в присутствии арбоба и почтенных стариков, ведь говорится: «Повидай сперва арбоба и тогда уж грабь селение». Дело, совершенное без ведома арбоба и почтенных людей селения, не даст плодов.

— Едем, скорее едем! — воскликнул ростовщик.

— Что ж, едем! — согласился заместитель казия и приказал слугам готовить лошадей.

Заместитель казия со своими служителями, а вместе с ним и Кори Ишкамба отправились в селение Бульмахурон. Кори Ишкамба никогда еще в свой жизни не садился на лошадь. Несмотря на это, вероятно, желая над ним подшутить, хозяин выбрал для гостя молодого, игривого, малообъезженного коня. Только они выехали, как конь под Кори Ишкамбой принялся шалить, пытался лягнуть других лошадей, вставал на дыбы, взбрыкивал задними ногами, делая вид, что защищается этим от лошадей, идущих сзади.

Кори Ишкамба, уцепившись обеими руками за луку седла, кричал: «Ой, я умираю!» и, не помня себя, ругал всяческими словами и заместителя казия, и дехкан селения Бульмахурон, и Хамра Рафика, и самого себя за то, что так сглупил и, прельстившись перспективой умножить свои деньги, подверг себя опасности разбиться насмерть при падении с лошади. Люди заместителя казия втихомолку издевались и подсмеивались над горожанином.

Если бы один из служителей, опытный наездник, не ехал бы рядом с Кори Ишкамбой и не направлял его коня, взявшись своей крепкой рукой за узду, необъезженная лошадь, конечно, понесла бы Кори Ишкамбу и, сбросив где-нибудь на дороге или в поле, могла бы даже его убить.

Когда заместитель казия со своим отрядом достиг селения Бульмахурон, над Кори Ишкамбой смеялись уже в открытую. Сам заместитель казия, несколько отстав, слегка подхлестывал коня Кори Ишкамбы камчой. Большая чалма Кори Ишкамбы размоталась и повисла на шее, как моток пряжи. Петли опутали все его рыхлое тело, полы обоих халатов — верхнего и нижнего — развевались, как тряпки на веревке.

Жители селения Бульмахурон, заслышав, что к ним едет заместитель казия, вышли к дороге встречать эту неожиданную напасть. Увидев Кори Ишкамбу, крестьяне, кажется первый раз в жизни, хохотали. Крики мальчишек и улюлюканье людей заместителя казия все больше волновали и заставляли плясать коня под толстым ростовщиком.

Когда отряд въехал во двор старшины селения — арбоба Хамида — и все слезли с лошадей, несколько человек окружили Кори Ишкамбу. Успокоив коня, они сняли и на руках отнесли бедного всадника на высокую глинобитную суфу перед домом. Когда его снимали с лошади и несли, он испускал душераздирающие вопли. Его одежда прилипла к растертым в кровь ляжкам. Каждое движение причиняло ему невыносимую боль.

Заместитель казия со своими служителями уселись на суфе, застланной ковром и мягкими тюфячками. Для Кори Ишкамбы, который не мог сидеть как другие, поджав под себя ноги, приготовили особое сиденье: положили вчетверо сложенный толстый мягкий ватный тюфячок, а по обеим сторонам его навалили подушки. Кори Ишкамба полулежал, опираясь на них, и со стонами переваливался с боку на бок.

Почтенные люди селения тоже забрались на суфу, расселись рядом с гостями. Хозяин, арбоб Хамид, приветствуя гостей обычным «добро пожаловать», уселся пониже. Его люди притащили жирного молоденького сосунка-барашка и зарезали на глазах у наиба. Это было знаком особого уважения.

После этого люди арбоба расстелили перед гостями скатерть. На ней разложили большие лепешки из пресного теста, замешенные на молоке, и маленькие сдобные кульчи^{29}. Были поданы всевозможные фрукты. Перед гостями поставили чайники с чаем и пиалы.

Заместитель казия обвел внимательным взглядом дехкан в рваных халатах, что собрались у дома и сидели на корточках, опираясь спиной кто на ствол дерева, кто на глинобитный забор. Хамра Рафика среди них не было.

— А где же Хамра Рафик, — спросил наиб, — его не видно среди народа?

— Он земледелец работящий, времени даром не теряет. Сейчас, наверно, в поле, жнет пшеницу!

— Хорошо бы позвать его!

Арбоб послал одного из дехкан, сидевших у площадки, за Хамра Рафиком, недоумевая, зачем понадобился тот наибу. Потом спросил:

— Что за дело вышло с Хамра Рафиком? Может быть, выяснилось, что Турамурода убил он?

— Нет, — сказал наиб, — между ним и господином Кори имеется предварительная договоренность о предоставлении ему под залог денег. Вот сегодня, в вашем присутствии, мы оформим окончательно это дело. Составим необходимые бумаги.

Услышав этот ответ, арбоб, повернувшись к Кори Ишкамбе, сложил руки на груди и слегка поклонился, выразив ему таким образом свое почтение. Однако он не мог скрыть недовольства появлением городского ростовщика. Изменившись в лице, он взглянул на заместителя казия и сказал с видимой неприязнью:

— Что же, очень хорошо! Но ведь если в селении кто-нибудь намеревается продать землю, сад или дом, их сначала следует, по закону шариата, предложить тому, чье владение рядом. И только после того, как владелец соседнего участка откажется купить, продающий имеет право отдать их любому покупателю. Что таков закон шариата — вы знаете лучше меня. Так как в этом деле, когда покупателем является господин Кори, вы взялись выполнить обязанности арбоба сами — что же мы не возражаем!

— Я совсем не брался за дела арбоба, — примирительно сказал наиб. Он не видел для себя пользы в том, чтобы обидеть арбоба, своего первого помощника по части ограбления бедняков дехкан. — Сам Хамра Рафик объяснил это тем, что ему очень неприятно отдавать землю в руки соседей. Не знаю уж, по чьему совету отправился он в город и договорился там с господином Кори... Вы, конечно, понимаете, что ни господин Кори, ни какой-либо другой горожанин не намерены вести хозяйство в вашем селении, удаленном от города. Когда должник окажется не в состоянии выплатить свой долг вместе с процентами на проценты, господин Кори вернут свои деньги, продав землю. Что бы ни служилось, она все равно окажется вашей, или кому из жителей селения вы сочтете возможным отдать ее, тому и отдадите. Во всяком случае от того, что господин Кори направили свои стопы в кишлак, ни вам, ни кому-нибудь другому почтенному жителю вреда не будет. Они — человек полезный, приносящий людям божье благословение и выгоду!

Окончив эту речь, заместитель казия спросил:

— А чье владение находится по соседству с землей Хамра Рафика?

— Арбоба Рузи, старшины селения Сангсабз, — сказал в ответ арбоб Хамид и, указывая на входящего во двор человека, добавил: — Вот они и сами пожаловали!

Как только арбоб Рузи подошел к суфе, все, кто сидел на ней, встали в знак уважения к нему. Поднявшись на суфу, он поздоровался сначала с наибом, потом с Кори Ишкамбой и со служителями наиба. Наконец он подал обе руки хозяину дома. Тот указал ему место выше того, на котором сидел сам. Арбоб Рузи сел, не поздоровавшись с почтенными стариками селения и лишь ограничившись легким кивком головы в их сторону.

Люди арбоба Хамида внесли во двор подарки, привезенные арбобом Рузи для заместителя казия: на берегу хауза они высыпали на землю, чтобы все могли видеть, мешок дынь, а перед гостями раскрыли скатерть: в нее были завернуты пресные сдобные лепешки, замешенные на коровьем масле, а поверх лежали четыре жареных курицы.

Две из них наиб положил перед собой и Кори Ишкамбой, две другие передал остальным гостям. «Щедрость» наиба, видимо, не понравилась ростовщику. Хотя он тут же разломил на куски и принялся есть курицу, положенную перед ним, его глаза не отрывались от тех двух, что были переданы остальным. Хорошо понимая, что ему нечего рассчитывать на тех кур, он все же не мог не сожалеть, что ему они не достались.

После того, как куры были съедены, на скатерти появилось блюдо с жареным барашком: жирный курдючок и грудинка тоже достались Кори Ишкамбе и его приятелю-наибу.

Но вот скатерть была собрана, обглоданные кости брошены собакам, крошки высыпаны курам, не съеденные гостями куски лепешек и кости, на которых еще оставалось немного мяса, отданы беднякам дехканам, все еще сидевшим у подножия суфы и около стен и глазевшим на пиршество. Даже Хамра Рафик, в честь которого, вернее, в честь ограбления которого, было организовано все угощение, — и тот не был на него приглашен.

Когда, покончив с горячими блюдами, все принялись за дыни, наиб рассказал о договоренности между Кори Ишкамбой и Хамра Рафиком арбобу Рузи, который мечтал завладеть землей трудолюбивого дехканина. Наконец, когда и дыни были съедены, а дынные корки убраны, на суфу приказали ввести Хамра Рафика.

Поднявшись на суфу, дехканин сел в сторонку и скромно потупился. Арбоб Хамид, взглянув на заместителя казия, сказал:

— Нас не было при разговоре между господином Кори и Хамра Рафиком. Будьте любезны, расскажите в присутствии арбоба Рузи, о чем они договорились, чтобы слышали это все жители селения — и малые и большие, чтобы все знали, в чем дело.

Наиб, рассказав о согласии ростовщика ссудить деньги Хамра Рафику под залог земли, спросил дехканина:

— Сколько хочешь ты взять у господина Кори?

— Не знаю... Знаю только, что я был должен содержателю чайханы пятьсот тенег. Этот долг за два дня вырос до пятисот пятидесяти.

— Значит, ты хочешь взять пятьсот пятьдесят тенег?

— Как будто так.

— А для других расходов деньги у тебя есть?

— Ни копейки, — ответил Хамра Рафик и в свою очередь задал вопрос: — А какие еще расходы?

— О, да ты настоящий простак! — воскликнул заместитель казия. — Так вот, слушай внимательно. Во-первых, пока ты оформишь свою бумагу приложением печати, пройдет еще день, и твой долг содержателю чайханы достигнет пятисот семидесяти пяти тенег. Не так ли?

— Да, это так, — согласился Хамра Рафик.

— А не считаешь ли ты, что нужно дать по крайней мере двадцать пять тенег арбобу Рузи, который потрудился прийти сюда для решения твоего дела со скатертью, полной всяких яств и с крупными подношениями?

— Нужно дать! — ответил за Хамра Рафика арбоб Хамид.

— Вот необходимая тебе сумма уже достигла шестисот тенег. Ну, а разве не следует дать хоть бы сорок тенег арбобу Хамиду? Ведь это он устроил для успешного завершения твоего дела пиршество. А как старшина селения он является владыкой над твоей жизнью и смертью!

На этот раз за Хамра Рафика ответил арбоб Рузи:

— Нужно дать!

— Вот видишь, необходимая тебе сумма уже выросла до шестисот сорока тенег. А как ты откажешься дать по две теньги пяти почтенным старцам твоего селения, которые присутствуют здесь, чтобы быть свидетелями при решении дела?

— Даст! — ответил арбоб Хамид.

— Теперь тебе надо иметь шестьсот пятьдесят тенег, — продолжал наиб. — За то, чтобы поставить печать в канцелярии господина кази-калона, мне за написание бумаги и за услуги моим людям — разве за все это ты не должен дать еще пятьдесят тенег?

— За приложение печати и за услуги наиба и его служителей пятидесяти тенег уж очень мало! — закричал арбоб Хамид. — Сто, сто! Никак не меньше.

— Надо бы сто, да, приняв во внимание трудолюбие и порядочность Хамра Рафика, я поступился пятьюдесятью теньгами. Пусть он в благодарность за доброту помолится за меня и за господина кази-калона! — важно произнес наиб и, обратившись опять к Хамра Рафику, продолжал:

— С этими пятьюдесятью теньгами сумма дошла до семисот тенег. Согласно условию, на котором дает тебе деньги господин Кори, на семьсот тенег, по шесть тенег на сотню, за месяц нарастает сорок две теньги, а за год — пятьсот четыре теньги. Если эту сумму прибавить к тем семистам теньгам, которые ты берешь в долг, то получится тысяча четыре теньги.

Сделав все эти подсчеты, не расходившиеся с общепринятым обычаем, он снова обратился к Хамра Рафику:

— Так вот, ты запродашь свою землю господину Кори и выдашь им документ на сумму тысяча двести четыре теньги, из которых семьсот тенег ты получишь на руки, а остальное — это проценты, которые нарастут за год. Если в конце года ты уплатишь весь долг, ты получишь этот документ обратно, и земля станет снова твоей собственностью. Если к концу года ты сможешь уплатить только проценты, то условия останутся прежними. Эти же условия сохранятся и в третий, и в четвертый год. Но, как только ты откажешься платить проценты или вернуть взятый тобой долг, господин Кори получит право отобрать у тебя всю твою землю... Ну как, правильно?

— Наверно, правильно, — проговорил Хамра Рафик. Однако лицо его выразило тяжкое раздумье и душевное колебание.

После этого наиб обратился к Кори Ишкамбе:

— Что скажете вы?

— Скажу, что ваши расчеты неправильны!

— Как так?

— Видите ли, если я даю в долг горожанину, то получаю с него проценты каждый месяц. Деньги эти я также пускаю в рост. А по вашему расчету получается, что сорок две теньги, что следует мне за первый месяц, пролежат, не принося мне дохода, одиннадцать месяцев; проценты за второй месяц пролежат без всякой пользы десять месяцев и так далее. А ведь это для меня урон, и большой!

Уразумев всю тонкость этих расчетов, заместитель казия сказал:

— Теперь я понял. А сколько же составят проценты на проценты в течение года?

— Если не считать дробей и говорить так, чтобы это было понятно дехканам, с этой суммы проценты на проценты, которые я зову внуками своих денег, составят сто шестьдесят тенег в год.

— Следовательно, получив от вас восемьсот тенег, Хамра Рафик должен дать вам документы на тысячу триста шестьдесят тенег, — подытожил наиб.

— Почти что так! — ответил Кори. — Однако ж есть еще одна тонкость в расчетах, по которой Хамра Рафику следует дать мне документ на тысячу четыреста тенег.

Хамра Рафик до сих пор сидел молча, печально раздумывая, чем же кончатся для него все эти подсчеты, которых он совсем не ожидал. Но, когда Кори Ишкамба назвал полную сумму его долга, Хамра Рафик вспыхнул, как дрова, что дымили разгораясь, а тут под свежим ветром загорелись ярким пламенем.

Поднявшись со своего места и обращаясь к собравшимся, он вскричал:

— Если уж вы хотите сжечь мой дом, подожгите его сразу, продайте и поделите между собой мою землю, а меня самого прогоните из селения! Если и на этом не успокоитесь, посадите меня в эмирскую тюрьму, а то и вздерните на виселицу! А по своей воле согласиться на такие подсчеты я никак не могу!

Не знаю уж, что он хотел сказать еще, но от волнения у него перехватило в горле, и он запнулся.

Члены почтенного собрания засмеялись, а когда смех утих, арбоб Хамид сказал мягко:

— Братец мой Хамра! Если ты не хочешь соглашаться, то и не соглашайся! Никто насильно не заставляет тебя соглашаться. Ты не волнуйся, сядь на свое место, послушай, что я тебе скажу!

— Уф! — тяжело перевел дух Хамра Рафик, садясь на свое место. Понурив голову, он опустил глаза в землю, а арбоб Хамид продолжал:

— Разве это несчастье призвал на твою голову я, или арбоб Рузи, или их милость наиб, или господин Кори?

Хамра Рафик ничего не ответил на эти слова. Может быть, ему нечего было ответить, а может быть, он и мог бы ответить, да после того, как гневный порыв его стих, он не осмеливался сказать того, что думал.

Арбоб Хамид невозмутимо продолжал:

— Я знаю только, что, когда ты во время праздника Красной розы решил пойти на мазар святого Бахауддина Накшабанда, с тобой пошел и батрак арбоба Рузи — Турамурод. А когда ты на следующий день вернулся, Турамурода с тобой не было. Когда тебя спросили, что случилось с ним и куда он ушел, ты ответил: «Я не знаю. Дорогой он расстался со мной и пошел в другую сторону». Но среди людей прошел слух, что ты убил Турамурода и забрал у него деньги. И все же мы с арбобом Рузи не потащили тебя по одному лишь подозрению к казию, мы помнили пословицу: «Подозрение лишает человека веры в бога!» Их милость наиб, заботясь о спокойствии народа, хотели замять это дело. Когда же слух дошел до ушей кази-калона и миршаба города Бухары, они отдали приказ схватить тебя. Поневоле пришлось их милости наибу отправить тебя в город, и ты попал в тюрьму по обвинению в убийстве. А наш грех — арбоба Рузи и мой — состоит только в том, что мы, прохлопотав за тебя несколько дней, за пятьсот тенег освободили тебя. Когда б не мы, ведь тебя либо казнили бы, либо заставили бы платить за кровь десять тысяч тенег, и ты провел бы остаток жизни в тюрьме.

— А второй наш грех, — прервал слова арбоба Хамида арбоб Рузи, — в том, что мы приняли на себя посредничество и заняли у содержателя чайханы при канцелярии казия пятьсот тенег, при помощи которых и освободили тебя.

— Как видишь, ни я, ни арбоб Рузи не сделали до сих пор тебе никакого зла. А разве к господину Кори тебя послали мы? — спросил арбоб Хамид у Хамра Рафика.

Хамра Рафик будто и не слыхал этого вопроса, он ничего не ответил и не поднял глаз.

— Может быть, я послал тебя к господину Кори? — присоединил свой вопрос и заместитель казия. Хамра Рафик продолжал молчать.

— Эй! Гляди на меня и отвечай! — закричал наиб в гневе. — Я, что ли, послал тебя к господину Кори?

— Нет, — пробормотал Хамра Рафик, но лица так и не поднял.

— Кто послал тебя к господину Кори? Отвечай четко и внятно!

— Сам пошел!

— Врешь! С каких это пор знаешь ты господина Кори?

— Я знаю, его послал имам селения. Уж он-то знаком с господином Кори. Имам сказал ему, что господин Кори дает деньги в рост под небольшие проценты и что таким образом можно освободиться от притязаний почетных жителей селения! — сказал арбоб Хамид.

— Позовите имама! — приказал наиб. — Как посмел он вмешаться в это дело!

— Мы уже побранили его за этот поступок. Не знаю — то ли он обиделся, то ли ему стало стыдно, но он куда-то уехал, бросив свою мечеть, — ответил арбоб Хамид.

— Наверное, тебе не понравилось, что я к процентам присчитал проценты на проценты? — спросил Кори Ишкамба. — Если так, можешь ежемесячно приносить мне сорок две теньги — тогда ты освобождаешься от необходимости платить мне лишних сто шестьдесят пять тенег!

— Откуда же взять дехканину, копающемуся в земле, наличные деньги каждый месяц? — вскричал Хамра Рафик. — Ведь ежегодно только один раз, когда созревают пшеница и дыни, бывают у меня в руках деньги!

— А если так, почему же ты протестуешь и сердишься? Вспомни-ка, ведь ты, оторвав меня от дел, просил и молил, чтобы я приехал сюда. Теперь же ты жалуешься на всех и на меня тоже. Если ты отказываешься от своего первоначального намерения, скажи — и я сейчас же вернусь в город. А что тогда тебе делать — будешь знать ты сам да содержатель чайханы.

Сказав это, Кори Ишкамба приподнялся с таким видом, будто тут же и уедет. Нет, Хамра Рафик не мог отказаться от денег. Через неделю или через десять дней его долг чайханщику достигнет такой цифры, что ему не останется ничего, как тут же продать землю арбобу Рузи. Вот почему голос его зазвучал примирительно:

— Я понял все ваши расчеты, дядюшка Кори, и не могу сделать ничего иного, как согласиться с ними. Но уж очень обидно показалось мне, когда вы без всякой причины, прибавив к тысяче тремстам шестидесяти девяти теньгам еще какие-то тридцать одну теньгу, довели мой долг до тысячи четырехсот.

— И эту сумму я прибавил не без причины, — объяснил Кори Ишкамба. — Ведь в городе я каждый день или, по крайней мере, через день угощаюсь у моих должников. Конечно, я не буду ходить сюда из города и требовать угощения от тебя! Вот за это я и прибавил тридцать одну теньгу! Если ты будешь угощать меня каждый день или через день — как это делают мои должники горожане, — то это обойдется тебе за год много дороже. Жалея тебя, я снял этот тяжелый расход с твоей шеи, присчитав взамен всего тридцать одну теньгу!

— Ладно уж, поступитесь этим! — сказал, обращаясь к Кори Ишкамбе, арбоб Хамид. — Ведь чем может угостить дехканин? Разве что дынями, арбузами да луком! Как поедет Хамра Рафик в город продавать их, так завезет вам сколько-нибудь взамен угощения!

Кори Ишкамба милостиво согласился, наиб составил документ, обещав, что он завтра же поставит на него печать в канцелярии кази-калона. Завтра Хамра Рафик получит у наиба документ, передаст его господину Кори, возьмет деньги, уплатит то, что причитается содержателю чайханы, а остальные деньги передаст арбобу Хамиду, чтобы тот поделил их в соответствии с принятым решением между всеми, причастными к делу.

Наиб, его люди и Кори Ишкамба сели на лошадей, собираясь в обратный путь. Все присутствующие выстроились двумя рядами, готовясь проводить их до ворот. Не успел отряд выехать со двора, как к наибу подбежал какой-то юноша и закричал:

— Турамурод вернулся!

Турамурод был тем самым дехканином, в убийстве которого обвиняли Хамра Рафика. Однако наиб не придал этой вести особого значения. Он даже сделал вид, будто ничего не слышал. Но дехкане, стоявшие у ворот, подняли крик. Со всех сторон слышалось:

— Турамурод вернулся! Теперь ясно, что Хамра Рафика оклеветали. Отдайте деньги Хамра Рафику! Спасите беднягу от разорения!

Вскоре подошел и сам Турамурод и стал здороваться с жителями селения. К нему подбежал Хамра Рафик и весь дрожа вскричал:

— Здороваться будешь потом! Пойдем со мной, покажись наибу, скажи скорей, что я тебя не убивал!

Турамурод поспешно направился к наибу и низко ему поклонился. Хамра Рафик сказал наибу:

— Спросите теперь у него самого, убивал ли я его, знал ли я, куда он ушел.

Наиб с видимой неохотой спросил Турамурода:

— Где ты пропадал?

— Я, — ответил Турамурод, — пять лет служил арбобу Рузи. Ни одежды новой не видел, ни сыт не бывал. А тут дошла до меня весть, что моя сестра, выданная в Азизабад, лежит больная. Я попросил у хозяина пять тенег, чтобы сходить повидать ее, — он не дал. Это меня сильно обидело. Вот я и решил сбежать от него. Выйдя из кишлака с Хамра Рафиком, на полпути я ушел от него, не сказав, куда иду. Когда я услыхала^{30}, что Хамра Рафик, как мой убийца, попал в тюрьму, я сказал себе: «Будь что будет» — и вернулся, чтобы его освободить.

— Господин, я имею заявление, — поднял руку арбоб Рузи и приблизился к заместителю казия.

— Говорите!

— Я похоронил родителей этого парня, затратив на это двести тенег. Его самого кормил, одевал, растил. На это ушло тоже не меньше двухсот тенег. А когда парень подрос, вместо того чтобы помогать мне и своей ничтожной службой погасить долг, он сбежал. Прошу вас, посадите его в тюрьму и накажите. Пусть для других мальчишек-сорванцов это служит примером. Когда он, раскаявшись, станет биться головой о стенку, поручите его мне, чтобы он отслужил в моем доме свой долг за похороны отца и матери и за расходы на него самого!

— Вы правы, — сказал наиб арбобу и, обратившись к своим людям, приказал: — Ну-ка свяжите этому юнцу руки да погоните его за лошадьми. А после того, бросьте его в тюрьму при моей канцелярии.

Служители наиба схватили Турамурода. Видя это, дехкане, которые радовались его возвращению, надеясь, что это принесет пользу Хамра Рафику, в огорчении говорили друг другу:

— Стало еще хуже. Лучше бы ему не возвращаться!

Но сам Турамурод засмеялся.

— Люди, у которых в груди есть сердце, плачут, что же ты смеешься? — спросил Хамра Рафик.

—  Мне тридцать лет. Я поступил в услужение к арбобу Рузи двадцатипятилетним юношей. Бог сотворил меня безусым и безбородым. А смеюсь я над тем, что если раньше богачи присваивали себе труд своих слуг, то теперь мой хозяин украл у меня и отрезок жизни — он зовет меня, взрослого человека, мальчишкой! Удивительно, что и их милость наиб, вслед за хозяином, также назвали меня мальчиком!

— У тебя изо рта еще материнским молоком пахнет, а ты говоришь, что тебе тридцать лет! — присоединил свой голос Кори Ишкамба.

Заместитель казия не оставил безнаказанной насмешку Турамурода и приказал своим людям дать ему несколько ударов камчой и гнать лошадей, чтобы скорее убрать его с глаз долой.

Отряд наиба выехал из селения. Дехкане, которые смеялись при его приезде, забавляясь комическим видом Кори Ишкамбы, теперь забыли о смехе и провожали отряд наиба гневными проклятиями и ругательствами.

То, что Кори Ишкамба нашел дорогу в кишлак, сельским богатеям не понравилось. Особенно сердило это арбоба Рузи — крупнейшего ростовщика селений Сангсабз и Бульмахурон. Он не хотел идти на уменьшение своих доходов, давать ссуды за шесть процентов. У него не было достаточно крупного капитала, чтобы соперничать с таким богачом, каким был Кори Ишкамба. Впрочем, больше, чем деньги, его интересовала возможность захватить дехканскую землю и закрепостить дехкан. Сделать это, давая ссуды под малый процент, было труднее и требовало более долгого времени. Он понимал, что если даже и будет брать меньше, чем Кори Ишкамба, то и в этом случае они предпочтут обращаться к ростовщику-горожанину: Кори Ишкамбу не привлекает их земля, он не пойдет в кишлак, не станет заниматься земледелием.

Арбоб Рузи не мог преградить Кори Ишкамбе путь в кишлаки ни при помощи сельских властей, ни угрозами; он знал, что заместитель кази-калона, близкий друг городского ростовщика, в любой, момент защитит своего приятеля.

Поразмыслив, арбоб все же утешился. Ему помогли в этом наблюдения за животными. У арбоба была лошадь. Через некоторое время он купил вторую и поставил в ту же конюшню. Поначалу обе лошади, когда им давали корм, кусались и лягались. Ни та, ни другая не могли как следует поесть. Однако постепенно они привыкли друг к другу и стали дружески делить и ячмень и клевер. Когда одна лошадь насыщалась, в то время как другая еще продолжала есть, она ласково почесывала зубами шею подруги или ее круп.

Были у арбоба Рузи и две собаки. Хотя обе они выросли на одном дворе и привыкли друг к другу, стоило бросить кость, как они затевали такую драку, что шерсть летела клочьями. Они кусались с такой яростью, что морды покрывались глубокими ранами; в конце концов ни та, ни другая не могли есть.

Подумав, арбоб Рузи пришел к выводу:

«Если между мной и Кори Ишкамбой установятся такие отношения, как между моими собаками, то ни он, ни я не сможем воспользоваться для своей выгоды нуждой дехкан в деньгах. А если мы поладим, то оба сможем насытиться, каждый в соответствии со своим аппетитом».

С этим решением он отправился к Кори Ишкамбе и договорился, что будет брать у него деньги из расчета по три теньги с сотни за месяц, а сам будет давать их нуждающимся в ссуде дехканам, как и раньше, по десять или по восемь тенег с сотни, получая в залог дехканские земли. Если за каким-нибудь должником деньги пропадут, весь убыток он обещал брать на себя — Кори Ишкамба во всех случаях должен был получать свой доход полностью.

Несмотря на то, что эти условия были для Кори Ишкамбы выгодны, иногда собачья жадность брала в нем верх, он вскипел и выразил арбобу Рузи свое недовольство:

— Будучи хозяином денег, я получаю с каждой сотни только три теньги, а вы за мои деньги, ничего не затрачивая, берете от пяти до семи тенег с сотни! Разве это справедливо?!

В ответ арбоб Рузи рассказал ему, как живут друг с другом его лошади и его собаки, и говорил:

— Господин Кори! В своих отношениях с людьми берите пример с лошадей, а не с собак!

Эти слова успокоили ростовщика. Действительно, Кори Ишкамба мог быть доволен своим соглашением с арбобом Рузи. При его посредстве та часть капитала, которая раньше лежала в банке, давая ему всего пять процентов в год, приносила теперь доход в десять раз больший, и притом без всяких забот, без опасения, что его деньги могут пропасть. Сбылась мечта всей его жизни.

Был удовлетворен этой договоренностью и арбоб Рузи. Получив возможность оперировать большими суммами, которые предоставлял ему Кори Ишкамба, он стал брать в залог, а потом и захватывать в свою полную собственность такое количество земли, о котором раньше не мог и помышлять. Получая от дехкан закладные на земли не на годовой или даже двухгодовой срок, как это было раньше, а на «востребование», теперь он мог при помощи наиба требовать со своих должников деньги в любой момент, даже в самое трудное для дехкан время года — когда еще не собирали урожай.

Первой жертвой этих двух собак, превратившихся в лошадей, был Хамра Рафик. Кори Ишкамба, по просьбе арбоба Рузи, потребовал у своего должника деньги в самый трудный сезон. Тот не смог их вернуть, и пять танапов прекрасно возделанной земли Хамра Рафика, — стоившей десять тысяч тенег, были приобретены арбобом Рузи за четыре тысячи.

Так как жадность Кори Ишкамбы нет-нет да и начинала шевелиться и не давала ему покоя, арбоб Рузи решил пригласить Кори и дать ему возможность увидеть своими глазами, какие тяжбы с дехканами происходят у него в доме.

В один из тех дней, когда должны были разбираться тяжбы, он привез Кори Ишкамбу в свой дом.

Стояла осень, но дехкане собрали еще не весь урожай. Коробочки хлопка раскрылись, початки джугары тяжелыми гроздьями свешивались со своих стеблей, колосья проса приобрели оттенок чистого золота, осенние дыни пожелтели и выглядели очень заманчиво.

Но дехкане селения Сангсабз, вместо того чтобы собирать урожай, пришли к дому арбоба Рузи. Они сидели с печальными лицами по обе стороны дороги около ворот, как сидят люди, пришедшие на похороны. Однако во дворе не было слышно ни плача, ни причитаний. Напротив, оттуда доносились веселые голоса, шутки, смех — будто там происходила свадьба.

И правда, хотя в доме арбоба Рузи и не было свадьбы, там шел пир. Украшением пиршества — «цветком, который кладется на верх корзины», — были Кори Ишкамба и заместитель кази-калона по округе селения Гала-Ассия. Остальные места в просторной комнате для гостей занимали люди наиба и дармоеды — почтенные и богатые жители селений Сангсабз и Бульмахурон.

После того как кушанья были съедены, а чай выпит, наиб сказал арбобу Рузи:

— Ну, можно начинать, день идет к вечеру!

— Очень хорошо, — согласился арбоб и поднялся со своего места. Открыв стоявший в нише ящик, он вынул из него узелок и передал наибу. В узелке хранились документы. Посмотрев их, наиб спросил у арбоба:

— А разве сегодня надо рассмотреть все?

— Да, придется рассмотреть все. Если часть дел отложим, то наших должников кто-нибудь может сбить с пути. Как говорится в пословице: «Человека сбивает с пути человек, а землю размывает вода».

Наиб взял в руки одну из закладных.

— Это на имя Мухсина, — сказал он. — Начинать с нее?

— Нет, — ответил арбоб и пояснил: — Мухсин везде кричит: «Я вернул деньги арбобу и, пока не приведу его к присяге, других денег ему не дам!» Конечно, во время разбора тяжбы он всякое наговорит. Его пример подействует на других, у них тоже развяжутся языки. Благоразумнее разбирать его дело последним.

Наиб выбрал другой документ.

— Это на имя Шодмона, можно начинать с него?

— Можно! — ответил арбоб. — Деньги, впервые полученные от господина Кори, я дал именно ему. Это — поспевший раньше других плод с привитого нами дерева — первый результат нашей совместной деятельности.

Наиб приказал своим людям ввести Шодмона.

Один из служителей наиба принес небольшую циновку и бросил ее снаружи у двери, за которой внутри комнаты поместился наиб. Затем тот же служитель нашел среди дехкан, ожидавших за воротами, того, кто носил имя Шодмон, и усадил его на циновку. За Шодмоном во двор вошли и остальные дехкане. Они встали за его спиной.

— Садитесь на циновку и вы, рядом с тем, против кого возбуждаете тяжбу, — сказал наиб арбобу.

— Разве так уж необходимо и мне садиться? — спросил недовольным голосом арбоб.

— Да, уж тут ничего не поделаешь! По закону шариата каждый, кто бы он ни был, при разборе иска должен сидеть рядом с ответчиком.

Арбоб Рузи, почесывая в затылке, с иронической улыбкой и недовольной миной нехотя вышел из комнаты и сел рядом со своим должником — Шодмоном.

Наиб пробежал глазами документ.

— Кто Шодмон, сын Юсуфа? — спросил он.

— Я, господин! — ответил дехканин.

— Верно ли, что ты три года назад взял у арбоба Рузи в долг тысячи тенег^{31}?

— Верно, господин.

— Верно ли, что за эту тысячу тенег ты заложил четыре танапа своей земли арбобу Рузи, а потом взял эту землю у него в аренду, на условии уплаты ежемесячно восьмидесяти тенег?

— Верно, господин!

— Как написано в закладной, ты дал обещание вернуть деньги, когда их потребует арбоб Рузи, обязался отдать арбобу землю, если при первом его требовании не сможешь вернуть долга или уплатить арендную плату. Верно ли это?

— Верно, господин!

— Теперь арбоб Рузи подал на тебя иск, в котором он пишет: «Если Шодмон не вернет мне своего долга и арендной платы за год, прошу передать мне его землю». Вот ты и должен вернуть ему деньги или отдать землю. Что ты на это скажешь?

— Господин, — обратился к наибу Шодмон. — В течение этих трех лет проценты на свой долг арбобу Рузи...

— Не говори «проценты», говори «плата за аренду земли»! По шариату, кази-калон или его заместитель, наиб, не разбирают тяжб по взысканию процентов, проценты запрещены законом. В документе написано «плата за аренду земли»! — поправил наиб Шодмона.

— Слушаюсь, — проговорил ответчик. — Все годы я выплачивал плату вовремя. Кроме того, я помогал в хозяйстве арбоба Рузи и своим быком, и ослом, и серпом, и кетменем. Прошу арбоба принять во внимание эти мои безвозмездные услуги и дать мне срок — пятнадцать дней, чтобы я смог собрать урожай и уплатить долг!

— Что скажете, арбоб? Дадите пятнадцать дней отсрочки? — спросил наиб арбоба.

— Нет, — заявил арбоб. — Не дам ни одного дня! Пусть либо в вашем присутствии вернет мне деньги, либо продаст документы на землю.

— Истец не согласен дать тебе отсрочку, ты должен сейчас же либо уплатить ему долг, либо отдать землю — иного выхода нет! — вынес заключение наиб.

— У меня нет наличных денег!

— А где ты возьмешь их через пятнадцать дней?

— У меня есть танап трехлетней марены^{32}. Ее урожай почти полностью покроет долг арбобу. Кроме того, один танап моей земли засеян хлопком, который раскрылся, как цветник. Нужно немного времени, я сниму урожай и продам его. Тогда у меня появятся деньги.

— Дайте уж ему отсрочку, если не на пятнадцать, то хоть на десять дней! — предложил наиб арбобу. — Пусть ваш должник соберет урожай и добудет деньги.

— Нет! — сказал тот. — Как бог один, так и слово у меня одно. Не дам отсрочки ни на час!

— Делать нечего, — проговорил наиб. — Согласно документу, ты, Шодмон, должен сейчас же отдать им деньги или землю!

— Чтобы отдать землю, надо ведь снять с нее урожай! — сказал Шодмон.

— Господин, я имею заявление, — опять обратился к наибу арбоб Рузи.

— Говорите!

— Будьте любезны, прочтите еще раз закладную. Если в ней написано, что передача земли совершается после снятия с нее урожая, тогда я соглашусь, чтобы Шодмон передал мне пустую землю. Но если этого в запродажной не написано, то я требую, чтобы вы сейчас же оформили передачу земли мне со всем, что на ней посеяно!

Прочитав документ еще раз, наиб посмотрел на Шодмона и сказал:

— В закладной такого условия нет. Поэтому, если есть на земле движимое имущество, вроде кетменя, топора, сохи, ты можешь их взять, но урожай, который еще не собран, ты взять не имеешь права. Ты обязан передать арбобу землю со всем, что на ней растет.

— Не передам! — воскликнул Шодмон решительно. — Я не подчинюсь неправому, несправедливому решению. Это грабеж! Я не соглашусь, даже если сто раз отрежут мне голову!

— Что ты сказал? — грозно закричал наиб. Он привстал и снова сел на место. — Что ты назвал неправым, несправедливым, грабительским? Мое решение, согласное с законом шариата, или требование арбоба Рузи? Это ты назвал или что-либо другое?

— Чей бы это приказ ни был, чье бы это требование ни было — все равно это решение несправедливое, неправое, грабительское! — упорствовал Шодмон.

— Конечно, это несправедливое, неправое решение! Это грабительское требование! — заговорили дехкане, стоявшие за спиной Шодмона.

— А это что за люди? — обратился наиб к своим помощникам, указывая на дехкан.

— Тоже должники арбоба. Они дожидаются разбирательства своих дел, — ответил один из служителей.

— Сгоните их с суфы, вытолкайте за ворота! Когда придет их черед, вызывайте по одному. Никто их не просил представлять на разбирательстве интересы Шодмона.

Но служители побоялись удалить дехкан силой, они обратились к ним вежливо, долго уговаривали их сойти с суфы и выйти за ворота.

Когда дехкане удалились, наиб сказал Шодмону:

— Закон шариата будет выполнен независимо от твоего желания. Четыре танапа земли со всем неснятым урожаем принадлежат арбобу Рузи. А ты попадешь в тюрьму за то, что поносил шариат и заместителя кази-калона!

Потом он распорядился:

— Заприте пока этого преступника в конюшню арбоба Рузи, вечером мы заберем его с собой, а завтра отправим с сопроводительным письмом к господину защитнику шариата — кази-калону.

Когда Шодмон был заперт в конюшне, стали вызывать одного за другим остальных дехкан и разбирать их дела. Напуганные тем, что произошло с Шодмоном, они безропотно соглашались отдать свою землю арбобу.

Пришла очередь разбирать тяжбу Мухсина. Наиб просмотрел написанную на его имя закладную и спросил:

— Брал ли ты два года тому назад у арбоба Рузи полторы тысячи тенег, запродал ли ты за эту сумму свою землю названному арбобу Рузи?

— Верно, что я заложил свои шесть танапов земли законной по шариату сделкой и, как это написано в закладной, взял их у арбоба в аренду. До этого я всегда вовремя выплачивал им арендную плату. А месяц тому назад я вручил им и взятые мною в долг полторы тысячи тенег, тем самым полностью освободив свою землю, — дал ответ Мухсин.

— Почему же ты не взял у них закладной, когда вручал им и свой долг, и арендную плату?

— Я принес деньги вечером и тогда же просил их вернуть мне закладную, но они сказали: «Вечером трудно найти твой документ среди других, завтра днем, при свете, я найду его и отдам» — и уверили меня, что все в порядке. А когда на другой день я спросил свою закладную, они стали отрицать, что получили деньги, да вдобавок начали меня гнать, говоря, что я восстановил их против себя! Требуют отдать немедленно или деньги, или землю!

— А есть у тебя свидетели, что ты отдал деньги?

— Деньги я отдавал уже затемно, вечером. Кроме бога, другого свидетеля у меня нет! — сказал Мухсин и, вытащив из-за пазухи какую-то бумажку, протянул ее наибу. Служитель, который стоял около сидящих на циновке истца и ответчика, взял из рук Мухсина бумагу и передал наибу.

Наиб, внимательно просмотрев бумажку от начала до конца, сказал арбобу Рузи:

— Это заявление об отказе. Мухсин в этом документе пишет, что он дал вам деньги, но закладная осталась у вас в руках. Он просит у казия, судящего по законам ислама, чтобы он заставил вас вернуть ему закладную. О том, что этот ответный иск соответствует законам шариата, на полях документа имеется заключение законоведов: несколько муфтиев города Бухары подтвердили это заключение приложением своих печатей.

Дав это разъяснение, наиб опросил у арбоба Рузи:

— Действительно ли, получив сполна свои деньги, вы задержали в своих руках закладную? Что вы скажете на это?

— Мне известно, что я когда-нибудь умру, но об этом деле мне ничего не известно — от Мухсина денег я не получал!

Тогда, обратившись к Мухсину, наиб спросил:

— В подтверждение своего притязания представишь ты свидетелей или будешь приводить арбоба к присяге?

— Я не в состоянии доказать правильность своего притязания ни документом, ни показанием свидетелей, я прошу привести арбоба к присяге. Если арбоб поклянется, что не брал у меня денег, я в вашем присутствии отдам деньги вторично и возьму свою закладную, — ответил Мухсин.

Наиб решил отложить тяжбу до следующей недели, пообещав, что, если до тех пор стороны не договорятся миром, он снова поставит это дело на разбирательство и приведет арбоба к присяге.

— Ни вам, ни вашему шариату уже никто не верит, — сказал арбоб, встав с циновки, на которой он сидел во время разбирательства.

— Почему? Почему? — воскликнул наиб, и по тону его было видно, что он слегка смущен и находится в замешательстве.

— Вы ведь постоянно говорите, что шариат в ваших руках и что вы можете всегда повернуть его законы в нашу пользу. Что же случилось сегодня? Почему вы повернули в пользу Мухсина?

— Верно, — согласился наиб, — я действительно говорил что шариат в моих руках. Но ведь кроме меня у шариата есть и другие хозяева — это муфтии. Они, конечно, указали Мухсину этот путь не бесплатно — и им ведь надо есть свой хлеб при помощи шариата. Если я пренебрегу их решением, которое они написали на полях заявления и дали в руки Мухсина, они меня в живых не оставят!

— Ясно, что и на следующей неделе для меня нет средства выиграть тяжбу у Мухсина.

— Такое средство есть, — сказал наиб. — Единственное средство, которое вам остается, — это принести присягу и получить таким образом деньги.

— Присяги я не дам! — воскликнул с раздражением арбоб.

— Почему же? Ведь вы клянетесь ежечасно без всякой к тому нужды?

— Клятвы, которые без всякой цели, как простые слова, вылетают из уст человека, не имеют никакого значения. А когда человек дает клятву в присутствии казия, сидя на циновке шариата, люди станут избегать его как проклятого и будут относиться к нему с презрением.

— Я знаю такое средство, — вставил Кори Ишкамба, — против которого ни решение муфтиев противостоять не может, ни клятва не подействует на того, кто имеет деньги.

— Говорите же скорей, если мне удастся выиграть иск у Мухсина и восторжествовать над ним, я буду признателен вам до дня Страшного суда!

— Дело Мухсина вы уже проиграли, не надейтесь здесь на победу, — сказал Кори, — но в будущих ваших отношениях с дехканами следует идти этим путем.

— Но что же это за путь? Не тяните! — вскричал в нетерпении арбоб Рузи.

— Обещайте мне, что выгоду, которую вы получите благодаря указанному мной средству, мы будем делить пополам, тогда я открою вам этот путь, — отвечал Кори Ишкамба.

— Тысячу раз согласен. Обещаю в присутствии господина заместителя кази-калона, что весь доход, полученный мной этим путем, буду делить с вами!

—  Тогда слушайте! Этот путь вексель. При отношениях с должниками вместо запродажной, оформляемой казием, надо применять русский вексель, — ответил Кори Ишкамба и стал собираться в обратный путь.

После того как Кори Ишкамба своими глазами увидел в доме арбоба Рузи, как происходят тяжбы с должниками, он заключил с арбобом новый договор. Это было соглашение о ростовщических операциях, ведущихся при посредстве векселей. Согласно новому условию, половина дохода, которая при опротестовании векселей попадала в руки арбоба Рузи, делилась пополам с Кори Ишкамбой. На Кори лежала теперь обязанность руководить арбобом в оформлении векселей, указывать ему пути взыскания по ним.

Первой жертвой компаньоны наметили того же Мухсина. Кори Ишкамба, чтобы расположить его к себе, уезжая в город, повидался с дехканином и выразил свое неудовольствие действиями арбоба:

— Ну и бессовестный же у вас арбоб! — стал возмущаться Кори. — Взяв у меня деньги из расчета по три теньги в месяц с сотни, он, оказывается, ссудил их тебе из расчета девяти. Да разве может быть большая несправедливость?! Я довольствуюсь тремя, а этот мироед наживает шесть! Но ему и этого мало.

Показав таким образом Мухсину, что и он обманут арбобом, ростовщик предложил свою помощь:

— Как придет нужда в деньгах — иди ко мне в город. Уж я тебя не обману!

Одержав на повторном разбирательстве полную победу над арбобом, Мухсин отправился в город и встретился там с Кори Ишкамбой.

Кори принял его очень любезно и расспросил, чем кончилось дело.

— А чем оно могло кончиться? Когда пришлось арбобу давать присягу, он отказался. Ясно, что наиб вынес решение в мою пользу, признал его иск неосновательным. Наиб тут же потребовал у него мою закладную и отдал ее мне!

— Молодец! — воскликнул с восхищением Кори Ишкамба. — Ты далеко пойдешь!.. Но тебе, наверно, дорого обошлась эта победа? Сколько ты истратил?

— Восемьсот тенег. Я дал каждому из четырех муфтиев по двести.

—  Наверное, дал что-нибудь и наибу?

— Конечно, — сказал Мухсин, — как говорится: «Не подмажешь арбу, не поедешь». Глотку наиба я тоже смазал двумястами. Ведь и тяжбу он отложил на неделю как раз потому, что у него чесалась глотка!

— Выходит, ты потратил тысячу тенег, чтобы не давать арбобу тысячи пятьсот?

— Если смотреть на дело поверхностно, то это так, — ответил Мухсин. — Но моя главная победа в том, что я вырвал из рук арбоба свою землю и унизил его среди друзей и врагов. Люди поняли, что и на сильного бывает управа. А денег я потратил больше: ведь на тысячу тенег, которую я израсходовал на это дело, уже наросло триста тенег процентов.

— Да что ты! — всплеснул руками Кори Ишкам- ба. — У кого же ты занял эти деньги и на каких условиях?

— У человека, который при торговле шариатом, служит посредником между муфтиями и теми, кому нужны их заключения. Мне приходится платить за каждый день по десять тенег с сотни.

— Ух, ух! — произнес Кори Ишкамба с сожалением. — Как это ты выдержал такие тяжелые условий, почему сразу не пришел ко мне?

Хотя Кори Ишкамба делал вид, что жалеет Мухсина, на самом деле он сгорал от зависти, что этот жирный кусок пролетел мимо его рта. Его пальцы жадно зашевелились, как бы подсчитывая, сколько тенег вышло бы с каждой сотни в месяц.

— Откуда же мне знать? Я считал, что вы близкий друг арбоба Рузи и не одолжите мне денег, зная, что они пущены против него.

— Во-первых, ростовщик ростовщику другом быть не может. Ростовщики всегда враждуют, как кошка с собакой. А во-вторых, мне никогда не нравилось, что он, давая мне с сотни три теньги, берет с дехкан восемь или десять тенег. Это несправедливо и по отношению ко мне, и по отношению к дехканам.

— Если вы хотите мне добра, время еще не ушло, — сказал Мухсин. — Дайте мне в долг на срок подольше, да под более легкие проценты, и я освобожусь от необходимости платить так много торговцу заключениями.

— А сколько тебе надо, чтобы освободиться от него?

— Сегодня мой долг достиг тысячи трехсот десяти тенег. Завтра к ним прибавится еще десять. Вот из этого расчета и дайте мне.

— Коли так, возьми уж сразу тысячу четыреста тенег. Окажется лишнее — потратишь на свои нужды!

— А сколько хотите вы процентов?

— На четыре теньги меньше, чем ты платил арбобу Рузи. То есть с сотни шесть тенег в месяц. Но срок уплаты надо определить теперь же.

— Я надеюсь, что на будущий год после сбора урожая я смогу выплатить и долг, и проценты.

— Значит, полный год?

— Да, ровно год! — подтвердил Мухсин. Потом он спросил: — А на сколько танапов земли своей должен я оформить закладную?

— Не нужна мне закладная. Достаточно, если ты дашь мне вексель на деньги, которые получишь. К ним я прибавлю сумму, которую составят проценты.

Мухсин был и обрадован, и удивлен, и испуган словами Кори Ишкамбы. Он обрадовался, что Кори Ишкамба сказал «мне твоей земли не надо». Удивлен он был доверием Кори Ишкамбы. Шутка сказать — дает деньги без закладной! Но сегодня он впервые услышал от Кори Ишкамбы о новом документе, называемом «вексель», и потому его охватил страх.

«Что это такое — вексель? — раздумывал Мухсин. — А вдруг под большой чашкой окажется малая и дело кончится чем-нибудь дурным? — Но тут же он стал себя успокаивать: — Не может быть, чтобы Кори — чтец Корана, человек, аккуратно совершающий все пять ежедневных молитв, — мог сделать что-нибудь плохое работящему дехканину, попавшему в беду! Ведь назвал же он арбоба Рузи бессовестным! Неужели он поступит со мной бессовестнее их?»

По тому, как глубоко задумался Мухсин, Кори Ишкамба почувствовал, что тот колеблется. Чтобы полностью его успокоить, Кори сказал:

— Я сжалился над твоим несчастьем. Потому и не требую от тебя бумаги, оформленной у казия, — ведь на нее много расходов! Я тебе настолько доверяю, что хотел бы дать деньги без всякого документа. Только вот беда — векселя мне нужны при моих делах с банком. Приходится брать и у тебя вексель. Не подозревай ничего плохого и не сомневайся!

Мухсин все-таки продолжал сомневаться. Он спросил:

— А зачем вам вексель при ваших делах с банком?

— Ах ты, недоверчивый человек! — рассмеялся Кори. — Слушай же, вот зачем: например, я возьму у тебя вексель на две тысячи тенег. Если я понесу его в банк и заложу, то смогу получить ссуду в тысячу тенег и залечить ими кое-какие свои болячки. Другое дело — закладное^{33}. Будь их хоть полный мешок, банк не примет и за копейку!

Кончилось тем, что Мухсин согласился дать вексель.

— Когда мне прийти, чтобы дать вам вексель и получить деньги? — спросил он.

— Приходи завтра утром! — сказал Кори Ишкамба... — Да, кстати, ты грамотен? Расписаться на векселе сумеешь?

Дехканин понуро опустил плечи:

— Нет, я неграмотный.

— Ну, не беда, у нотариуса распишется за тебя кто-нибудь другой.

На другой день Кори Ишкамба и Мухсин поехали в Каган. Сложив плату за оформление векселя, расход на нотариуса, деньги, которые придется дать тому, кто подпишется за Мухсина, проценты за весь год и прибавив эту сумму к тысяче четыремстам теньгам, которые брал у него в долг Мухсин, ростовщик довел ссуду до двух тысяч четырехсот тенег. В переводе на русские деньги получилось триста шестьдесят рублей. Тогда он вошел в здание банка и вынес оттуда купленный им вексель на эту сумму. Затем он разыскал грамотного человека, который мог бы поставить свою подпись за Мухсина, и все трое — Кори Ишкамба, Мухсин и грамотный — вошли в контору нотариуса. Там, в присутствии нотариуса, этот человек расписался за неграмотного Мухсина на «белом» векселе, в котором была проставлена сумма триста шестьдесят рублей, но срок уплаты не указывался. После него расписался нотариус, скрепивший свою подпись печатью.

Уплатив нотариусу и тому, кто подписывался за Мухсина, Кори Ишкамба вышел из конторы и, взяв себе вексель, передал Мухсину тысячу четыреста тенег. При этом он сказал:

— Видишь, какой хороший документ вексель! Он не требует никаких хлопот и расходов. Для того чтобы дать вексель и получить деньги, не надо платить кази-калону за печать, его писцу — за писанину, наибу — за его помощь; не приходится и магарыч давать старшинам и арбобу селения. Скажем прямо — здесь не нужно нести никаких лишних расходов, не нужно и закладывать землю. — Объяснив таким образом все преимущества векселя, Кори Ишкамба продолжал: — При помощи такого документа я могу освободить дехкан вашего селения, нуждающихся в деньгах, из когтей арбоба Рузи и подобных ему ростовщиков. Ведь они только и думают, чтобы оттягать у вас землю. Расскажи об этом своим друзьям и соседям.

— Хорошо, обязательно расскажу! — обещал Мухсин, расставаясь с Кори Ишкамбой.

Спустя два месяца после того, как Кори Ишкамба дал Мухсину деньги под вексель, в селении Сангсабз, в доме арбоба Рузи опять происходила небольшая пирушка. Из тех, кто бывал здесь раньше, теперь присутствовали только Кори Ишкамба, наиб Мирзо-ходжа да его помощники. Почтенных жителей селения на этот раз не пригласили.

Зато в пиршестве участвовало еще два новых человека. Один из них был человеком лет сорока, среднего роста, смуглолицый. Борода его, вопреки бухарским обычаям, была подстрижена, а длинные пушистые усы закрывали губы^{34}. Его халат был похож на халаты служилых людей — из шелковой ткани с крупным узором, отороченный широкой тесьмой. На голове — белая чалма «репкой». Так носили чалму только люди весьма образованные да еще крупные чиновники. Под халатом виднелась европейская одежда. Обут этот гость был в хромовые сапожки бухарского фасона.

Второй гость был рыжеват. Он не носил ни бороды, ни усов, одевался по-европейски. Он был высок, сухощав, строен.

И угощение подавалось в тот день, вопреки обычаю, не на разостланной на полу скатерти. Посреди комнаты стоял столик, высотой с пол-аршина. Кори Ишкамба, наиб и его люди, как и в прошлые разы, угощались жареными курами, бараниной, жирным пловом и другими местными кушаньями. А тем двум подавали различные европейские блюда, вроде котлет и жаркого. Эти гости, в отличие от остальных, не ели руками; они резали мясо ножами, подхватывали его вилками. Перед ними стояли два хрустальных бокала и две бутылки. На бутылках были наклеены бумажки, а на них выведено пять золотых звездочек, под которыми шли золотые буквы, не похожие на арабские.

Несмотря на то, что Кори Ишкамба раньше всех протянул руку к еде и изо всех сил старался съесть больше других, его взгляд не отрывался от бутылок; Один из городских гостей взял в руки бутылку и стал читать надпись; Кори Ишкамба не выдержал и спросил:

— Что это такое?

— Это коньяк! — улыбнувшись, ответил гость.

— А что такое коньяк? — продолжал вопросы Кори Ишкамба.

— Это лекарство. Оно дает силу старикам и увеличивает аппетит таких любителей покушать, как вы. — Гость налил бокал вина себе и дал своему товарищу. — Хотите, — предложил он, — я налью и вам пиалу этого лекарства?

— Я не нуждаюсь в возбудителях аппетита. Но, если позволите, я присоединюсь к вам и попробую эти новые для меня блюда! — сказал Кори Ишкамба.

Он не стал ждать ответа и тут же сгреб половину котлет к себе на блюдо с пловом и, уже больше не произнося ни слова, принялся напихивать свой огромный рот...

Когда было закончено пиршество, наиб сказал высокому:

— Теперь можно приступить к делу.

— Да, надо начинать, время уходит! — согласился гость.

Наиб приказал своим людям:

— Позовите Мухсина, Сафарали, Пулода, Тимура и других должников!

Гость, одетый в полуевропейское платье, открыл свой портфель — он был битком набит сложенными в пачки векселями. Выбрав из одной пачки несколько векселей, он разложил их у себя на коленях.

Люди наиба привели дехкан-должников и посадили их на суфе перед дверью. Увидев это, гость сказал хозяину:

— Введите их в комнату, здесь ведь не канцелярия казия или наиба!

Дехкан позвали в комнату и усадили на пол против новых гостей.

— Кто из вас Мухсин? — спросил гость, взяв в руки вексель.

— Я! — откликнулся дехканин.

— Ты брал у господина Кори триста шестьдесят рублей. А теперь Кори требует свои деньги. Ты должен сейчас же выплатить долг.

— Я получил от господина Кори наличными деньгами двести десять рублей и выдал им вексель на триста шестьдесят рублей. Сто пятьдесят рублей — это проценты за год и расходы по оформлению векселя, — возразил Мухсин. — Как же теперь, когда прошло всего два месяца, с меня требуют уплатить долг, в который входят проценты за целый год?!

— Много не разговаривай! — оборвал его гость. — Уплатишь ты немедленно триста шестьдесят рублей или нет? Ответь одним словом!

— Как же я могу уплатить через два месяца сумму, в которую вошли проценты за целый год? — повторил свой вопрос Мухсин.

— Когда ты давал вексель, в нем не было написано, на какой срок. По такому векселю господин Кори имеют право потребовать с тебя долг не только через два месяца, но и на другой день! Хорошо еще, что они два месяца с тебя ничего не требовали. Это большая любезность с их стороны. А уж раз они теперь требуют, ты должен уплатить сейчас же!

— Неужели, продержав деньги всего два месяца, я обязан платить проценты за целый год?! — не унимался Мухсин.

— Нас не касается — будешь ты платить годовые проценты в два месяца или не будешь! Наше дело получить с тебя по этому векселю сегодня же! Таков закон!

— Таков закон русского царя! — закричал арбоб Рузи. — Это тебе не закон шариата, не закладная, оформленная в канцелярии казия! Там ты мог, подмазав муфтиев взяткой, подать встречный иск и завладеть тем, что принадлежит другому! — Тон арбоба был полон злорадства.

— Разве можно сравнить документ, узаконенный печатью великого императора, с какими-то заключениями законоведов. Этот документ и через камень пройдет! — прибавил к этим словам наиб.

— Что это за несправедливость, что это за... — чуть не плача заговорил Мухсин.

— Закрой свой рот, а не то лишишься языка! Ты осмеливаешься называть несправедливыми законы императора! Вот я сейчас прикажу, чтобы тебе вырвали язык! — пригрозил наиб.

— Нечего тратить попусту время. Раз долг не возвращен, надо продать имущество должника с торгов! — сказал высокий рыжий гость.

После того, как порешили землю и все добро Мухсина продать с аукциона и таким образом выручить триста шестьдесят рублей, были вызваны один за другим Сафарали, Пулод и другие должники, на их имущество были также назначены торги.

Последним была очередь Тимура. Тимур всего за неделю до того получил у Кори Ишкамбы в долг тысячу тенег, к которым были приписаны проценты за два года. Вексель ростовщик взял у него на две тысячи двести тенег, то есть на триста тридцать рублей.

Когда его вызвали и задали ему те же вопросы, Тимур принялся кричать и вопить, как безумный:

— Не буду я платить проценты за два года через неделю! Я убью и того, кто купит мою землю, и самого себя!

Гость прикрикнул на Тимура:

— Замолчи ты, деревенщина! Знаешь, кто перед тобой? Я переводчик кази-калона по делам, связанным с векселями, а это — судебный исполнитель Каганского суда. Такие дикари, как ты, не заслуживают культурного обращения. С такими надо действовать также по-дикарски! — И, ударив Тимура несколько раз своей нагайкой, он приказал людям наиба тащить его в каталажку.

После опроса всех должников, из которых никто не смог уплатить свой долг, вся компания — судебный исполнитель, переводчик кази-калона, наиб со своими людьми и Кори Ишкамба — отправились на поля осматривать земли должников, чтобы определить их стоимость для продажи с аукциона, а затем провести и аукцион.

На аукцион собралось много народа, но, кроме арбоба Рузи, никто не смог принять участие в торгах. Поэтому земля, каждый танап которой стоил две — две с половиной тысячи тенег, была продана Рузи по четыреста — пятьсот тенег за танап.

После окончания торгов переводчик обратился к наибу:

— Сейчас мы едем в селение Харгуш и там тоже решим дела с векселями, а на обратном пути опять заедем к арбобу Рузи. Пусть они заканчивают расчеты между собой и ждут нас. — С этими словами он сел вместе с судебным исполнителем в коляску, и они отправились в селение Харгуш.

Когда гостей проводили, Кори Ишкамба сказал арбобу Рузи:

— Теперь надо закончить наши расчеты!

— А какие еще между нами расчеты? Вы при помощи векселя получили с должников данные им только вчера деньги с процентами за год и за два, а я получил в собственность землю, о которой мечтал всю жизнь. Как говорится: «Письмо закончено, засим привет». Какие же тут еще остались расчеты?!

— Так вы же земли, которые стоят тридцать тысяч тенег, при помощи векселей получили за двенадцать! Вот я и хочу произвести расчет по этим восемнадцати тысячам!

— Эти деньги заработаны мною честно, — ответил арбоб.

— Никак не вами! — возразил Кори Ишкамба. — Разве не обещали вы в присутствии наиба, что доход, который будет получен с помощью векселей, мы поделим пополам.

— А другие расходы вы не принимаете во внимание?

— Какие еще расходы?

— Я не считаю расходов на угощение, — сказал ар- боб Рузи. — Но разве не следует дать что-нибудь наибу с его людьми, которые своим присутствием помогли нам?

При этих словах арбоба Рузи наиб изъявил согласие кивком головы. Кори же, не считая возможным отрицать в присутствии наиба необходимость дать что-нибудь ему, промолчал. Тогда наиб присоединился к разговору:

— И переводчику, и судебному исполнителю тоже ведь необходимо дать на водку.

— Разве недостаточно с них коньяка, который они здесь выпили? — спросил Кори Ишкамба.

— Нет, недостаточно! — сказал наиб. — Слышали, они ведь сказали, что на обратном пути заедут к арбобу, предупредили, чтобы мы закончили свои расчеты. Разве непонятно, что им нужно приготовить деньги.

— Оказывается, вы хорошо их понимаете, — мрачно проговорил Кори Ишкамба.

— Конечно, понимаю! — согласился наиб. — Разве не говорит пословица, что «волчий язык понимают волки».

— Хорошо, пусть на все эти расходы уйдет тысяча. А что с остальными семнадцатью тысячами?

Наиб увидел, что ростовщики сцепились не на шутку. Он сам подсчитал всю выгоду, которую получили Кори Ишкамба и арбоб Рузи, и разделил пополам, установив между ними «волчий мир».

Как-то раз, в сезон поспевания первых дынь, наш товарищ по медресе, сын дехканина из Шуркуля, пригласил нас отправиться на бахчи в кишлак полакомиться. Один из приглашенных нашел арбу, другой — достал лошадь. Но упряжки у нас не было. Вместо подпруги и чересседельника мы пустили в дело веревку, кто-то притащил старый халат, из него мы скрутили что-то вроде хомута. Владелец старого халата сел в седло, взял обязанности возницы. Остальные пятеро, в том числе и я, влезли на арбу, и мы отправились.

Скоро стало ясно, что наш возница лошадью управлять не умеет. Натыкаясь то на ворота, то на глинобитные стены, он с трудом вел лошадь с арбой по узким извилистым улицам Бухары и наконец все же вывез нас за городские ворота. Немножко подучившись управлять лошадью, пока мы ехали через город с его неудобными закоулками, наш товарищ, как только очутился на ровной, широкой загородной дороге, стал править гораздо уверенней. Когда же, миновав находившуюся за Самаркандскими воротами площадь Машки Сарбаз, мы выехали на дорогу к Шуркулю, наш возница стал действовать свободно и ловко, будто прирожденный арбакеш^{35}. Придя в восторг от того, как хорошо овладел новой специальностью, он уселся боком и, обернувшись к нам, забавлял нас шутками и остротами. Иногда, подхлестнув лошадь камчой, он заставлял ее ускорять шаг, а сам в это время громко распевал.

Наша дорога обходила площадь Машки Сарбаз с запада. Площадь и дорогу разделяла широкая, наполненная водой канава. С восточной стороны находился эмирский загородный сад, называемый Дилькушо.

За оградой на вишневом дереве сидела девушка, вероятно дочь садовника, и собирала вишни. То ли ее вдохновили песни нашего возницы, то ли просто сама по себе, она запела:

Наш удалой возница не оставил песни девушки без ответа. Сдвинув набекрень свою чалму, бросив узду на шею лошади, привстав в седле, он вперил взгляд в ветви вишневого дерева, где скрывалась девушка, и ответил:

Видимо, девушке понравилась ответная песня; она сломала веточку, украшенную спелыми плодами, и кокетливо кинула ее певцу. Однако прицелилась она плохо, и веточка задела правый глаз лошади. Лошадь испуганно шарахнулась в сторону, а так как узда была брошена ей на шею, никем не управляемая арба накренилась, левое колесо попало в канаву. За ним повалилась и вся арба с лошадью и пассажирами.

Как только колесо арбы попало в канаву, я, из чувства самосохранения, быстро прыгнул на другую сторону канавы и, прежде чем арба опрокинулась, был уже на земле. Но мои товарищи не проявили такой ловкости и попали, вместе с арбой и лошадью, в канаву.

Лошадь лежала на боку в воде и дергала всеми четырьмя ногами, стараясь встать, но не могла освободиться от упряжки. Ее резкие движения только ухудшили положение — хомут, подпруга и чересседельник давили все больше, и она уже хрипела.

Мои спутники вылезли из воды, стащили мокрую одежду и принялись ее выжимать. О том, чтобы спасти лошадь, никто не думал, да никто и не знал, как это сделать. Только тот, кто привел эту лошадь, выпросив ее у своего знакомого, сокрушался, предвидя неприятные объяснения с владельцем лошади.

По дороге шел из города молодой сарбаз. Увидев, какая с нами приключилась беда, он сбросил с себя одежду и крикнул:

— Есть у кого нож?

Нож оказался у нашего возницы. Он взял его, чтобы резать дыни. Усевшись на коня, он повесил его на пояс поверх халата, стараясь походить на заправского арбакеша.

Сарбаз спустился в канаву, обрезал веревки, служившие подпругой и скреплявшие концы самодельного хомута. Оглобли арбы поднялись кверху, лошадь, почувствовав себя свободной от пут, живо вскочила на ноги и выбралась из канавы. На берегу она сильно встряхнулась, разбрызгивая во все стороны капельки воды, и спокойно стала на месте.

Молодой сарбаз связал концы веревки, запряг лошадь в арбу, наш возница снова забрался в седло, и мы пустились в дорогу. Сарбаз натянул на себя свою форму и пошел следом за нами.

— Братец, иди, садись к нам! — позвал я его.

Он взглянул на меня, улыбнулся и одним прыжком вскочил на арбу. Его насмешливая улыбка повергла меня в смятение. «Почему этот юноша смеется надо мной?» — подумал я.

— Куда ты, братец, идешь? — спросил я его.

— В селение Шанбеи, — ответил юнец, снова усмехнувшись.

Эта неуместная, как мне казалось, усмешка смутила меня еще больше. Я спросил его удивленно:

— Что смешного нашел ты в моих словах?

Молодой сарбаз ответил, широко улыбнувшись:

— Да вот вы все называете меня братцем. А ведь по возрасту я вряд ли подхожу вам в младшие братцы. Вам, верно, лет двадцать пять-двадцать шесть, а мне уже исполнилось сорок!

— Откуда же мне было знать, что вам сорок лет! — сказал я, переходя в обращении к нему на «вы». — По внешнему виду я дал бы вам семнадцать-восемнадцать.

— Не удивительно, конечно, что вы приняли меня за юношу, — сказал сарбаз примирительно. — Судьба создала меня безбородым, рост мой невелик, кость тонка, вот вы и приняли меня за мальчика. Но когда вы назвали меня братцем, я вспомнил случай из моей жизни, который произошел десять лет тому назад. Тогда меня тоже назвали мальчиком.

— Это интересно, расскажите, — попросил я.

— Когда мне было тридцать лет и когда сил и энергии было у меня побольше, чем теперь, мой хозяин, который хорошо знал, кто я и сколько мне лет, сказал однажды заместителю кази-калона, не желая платить мне за пять лет работы: «Что мог наработать этот малолетний ребенок?» А когда я заявил наибу, что мне тридцать лет, то один горожанин по имени Кори Ишкамба, желая поддержать моего хозяина, с издевкой заметил, что из моего рта пахнет материнским молоком.

Так как мне было интересно все, что касалось Кори Ишкамбы, то, услышав это имя из уст сарбаза, я начал его расспрашивать. Он-то и рассказал мне о всех тех событиях, которые были описаны выше. Из рассказа стало ясно, что сарбаз был тем самым Турамуродом, которого когда-то арбоб Рузи при помощи заместителя казия посадил в тюрьму, желая принудить служить себе. Но Турамурод вытерпел в тюрьме все тяготы и мучения, перенес все пытки миршаба, а идти служить к арбобу Рузи не согласился.

Турамуроду неоткуда было добыть денег, чтобы откупиться от тюрьмы. В конце концов люди миршаба продали его человеку, брат которого бежал из армии и надо было сдать кого-нибудь взамен сбежавшего. Деньги тюремщики поделил между собой, а Турамурод таким образом попал в солдаты.

— А что, Кори Ишкамба по-прежнему бывает у вашего бывшего хозяина, арбоба Рузи? — спросил я.

— Нет. Тогда же произошло такое, что арбоб Рузи погиб, а Кори Ишкамба не только перестал бывать в селениях Сангсабз и Бульмахурон, но и вообще боится выезжать из города. — И он сообщил мне следующее: — В первую же зиму, после того, как арбоб Рузи, договорившись с Кори Ишкамбой, используя векселя, отнял у дехкан их землю, обиженные им и доведенные до крайности дехкане напали на дом, самого арбоба убили, разграбили все, что было ценного, а усадьбу подожгли.

Тут наша арба свернула на узкую проселочную дорогу в Шуркуль. Сарбаз Турамурод спрыгнул, распрощался с нами и отправился в сторону селения Шанбеи.

На базарном перекрестке, известном бухарцам под названием Сесу, потому что там скрещивались три улицы, в узком крытом переулке на правой стороне располагался небольшой караван-сарай. Однажды, проходя мимо, я увидел, что около его ворот собралась толпа. Каждый хотел войти внутрь, но в воротах стоял, никого не пропуская, сильный и крепкий сторож. Опершие спиной о косяк, он преграждал вход своей толстой дубиной.

Во дворе, который был хорошо виден через открытые ворота, толпились люди миршаба. Там же расположился отряд кушбеги, собрались служители кази-калона и подчиненные раиса города Бухары. Все они оживленно переговаривались между собой. Среди этих людей, представлявших четырех правителей города, метался Кори Ишкамба. Его большая чалма спустилась ему на шею, он раскачивался из стороны в сторону, как, плакальщица, и рвал на Себе бороду, крича:

— Ой, я пропал! Ой, мои дорогие денежки, боже мой!

Порой он принимался царапать себе ногтями лицо; по его щекам текли струйки крови. Рыдания перехватывали ему горло, и он начинал выть, как воет пес.

Оказалось, что прошедшей ночью воры разобрали крышу над кельей Кори Ишкамбы, которую он снимал в этом караван-сарае, и взломали его сундук, где он хранил деньги.

Люди миршаба нашли следы ног трех людей; следы шли от склада «Кавказ», вниз по ступенькам, через перекрытие коридорчика, выходящего в переулок, по крыше этого небольшого караван-сарая прямо к тому месту, под которым находилась келья Кори Ишкамбы. Обратно следы вели тем же путем к складу «Кавказ» — к ступеням, по которым можно, было подняться на второй этаж. Там была всегда запертая дверь, ключ от которой хранился у сторожа склада.

Эти улики дали основания людям миршаба решить, что сторож знает кое-что об этом деле. Они предположили даже, что он-то и есть главарь шайки, совершившей кражу. К этой улике Кори Ишкамба присоединил еще одну:

— То, что я прячу деньги в этой келье и в этом сундуке, не знал ни один человек, кроме сторожа склада «Кавказ». А вчера, когда я клал в сундук эти деньги, которые для меня все равно что жизнь и даже дороже жизни, со мной как раз был этот сторож, мы с ним и принесли деньги.

Однако сторож встретил представителей власти без всякого смущения и сказал, не проявляя беспокойства, даже иронически улыбаясь;

— Я готов идти к правителям и доказать им, что обвинение этого кровопийцы-ростовщика — злостная клевета. Но без разрешения управляющего, не передав кому-нибудь склад со всеми находящимися в нем товарами, порученный мне товариществом «Кавказ и Меркурий», я отлучиться не имею права.

После этих слов он повел всех к управляющему конторой. Управляющий сказал людям миршаба:

— Прежде всего, я уверен, что мой сторож человек честный. Ему поручен целый склад, набитый товарами. Он служит здесь уже несколько лет, и за все это время у нас ничего не пропадало. Во-вторых, мой сторож подданный Российского государства, у него царский паспорт, и вы не имеете права тащить его в казийский суд. Ступайте к кази-калону, передайте им от моего имени то, что я вам сказал, да не забудьте также передать им мой дружеский привет.

Сторож был коренным бухарцем. Только в тот день стало известно, что он, подобно некоторым другим жителям Бухары, перешел в русское подданство. А так как бухарское правительство не имело права привлекать к ответственности и судить казийским судом русских подданных, то претензия Кори Ишкамбы к сторожу кончилась ничем.

Долго после этого происшествия Кори Ишкамба ходил по улицам как потерянный. Каждому, кто ни попадался ему навстречу, он рассказывал о своем несчастье, проклиная сторожа склада, управляющего конторой товарищества, кази-калона и заканчивая проклятиями самому себе за то, что, доверившись сторожу, допускал его к своим денежным делам.

С той поры Кори Ишкамба окончательно пришел к убеждению, что все люди только и думают, как бы присвоить чужое; нет в мире ни одного человека, который не хотел бы попользоваться чужим добром.

Не успела рана, нанесенная Кори Ишкамбе сторожем склада «Кавказ», зажить и зарубцеваться, как он получил в самую печень второй удар, еще более жестокий. Этот новый удар нанес ему казначей-мирза, ведавший денежными делами одного бая. Перенести удар было тем более трудно потому, что нанесен он был с помощью вексельной системы, которая, по убеждению Кори Ишкамбы, была самой верной и надежной. До сих пор она безотказно служила ему: прекрасно снимала шкуру с неграмотных должников.

У одного из миллионеров Бухары был управляющий, по имени Мирзо Абдулла, он имел доверенность своего хозяина на ведение дел. Однажды, в самый разгар сезона скупки каракуля, Мирзо Абдулла попросил у Кори Ишкамбы от имени своего хозяина в долг сто тысяч тенег. Он обещал выдать вексель сроком на два месяца и платить проценты по две тысячи в месяц.

Услыхав это, Кори Ишкамба был так восхищен, что от радости сердце ростовщика было готово выпрыгнуть из груди.

Его распирало от волнения. Он тут же поспешил в банк за деньгами и так бежал, что не видел идущих ему навстречу людей, ни с кем не здоровался и даже не обращал внимания на то, что знакомые торговцы в это время завтракали. Натыкаясь на прохожих, расталкивая их плечами и локтями, весь охваченный одним стремлением как можно скорее добраться до банка, взять свои деньги и закончить выгодную сделку, он не слышал упреков и проклятий, посылаемых ему вслед. Да и что ему были эти проклятия — ведь доход, который ему достанется в два месяца, будет равен тому, который он за эту же сумму получит в банке за целый год.

Взяв деньги в банке, с той же поспешностью вернулся Кори Ишкамба к Мирзо Абдулле, выложил всю сумму на лежавшую перед казначеем книгу и, заикаясь от волнения, проговорил:

— Э, э, вот де-де-деньги, счи-тай-айте, да-да-вайте ве-век-ксель!

Мирзо Абдулла сосчитал деньги и сказал:

— Денег недостает — здесь всего девяносто шесть тысяч.

— Как так! Ведь девяносто шесть тысяч да четыре тысячи процентов за два месяца как раз и составят сто тысяч. Дайте на сто тысяч срочный вексель на два месяца, и все!

— Не-ет! — протянул Мирзо Абдулла. — Оставьте ваши штуки для неграмотных дехкан. Меня вам обмануть не удастся!

— Где же тут обман? — спросил Кори, притворяясь простачком.

— Я предложил вам две тысячи тенег процентов в месяц не за девяносто шесть, а за сто тысяч! — сказал Мирзо Абдулла и, открыв свой сундучок, вынул оттуда вексель на сто четыре тысячи тенег. — Вот я приготовил и вексель, согласно предложенным мной условиям, а вы хотите за девяносто шесть тысяч взять по две тысячи в месяц! Такая игра со мной не пройдет! Хотите заключить сделку — несите еще четыре тысячи тенег и получайте вексель. А пока забирайте ваши деньги и не отрывайте меня от дела!

Услышав этот ответ, Кори Ишкамба помчался обратно в банк, не взяв даже со стола Мирзо свои деньги. Вскоре он прибежал и вывалил перед Мирзо еще четыре тысячи.

— Берите и эти деньги, давайте приготовленный вами вексель!

— Что за деньги? Какой вексель? Я вас не понимаю.

— Не шутите! — сказал Кори Ишкамба. — Сейчас не время для шуток. Берите деньги, давайте вексель! Я и так бежал, что у меня чуть сердце не разорвалось! Да прикажите также подать чайник чая, чтобы я мог перевести дух.

— У меня много дела, некогда мне заказывать чай! Приходите как-нибудь, когда у меня будет работы поменьше, я угощу вас чаем с сахаром. А сейчас уходите, чтобы я не спутал своих расчетов.

— Так дайте мне вексель, и я пойду!

— Какой вексель? Заберите свои четыре тысячи, они мне не нужны. Ни денег я у вас не возьму, ни векселя вам не дам!

— Так верните же мне мои девяносто шесть тысяч. Я же вам их только что дал!

— Не валяйте дурака, дядюшка Кори! У меня нет времени, идите, я должен работать!

— Я понимаю — вы шутите! Но хоть это и шутка, а у меня сердце готово разорваться. Давайте скорее деньги или вексель!

— Довольно притворяться сумасшедшим, Кори! Сейчас же уходите отсюда! — закричал Мирзо, встав с места и подтолкнув Кори Ишкамбу к двери. — Сумасшедшим место в доме ишана Убони[22], а не в торговой конторе!

— Ой, пропал я! — завопил Кори Ишкамба и заплакал, как ребенок, у которого отняли игрушку.

Мирзо позвал слуг и приказал им вывести «этого безумца». Слуги пробовали его вытолкать, но он не хотел идти. Стали тащить — он бросился на землю.

— Как я уйду, если моя душа осталась здесь! Разве может идти тело без души! — кричал он.

Это окончательно убедило слуг в том, что он действительно сумасшедший. Они схватили его за руки и за ноги и выволокли, как мертвое тело, за ворота.

Будто собака, которую хозяин выгнал из дому, Кори Ишкамба не отходил от дверей. С криком и плачем пытался он ворваться во двор, но сильный привратник гнал его обратно.

Когда Кори Ишкамба убедился наконец, что не сможет попасть в контору, он сорвал с головы чалму и повесил ее на шею, как это делают люди, дошедшие до предела отчаяния.

— Что это за бесправие! Ой, ой, ой! Увы, мусульманской веры больше не стало! — Вопя так, он побежал к Арку, где находились высшие правительственные учреждения и дворец эмира.

Всякий, кто видел его, не сомневался, что ростовщик сошел с ума.

В то время эмира во дворце не было, он уехал в Россию. В Арке вместо него оставались кази-калон и кушбеги, которые в его отсутствие сообща управляли государством.

Кори Ишкамба побежал прямо к ним, бросился на землю, с плачем рассказал, что произошло, и просил их отнять его деньги у бессовестного Мирзо Абдуллы.

— У меня нет детей, нет у меня и других наследников, кроме двух жен. Если они переживут меня, то получат четвертую часть моего состояния, а все остальное попадет в казну. Прикажите — я и женам своим дам развод, все мое имущество тогда наследует казна! Примите это во внимание, вы, блюстители законов благородного шариата, заместители их высокого величества эмира, считайте мои деньги деньгами его величества, взыщите их с этого безбожника, верните их мне, заставьте за себя бога молить!

Но кази-калон и кушбеги только посмеялись над Кори Ишкамбой. Так как хозяин Абдуллы занимал несравненно более высокое положение, чем Кори Ишкамба, они не приняли никаких мер и только сказали:

—   Ваш иск — это не обычный иск, который мы могли бы разобрать. У вас, богачей, есть свой старшина, есть у вас корпорация^{36}, куда входят и малые и большие. Все ваши взаимоотношения оформляются теперь векселями. Зачем мы будем причинять головную боль уважаемому человеку, возбуждать дело против его служащего, без ведома старшины. Вы ведь и документа никакого не можете предъявить!

Кори Ишкамба кричал и метался, как буйнопомешанный, отказывался уйти из Арка до тех пор, пока начальник дворцовой стражи не приказал выкинуть его на улицу.

По пути к дому каждому встречному — безразлично, будь то человек знакомый или вовсе ему не известный, — Кори Ишкамба рассказывал о своем горе и спрашивал, что делать. 

Слушатели пытались его утешить:

— Ладно уж, дядюшка Кори, стоит ли так горевать! Деньги ваши все равно были нечистые. Дурная вода, как говорится, ушла в ров! Вот и ваши деньги попали, куда им следует.

Когда Кори Ишкамба слышал такие «утешения», его страдания увеличивались, он начинал ругать своего «утешителя» и вопил так, будто ему лили соленую воду на обожженное место. Он искал нового слушателя, но сочувствия не встречал ни у кого. Люди над ним только смеялись.

В те дни и я встретил Кори Ишкамбу. Преградив мне дорогу, он и мне принялся рассказывать о своем горе и стал просить у меня совета. Я хоть и знал его историю от других, но сделал вид, что слышу ее впервые. Выразив ему соболезнование, я сказал:

— Какой совет можем дать и что понимаем в таком крупном деле мы, маленькие люди? Идите к правителям, к городским старшинам.

— Э, пусть будут прокляты старшины, пусть сгорят их дома, пусть умрут их дети — они не захотели меня даже выслушать! — ответил он и долго еще сыпал ругательства и проклятия в адрес отцов города.

Эти проклятия напомнили мне случай с одной сумасшедшей старухой.

В квартале Гавкушон города Бухары, неподалеку от мечети Ходжа, на берегу главного городского канала всегда сидели нищие и бездомные. Среди них можно было видеть сумасшедшую, известную бухарцам по именем Госпожа-десятник.

Уличные мальчишки часто дразнили несчастную старуху. Они обсыпали ее пылью, стаскивали с нее дырявые кожаные калоши или рваную паранджу, срывали у нее с головы платок, бросали его в воду и проделывали другие жестокие шалости.

Госпожа-десятник швыряла в мальчишек камнями, осыпала ругательствами и проклятиями, но это их еще больше раззадоривало.

Однажды, когда я сидел на солнышке у моста Пушаймон перед мечетью Ходжа, ребята окружили Госпожу-десятник. Она металась среди них простоволосая и босая. Ей удавалось отогнать некоторых озорников. Но сзади подбегали другие и так сильно дергали ее за платье, что она падала на спину. Не успевала она подняться и повернуться, чтобы прогнать их, как дети дергали ее с другой стороны, и она падала снова.

Наконец бедная Госпожа-десятник выбилась из сил. Набрав в подол камней, она села на землю, привалившись к стене мечети. Громко проклиная сорванцов, она швыряла в них камни и комья земли.

Тут со стороны квартала Почокуль-ходжи появилось несколько известных бухарских богатеев. Среди них были и муллы из высшего духовенства.

Вероятно, они возвращались с какого-нибудь пира, так как были в лучших своих одеждах. Поверх нижних халатов из цветастого сатина на них были надеты парадные, отороченные широкой тесьмой халаты из лучших каршинских и гиссарских шелков. На головах — тончайшие белые чалмы, намотанные на атласные или парчовые высокие тюбетейки; обуты знатные горожане были в лакированные сапожки и такие же калоши.

Вероятно, желая показать народу свою пышную одежду и с лица и с изнанки, они шли, откинув полы, чтобы прохожие могли любоваться и шелковой подкладкой их халатов.

Они выступали важно, степенно, беседуя друг с другом и ковыряя в зубах золотыми и серебряными зубочистками.

Госпожа-десятник, которую ребятишки вывели из терпения, решила принести жалобу этим «великим мира сего».

— Да стану я за вас жертвой, старшины! — закричала она. — Пусть падут на меня несчастья ваших детей, старшины! Доживите до свадьбы своих детей, старшины! Пусть всегда будут у вас такие чалмы и халаты! Пусть в добрый час потратите вы ваши деньги, старшины! Освободите меня от этих безобразников, старшины!

Старшины не захотели обратить внимание на сумасшедшую. Даже кинуть взгляд в ее сторону они считали несовместимым со своим достоинством. Поэтому, делая вид, что не слышат криков Госпожи-десятник, отцы города продолжали свой путь с невозмутимой важностью.

Поняв, что она взывает к ним напрасно и они даже не хотят взглянуть в ее сторону, Госпожа-десятник, позабыв про ребятишек, весь свой гнев обратила на старшин и стала посылать проклятия и брань на их головы:

 — О боже, пусть эти ваши халаты унесет обмыватель мертвых^{37}, пусть ваши деньги и богатства растащат воры и грабители, старшины!

Старшины, которые притворялись глухими, когда Госпожа-десятник благословляла их, не могли сделать вид, что до их ушей не доходят проклятия и брань: ведь другие-то слышат, как ругается на всю улицу эта безумная старуха!

Но что они могли сделать? Единственное, что им оставалось, — это отбросить важность и величавость, подобрать полы халатов и пуститься наутек, подобно мальчишкам. Старшины так и сделали; они спешили как можно скорее убраться с глаз долой, чтобы поменьше людей узнало, как Госпожа-десятник мешает их с грязью, вместе с их нарядными одеждами.

Но сумасшедшая так разошлась, что в течение нескольких дней старшины не сходили у нее с языка, и когда ее начинали изводить мальчишки, она ругала не их, а старшин. Пока она была жива, старшины так боялись ее, что избегали ходить по улицам, где можно было ее встретить.

Так и Кори Ишкамба, обратившись к правителям и старшинам и не найдя у них помощи, стал везде поносить и ругать их, подобно безумной старухе.

После этой беды Кори Ишкамба сильно сдал: изменилось не только состояние его духа, но и внешний вид. Он стал худеть день ото дня и отощал наконец так, что кожа болталась на костях, как пустой мешок.

Только через два-три месяца после случая с Мирзо Абдуллой разум стал постепенно возвращаться к Кори Ишкамбе. Теперь, рассказывая кому-нибудь о своем несчастии, он, после брани по адресу Мирзо Абдуллы и проклятий старшинам, говорил:

— Ну, что было, то прошло! Разве есть в мире что-нибудь, что не проходит!

Но, хотя в нем не замечалось больше признаков помрачения рассудка и, казалось, он выздоровел, — прежняя полнота к нему не возвращалась. Ростовщик походил теперь на желудок, вытащенный из павшего от болезни животного. На щеках и на лбу появились глубокие, пересеченные морщины, цвет лица стал землистым, как требушина больного.

Началась первая мировая война. Дела у Кори Ишкамбы, как и у других купцов и ростовщиков, пошли вверх. Появились спекулянты, которые, купив что-нибудь сегодня, завтра продавали это за цену во много раз большую. Имея возможность спекулировать с небывалой выгодой, они уже не довольствовались тем капиталом, который у них имелся. Они стучались в двери ростовщиков и брали у них ссуды за сверхбольшие проценты, чтобы скупить ходкие и редкие товары. Кори Ишкамба оказался одним из ростовщиков, завязавших отношения с преуспевающими спекулянтами. При этих операциях хорошо наполнялись карманы и самого Кори Ишкамбы, а сверх того, угощаясь у своих богатых должников, он набивал себе брюхо жирными блюдами так плотно, что оно чуть не лопалось.

Ко второму году войны кожа снова натянулась на залитом жиром теле Кори Ишкамбы. У него отвис второй подбородок, а живот вырос больше прежнего. И капитал его перевалил за два миллиона, производя ему бесчисленных «детей» — доходы от денег, отданных в рост. Эти «дети» размножались, как мухи на падали.

И все же, несмотря на радующие его сердце доходы, Кори Ишкамба не забывал Мирзо Абдуллу и каждый раз перед едой — а еда перепадала ему теперь по нескольку раз в день — он поминал своего обидчика проклятиями и страшной бранью.

На третий год войны трудовой народ был настолько разорен, что люди не находили куска черствого хлеба, который мог бы составить, по распространенному среди мусульман выражению, их куты-лоямут[23].

Спекулянты разбогатели так, что уж не находили товаров, в которые могли бы вложить свои капиталы. Что касается купцов, которые вели торговлю с Москвой, то для них сделались игрушкой золото и бриллианты. Они не нуждались в деньгах ростовщиков. У Кори Ишкамбы на третий год войны дела заметно ухудшились. Он был вынужден все свои деньги вложить в банк и довольствоваться теми небольшими процентами, которые это давало.

Правда, с крупной суммы, которая превышала два миллиона рублей, он даже по банковскому расчету получал немало. Но это не могло насытить его жадную страсть к наживе. Чем больше становилось у него денег, тем больше разрасталась его жадность.

Ему хотелось, как и в предыдущие годы, получать с крупных ссуд по двадцать пять-тридцать процентов. Но теперь это стало невозможно. Как он говорил: «Увы, те дни вода унесла! Кубок разбился, влага пролилась!»

В довершение всего и питание его сильно ухудшилось. Богачи, не нуждаясь больше в его деньгах, не допускали его теперь к своей скатерти. В банке, где он имел текущий счет, его угощали один раз в день — в десять утра — сладким чаем и только. Поэтому он был принужден довольствоваться пловом, которым, согласно условию, его ежедневно кормили те, кто жил в его кельях, да случайными угощениями на свадьбах, если ему удавалось на них попасть, или горячими блинами, которые иногда раздавали беднякам на мазарах набожные люди. И опять Кори Ишкамба начал худеть.

Как-то раз я встретился с ним и спросил, почему он похудел. Обрадованный участием, он стал длинно рассказывать.

— Раньше каждый день по нескольку раз я ел вкусную колбасу, жирный плов, пельмени, сваренные на пару, жареных кур, жаркое из молодых барашков, приправленное помидорами. Теперь из тех домов, где меня угощали всем этим, ушла благодать, хотя их хозяева и стали еще богаче. Уже давно я не смачивал своих губ в этих домах. А ведь, как говорится: «И коровы и бараны жиреют от корма». Как же мне не худеть, когда не находится для меня еды, соответствующей аппетиту! — помолчав, он сказал с признательностью:

— Дай бог всего хорошего банку! Как только прихожу я туда к утреннему чаю, тотчас предо мной ставят стакан и сахарницу, полную сахара. Я кладу сколько влезет, доливаю стакан горячим чаем и напиваюсь всласть. Управляющий не выражает неудовольствия, если я выпью сразу даже три стакана! Он только радуется этому!

— Но ведь теперь денег у вас много, — сказал я дядюшке Кори, — и вы состарились. Не унесете же вы свои деньги в могилу. Почему бы вам не готовить для себя каждый вечер то кушанье, которое захочется, почему не поесть в свое удовольствие.

В ответ он прочел стихотворение, которое сочинил о ростовщиках один из поэтов того времени:

К концу того же 1916 года еще одно обстоятельство стало подрывать силы и здоровье Кори Ишкамбы — это «неуместные», как он говорил, проказы бухарских шутников.

Если они узнавали, например, что Кори Ишкамба положил свои деньги в «Соединенный банк», один из них, подойдя к нему, говорил по секрету:

— Вы слышали, дядюшка Кори? Дела «Соединенного банка» плохи. Говорят, принадлежащие ему крупные суммы попали в руки неприятеля. Не сегодня — завтра владельцы объявят себя банкротами. Будьте осторожны!

Услышав такое известие, Кори Ишкамба бежал в «Соединенный банк», сейчас же забирал оттуда свои деньги и переводил их в «Русско-Китайский (Азиатский) банк».

Конечно, это не оставалось тайной для шутников. Кто-нибудь из них снова подходил к Кори Ишкамбе и повторял о «Русско-Китайском банке» то, что его товарищ вчера говорил о «Соединенном».

Кори Ишкамба с той же поспешностью переводил деньги в третий банк. Благожелатели советовали ему вложить свои капиталы в Государственный банк: уж он-то будет стоять прочно, как сама Российская империя. Но в Государственном банке платили меньше проценты, чем в частных банках, и Кори Ишкамба не мог пойти на такие убытки.

Но в конце концов частным банкам так надоели эти «операции» Кори Ишкамбы, что они отказались принимать от него деньги, и он был принужден вложить весь свой капитал в Государственный банк.

Однако прошло немного времени, и до Кори Ишкамбы стали доходить слухи, что и Государственный банк накануне краха. Каждый раз, когда в газетах появлялось сообщение о поражении царских войск на фронте, шутники и озорники, преувеличивая эти вести во много раз, передавали их Кори Ишкамбе, советуя ему остерегаться и беречь деньги: ведь очень может быть, что и Государственный банк лопнет. Тогда все капиталы, «собранные потом и кровью», пропадут!

Но как мог ростовщик остеречься? Если даже банку грозит крах — он ничего не в состоянии предпринять. Из страха перед ворами и грабителями он не мог держать деньги дома или в келье какого-нибудь караван-сарая. Куда же ему было деньги девать, если не в банк?

Наконец Кори Ишкамба начал понимать, что над ним просто смеются. Он начал расспрашивать, что пишут в газетах, хотя раньше, как правоверный мусульманин, избегал даже приближаться к тому месту, где их читают. Он недоверчиво слушал тех, кто передавал ему газетные сообщения, и стал просить грамотных людей читать ему вслух, чтобы слышать известия собственными ушами.

Постепенно в газетах стало появляться все больше сообщений, говоривших о близком крахе. Уже и без шуток озорников они начали приводить ростовщика в ужас. Он рассказал о своих страхах управляющему Государственным банком и спросил у него совета:

— Если, не дай бог, царское правительство потерпит полный крах, то что тогда мы с вами будем делать?

Управляющий его тешил^{38}:

— Царское правительство крепче камня, прочнее гранитной скалы! Государством правят министры его царского величества, а они — умнейшие люди в мире. Поэтому, даст бог, с государством не приключится никакой беды. В турецких газетах пишут враги государя-императора, они распространяют всякие сплетни и ложные сообщения. Верные вести можно найти только в русских газетах! — Немного помолчав, он добавил: — Да и не каждой русской газете можно верить. И среди русских газетчиков немало заклятых врагов священной особы государя-императора. Не верьте ни уличным слухам, ни сообщениям разных газет. Приходите прямо ко мне, я каждый день буду читать вам надежные известия, которые сообщают самые солидные русские газеты!

После этого разговора Кори Ишкамба стал являться в банк к открытию. Он шел в кабинет управляющего, и тот громко читал ему вслух любую попавшуюся газету. Но, вместо того чтобы переводить то, что там написано, он сочинял от себя вести, которые могли бы успокоить слушателя. И Кори Ишкамба говорил успокоенно:

— Бог даст, никакой беды не случится с государством русского императора, защитником и опорой нашего банка. Пусть ослепнут глаза врагов его величества, пусть отвалятся их языки, несущие всякие небылицы! — И он шел от управляющего в чайхану банка, накладывал в стакан побольше сахара и, заливая его горячим чаем, пил медленно, смакуя.

Насладившись чаем, ростовщик выходил на улицу и, увидев, что где-нибудь около лавки читают газеты, подходил, слушал, какие в них сообщаются известия, а затем уверенно опровергал их, рассказывая, с сильными преувеличениями, то, что сам слышал от управляющего банком. Но те, кто читал газеты, возражали ему:

— Ничего не будет удивительного, если скоро произойдет революция. Тогда никто не станет слушать приказы царя и его министров. Поднимет голову всякая голытьба и пойдет грабить богачей. Тогда можно будет только пожалеть о вашей судьбе!

Хотя Кори Ишкамба очень боялся слова «революция», о которой он, впрочем, только и знал, что будут разгромлены дома богачей, но все же успокаивал самого себя:

— Что ж, пусть будет революция! Какое она имеет отношение ко мне? Чего мне бояться, кто станет грабить мой дом — у меня там ничего нет!

В 1917 году произошла февральская революция, русский царь был свергнут. Случилось то, чего так боялся Корн Ишкамба. Его молитвы за «дорогого императора» не принесли царю ни малейшей пользы. Что царь свергнут, теперь не отрицал и сам управляющий банком, однако он все еще успокаивал Кори Ишкамбу:

— Это ничего, что великий император теперь не у дел. Все равно во главе государства стоят люди, близкие к нашим банкам, — крупные купцы и землевладельцы. Разве они допустят, чтобы Государственный банк потерпел крах, чтобы пропали деньги таких наших доброжелателей, как вы? Возможно еще, что вместо государя-императора на трон будет возведен его дядя, великий князь.

Но Кори Ишкамба не находил теперь успокоения в таких словах — он слышал, что после свержения царя происходят важные события. До него дошли слухи, что в России подняли голову мужики, что они громят поместья, захватывают землю, жгут дома. Кори Ишкамба боялся, что непорядки начнутся и в городах, что босяки Москвы и Петрограда захватят царские банки, ведь в таком случае и Государственный банк, который находится в Бухаре, тоже лопнет, пропадут и его деньги. Деньги, которые ему дороже жизни.

Эти страшные мысли доводили ростовщика до рыданий. Он плакал и причитал:

— Ох, пришло на мою голову то, чего я так боялся! Ох, пришел мне конец!

Сколько ни раздумывал Кори Ишкамба, он не мог найти средство спасения от этой «небесной кары», и ему не оставалось ничего другого, как горевать, сожалеть, худеть, все больше терять свою примечательную пузатость.

Действительно, что он мог сделать! Не мог же он забрать все свои деньги и спрятать их дома или в какой-нибудь келье, так как опасался воров. Если вручить свои капиталы эмиру, — тот их захватит и не отдаст. Дать бы их кому-нибудь в долг, — так ведь ни один бай не берет. Что же делать? И Кори Ишкамба решал оставить их в Государственном банке, говоря себе: «Пока топор не опустится, все же плаха успеет отдохнуть».

В эти дни Кори Ишкамба стал реже появляться на улице. А когда выходил, то старался пробраться переулками и закоулками, чтобы не встретиться с любителями передавать дурные вести. Он ходил только в банк пить чай да к жильцам своих келий, чтобы поесть. Базары и центральные улицы, где находились торговые ряды, он обходил стороной...

Осенью 1917 года Кори Ишкамба услыхал, что появился кто-то, кого зовут «Большевик». И этот «Большевик» стал теперь правителем Русского государства. Такого имени Кори Ишкамба раньше никогда не слыхивал. Правда, он знал от управляющего банком, что царем, может быть, станет какой-то князь, но имя князя, которое он запамятовал, кажется, совсем не походило на это новое слово — «Большевик». «Возможно, это второе имя того же князя? — спрашивал себя Кори Ишкамба. — Во всяком случае надо выяснить, что это за вести, надо узнать — кто такой «Большевик».

Для разрешения этого вопроса Кори Ишкамба отправился прямо в банк, чтобы расспросить управляющего.

Но Кори Ишкамба подошел к зданию банка как раз и тот момент, когда служащие, погрузив на брички сундуки и мешки с деньгами, уезжали в Каган. Из служащих банка остался один лишь переводчик. Выйдя из ворот последним, он направлялся к себе домой.

Этот переводчик был из числа тех бухарских шутников, которые путали Кори Ишкамбу ложными сообщениями. Увидев его. Кори Ишкамба решил сначала ничего не спрашивать у этого человека. Он боялся, что лживые слова наполнят его сердце напрасной тоской и опасениями. Однако он припомнил пословицу: «До тех пор, пока плохого не скажешь, хорошее не придет», — и подумал: «Будь, что будет! Спрошу-ка я у него, может быть, после того плохого, что он мне, конечно, не преминет сообщить, придут и хороши дни!»

Рассуждая так, он спросил у переводчика:

— Говорят, что к власти в России пришел «Большевик». Верно ли это?

—  Верно! — ответил переводчик.

Этим ответом Кори Ишкамба был даже обрадован.

— А этот «Большевик» не тот ли великий князь, о возможном приходе к власти которого говорил мне управляющий банком?

— Не-нет, — протянул  переводчик. — «Большевик» — это нечто совсем иное, чем великий князь! «Большевик» великого князя за ногу к небу швырнет!

Вздрогнув, Кори Ишкамба боязливо сказал:

— Отложите-ка в сторону свои шутки, скажи правду: этот «Большевик» лучше или хуже той революции, которая вот уже несколько месяцев подняла голову и сбросила с трона такого прекрасного царя, как Николай? И сжалится ли этот «Большевик» над такими людьми, которые не ели и не одевались как следует, правдой и неправдой скопили себе пять-шесть тенег?

Немного подумав, переводчик ответил:

— Та революция, о которой вы до сих пор слышали и перед которой дрожали, как осел перед львом, была первым шагом большевиков. «Большевик» не позволит таким, как вы, ростовщикам, положить в банк миллионы, выжатые из крови и пота трудового народа, а потом спокойно сидеть, почесывая живот и благоденствуя получать стотысячные доходы в то время, как простой умирает голодной смертью^{39}. Поэтому я не думаю, чтобы они сжалились над вами.

Услышав этот ответ, Кори Ишкамба побледнел, ног и руки у него задрожали, и он прислонился к стене. Все же, чтобы успокоить самого себя он сказал:

— Ну, хорошо, но ведь ваш банк, в котором я храню свои деньги, еще цел, а ведь говорится же: «Пока корень достает до воды, можно надеяться на плоды». Зачем же мне приходить в отчаяние, дрожать от страха, зачем умирать по сто раз на день и, оставаясь живым, испытывать ежечасно смертельные муки?

— Но корень-то не в воде! — сказал переводчик таким уверенным тоном, от которого у Кори Ишкамбы чуть не разорвалось сердце. — В Петрограде, в Москве, в других больших городах большевики захватили банки, захватили фабрики и заводы, захватили речные пароходы, железные дороги с их вагонами и паровозами! Они издали закон, по которому все земли крупных землевладельцев вместе с земледельческими орудиями отныне принадлежат беднейшим крестьянам и трудящимся. Как же при таком положении может корень тянуть воду? Корень не в воде, корень в огне! Как говорится: «Дом разрушается с фундамента!» А вы радуетесь, думая: крыша пока есть — значит, и дом прочен.

Кори Ишкамба решил, что это опять заиграла у шутника та жилка, которая заставляла его проказничать раньше, что он хочет своей неуместной шуткой погубить его, Кори Ишкамбу, не дожидаясь назначенного ему судьбой смертного часа. Ведь не может же один человек, которого зовут «Большевик», сказать «это мое» и захватить себе все богатство, собственность, право на которые признают и защищают и законы шариата, и законы государя-императора! Не может быть, чтобы ему никто не препятствовал и никто ничего не возражал!

Рассудив таким образом, Кори Ишкамба закричал на переводчика:

— Убирайся вон с моих глаз! Ты неблагодарный клеветник, ты врун и болтун! Увидишь завтра, что я с тобой сделаю! Передам твои слова управляющему банком и он велит выгнать тебя со службы. Не человек я буду, если не поступлю так!

Переводчик в ответ на эти слова расхохотался и сквозь смех проговорил:

— Да вы и раньше-то человеком не были! — И тут же отошел от него.

Простояв у здания банка немало времени. Кори Ишкамба наконец подумал: «Что пользы торчать здесь? Банк закрыт, управляющий уехал в Каган, все равно не у кого узнать верные вести!» И, с трудом пердвигая^{40} ноги, побрел домой.

Хотя Кори Ишкамба вовсе упал духом и ослабел, все же по привычке, появившейся у него за последнее время, он не захотел сокращать дорогу, а стал пробираться по безлюдным переулкам, боясь на центральных улицах, по которым пролегал более близкий путь, встретиться еще с какими-нибудь «шутниками». Он опасался, что может услышать от них такие ужасные новости, что разорвется его сердце. Кори Ишкамба боялся не смерти. Если бы он мог надеяться, что его деньги положат вместе с ним в могилу, он встретил бы смерть с радостью. Его страшило, что она разлучит его с деньгами! И когда он думал об этом, ему приходило на ум известное стихотворение Мирзо Абдулкадира Бедиля^{41}, в котором поэт обращается к своей возлюбленной: «Когда я буду умирать, то не пожалею о жизни. Я горюю о том, что из моих рук выскользнет пола твоего платья!»  

Кори Ишкамба относил слова поэта к своим деньгам, которые, как он говорил, были ему милее всякой возлюбленной.

Для него весь смысл существования заключался деньгах. Что стоили для него жизнь и любые наслаждения, которые она может дать!

Вернувшись домой в полном унынии, Кори Ишкамба рано лег в постель. Но сон к нему не шел. Сто раз переворачивался он с боку на бок, извиваясь, как волос, попавший в огонь, корчась, как змея, которой раздробили голову.

Поневоле пришлось ему подняться еще до рассвета. Сделав обычное ритуальное омовение, он взял с полочки в нише Коран, который не держал в руках с того самого дня, когда его жены совершили в последний раз поминки по своим родителям. Прочтя несколько стихов, он с плачем стал просить у «священного слова» помощи, умоляя бога сделать так, чтобы «дорогой император» снова оказался на своем троне...

Как только он услышал, что муэдзин прокричал призыв на утреннюю молитву, которая совершается за час до восхода солнца, он вышел из дому и направился к Мечети Магок.

Но в тот день он не остался, против своего обыкновения, в кругу тех, кто после молитвы совершал обряд чтения религиозных стихов поэта мавланы Руми. Не успел имам закончить намаз, как ростовщик торопливо вышел из мечети и поспешил к зданию Государственного банка, которое находилось в бухарском пассаже. Банк был по-прежнему закрыт.

Сев на лежавший у дверей кусок мрамора, служивший скамьей, он стал ждать прибытия из Кагана управляющего. Он хотел услышать от управляющего надежные сведения и пожаловаться на неблагодарного клеветника-переводчика, который вчера так открыто обнаружил свою вражду к великому императору.

Было уже восемь часов, но управляющий банком все не приезжал из Кагана. В девять часов о нем по-прежнему не было ни слуху, ни духу. Не являлись и другие служащие. От нетерпения сердце Кори Ишкамбы громко стучало. Ему казалось, что грудь вот-вот лопнет и через дыру вылезут и сердце, и легкие.

Уже десять часов... одиннадцать... а из Кагана никто не едет. Теперь Кори Ишкамба думал:

«Хорошо — пришел бы тот переводчик, хоть он и приносит всегда дурные вести. Пусть ложные сведения, пусть будут они сообщены из озорства — все равно, он скажет хоть что-нибудь. Моя судьба решится в ту или другую сторону. Чем медленно сгорать, дымя и тлея, как мелкая солома, лучше уж вспыхнуть ярким пламенем, сгореть сразу!!!»

Но и переводчик не шел...

Сердце Кори Ишкамбы билось неровно, с перебоями. То его почти не было слышно, так что казалось, будто оно совсем останавливается, то начинало колотиться так, что Кори Ишкамба слышал его стук...

Дыхание Кори Ишкамбы становилось все затрудненнее; иногда он не мог вздохнуть; ему становилось так душно, что он готов был лечь на землю. Желая облегчить свое состояние, он встал с места, но голова у него закружилась, в глазах потемнело. Он пошатнулся и чуть не упал. Опершись о стену, он выпрямился и с трудом сделал два-три глубоких вздоха. Стало немного легче.

Несколько придя в себя и отдышавшись, он вытащил из-за пазухи часы и, открыв крышку, увидел, что стрелки подходят к двенадцати. Он не поверил, вернее, не хотел верить, что уже так поздно.

«Вероятно, мои часы спешат», — подумал он, успокаивая сам себя. Желая подкрепить эту надежду, он спросил у прохожего:

— Сколько времени?

Прохожий, не останавливаясь, вынул из внутреннего кармана часы, взглянул и подтвердил:

— Двенадцать!

«Может быть, — стал говорить ростовщик себе, — ничего страшного и не случилось! Просто управляющий банком заболел или его лошадь сломала ногу, или испортилось что-нибудь в его коляске, и поэтому он сегодня не приехал или опоздал... Уже подходит время полуденной молитвы и чтения заупокойных в мечети Диван-беги. Что пользы от того, что я стою здесь? Это не принесет ничего, кроме убытка, только я не попаду на похороны и останусь без лоскутка материи, который смогу получить там. Достаточно и того, что сегодня из-за напрасного ожидания потерян плов жильца одной из моих келий. Разумнее всего, не теряя времени, идти в мечеть Диван-беги».

С этими мыслями Кори Ишкамба, свернув с асфальтированных тротуаров пассажа, направился к хаузу Диван-беги. Однако, пройдя два-три шага, он остановился, подумав:

«Лучше мне пойти по главной базарной улице, ведь там я смогу издали заметить едущих из Кагана. Вдруг я все же встречу управляющего или служащих банка и узнаю какие-нибудь утешительные новости».

Воодушевившись этой надеждой, он свернул вправо, спустился на нижнюю базарную улицу и пошел на восток. Он шел медленно, стараясь разглядеть тех, кто, двигался ему навстречу со стороны Кагана.

Дорога была запружена лошадьми, ослами, арбами, колясками и пешеходами. Но не было видно длинного рессорного экипажа, запряженного тройкой лошадей, на котором служащие банка, в сопровождении вооруженной охраны, возили мешки с деньгами. Не видел Кори Ишкамба и крытой парной коляски управляющего банком.

Он дошел до аптеки, что была напротив юго-западного входа в мечеть Диван-беги. Там он на мгновение остановился и снова окинул внимательным взглядом дорогу из Кагана. Нет, тех, кого он искал, по-прежнему не было...

Крытые ряды кончались, и отсюда начиналась страшно грязная после недавнего дождя улица. Все же Кори Ишкамба решил не вступать под своды мечети. Он не терял надежды увидеть желанную коляску и потому пошел дальше. При каждом шаге нога тонула чуть не до колена, а когда он поднимал ее, чтобы сделать следующий шаг, снималась кожаная калоша, и приходилось ее искать в густой грязи.

Пыхтя и задыхаясь, он пробирался таким образом по улице. На него летели со всех сторон шлепки грязи от копыт лошадей и колес арб. Так он добрался до торговых рядов, которые прилегали к восточному берегу хауза Диван-беги.

Кори Ишкамба остановился недалеко от базара, где торговали свежим клевером, и снова внимательно осмотрел всю, хорошо видную отсюда, улицу. Те, кого он ждал, не ехали.

Уже входя на площадку, он бросил последний взгляд в сторону базара и не поверил своим глазам: вдали он увидел длинную четырехколесную повожу, которая застряла между арбами, скопившимися на дороге. Кори Ишкамба протер глаза рукавом халата и еще раз внимательно посмотрел туда: зрение его не обманывало, сомнений не было — у базара действительно стояла длинная повозка на четырех колесах, ничем не отличающаяся от хорошо знакомого ему экипажа — того самого, на котором банковские служащие возили из Кагана деньги.

И лошади были такие же — черные, крупные. Разница заключалась лишь в том, что в банковскую повозку запрятали тройку, а в эту была запряжена пара. Однако Кори Ишкамба тут же подумал:

«Может быть, третья лошадь заболела или с ней что-нибудь случилось, потому сегодня и запрягли двух».

Тележка все стояла, а Кори Ишкамба отсюда не мог разглядеть, сидят ли в ней служащие и везут ли они деньги. Путь повозке преградили две встречные высоко нагруженные арбы. Возницы ругались и поносили друг друга. Ни один из них не желал попятиться, чтобы освободить другому дорогу. За каждой из этих арб скопилась вереница застрявших экипажей.

Кори Ишкамба устремился было навстречу — ему не терпелось скорее услышать хорошие вести, но в этом месте грязь была так глубока, что перейти улицу было совершенно невозможно. Поневоле пришлось ему набраться терпения и, стиснув зубы, ждать, когда дорога освободится и повозка подъедет.

Как только дорога освободилась, арбы одна за другой стали проезжать перед глазами Кори Ишкамбы; дождавшись своей очереди, тронулась с места и четырехколесная повозка. Но, вопреки ожиданиям Кори Ишкамбы, в ней не оказалось ни банковских служащих, ни мешков с деньгами. Вместо них лежал покойник, рядом с которым сидели санитары из больницы: повозка была, видимо больничная, и на ней везли па вскрытие труп какого-то внезапно умершего европейца.

Когда Кори Ишкамба увидел это, он невольно вспомнил стихотворение поэта Абдурахмана Джами^{42}, которое он заучил когда-то в детстве. Оно весьма походило к его теперешнему положению:

В полном отчаянии, полумертвый от горя, Кори Ишкамба вошел во двор мечети. И во дворе, и в самой мечети было полно народа. Все сидели на своих ковриках, ожидая, когда муэдзин выкрикнет призыв к молитве. В южной стороне двора можно было видеть трое носилок с покойниками. Одни носилки были обтянуты простой белой материей, другие — старой и выцветшей парчой низшего сорта, зато третьи — прекрасной новой золотой парчой с вытканными на ней красными цветами.

Увидев это, Кори Ишкамба обрадовался и подумал: «Вот дал бы бог, чтобы всех покойников понесли на одно кладбище: я получил бы сразу три лоскута. Это возместило бы мне тот плов, который я прозевал сегодня утром у одного из студентов. Ну, если не трех, то хотя бы двух. Хоть два лоскута я мог бы получить!»

Затем он стал размышлять:

«Ну, хорошо, а если этих покойников понесут на разные кладбища, тогда что делать?» — И тут же он дал ответ: «Пойду за теми носилками, которые обтянуты красной парчой. Видно, умерший из богатой семьи. О его смерти сожалеют все, особенно мать и отец, да и остальные родственники.

В горе они не будут скупиться и раздадут материю получше. Да кроме того известно, что богачи, желая выделить себя из простого народа, и куски дают побольше... На похоронах этого покойника, который, видимо, был и молод и богат, конечно, будут раздавать дорогую материю!»

Придя к определенному решению и сообразив, как получить лучший лоскут, Кори Ишкамба стал искать место, чтобы совершить молитву. Так как у него не было что подстелить под ноги для совершения молитвы, он прошел между молящимися и опустился на оставшийся свободным уголок коврика одного из них.

Вскоре муэдзин прокричал призыв на полуденную молитву, люди встали и обряд начался. Встал вместе со всеми и Кори Ишкамба. Поднеся, согласно обряду, руки к мочкам ушей, он намеревался уже произнести первые слова молитвы. Но в это время из задних рядов к нему пробрался какой-то человек небольшого роста и шепотом позвал:

— Дядюшка Кори!

Все еще держа руки под ушами, Кори Ишкамба склонился вправо, чтобы лучше расслышать то, что хотели ему сказать.

— Вы слышали? — прошептал подошедший.

— Что, что слышал? — встревоженно спросил Кори Ишкамба.

— Большевики в Кагане захватили власть и забрали все банки, в том числе и Государственный, со всеми деньгами — бумажными, золотыми, серебряными и со всеми ценными бумагами!

Услышав этот ответ, Кори Ишкамба только-и успел сказать:

— Ох, мои денежки!.. — И, все еще молитвенно прижимая руки к лицу, повалился на правый бок.

Молящиеся не обратили на это внимания и не прервали обряда. Но, когда служба окончилась, все увидели, что ростовщик Кори Ишкамба лежит неподвижно. На камни, которыми вымощен пол мечети, из его рта стекает маленькая струйка крови; одна щека и подбородок слегка оцарапаны при падении, лицо стало серым, как пепел, а пальцы рук застыли у мочек ушей.

Он был мертв!