Начальник контрразведки «Смерш» Виктор Семенович Абакумов стоял перед Сталиным, вытянувшись и прижав к бедрам широкие рабочие руки. Трудно было понять, какое впечатление произвел на Сталина его доклад о положении в Восточной Германии, где безраздельным хозяином является маршал Жуков. Но Сталин требует от Абакумова правды и только правды, и Абакумов старается соответствовать его требованию. Это тем более легко, что Абакумов к маршалу Жукову относится без всякого к нему почтения, блеск его орденов за военные заслуги не слепят глаза генералу. Заслуги заслугами, а законы и воля Сталина превыше всего. Ими начальник «Смерша» и руководствуется в своей деятельности. К тому же и сам он всю войну провел, можно сказать, на передовой, хорошо понимая, что вовремя обезвреженный агент противника может стоить выигранного сражения, а хорошо законспирированный собственный агент во вражьем стане — и того больше.

Уж кто-кто, а Жуков обязан понимать значение «Смерша». Но именно Жуков чаще других спускал собак на смершевцев за их будто бы упущения и чуть ли ни дармоедство, в то время как армия из-за них же — будто бы! — несет неоправданно высокие потери. Хорошо еще, что Сталин не слишком прислушивался к наветам Жукова и ему подобных армейских начальников и не давал в обиду систему, созданную по его, Верховного, воле и подотчетную только ему лично.

За годы командования «Смершем» Абакумов нажил себе много врагов. Способностью к дипломатическим уверткам господь его обделил, а власть, которую дал ему Сталин, вскружила голову до такой степени, что он уверовал в свою исключительность, будто среди сталинского окружения он, Абакумов, единственный человек, который не врет, не добивается себе личной выгоды, а служит лишь делу, которое ему поручили. У него, например, весьма натянутые отношения с генералом Серовым, во время войны уполномоченным представителем НКВД по 1-му Белорусскому фронту, который, по убеждению Абакумова, плясал и продолжает плясать под дудку маршала Жукова. Не зря же Серову присвоили звание Героя Советского Союза и, разумеется, не без протекции командующего фронтом. А тот факт, что Сталин в сорок третьем разыграл с немцами карту, на которой Жуков значился чуть ли ни козырным королем, заставив того наступать в районе Ржева, заранее предупредив об этом немцев, уронили в глазах начальника «Смерша» авторитет маршала настолько, что и сам Абакумов не мог понять, за что Жукову такая честь.

— И Жюков тоже? — спросил Сталин неожиданно.

— Так точно, товарищ Сталин. И многие подчиненные ему генералы вагонами гнали в Советский Союз всякое добро. По нашим данным на даче маршала Жукова образовался целый склад из произведений искусства, старинных сервизов и мануфактуры.

Сталин покачал головой и пошел к двери по ковровой дорожке. Постоял там, вернулся назад, к столу. И тут же задал новый вопрос, но уже совсем о другом:

— Так, говорите, бывших гитлерюгендцев? И что же, они собирались партизанить?

— Вряд ли, товарищ Сталин. Мальчишки, они везде мальчишки. Наши тоже рыщут по местам боев, собирают оружие, стреляют, подрываются на минах и гранатах. За всеми не уследишь. Романтика, товарищ Сталин. Может, у немецких мальчишек что-то и еще намешано, но не убивать же их всех без разбору. А этих окружили в лесу во время их сходки, забросали немецкими же гранатами и расстреляли из немецких автоматов. При этом каждого добивали выстрелом в затылок. Сто сорок человек — настоящее побоище.

— И много таких фактов?

— Много, товарищ Сталин. И не только в нашей зоне, но и в зонах союзников. И не только мальчишек, но и бывших эсэсовцев и членов нацистской партии. Встретят на улице, схватят, сунут в машину, увезут куда-нибудь, задушат или прирежут. Кто-то специально устраивает такие провокации, чтобы столкнуть нас с союзниками. Мол, мы на их территории, а они на нашей. Неспроста это, товарищ Сталин.

— А что контрразведка?

— Пока мы никого не поймали за руку. Но те из немцев, кто случайно остался жив, говорят, что на нашей территории это были русские комендантские патрули с красными нарукавными повязками, но более-менее хорошо знающие немецкий язык. А на территории союзников — их патрули. В Венгрии, в Румынии и даже в Австрии имеют место подобные же факты, но уже против тех, кто так или иначе сотрудничал с немцами.

— А вы не допускаете такой возможности, что кто-то мстит нацистам за прошлые грехи?

— Допускаем, товарищ Сталин, — неуверенно переступил с ноги на ногу генерал Абакумов. — Есть пока еще не подтвержденные данные о том, что в Париже евреями создана секретная военная организация под названием ДИН… Что это значит, мне пока не известно. Эта организация ставит себе целью уничтожить не меньше миллиона немцев в отместку за их преступления против евреев. То есть за каждого убитого еврея. Возможно, что это лишь слухи.

— Пусть ваши люди займутся этими слухами. Если они подтвердятся, это пригодится нам в будущем. Но на территории нашей зоны оккупации, что бы там ни было, с этим пора кончать. Не исключено, что тут преследуется и другая цель. Не исключено, что это как-то связано с подготовкой судебного процесса над фашистскими преступниками. Вам не кажется, что кто-то хочет поставить нас с ними на одну доску?

— Вполне возможно, товарищ Сталин, — вытянулся генерал. И тут же, расслабившись: — Но для этого необходимо собрать неопровержимые доказательства.

— Поезжайте в Берлин, товарищ Абакумов, разберитесь на месте во всех этих безобразиях, — произнес Сталин после долгого молчания. — Война закончилась, с немцами Восточной… по крайней мере… Германии надо устанавливать дружеские отношения. А если армия грабит гражданское население, без суда и следствия расправляется с немцами, которые воевали против нас, то она превращается из армии-освободительницы в армию-завоевательницу. Ничего, кроме озлобления, против такой армии со стороны мирного населения мы не получим. Ну и, разумеется, с вас не снимается ответственность за подготовку обвинительных материалов к началу работы Международного военного трибунала.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— Теперь по поводу конференции… Как, вы сказали, она называется?

— Военно-научная, товарищ Сталин.

— Научная, говорите? Вот как…

Сталин качнул головой, и Абакумову послышалось… или показалось, что послышалось, будто Сталин хихикнул.

— Так точно, товарищ Сталин.

— Все материалы этой конференции ко мне на стол, — произнес Сталин сиплым голосом, в котором Абакумов теперь четко распознал ноту раздражения.

И, пользуясь этим, добавил:

— Есть предварительные данные, что на этой конференции будут превозносить мнимые заслуги маршала Жукова. И даже его гениальность. Похоже, вокруг Жукова сбивается группа генералов, которые считают себя обделенными чинами и орденами.

— Нам нужны не ваши предположения, а конкретные данные, — резко оборвал Абакумова Сталин. — Жукова я знаю хорошо. Он не способен на заговор. Но под его прикрытием такой заговор может образоваться. Как когда-то с Блюхером и Тухачевским. Это значит, что нельзя выпускать его из поля зрения. Нам нужны факты и только факты.

— Что-о! — вскричал маршал Жуков. — Да как он смеет? Немедленно вызвать… пригласить его ко мне! Я ему покажу, кто здесь хозяин!

Некоторое время Жуков слушает, что говорят ему на том конце провода. И снова вскипает:

— Не пойдет добровольно, арестовать и доставить ко мне силой! Все! Выполняйте!

Заместитель Жукова генерал армии Соколовский нервно подергивает бровью.

— Как бы чего не вышло, Георгий Константинович, — говорит он. — Сам Абакумов вряд ли решился бы на такие акции. Наверняка он прибыл в Берлин по распоряжению свыше.

— А вот сейчас его доставят ко мне, и разберемся, что и почему.

Через полчаса в кабинет Главноначальствующего по управлению Германией от Советского Союза вошел адъютант и доложил о том, что в приемной ожидает генерал-полковник Абакумов.

— Пусть войдет, — проскрипел Жуков.

Абакумов вошел, высоко неся голову. На его волевом и не лишенным обаяния лице ни тени растерянности и недоумения.

— Товарищ маршал Советского Союза… — начал было Абакумов, но Жуков оборвал его:

— Я-то маршал Советского Союза. К тому же еще и Первый заместитель Верховного Главнокомандующего Красной армии товарища Сталина. Наконец, я являюсь Главнокомандующим группы войск на территории советской зоны оккупации и Главноначальствующим по управлению Германией от СССР! А ты кто такой? Ты почему не представился мне по приезде в Германию? Почему не доложил, с какой целью прибыл сюда? Ты на каком основании арестовываешь подчиненных мне офицеров и генералов? Немедленно освободить всех. Через три часа чтобы духу твоего здесь не было! Сам не уберешься, выгоню силой. Пошел вон!

— Товарищ маршал… — начал было Абакумов, лицо которого сперва покраснело, затем побелело и покрылось потом.

Но Жуков не дал ему произнести больше ни слова:

— М-молча-ать! Во-он отсю-уда, — выдохнул он чуть ли не шепотом, сиплым от бешенства и ненависти. — Во-он!

— Вы ответите за это свое самоуправство, — уже от двери произнес Абакумов, но не столь уверенно, и вышел.

На него давно уже никто так не кричал. Даже Берия, когда вся система безопасности была у него в руках и сам Абакумов числился одним из его подчиненных. И даже Сталин. Правда, и Жуков тоже не кричал, но бывает, что тихий голос громче крика. Но вот вопрос: по своей воле Жуков выставил его за дверь, или по воле Хозяина? Неужели Сталин отменил свое же распоряжение, не поставив его, Абакумова, в известность? Не может этого быть!.. Хотя, почему не может? Берия наклепал что-нибудь, или Серов. Или еще кто. Врагов много, и почему-то все стараются отщипнуть кусочек славы именно у Абакумова, начальника «Смерша». Те же Серов, Берия, Судоплатов — несть им числа.

— Жюков, говоришь, выгнал? — переспросил Сталин, разглядывая стоящего перед ним Абакумова, бледного, но с упрямо сжатым ртом.

— Так точно, товарищ Сталин. — И добавил: — Не иначе как из страха перед разоблачением. Он даже не стал слушать, с какой целью я прибыл в Берлин. И по чьему распоряжению. Зарвался Жуков, товарищ Сталин, возомнил из себя, вознесся. Остальных за людей не считает. И генералы у него такие же. Потому и держатся за него, состоят в сговоре.

Сталин спрятал усмешку в усы, отошел к окну, долго стоял там, вглядываясь в серое осеннее небо.

— А что насчет убийства немцев? — спросил он, лишь слегка повернув голову в сторону генерала.

— Я отдал соответствующие распоряжения, товарищ Сталин. Нацелил их на версию, способную опорочить нашу армию. Но если этим делом занимается кто-то из наших военнослужащих, то о моем распоряжении станет известно всем, и они притихнут.

— Очень может быть, — произнес Сталин, вернувшись к столу. — Продолжайте заниматься своими делами. Разберемся.

— Стоять! Оружие на землю! Руки вверх! Стреляем без предупреждения! — раздались громкие уверенные команды в ночной тишине.

И вслед за этим лязг передергиваемых затворов автоматов и короткая очередь — огненная струя прошла над головами едва различимых в темноте человеческих фигур, мгновенно слившихся с темными развалинами берлинского пригорода.

Вылепившийся из темноты переулка советский патруль, приближался, рассыпавшись редкой цепью, с опаской, но неуклонно.

Что-то железное стукнуло о камни мостовой и трескуче прокатилось метра два.

Рвануло, взвизгнули осколки, но патрульные, парни бывалые, прошедшие войну, успели упасть и распластаться за грудами камней.

Неизвестные метнулись в развалины, длинные автоматные очереди вспороли тишину и пронзили темноту светящимися трассами…

Кто-то там, в развалинах, вскрикнул, затем простучала короткая очередь — и все стихло.

Патрульные поднялись и короткими перебежками достигли остатков стены небольшого дома с черными провалами окон.

Вспыхнул свет фонарика.

Перед патрульными лежал человек в форме капитана советской армии, лежал на спине, лицо его было сплошная кровавая каша. Видать, капитана ранило, его добили свои же, но так, чтобы невозможно было узнать. Чуть в стороне обнаружили еще труп — гражданского человека лет пятидесяти с перерезанным горлом.

Убитых обыскали. У капитана нашли офицерское удостоверение на имя Премьерова Петра Гавриловича, восемнадцатого года рождения, русского, а также партийный билет на то же имя. У гражданского обнаружили паспорт на имя Карла Вильке.

Молодой лейтенант, старший комендантского патруля, оставил у трупов своих солдат, приказал им не терять бдительности, потому что сообщники одного из двоих могут вернуться, а сам кинулся к ближайшему телефону.

Вскоре к месту происшествия прибыл следователь «Смерша», трупы забрали и увезли.

Зарезанным оказался бывший член нацистской партии, служивший в СС. Теперь он числился при магистрате по контролю за водопроводными сетями под фальшивой фамилией и, следовательно, по подложным документам. Но самое интересное было то, что убитый капитан тоже не был тем, за кого себя выдавал: действительный капитан Премьеров умер в госпитале от полученных ран еще в марте сорок пятого в Польше, а документы его каким-то необъяснимым образом оказались у человека, явно иудейского происхождения, если судить по обрезанной крайней плоти. Его сообщники, хотя и обезобразили лицо своего товарища до неузнаваемости, документы забрать не успели, а на фотографиях, одинаковых, что на удостоверении, что на партбилете, был изображен человек, действительно похожий на еврея. Спрашивается, зачем весь этот маскарад? Чтобы убить какого-то немца? Пусть даже и бывшего эсэсовца?..

Все это было странным, если не сказать удивительным. В «Смерше» стали вспоминать о других убийствах подобного же рода. И не только в советской зоне оккупации. Гибли все больше бывшие эсэсовцы, гестаповцы и нерядовые члены национал-социалистской партии. В английской зоне оккупации, например, неизвестными был взорван барак с пленными эсэсовцами. Затем был взорван дом, где собиралась молодежь, пела нацистские песни и вскидывала руки в нацистском же приветствии. Кто-то высказал предположение, что все это неспроста, что тут есть некая закономерность. Но более глубокие выводы делать поопасались: выводы уводили в такую даль, из которой не выберешься. Тем более что выводы — дело большого начальства. Пусть у них и болит голова.

Обоих убитых похоронили на одном из пригородных кладбищ, но вскоре труп иудея исчез. Были предложения распутывать этот клубок и дальше, но концов видимых не обнаруживалось, а тот, что имелся, пунктиром уходил в западную зону оккупации и там обрывался.

Когда представитель «Смерша» при штабе советской группы войск доложил об этом деле маршалу Жукову, тот, прочитав рапорт, отложил его в сторону:

— Это дело политическое, — произнес маршал с явным неудовольствием. — Как бы нам не наломать дров. Усильте контроль за всеми военнослужащими наших войск, находящимися вне расположения своих частей, добейтесь того, чтобы все патрули в своем районе знали друг друга в лицо, попробуйте докопаться, каким образом документы умершего капитана попали к неизвестному лицу. Не мне вас учить…

— Пробовали, Георгий Константинович. Установить не удалось. Не исключено, что в этом деле замешан кто-то из наших военнослужащих. Документы всех умерших в госпиталях какое-то время хранятся, затем уничтожаются. Удостоверение капитана Премьерова уничтожено не было. Не исключено, что он его потерял. Партбилет Премьерову не принадлежал. Но и не был фальшивым. То есть чистый экземпляр был украден и заполнен на имя Премьерова, настоящий билет которого до сих пор хранится в политуправлении Восьмого танкового корпуса. К тому же номера билетов не совпадают. Мы даже не знаем, где и когда капитан Премьеров был ранен: из его сослуживцев никого не осталось, спросить не у кого. Имеется только медицинская карта, отмечающая его поступление в госпиталь с тяжелыми пулевыми ранениями в область живота и груди, проведенную операцию и смерть на четвертые сутки. Капитан служил в танковом полку начальником ремонтной базы.

— Все это вы могли бы мне не рассказывать, — проскрипел Жуков. — Со своей стороны я могу лишь констатировать, что ваше ведомство в этом вопросе явно недорабатывает. Лично я ничем вам помочь не могу.

Дело замяли. Однако странные убийства продолжались, правда, теперь не так часто, как раньше, но все как бы по одному и тому же сценарию.

Однажды несколько советских офицеров увидели, как в полусотне метров от них притормозил «джип», из него выскочили двое, остановили идущего по тротуару немца, что-то сказали ему, тот отшатнулся, тогда его стукнули по голове, запихнули в машину и… только их и видели. Один из офицеров позвонил в комендатуру, там всполошились, сообщили в отдел «Смерша», начались поиски «джипа», случайно на него наткнулись в районе города Виттенберга, на шоссе, ведущем в сторону Гамбурга. У машины спустило колесо, двое офицеров меняли его на запасное, еще двое наблюдали за их действиями. Немца в машине не было. При этом патруль проявил явное ротозейство: пока старший проверял документы, остальные курили в сторонке, старшего стукнули по голове, остальных ранили выстрелами из пистолетов и скрылись. Патрульные запомнили только одно: по-русски говорил лишь один из задержанных, стальные отмалчивались, а когда старший попробовал вызвать их на разговор, тут же и получил удар по голове.

Дальнейшие поиски преступников не увенчались успехом, зато нашли немца, задушенного с помощью стальной проволоки. И тоже бывшего эсэсмана.

Жукову все теснее становились рамки, сжимающие его кипучую натуру тисками политических игр, мало ему понятных. Казалось бы, все ясно: есть Ялтинские и Потсдамские соглашения между союзниками, действуй в соответствии с их духом и буквой, и все будет идти хорошо. Но, с одной стороны, союзники мудрят, находя тысячи причин для затягивания процесса демилитаризации Германии, избегая конструктивного диалога; с другой стороны — московские мудрецы вставляют палки в колеса Главноначальствующего. И те и другие все больше цепляются к мелочам, а посмотришь — мелочь к мелочи — и черт знает какие вырастают проблемы. С высоты нынешнего своего положения прошлые стычки со Сталиным кажутся маршалу пустяками, а нынче и возразить не знаешь что, когда из Москвы идут противоречивые инструкции из различных наркоматов и ведомств, и наверняка не без одобрения Сталина.

А тут еще эти странные убийства немцев, мальчишек и стариков из фолькштурма, замаскировавшихся эсэсовцев и гестаповцев. Кто-то орудует во всех зонах с непонятной целью. Американцы недавно дали Жукову знать, что — по их данным — это делают русские военнослужащие, которые с целью убийства заходят в зоны союзников. И поджоги домов бывших эсэсовских и гестаповских бонз, и взрыв лютеранской церкви — все будто бы их рук дело. Однако прямых доказательств, что это действуют наши, у союзников нет. Как и мы не знаем, кто это делает в советской зоне оккупации. А если и наши, то совершенно непонятно, зачем. И кто стоит за всем этим. Еще не хватало, чтобы из всего этого раздули политическое дело международного масштаба и повесили его на шею маршалу Жукову.

Просто голова идет кругом, когда не знаешь, как на это реагировать…

Да и устал он. Вот уж и весна на носу… Надо бы попроситься в отпуск. Бог знает, сколько он не был в отпуске. Нога побаливает, время от времени мучат головные боли, со слухом все хуже. Врачи говорят, что нельзя запускать, иначе не вылечить. К тому же стали поступать известия, что некоторых генералов, которых он спас от Абакумова в прошлом году, стали арестовывать в Москве, как только они там появлялись. Конечно, иные нахапали себе лишку: ковры там всякие, гобелены, чашки-ложки. Но лишку — это с какой стороны посмотреть. Да и хапали еще тогда, когда хапать как бы дозволялось. Экспроприация экспроприаторов. Вот и он сам узнал из письма жены, что к ним на дачу доставили ковры, посуду и прочие вещи, что она хотела бы иметь что-нибудь из произведений искусства: у некоторых ее знакомых есть и Шагал, и Малевич, и даже Рембранд. Она понимает, что ему самому заниматься этим некогда, но у него есть подчиненные, им только надо сказать. Жуков на это письмо ничего не ответил, но адъютанта своего вызвал и пропесочил. Оказывается, ему жена звонила, а он что ж — жена Жукова для него все равно, что сам Жуков, и он, конечно, дал указание, но что отправили в Москву, точно не знает. К тому же, все это было раньше, еще до запрета, то есть до июня сорок пятого. Действительно, именно тогда Жуков приказал навести в этом деле порядок, и порядок был наведен, никто не имел права — ни-ни. Если кто и позволял, то горько жалел об этом. Но оказывается, что и сам он, Жуков, так сказать, подпадает. Но со всем этим пусть разбирается жена, а ему самому не до этого.

В конце февраля позвонил Сталин.

— Как дела, товарищ Жюков, с репатриацией бывших советских граждан?

— Союзники в некоторых случаях чинят препятствия, товарищ Сталин, но мы действуем настойчиво, в духе достигнутых соглашений, — ответил Жуков.

— Нам стало известно, что многие из наших бывших граждан избегают вашей настойчивости, находят способы уезжать в Южную Америку и другие заокеанские страны.

— Да, товарищ Сталин, такие факты имеют место. Мой заместитель генерал Серов занимается этими вопросами, но возможности его простираются только на нашу зону ответственности.

— Очень плохо, товарищ Жюков, что вы прячетесь за спину генерала Серова. Нам кажется, что вы несколько переутомились. Как у вас со здоровьем?

— Есть некоторые проблемы, товарищ Сталин. И отдохнуть, конечно, не мешало бы.

— Оставьте за себя Соколовского и приезжайте в Москву.

И Жуков, вздохнув с облегчением, покинул Берлин, стараясь не думать, что ожидает его в Москве.

В конце февраля сорок шестого, как раз на день Советской армии, на нашем этаже поселился немец. Самый настоящий — из военнопленных. Об этом мы все узнали от мамы, когда собирались ужинать. Она сказала, раскладывая по тарелкам пшенную кашу, сваренную на американском порошковом молоке:

— Представляете, к нам подселили фрица.

— Какого еще фрица? — спросил папа и хмуро посмотрел на меня, точно это я откопал где-то какого-то фрица и поселил его на нашем этаже.

— Я не знаю, как его зовут, — сказала мама. — Маленький такой, плешивый. И очень вежливый.

— А-а, — сказал папа. — Это, наверно, Франц Дитерикс. Он из вольных. О нем еще в газете писали…

— А-а, — сказал я, вспомнив, что, да, писали о каком-то фрице, который очень хорошо работает на восстановлении литейно-механического, где работает папа. — Это тот самый фриц, который внес большой вклад, — пояснил я маме, думая, что вклад — это деньги. Вот только откуда у фрица деньги, сказать не мог, а спрашивать у папы не решился: папа не любит вопросов и последнее время всегда хмурый. И часто ссорится с мамой.

Сегодняшний вечер один из тех редких вечеров, когда папа дома и никуда не идет. Обычно он приходит с работы, моется под душем, одевает свое новое кожаное пальто, начищенное яичным белком до невозможного блеска, так что начинает походить на очень черного жука, и уходит… по делам, как говорит он маме. Я почти не слышу, когда он возвращается, потому что сплю. А если не сплю или просыпаюсь, то слышу, как папа тяжело ходит, пыхтит, как мама что-то говорит ему сердито, потом они в своей комнате ругаются, а мама плачет. Последнее время папа все время возвращается со своих дел обязательно пьяным. Маму мне ужасно как жалко, да только я не знаю, чем ей помочь.

А сегодня, удивительное дело, папа никуда не идет. Более того, он решил проверить, как я учусь, потому что мама — я это слышал собственными ушами — жаловалась ему, что я учусь плохо и вообще отбиваюсь от рук, превращаюсь в настоящего хулигана и прихожу домой весь в синяках и ссадинах.

— Так, — говорит папа, усаживаясь за прибранный после ужина стол и беря в руки мой дневник, в котором полно «поср.» и даже встречаются «неуды». — Это что? — тычет он прокуренным желтым пальцем в «неуд», тщательно выведенный учительницей по украинской мове, да еще красными чернилами.

Вообще-то на такой вопрос отвечать даже как-то и неловко: смотрит человек в дневник, видит «неуд» и спрашивает, что это такое.

— «Неуд», — говорю я и пожимаю плечами, чтобы папа видел, как мне за него неловко.

— А это? — тычет он в ту же страницу, где тоже красуется неуд, но уже по арифметике. — Ты что, не знаешь, сколько будет два плюс два? Я в твои годы…

И дальше папа рассказывает, как он в мои годы хотел получить образование, каких невообразимых трудов это ему стоило, что он всю жизнь мечтал стать инженером, но не получилось, потому что время было такое… такое, что… а теперь он мечтает, чтобы его сын стал инженером, потому что время совсем другое, а сын ни черта не хочет учиться, балбесничает, зря ест папин хлеб, который так тяжело ему, папе, достается, дерется с мальчишками, бегает по развалинам, взрывает там всякую гадость, может на всю жизнь остаться без рук или ног, без глаз или еще без чего-нибудь полезного, и вообще занимается черт знает чем, только не учебой.

— Я занимаюсь, — говорю я папе и, отвернувшись, смотрю в угол.

— Смотри на меня, — сердито говорит папа.

Я поворачиваю голову и смотрю на него: папа как папа, ничего особенного. Разве что очень сердитый. Наверное, потому, что у него сегодня никаких дел нет и не надо надевать свое любимое кожаное пальто.

А папа, посмотрев, как я смотрю на него, велит принести тетрадки и начинает проверять домашние задания. Он листает одну тетрадку за другой, натыкается на новые неуды, хмурится.

— Драть тебя надо, — сказал он, закончив проверку тетрадей. — Драть как сидорову козу. Чтобы неделю на задницу сесть не мог. И я таки до тебя доберусь, так и знай, — заключает папа свое со мной занятие и уходит на кухню покурить, а я вспоминаю, как он когда-то, еще на Урале, драл меня веревкой, которой привязывают лошадей во время ковки. И вздыхаю: веревка — это совсем другое.

— Ведь как хорошо учился на Урале, — почти одновременно со мной вздыхает мама, присутствовавшая при занятиях со мной папы, а Людмилка показала мне язык, хотя сама учится еще хуже. — Учительница нахвалиться не могла, — продолжает мама, — лучший ученик, похвальные грамоты, книжки. А тут ребенка как будто подменили. Ты бы маму пожалел, сынок. Мама-то все для тебя делает, старается. И папа тоже: все на работе и на работе.

Я опускаю повинную голову и смаргиваю слезу: не могу, когда меня так жалостливо жалеют.

— Ну, иди, — отпускает меня мама. — Иди, учи стихотворение. А книжки свои нечего читать: за них отметки не ставят.

В своей комнате я открываю книжку по украинськой мове, нахожу стих Тараса Шевченко, читаю:

Глаза мои слипаются, слова теряют всякий смысл, голова падает, но я тут же просыпаюсь и снова твержу одно и то же: «Як умру…» И уж совсем не могу понять, где нужно русское «и», где «и с точкой — i», а где и с двумя. С памятью у меня почему-то неважно. Игорю Ярунину, например, стоит два-три раза прочитать стихотворение, и даже на украинской мове, и он его запомнил, а мне надо читать по сто раз, и все равно через какое-то время я его забуду. Просто беда мне с моей памятью. Но, делать нечего: другой памяти у меня нет, приходится жить с этой.

— Слышь, Гаврилыч, — говорил Василию Мануйлову Петро Дущенко, разливая по стопкам горилку. — Ты, это… Тут одному очень нужному нам человеку очень нужен кирпич и все остальное прочее. Так ты там сообрази по этой части, чтобы неучтенка, а я уж для тебя постараюсь.

Василий Гаврилович выпил горилку, стал зажевывать ее черной икрой, таская икру из банки столовой ложкой и хмуро разглядывая своего шурина, еще больше раздобревшего.

«И черт меня связал с тобой, — уныло думал Василий Гаврилович. — Добром это не кончится, и что тогда станет с семьей? Тоже загонят в какую-нибудь дыру, и сгинет она там, и сам я сгину, и ничего не останется. А главное — не пошлешь ко всем чертям, потому что те, кто еще не получил от меня этот проклятый кирпич и эти проклятые балки-доски для своих дач, тут же на меня настрочат донос, и тогда будет еще хуже. Уехать, что ли? Так ведь и уехать тоже не дадут. Получается, что всем я должен: и за квартиру, и за тряпки, и за американские подарки, и за все, за все. И только мне никто ничего не должен».

Помещение, в котором стоял длинный стол, заставленный бутылками и закусками, постепенно наполнялось мужчинами и женщинами. Женщины были излишне накрашены, мужчины излишне развязны. Дущенко каждую пару встречал у двери, слышался его тенор, от восторга иногда поднимающийся до писка. Василий Гаврилович узнавал в вошедших начальника гормилиции, заместителя прокурора, замдиректора своего завода по коммерческой части, других всяких начальников, больших и поменьше. Это была вполне устоявшаяся компания, где каждый знал обо всех все, и все — о каждом. Все они пользовались возможностями друг друга, этим были повязаны, но при этом каждый боялся каждого, потому что стоит потянуть за ниточку, как весь этот клубок раскрутится и распадется. Вроде бы и не видно кончика этой ниточки, вроде клубок кажется единым целым, но… — чем черт не шутит, когда господь спит, — кончиком может стать каждый.

Дом, в котором время от времени собираются всякие начальники, стоит за городом, в Нижней степи. Его построил Дущенко, построил вполне официально как административный корпус при пионерском лагере. Но это не корпус, а дача со всякими удобствами для отдыха и культурного времяпрепровождения. В доме отдельная от лагеря кухня, отдельные комнаты, столовая, а при доме еще и баня, и небольшой кинотеатр, и небольшой зал для танцев под патефон.

Одна из девиц лет тридцати, с огромными от излишней краски черными глазами и волосами воронова крыла, одетая в зеленого шелку платье, обтягивающее ее стройную высокогрудую фигуру, подошла к Василию Гавриловичу, обняла его сзади, прижалась щекой к его щеке.

— Васенька, я так давно тебя не видела, котик мой коханый, так по тебе соскучилась. Уж не забыл ли ты свою Галыночку?

— Нет, не забыл: тебя забудешь… — проворчал Василий Гаврилович с кривой ухмылкой. Спросил, слегка отстраняясь: — Где летала, Галка, что клевала?

— Зернышки, Васенька, зернышки. Птичка по зернышку клюет, а сыта бывает. Так и я.

— Ну и правильно, — согласился Василий Гаврилович. Предложил: — Садись, выпей.

— С удовольствием. А ты никак мне не рад, Васенька?

— Был я рад, когда нашел клад, еще больше рад, когда украли клад, — усмехнулся Василий Гаврилович, наливая в стакан красное густое вино.

Женщина выпила, потом обняла его за шею, поцеловала возле уха, прошептала:

— Пойдем, сказать надо что-то… — И уже громко: — Соскучилась я по тебе, котик мой, просто ужас, как соскучилась. — Встала, потянула его за руку.

За столом зашумели:

— Что так быстро? Аль невтерпеж стало?

— Не ваше дело, — повела высокой бровью девица, пробираясь между стульев.

Однажды прямо на завод, в рабочий кабинет Мануйлова вошла высокая женщина в длинной, ниже колен, серой юбке и в серой же жакетке, и вручила запечатанный пакет из плотной синей бумаги, без всяких надписей на нем, потребовала расписаться в получении и ушла.

Василий Гаврилович вскрыл пакет, достал четвертушку бумаги, и это оказалась повестка из прокуратуры. На сегодня, на девятнадцать ноль-ноль.

В нем все так и опало внутри, точно потеряло всякую опору, и образовалась такая пустота, что даже до тошноты.

— Вот и все, вот оно… это самое… — прошептал Василий Гаврилович помертвелыми губами, не в силах ни понять, что произошло, ни противиться тому, что его ожидает. Он закурил папиросу и уставился в окно, из которого виднелся широкий двор, заставленный поддонами с готовыми силикатными кирпичами и шлакоцементными блоками. Жизнь, казалось ему, подошла к логическому завершению: он всю жизнь хотел подняться как можно выше, а получалось, что все время падал, и вот оно — дно.

Часы на стене показывали час дня, надо бы пойти в столовую пообедать, но не было ни сил, ни желания. Так он и сидел сиднем еще с час. В кабинет заходили мастера и рабочие его цеха, что-то спрашивали или докладывали, он отвечал и принимал доклады, отдавал какие-то распоряжения, подписывал бумаги, понимая, что все это пустое, ему уже ненужное и даже вредное, потому что мешает сосредоточиться и найти какой-то выход. Но выхода видно не было. Вот он придет в прокуратуру, его арестуют и упрячут в кутузку, и даже Мария не узнает, куда подевался ее муж. Может, пойти домой? Рассказать все, как есть, собрать бельишко и что там еще, а уж потом идти в прокуратуру? Или…

На миг в голову пришла шальная мысль: встать, пойти, не медля ни минуты, сесть на первый же поезд и уехать куда-нибудь подальше, где его не найдут. А уж потом, когда все утихнет, вызвать семью. Но вспомнил, как в Третьяковке он вместе с другими мужиками под руководством старшего лейтенанта из НКВД ходил в тайгу ловить дезертиров, которые тоже думали, что хорошо спрятались и просидят там до конца войны, дождутся амнистии, разойдутся по домам. А их выследили, схватили и, как потом стало известно, расстреляли.

И мысль о том, чтобы бежать, тут же растворилась в воздухе, как дым от папиросы, и теперь не только в животе, но и в голове стало пусто… до звона.

Перрон блестел от дождя в свете редких фонарей. Время перевалило за полночь. Желающих уехать в такую поздноту и по такой непогоде было мало. Людмилка спала на тюке с вещами, укрытая маминым плащом. Меня тоже тянуло в сон. Сквозь полудрему чудился перрон ленинградского вокзала, такой же мокрый от дождя, крики женщин и детей, посадочная суета, жалостливое лицо папы. Я снова, после долгого перерыва, видел, как он бежит вслед за уплывающим вагоном, увозящим нас на неведомый Урал. Казалось, что это происходило не далее, как вчера — так хорошо я все видел и слышал сквозь монотонный шум дождя по железной крыше навеса, под которым мы дожидались поезда.

Но тогда мы уезжали от немцев, которые хотели захватить Ленинград и убить всех русских, а сейчас никто не собирался захватывать Константиновку, а папа вдруг решил, что нам надо из нее уезжать в какой-то Новороссийск. Зачем? Разве нам жилось так плохо? И все это так неожиданно, в самом конце учебного года. Пока мы доедем, пока то да се — учебный год кончится, и меня не переведут в четвертый класс.

Поезд на Новороссийск опаздывал. Папа то пропадал куда-то, то возвращался, хмурый и сердитый. Мама растерянно смотрела по сторонам, точно ждала кого-то, кто обещал придти, но не пришел. Правда, поначалу были дядя Петро Дущенко и тетя Мария, папина сестра, но они ушли, когда стало ясно, что поезд придет еще не скоро. И вот мы ждем под навесом, потому что вещей много, а поезд стоит всего три минуты. И неизвестно, где остановится наш вагон.

Вчера я простился с Игорем Яруниным, с другими мальчишками и девчонками. Мне было так жалко уезжать от них, что я даже заплакал от жалости. Игорю я подарил пугач вместе со своим секретом, он мне марки из серии «Ордена Великой отечественной войны».

Последний, с кем я простился, был Франц Карлович Дитерикс, наш сосед, который научил меня играть в шахматы. Правда, учение длилось не долго, но я все-таки чему-то научился, и мы часто играли с ним в его квартире допоздна. Я проигрывал все партии, несмотря на то, что он прощал мне зевки, объяснял, как надо было сыграть, чтобы выиграть. Он шумно радовался, когда я делал удачный ход, и говорил, что мой копф, то есть голова, варит «хороши каша», и угощал меня чаем с конфетами.

На прощанье мы сыграли с ним последнюю партию, при этом я умудрился свести ее к ничьей, но это, надо думать, оттого, что Франц Карлович решил сделать мне приятное перед отъездом. Я подарил ему настоящий немецкий кинжал, правда, без ножен, а он мне перочинный ножик и фонарик-жужжалку.

Теперь не будет ни шахмат, ни нашего дома, ни Меловой балки, ни степи с немецким танком, ни развалин, ни друзей, — ничего ровным счетом! А будет неизвестно что и неизвестно где.

Наконец подошел поезд. Оказалось, что наш вагон совсем в другой стороне, мы бегали и таскали к нему вещи, кто-то помогал, все это сваливали в тамбуре, проводница ругалась, папа «заткнул ей рот» коробкой сухого молока, потом мы долго перетаскивались на свои места, задевая чьи-то ноги и руки. А поезд уже катил дальше и страшно гудел в черную дождливую ночь: У-ууу! — чтобы все разбегались по сторонам и не попались под его колеса.

Ехали мы ужасно долго. Грузовик мотало из стороны в сторону, под колесами хлюпали лужи, скрипел гравий, мимо тянулись горы, поросшие еще голыми деревьями, похожие на небритые подбородки многих дядей Вано, задранные вверх. Иногда спускало колесо, и дядя Тенгиз, который вел грузовик, тоже небритый, ругался не по-русски и накачивал вместе с папой колесо, а мы, укрытые брезентом, в это время спали спокойно, не трясясь и не мотаясь на куче сена и тряпья.

Однажды рано утром, когда машина остановилась, я вылез из-под брезента и, поднявшись на ноги, увидел вдали море. Оно было точно таким же, как в Новороссийске: по нему бежали мутные волны, вдали темнела огромная глыба корабля. Дождь перестал, потеплело, оставшиеся позади невысокие горы кутал серый туман. Неподалеку горел костер, возле него сидела мама, над огнем висел большой котелок. Потом возле костра появились папа и дядя Тенгиз, и нас с Людмилкой позвали завтракать. Мы ели самую настоящую рисовую кашу со свиной тушенкой, яичницу из яичного порошка, пили чай. Даже удивительно, откуда папа все это взял и почему он не брал это раньше, когда нам нечего было есть.

После завтрака все снова забрались в машину и поехали по улицам какого-то города с серыми домами, собаками, козами и людьми, огромными белыми чанами, где, как сказал папа, хранится нефть или еще что, с причалами, над которыми высятся подъемные краны, с кораблями возле них, с крикливыми чайками.

— Туапсе, — сказал папа. И добавил: — Дальше все время будет море.

Теперь море не отпускало нас от себя, разве что на какое-то время скроется за горой или деревьями, и вот оно опять виднеется вдали или совсем близко: слегка буроватое у берега, затем полоса зеленая, а дальше, до самого горизонта, синяя. И над ним темные тучи.

Машина то ползет вверх — тогда натужно воет мотор, то катит вниз — тогда мотор совсем молчит, зато визжат тормоза и гремят друг о друга бочки с бензином, то петляет вокруг горы, испуганно бибикая, когда за поворотом ничего не видно. А оттуда, из-за поворота, иногда выползет другая машина, тоже бибикая, и они еле-еле минуют друг друга, чуть ли не касаясь бортами. И так все тянется и тянется: слева каменные кручи, заросшие уже зелеными кустами и деревьями, покрытыми белыми и розовыми цветами, справа обрыв, а дальше море.

Иногда среди деревьев проплывают мимо красивые белые дома; или вдруг появится небольшой поселок в тесном ущелье меж высокими холмами, под мостом бежит по камням мутная речушка, и вокруг домов все цветет розовым и белым, тянутся вверх высокие деревья, похожие на пирамидальные тополя, но без листьев, с ненастоящими иголками и круглыми шишками, и такие зеленые, что почти черные; иногда справа задымит паровоз и покатятся вагоны.

А мы все то вверх, то вниз. А как было бы хорошо поселиться в одном из этих белых домов, а еще лучше — в маленьком поселке в тесном ущелье, среди цветущих деревьев. Но поселки и белые дома один за другим остаются позади, а мы все едем и едем. Проехали Сочи, Мацесту, Хосту, Адлер.

И вот наконец приехали: не то деревня, не то село под названием Пиленково. Папа сказал, что это и есть Абхазия. Машина остановилась возле дома на высоких каменных сваях, в калитке мальчишка лет семи и девчонка лет девяти. Оба черноволосы, смуглы и босы, стоят, сунув палец в нос, таращатся на нас черными, как уголья, глазами. С ними женщина с такими же глазами, в длинной юбке, в кофте и чувяках на босу ногу.

Мама выбралась из кабинки вместе с Людмилкой, сказала:

— Здравствуйте.

Женщина тоже сказала:

— Здравствуйте, — но как-то чудно сказала, как говорил дядя Вано, как говорит дядя Тенгиз, шофер нашей машины.

Я спустился на землю самостоятельно, посмотрел под ноги: это даже и не земля, а мелкий камень. А вдали виднеются горы, и на них лежит снег. Здесь все цветет и зеленеет, а там — снег. Чудно!

Но я тоже сказал тете:

— Здравствуйте.

Мальчишка и девчонка прыснули со смеху и убежали, будто я сказал что-то смешное.

Нам отвели просторную комнату, в которой ничего не было, кроме стола и лавки. За этим столом мы ели, спали на полу. Еду мама готовила во дворе под раскидистой шелковицей, опутанной виноградными плетями. Шелковица цвела, цвел виноград, но все как-то невзрачно, как ива, но самая захудалая. Цвела и фурма, и тоже не шибко роскошными цветами. Оказалось, что это не овощ, а фрукт, и зовут этот фрукт не фурма, а хурма, а созреет он только в ноябре.

Через несколько дней мы пошли в школу. Школа здесь всего одна, в ней учатся вместе и мальчишки, и девчонки. В тот же день, когда я пришел в школу, там шел урок грузинского языка. И я, конечно, ничего не понял. А когда занятия в школе закончились, потому что наступили летние каникулы, мне по грузинскому языку поставили прочерк. Это был второй нерусский язык, которому меня пытались научить. Но так и не научили, потому что осенью мы переехали в Адлер. А в Адлер переехали потому, что нас в Абхазии не прописали, а папа, хотя и нашел здесь работу для себя: он строил в горах дома для горных абхазов, но ему приходилось прятаться от милиционеров, которые его искали, чтобы оштрафовать и выслать в Россию. И нас тоже, хотя мы и не прятались. Потому что мы русские. Папе и маме все это надоело, и папа сказал:

— А ну их всех к черту!

Мы снова сели на машину и приехали в Адлер. И это тоже очень странно: ведь папа много раз проезжал мимо Адлера, и мог бы догадаться, что здесь лучше, потому что в Адлере живут русские, а в Абхазии абхазы и грузины, которые не хотят, чтобы мы среди них жили. Правда, дядя Вано и дядя Тенгиз ничего не имели против. И тетя Лела. И ее дети. И многие другие. А имели против те дяди, которые сидели в самом главном доме во всем Пиленково, который назывался райсовет. Туда мы однажды ходили с мамой за какой-то справкой. Странные какие-то дяди. «Нэ паложана», — говорили они. Хохлы, например, ничего не имели против того, чтобы мы жили в Константиновке. Потому что хохлы — те же русские, только говорят по-русски не совсем правильно.

Ну да ладно. Теперь мы будем жить в Адлере. Здесь нас прописали, выделили участок в шесть соток по улице Ульяновской, на этом участке росли пять старых черносливовых деревьев, одна шелковица и одна алыча, мимо протекал холодный ручей по руслу из бетонных плит, на берегу ручья рос фундук.

Устроились мы неподалеку — у тети Стеши и дяди Егора. Тетя Стеша была белая-пребелая: и лицо белое, и глаза белые, и волосы — просто удивительно. А муж ее был серый. Оказывается, они приехали с Колымы, где добывали золото. Они добыли столько золота, что им надоело его добывать — вот они и приехали, заработав много-много золотых купонов. На эти купоны они построили дом, но детей у них не было, и тетя Стеша очень кручинилась по этому случаю, пела заунывные песни, а когда выпьет, то пускалась в пляс под частушки с матерными словами. Мне стыдно даже в уме повторять ее частушки, такие они нехорошие.

Но зато, когда никого не бывает дома, тетя Стеша делается такой доброй и ласковой, что даже не верится, что она бывает другой. Она подзовет меня к себе, начинает говорить всякие ласковые слова, даст мне шоколадных конфет или халвы, прижмет меня к себе и начинает гладить по голове и спине. Она гладит меня и плачет, а о чем плачет, не понять. В конце концов у меня голова начинает болеть от ее глажения, я вырываюсь и убегаю к морю.

Папа вскоре уехал в горы строить дома и зарабатывать на наш собственный дом. К августу привезли на наш участок много бревен, папа показал мне, как надо их ошкуривать, как затачивать плотницкий топор, чтобы он был острым, как бритва, а сам опять уехал в горы. Теперь я почти целый день тюкал топором, сдирая с бревен кору. Сперва получалось не очень, но потом я приноровился. Жизнь наполнилась смыслом: скорее построить свой дом. Я даже во сне видел этот дом, очень похожий на терем-теремок. И во сне не переставал тюкать. И я таки все бревна ошкурил.

Снова приехал папа, похвалил меня за мою работу, построил «козлы». Мы с ним вдвоем закатывали наверх бревно, папа забирался туда же, и мы начинали с ним пилить это бревно на доски и бруски большущей продольной пилой. Это было потруднее ошкуривания. У меня никак не получалось, папа сверху ругался, что я такой бестолковый, и звал дядю Егора. У дяди Егора получалось лучше, но все равно не так, как нужно.

В начале лета 1946 года маршал Жуков вернулся в Москву из санатория и вступил в должность командующего сухопутными войсками.

А в это время Абакумов, ставший министром государственной безопасности, вынудил арестованного еще в апреле маршала авиации Новикова написать на Жукова донос, в котором Жуков обвинялся в присвоении себе первенства в разработке и осуществлении большинства наступательных стратегических операций Красной армии, в принижении роли Сталина в победе над Германией, в зазнайстве и хамстве по отношению к своим подчиненным.

Об тяжелом характере Сталину доносили и раньше. В тех доносах упоминались и другие грехи Жукова, на которые в то время Сталин смотрел как бы «сквозь пальцы». Например, пренебрежительное отношение к политорганам, несоблюдение планов наступления согласованных со Ставкой Верховного Главнокомандования Красной армии, покровительство по отношению к некоторым военачальникам, допускавшим неоправданные промахи в командовании войсками. Помнил Сталин, как Жуков грубо оборвал его, когда он попытался вмешаться в его распоряжения в тот период, когда немцы были уже в тридцати километрах от Москвы. «Если вы поручили мне оборону Москвы, так не дергайте меня по мелочам, не мешайте заниматься порученным делом» — и это ему, Верховному Главнокомандующему Красной армии. Но тогда это еще можно бы стерпеть: не до сантиментов было. Теперь другие времена, и ничто оставлять без последствий нельзя.

И Сталин решил: пусть Жукова судят сами маршалы, которые тоже немало от него натерпелись. Да и «судьям» наука на будущее.

Заседание Высшего военного Совета назначено на 1 июня 1946 года. Повестка дня не объявлена. Но задолго до заседания воздух в штабе главнокомандующего сухопутными войсками будто наэлектризован. Слухи об аресте маршала авиации Новикова, нескольких авиационных генералов, министров и даже будто бы то ли членов, то ли просто работников Цэка заставило вспомнить тридцать восьмой год. Никто не знал, за что эти люди арестованы и остановится ли Сталин только на них. Заседание Военного Совета связывали именно с этими арестами. Однако Жуков чувствовал себя уверенно, хотя слухи, дошедшие до него, беспокоили: с одной стороны, он был уверен, что не совершил ничего такого, что дало бы Сталину повод для недовольства, а с другой… Сталин непредсказуем, никогда не знаешь, что у него на уме.

Заседание Военного Совета открылось вечером в кремлевском кабинете Сталина. Присутствовали почти все маршалы, начальник Генштаба, некоторые члены Политбюро.

Сталин вышел из боковой двери. На нем серый френч без знаков различия, серые брюки навыпуск. В руках папка.

Все встали.

Сталин хмуро оглядел собравшихся, махнул рукой, разрешая сесть. Затем передал папку секретарю Совета генералу Штеменко. Велел:

— Прочтите вслух.

Штеменко раскрыл папку, начал читать:

— Личное письмо бывшего главного маршала авиации Новикова А. А. Верховному Главнокомандующему Красной Армии товарищу Сталину Иосифу Виссарионовичу… Дорогой, любимый товарищ Сталин. Сознавая свою вину перед коммунистической партией, Советским Правительством и лично перед Вами в деле безответственного и преступного исполнения своих прямых обязанностей в качестве командующего военно-воздушными силами Красной Армии в период Великой отечественной войны, искренне раскаявшись в содеянных преступлениях, хочу чистосердечным признанием искупить часть своей вины. Признание это касается одного из самых близких Вам людей. А именно маршала Жукова, которому Вы доверяете беспредельно, а он это доверие не оправдывает своими поступками и рассуждениями…

Штеменко споткнулся и замолчал. Глянул на Жукова, который сидел почти напротив. Жуков был бледен, смотрел прямо перед собой, его тяжелое лицо окаменело и будто опустилось. И все, находящиеся в кабинете, словно окоченели: сидели прямо и тоже смотрели прямо перед собой. Разве что Берия и Молотов вели себя так, будто ничего особенного не происходит.

Сталин стоял у окна, держал во рту погасшую трубку и, сощурившись, следил за тем, какое впечатление производит на присутствующих чтение секретаря Совета.

— Продолжайте, товарищ Штеменко, — произнес он в полнейшей тишине. — Что же вы замолчали? Не ожидали? Мы тоже не ожидали. Но из песни слов не выкинешь.

Штеменко кашлянул, продолжил чтение. Голос его был глух и напряжен.

— Со всей ответственностью заявляю, что маршал Жуков не только присваивал себе первенство в разработке и руководстве всех значительных наступательных операций Красной Армии, начиная с Московской, но и очень пренебрежительно в разговорах со мной отзывался о высшем руководстве страны, как о неспособном грамотно руководить государством в военной обстановке. В том числе плохо отзывался и о Вас, товарищ Сталин, считая Вас человеком, в военном деле совершенно несведущим. Он постоянно во время бесед со мной подчеркивал, что если бы не он, Жуков, то войну бы мы проиграли и немцы бы сегодня хозяйничали в областях до самого Урала, а японцы — на Дальнем Востоке и в Сибири. И это при том, что сам Жуков допускал грубейшие ошибки в руководстве войсками во время операций, будучи на фронтах как в качестве представителя Ставки Верховного Главнокомандования, так и в должности командующего фронтами, допуская огромные потери живой силы и техники. Он часто оказывался неспособным угадать намерения противника, что приводило к катастрофическим ситуациям, которые исправляли прямым и непосредственным вмешательством Ставка Верховного Главнокомандования и лично Вы, товарищ Сталин. Ко всему прочему должен заметить, что Жуков вел и продолжает вести себя со своими подчиненными грубо, по-хамски, оскорбляя их человеческое, гражданское и офицерское достоинство, будучи человеком невоспитанным и грубым, возомнившим о себе, будто он гений и незаменимый полководец…

Воробей сел на что-то там за узким зарешеченным окном, на что-то не видное из камеры, и весело, беспечно зачирикал, а неясная тень его заметалась, запрыгала на железной двери, с окошечком и глазком.

Бывший генерал-лейтенант РККА, а затем командующий Русской освободительной армией Андрей Андреевич Власов остановился, прервав свое маятниковое движение по узкой камере. На него вдруг удушливой волной нахлынули воспоминания из далекого детства, вызванные чириканьем воробья. Он закрыл глаза и увидел себя мальчишкой в своей постели. Он только что проснулся, в раскрытом окне слегка полощутся белые кружевные занавески, в спальню проникают шум листвы, крики петухов и квохтание кур, фырканье лошади и дребезжание повозки, чьи-то шаги и приглушенные голоса, благовест ближних и дальних церквей. И веселое, беспечное чириканье воробьев. Именно эти невзрачные птахи, всегда суетящиеся вблизи человеческого жилья, настороженно поглядывая по сторонам, чтобы не попасть в лапы кошке или хищной птице, вдруг высветили его собственную жизнь, заставили посмотреть на нее другими глазами. Воробьи везде и всюду сопровождали его, как бы напоминая, что вся жизнь состоит из суеты, главной целью которой являются крохи, крошки, оставляемые более сильными существами. Может быть, Господь Всемогущий примером этих неприхотливых птах наставляет двуногих созданий своих, чтобы не возносились слишком высоко, не посягали на многое, ибо многое есть мираж, который лишь усугубляет страдания, в то время как всякому живому существу надо так мало, чтобы жить и радоваться каждому новому дню. А он, Андрюха Власов, в своей гордыне не внимал этим божьим назиданиям. Он дал увлечь себя водовороту страстей, он погнался за миражами, которые в итоге привели его на плаху. И ладно бы его одного. А то ведь за ним пошли сотни и тысячи, пошли в надежде, что он знает больше их, понимает лучше, что происходит, и в конце мученического пути приведет их туда, где они смогут отдохнуть от всех страданий и ужасов, связанных с истреблением себе подобных. Тем более что тех, кого он повел за собой, вполне устраивала жизнь сереньких пташек.

О, если бы начать все сначала! О, если бы знать, что ждет впереди! Увы, жизнь сначала не начнешь, будущее знать никому не дано… Хотя именно сегодня он точно знает, что через день-два, а может быть, через час, его выведут из этой камеры, приведут куда-то туда, откуда вчера весь день доносился стук топоров и молотков, шарканье пил. Туда же приведут и его соратников, бывших генералов Красной армии, которых он, Власов, сделал генералами Русской освободительной армии, армии, никого не освободившей ни от узилища, ни от душевных мучений. Да и сама армия существовала на бумаге, и он, ее командующим, стал лишь тогда, когда Германия проиграла все, и Гитлеру было уже безразлично, в каком виде и под какими знаменами она выступит.

Впрочем, после поражения немцев под Сталинградом Власов уже не верил ни в победу немцев, ни в свое предназначение, хотя старался убедить себя и других, что если немцы дадут двум миллионам русских военнопленных достаточно оружия, позволят им объединиться под его, Власова, командованием, то с такой армией можно переломить ход войны на Восточном фронте, ворваться с нею в Россию и сбросить власть Сталина. Увы, все пошло прахом: и мечты, и надежды, и расчеты. То ли Сталин оказался сильнее и умнее Гитлера, то ли Господу нет никакого дела до людей, не способных внять его таким прозрачным и ясным наставлениям, какие только сейчас открылись ему, Андрюхе Власову. Открылись, когда уже ничего изменить нельзя.

И вот странность — Германия! Какая роковая судьба у ее народа! Дважды наступать на одни и те же грабли и оба раза с высокомерным пренебрежением относиться к России, которая оба же раза сыграла в ее судьбе решающую роль на протяжении менее чем полувека. А если бы вместе? А если бы на равных? О, тогда многое бы в мире можно было изменить! Тогда, быть может, Германии не понадобился ни Гитлер, ни Вторая Мировая война. Если бы в восемнадцатом году… Об этом, как об упущенной возможности, рассказывал бывший полковник русского Генштаба Родионов, сразу же после большевистского переворота принужденный служить им в качестве военспеца, рассказывал, как они тогда надеялись, что немцы, презрев «похабный мир», заключенный с Лениным, возьмут Питер и Москву, раздавят большевиков, помогут России обрести мир и благоденствие. Увы, у кайзера тогда не хватило мозгов понять, что большевики такая же зараза, как чума, которая не знает границ. И немцы, дойдя до Пскова и Нарвы, встали, занявшись реквизициями всего, что представляло хоть какую-то ценность. Их сгубила жадность и пренебрежение интересами России. Гитлер повторил то же самое, но в еще больших масштабах, с неслыханной жестокостью и ненавистью ко всему русскому, славянскому, вызвав ответную ненависть и ожесточенное сопротивление. Вот вам и передовая нация философов и политиков. Черта с два!

Власов продолжал стоять напротив окна, заложив руки за спину, и слушать хлопотливое чириканье невидимого воробья, а перед его взором проходили немногочисленные полки Русской освободительной армии, которые лишь весной сорок пятого немцы передали под его непосредственное командование. О боевых действиях против Красной армии, которая, ворвавшись в Европу, сметала все на своем пути, нечего было и думать. Оставалось лишь одно — искать спасения на Западе, двигаясь навстречу американским и английским войскам, в надежде, что те не сдадут их Сталину на расправу. Тем более что подчиненные Власову дивизии почти не принимали участия в боях непосредственно против западных союзников СССР, — разве что незначительная их часть, — а югославских партизан, греков и прочих в расчет можно не принимать.

Но расчеты на то, что союзники проявят если не политическую волю, то хотя бы гуманность по отношению к людям, оказавшимся в столь трагическом положении, не оправдались: разоруженные полки и казачий корпус, тоже воевавший на Балканах и в Северной Италии, но не подчиненный Власову, загнанные в концентрационные лагеря, под дулами пулеметов союзники погнали на восток — прямо в лапы НКВД, погнали, можно сказать, на смерть.

Впрочем, Власов этого уже не видел: он оказался в руках Смерша значительно раньше. Господь наказал его… Но за что? Все вершилось помимо его воли и разумения и, следовательно, по воле самого Господа. Ибо сказано в Писании, что ни один волос не упадет с головы человека без его, Господа, на то соизволения. Но так ли это? Не попустительствует ли Всевышний злу, забыв, что такое добро? Тем более что нигде нет ни строчки о том, что цель Его — творить добро. Разве что какие-то мелкие чудеса, ссылками на которые попы лишь развращают невежественную массу, открывая лазейки для всяких проходимцев. И в чем виноваты перед Господом миллионы и миллионы людей, тем более младенцы, которых и с той и другой стороны убивали бессчетно, предварительно испросив у Христа благословения, осенив себя крестным знамением? Всё — ложь! Всё — обман! И нет правды, — ни людской, ни божьей. Так будьте же вы все трижды…

Власов вздрогнул от грохота сапог по железным ступеням. Внутри все сжалось. А сердце забилось так, будто хотело вырваться наружу в ужасе перед неотвратимым. Так выпрыгивают люди из окон горящего дома, предпочитая разбиться, но не сгореть заживо. И все-таки на что-то надеясь.

«Боже! Великий и милосердный! Спаси и сохрани!» — забились в голове слова в надежде на последнее чудо. — «Что тебе стоит такая малость? Спас же ты Варавву от креста, так спаси же и меня, раба твоего!»

Чей-то вопль разнесся по тюремному коридору и оборвался.

«Укрепи раба твоего», — прошептал Власов и, заложив руки за спину, повернулся лицом к двери, открывшейся настежь.

Коридоры, лестницы, грохот сапог, лязг дверей.

Двор колодцем. Посреди колодца эшафот.

Руки скрутили веревкой. Втолкнули в строй людей, с которыми он, Власов, что-то пытался сделать. Пытался, но ничего не сделал. Так, разве что какую-то несущественную мелочь.

— Именем Союза Советских социалистических республик… — звучал железным лязгом цепей голос председателя трибунала, точно отсчитывая последние секунды, — виновные в измене Родине… Власов А.А., Малышкин В.Ф., Жиленков Г.Н., Трухин Ф.И., Закутный Д.Б., Благовещенский И.А., Меандров М.А., Мальцев В.И., Буняченко С.К., Зверев Г.А., Корбуков В.Д., Шатов Н.С…. к смерти через повешение.

Кто-то бился в истерике, кто-то молился, кто-то проклинал…

Подхватили под руки, сжали будто клещами, поволокли…

Скрипучие ступени… Остановились под перекладиной. Над нею голубело небо. Совершенно равнодушное. Ни облачка. Накинули на голову мешок, провонявший сыростью и мышами… Петля захлестнула горло…

«Го-о-оспо-о-оди-иии! Приими раба сво…»

Пол вдруг ушел из-под ног. Рывок! В голове взвыли гудки сотен паровозов — и оборвались.

«Ма-а-а…» — промяукало что-то внутри жалким котенком и исчезло в ослепительной вспышке.

— Ах, боже ж ты мой, Светланочка! Вы так молоды, так мало знаете жизни! — воскликнул низкорослый и коротконогий человек с большой залысиной, с черными, явно крашеными, курчавыми волосами, обрамляющими затылочную часть головы, с перебитым носом и выдвинутой вперед нижней губой.

Человеку было под шестьдесят, но двигался он легко, и голос его, хорошо поставленный, но приглушенный, звучал в тесном пространстве комнаты фальшиво, с неуместным надрывом и патетикой.

Он безостановочно сновал по комнате, заставленной мебелью, жестикулировал, но было видно, что ему явно не хватает места, чтобы развернуться так, как он привык разворачиваться на сцене.

Его единственным зрителем и слушателем была молодая женщина не старше двадцати двух лет, с овальным и далеко не привлекательным лицом, окоченевшем в непробиваемом упрямстве. Она сидела в глубине кресла, поджав ноги в шелковых чулках, и была похожа на птенца, выпавшего из гнезда, которому неоткуда ждать помощи.

— Нет, — произнесла женщина, разглаживая складки синего платья с белым кружевным воротничком и не глядя на снующего по комнате человека.

— Что значит — нет? — вскинулся тот и остановился. — Как вы можете так просто и бесповоротно говорить свое нет? Это невозможно! Вы подумайте…

— Я подумала. Между нами все кончено.

— Но… Но это ошибка молодости! — воскликнул человек с перебитым носом, ошарашенный столь категорическим заявлением: он уже целых полчаса доказывает ей, что она ошибается, а у нее на все его красноречивые пассажи не находится ничего, кроме короткого «нет!»

— Я вас, Светланочка, ни в чем не обвиняю! — попробовал человек изменить тактику. — Я просто констатирую факт: молодость — она наивна, я сам был молодым… Ах, как давно это было! — вскинул он вверх руки, тут же уронил их и понурил голову.

Женщина не шелохнулась.

И человек продолжил с гамлетовскими нотками в приглушенном голосе:

— И вот теперь, прожив столько лет и столько повидав жизни, я могу уже со всей определенностью сказать, что молодость — это самое счастливое, самое прекрасное время человеческой жизни. Даже ошибки молодости — и те прекрасны, ибо в них нет корысти, они делаются по велению сердца. В то же время, должен вам признаться, жизненный опыт, увы, не спасает нас от ошибок. Более того! — Человек снова ожил и заговорил голосом короля Лира: — Скажу вам парадоксальную истину: жизненный опыт их усугубляет, потому что нам кажется, что все повторяется, и оно так-таки и есть, но, опять же, увы: все повторяется, но совсем по-другому, требует других решений и поступков.

Женщина продолжала, молча и не поднимая головы, теребить свое платье.

— Вы его разлюбили? — спросил человек, на этот раз просто и без затей.

— Да.

— Почему?

— Потому что… потому что он оказался не тем человеком, за которого себя выдавал и который… которого я полюбила…

— Да разве любовь заключается в том, чтобы рассчитывать, тот или не тот? — снова вознесся ввысь голос человека, и нижняя губа его еще больше выдвинулась вперед. — Разве так бывает?

— Бывает.

— Нет, не могу поверить! Не могу поверить, чтобы такая цельная натура, как ваша, такой светлый ум и такая непосредственность могли так холодно рассчитывать: тот или не тот.

— Я и не рассчитывала. Оно само рассчиталось, — ответила женщина усталым голосом.

— Нет, не верю! — снова вскинул руки человек. — Тут чувствуется влияние со стороны… Признайтесь…

— Никакого влияния, — отрезала женщина поспешно и даже с испугом. — Папа даже не знает о моем решении.

— Однако я уверен, что ваше решение родилось не без его влияния. Ваш отец… он погубил вашу маму, он загнал в Сибирь бедного Люсю Каплера, он не знает снисхождения, он даже не вступился за своего сына, попавшего в лапы фашистов…

— Папа тут ни при чем, — упрямо повторила женщина. — И не надо его сюда приплетать. Вы не имеете права…

— Хорошо, хорошо! Не будем. Молчу, молчу! Но Гриша… он так страдает! Он даже похудел. Честное слово! Я даже боюсь, что он может отчаяться на непродуманный поступок.

— Вы хотите сказать, что он может покончить с собой? — удивилась женщина и даже подняла на собеседника голову.

— Я не исключаю такого варианта.

— Да он же форменный трус, этот ваш Гриша! — воскликнула женщина, и в голосе ее прозвучали торжество и насмешка. — Ваш Гриша настолько любит жизнь, что даже подозревать его в такой возможности смешно и наивно.

— А разве это плохо — любить жизнь? — вопросил человек. — Все любят жизнь.

— Но ваш Гриша любит не просто жизнь! Он очень любит жизнь комфортную, и чтобы обеими горстями. И он был уверен, что я ему такую жизнь обеспечу. И не только ему, но и многим другим. И вам в том числе: иначе бы вы так не старались…

Человек с перебитым носом протестующе вскинул вверх руки, лицо его исказила гримаса отчаяния, но женщина не уступила:

— Ваш Гриша женился на мне по расчету, — упрямо надавила она на слово «ваш». — Я это поняла не сразу. Я была слепая. А когда увидела… — Женщина потухла, вяло повела рукой и заключила: — Между нами все кончено. Все!

— Жаль, очень жаль, Светлана Иосифовна, — произнес человек тоном следователя, опечаленного тем, что его принуждают применять не слишком гуманные методы. — Мне казалось, что мы с вами найдем общий язык.

— Зря старались.

— Выходит, что так. И все-таки я уверен, что между вами произошло недоразумение. Я знаю, что конфликт ваш произошел на той почве, что у Гриши, как вы считаете, слишком назойливые родственники. Но это кажущаяся назойливость. Они все расположены к вам со всей своей душой. Мы, евреи, если кого полюбим, то навек, кого возненавидим, тоже навек же. А они вас любят. И больше всех, разумеется, Гриша. На мальчика страшно смотреть, как он переживает этот разрыв с вами.

— Не говорите мне о любви: здесь вам не театр. А Гриша ваш очень скоро утешится с другой.

— И это ваше последнее слово?

— Последнее.

— Жаль, очень жаль, Светлана Иосифовна. Как бы не пришлось пожалеть.

— Вы мне угрожаете? — изумилась женщина, гордо вскинула голову и глянула в черные глаза собеседника своими табачного цвета глазами, так похожими на отцовские.

— Что вы, что вы, Светлана Иосифовна! — дрогнул человек с перебитым носом, вспомнив насмешливо-безжалостные глаза ее великого отца. — Избави бог! Просто мой жизненный опыт говорит, что часто люди, так решительно порывающие друг с другом, потом жалеют об этом всю жизнь. Но… что разорвано, то уже не соединишь в единое целое.

— Успокойтесь, Соломон Михайлович, я жалеть не буду.

— Ах, этот максимализм молодости! — вздохнул Соломон Михайлович. — А ведь у вас сын, вы лишаете его благотворного отцовского влияния.

— Мой сын в таком благотворном влиянии не нуждается. Лучше уж никакого.

— Это жестоко и по отношению к сыну, и по отношению к отцу.

— Вам-то откуда знать? Из ваших пьес?

Соломон Михайлович на это не нашелся что сказать. Конечно, это была вопиющая бестактность со стороны женщины, но он пришел сюда не ссориться. К тому же надо было оставить открытой дверь на будущее, когда женщина перебесится и одумается. И он не нашел ничего лучшего, как закончить этот бесполезный разговор на примиряющей ноте:

— Не смею вас больше отвлекать от ваших занятий, Светлана Иосифовна. Всего вам доброго. Всего доброго. И я бы сказал: до скорого свидания! — и Соломон Михайлович, кланяясь и пятясь задом, вышел из комнаты.

Хлопнула входная дверь.

Женщина зябко передернула плечами.

Соломон Михайлович вышел из подъезда дома и направился в сторону Болотной площади. Со скамейки поднялся молодой человек, пошел ему навстречу.

— Дурак ты, братец мой, — сказал Соломон Михайлович, когда они сблизились. — Такую женщину упустил.

— Так уж и такую, — презрительно хмыкнул молодой человек. — Есть и поинтереснее. Представляете, каково каждый день ложиться в постель с такой, извините меня, мымрой. Да еще сухой, как копченая вобла. Когда ей было восемнадцать — куда ни шло, а едва перевалило за двадцать, да еще после родов…

— Зато у нее есть такой папа, какого нет ни у какой другой. А это такое достоинство, что можно и потерпеть.

— Да что толку с этого папы, если я его и в глаза не видел за все эти годы! — воскликнул молодой человек. — Он меня на пушечный выстрел к себе не подпускает. Уж это-то вам хорошо известно.

— Известно. Но это еще ничего не значит. Надо было так себя вести, чтобы заинтересовать его, а ты вел себя неумно, как какой-нибудь задрипанный славянин.

— А умно — это как? Записаться добровольцем в ополчение, отправиться на фронт и там погибнуть с криком «За Родину!», «За Сталина!»? Так, что ли? Вы-то не записались. А с какой стати стал бы записываться я! Я и пошел… в ГАИ. А он узнал и сказал, что ноги моей в его доме не будет. Так что я должен был делать? Уйти из ГАИ? Пойти под пули? Между прочим, и в Москве милиции приходилось ходить под пулями: бандиты, мародеры, сигнальщики, диверсанты. Сколько моих товарищей погибло от их пуль и финок! А еще от бомбежки. Вы-то всего этого не знали: в Ташкенте сидели, там не стреляли и не бомбили.

— Стыдно тебе сравнивать меня с собой. У меня была своя миссия, ничуть не легче военной.

— А у меня своя. Тоже не самая легкая.

— Но я думал о других, а ты лишь о себе самом. И она правильно сделала, что выставила тебя из своего дома. Так зачем, спрашивается, я ходил ее уговаривать? Зачем унижался перед ней?

— Потому что она нужна вам, а не мне. Потому что вы хотели через меня оказывать нажим на ее папашу, вульгарного антисемита. Вы и теперь этим занимаетесь, носитесь со своей идеей еврейского Крыма, государства Израиль и что-то там еще. А я-то тут при чем? Я все равно из Москвы никуда не поеду. Разве что в отпуск. Мне и здесь хорошо. И тысячам других евреев тоже.

— Ты очень плохой еврей, Григорий Морозов. Если было бы можно отлучать евреев от еврейства, я бы тебя отлучил. И твоего папашу, и всех твоих родственников. Потому что у них грязные руки. Потому что они позорят евреев.

— Вы, что ли, товарищ Вовси… э-э, простите, товарищ Михоэлс, — вы что ли лучше?

Соломон Михайлович Михоэлс брезгливо передернул плечами и полез в карман за папиросами. Они закурили — каждый свои. И теперь стояли, смотрели, как в сторону Большого Каменного моста с тяжелым подвыванием и дребезжанием колоколов ехали красные пожарные машины. Каждый думал о своем.

Григорий думал о том, что сегодня вечером он встретится с очень симпатичной девицей, студенткой театрального училища, которой вчера представили его как свойственника самого Сталина, и она весь вечер не сводила с него изумленного взгляда, точно он прилетел с другой планеты. Дура, конечно, но весьма восхитительная дура. Однако девица — это на время, а надо обзаводиться женой постоянной, между тем кандидаток определенного круга на эту должность не так много: одни еще не созрели, другие вот-вот перезреют. Впрочем, он готов и на перезрелую, но чтобы рангом не ниже дочери члена политбюро или, на худой случай, министра. Но попробуй-ка к ним подступись.

Соломон Михоэлс думал о том, что еще надо сделать, чтобы Сталин поскорее принял решение о создании Крымской еврейской автономии, чтобы он решительнее способствовал образованию государства Израиль. И то и другое очень заботило Михоэлса, как и тот факт, что американские евреи-толстосумы, с которыми он общался в Америке во время поездки туда в сорок третьем, больше склоняются к крымскому варианту, чем к палестинскому, опасаясь, что евреи из Советского Союза создадут там коммунистическое государство, форпост России на Ближнем Востоке. Глупее этого ничего придумать нельзя: уж кто-кто, а советские евреи сталинским коммунизмом наелись до блевотины. Но все его осторожные попытки переубедить американских евреев-толстосумов не увенчались успехом. Они и его, Михоэлса, считают приверженцем Сталина и агентом НКВД. А он не мог им доказать обратного, потому что рядом всегда крутился Ицек Фефер, тоже агент НКВД, и каждое слово, произнесенное в его присутствии, стало бы известно наркому госбезопасности Абакумову.

Морозов кашлянул, привлекая к себе внимание, вопросительно глянул на старика: мол, что тебе еще-то от меня нужно?

Михоэлс встрепенулся, посмотрел на Морозова снизу вверх, презрительно оттопырил нижнюю губу:

— Ты, собственно говоря, мне не нужен. Можешь отправляться к своим шалавам. Когда понадобишься, я дам тебе знать. Но имей в виду, что твой вопрос зависит от тебя самого. В том числе и твоя карьера.

— Ну, это уж я как-нибудь сам, — усмехнулся Григорий Морозов, повернулся и пошагал в сторону Большой Ордынки.

Михоэлс проводил его сумрачным взглядом. Эти молодые евреи — они совсем не такие, как их отцы. У них на уме только удовольствия, карьера, и никаких общественных интересов.

«Упустили мы молодежь», — подумал с огорчением Михоэлс. Однако предаваться унынию было не свойственно его деятельной натуре. Не получилось здесь, получится в другом месте. И он, бросив папиросу, вернулся к дому, который только что покинул, вошел в другой подъезд, кивком поздоровался с пожилым швейцаром, выглянувшим из своей кабинки. Тот, узнав Михоэлса, вышел из нее, глупо улыбаясь, и сделал какой-то странный жест руками перед собой: не то помахал ими в немыслимом реверансе, не то как бы размел перед посетителем невидимой метлой невидимый же мусор. Странный какой-то жест, и Михоэлс, войдя в лифт, попытался этот жест повторить перед висящим зеркалом, но вышло не так, как у швейцара, а как у придворного Людовика Четырнадцатого.

Впрочем, черт с ним! Не до реверансов.

Выйдя из лифта, Михоэлс остановился у двери, на которой тускло отсвечивала медная табличка, нажал кнопку звонка.

Дверь открыла Ольга Евгеньевна Аллилуева, самая старшая из рода Аллилуевых и самая зубастая из них и сварливая.

— А-а, Соломо-он, — произнесла она, но произнесла так, будто ждала другого, а тут — на тебе, какой-то Соломон.

— Здравствуйте, Ольга Евгеньевна, — расцвел Михоэлс приветливой ухмылкой. — Вот шел мимо, решил заглянуть, проведать, как вы тут живете.

Ольга Евгеньевна отступила в сторону, давая дорогу гостю.

— Не ври, Соломон, — произнесла она спокойно, без всякого осуждения. — Я знаю, что просто так ты не придешь. Пойдем на кухню: там нам мешать не станут.

Эти Аллилуевы… они настолько привыкли толкаться возле трона, на котором сперва восседал Ленин, затем Сталин, для них — всего лишь Сосо из далекой Грузии, а все остальные — и того ниже, что Михоэлс, которого знает весь мир — и тот же Сталин, — для них почти пустое место. Но что поделаешь? — приходится мириться. До поры до времени.

Михоэлс снял плащ, повесил на вешалку, последовал за хозяйкой. Кухня была длинной, шкафчики и полочки по одной стене делали ее уже и длиннее. Сели за стол.

— Ну, говори. Только покороче: у меня времени мало.

— Да нет, Ольга Евгеньевна, я, действительно, просто так зашел. Был у Светланы, пытался примирить ее с Григорием… по его просьбе — без толку.

— Отшила?

— Можно сказать и так.

— И правильно сделала. Василий, между прочим, уже устроил ей развод: пошел в наше отделение милиции и поменял ее паспорт на чистый. Так что у вашего Морозова нет никаких шансов. И я ей говорила, что Морозов этот — плут, женится на ней из-за отца, хочет пролезть в Кремль на хлебную должность. И не только он, но и все его родственники. Особенно его папаша, известный всем жулик и казнокрад.

Михоэлс поморщился:

— Вы преувеличиваете, Ольга Евгеньевна. Иосиф Григорьевич не такой уж плохой человек, как вам его обрисовали. Конечно, не без недостатков, но он всего лишь сын того еще времени и просто не сумел приспособиться к новым порядкам. Не он один такой. К сожалению.

— Ты-то приспособился? Приспособился. А если он не может, так пусть катится в Америку или еще куда. Но не в нем дело, — решительно поставила точку на этой теме Ольга Евгеньевна. — Давай выкладывай, что привело тебя к нам.

— Да честное же слово — одно лишь желание проведать! — воскликнул Михоэлс с такой искренностью и обидой, что на глаза его навернулись слезы. Он смахнул их пальцем и некоторое время смотрел в сторону. Затем, горестно вздохнув, пожаловался: — Работы много, и туда надо зайти, и сюда, а времени нет, а тут такая оказия, вот я и решил зайти.

— Ну, коли не врешь, давай угощу чаем, — снизошла Ольга Евгеньевна.

— Нет, нет! Спасибо! Я уже пил. Пойду. Вижу, что у вас все хорошо, по-другому и быть не может, а у меня еще две встречи.

— Ну, как тебе будет угодно, — без всякого сожаления произнесла Ольга Евгеньевна.

Покинув квартиру Аллилуевых, Михоэлс, не дожидаясь лифта, пошагал вниз: четвертый этаж — не так уж и много. Он шагал своими маленькими ногами со ступеньки на ступеньку и думал с огорчением, что вот и здесь у него не получилось. А он-то рассчитывал, имея в виду, что семья Ольги Евгеньевны пострадала от Сталина во время чисток тридцатых годов, и она, человек прямой и резкий, ни раз во всеуслышание выражала свое возмущение этим, и будто бы самому Сталину же, — так вот, если сложить все вместе и хорошенько потрясти ее самолюбие… Но, увы, в очередной раз из этого ничего не вышло. А старуха, между прочим, имеет возможность напрямую связаться со Сталиным по телефону и могла бы — при желании — как-нибудь напомнить ему о еврейских проблемах, которые неожиданно подскочили вверх сразу же после окончания войны, как акции на лондонской бирже. Но, судя по тому, как Аллилуева его встретила, даже затевать разговор на эту тему — лишний раз унижаться без всякой на то пользы.

Теперь остается лишь одна надежда — на жену Молотова Вячеслава Михайловича. Она верная еврейка и сделает все возможное. Однако реально влиять она может только на своего супруга, который, посылая его, Михоэлса, в Америку в сорок третьем, намекнул тогда насчет Крыма, о чем и без того судачили по всей Москве. Теперь Молотов почему-то помалкивает, а это означает, что вопрос до сих пор не решен самим Сталиным. Но ждать, когда Сталин раскачается, недопустимо: татар, болгар и греков из Крыма вытурили, на их место заселяют русских, белорусов и украинцев, которых выселить будет не так просто, а жить с ними — какая же это будет еврейская республика? Никакой. Следовательно, надо тормошить Сталина снизу всеми способами.

Худо, что Сталин не отвечает на письмо Еврейского антифашистского комитета, в котором проблема Крымской еврейской автономии поставлена ребром и обоснована всем ходом исторического развития: ведь евреи обосновались в Крыму раньше, чем мир услыхал о каких-то там русских и татарах. К тому же еврейская автономия в Крыму — это выгодно не только для советских евреев, но и для всего СССР. И это понимают все, кого ни спроси. Особенно на Западе. И его, Михоэлса, председателя Еврейского антифашистского комитета, таки дергают со всех сторон по этому поводу. Даже из Америки. И даже по поводу развода Светланы с Морозовым. А он им ничего вразумительного ответить не может. Хотя бы из чувства благодарности к тем евреям, которые собрали немалые деньги для воюющего Советского Союза. Зря он, что ли, лез вон из кожи, уверяя их, что в СССР евреям живется во много раз лучше, чем где бы то ни было. И это после того, как тысячи и тысячи из них, — причем, самых лучших, — были расстреляны или загнаны Сталиным в сибирские лагеря в конце тридцатых годов. Дурацкое, если так можно уже выразиться, положение.

Михоэлс посмотрел на часы: без четверти пять. На пять часов у него назначена встреча с Полиной Семеновной Жемчужиной. И он, заметив такси, шагнул с тротуара на проезжую часть и поднял руку.

Полина Жемчужина ожидала Михоэлса в его кабинете в Еврейском театре, просматривая какие-то бумаги, привезенные с собой. Это была дама довольно бесформенного телосложения, с резкими чертами лица, с черным пушком над верхней губой.

— Опаздываешь, Соломон, — произнесла она с осуждением, подняв голову с гладко зачесанными назад волосами, разделенными на пробор.

— Извините, Полина Семеновна, не мог поймать такси.

— И что?

— Безрезультатно.

— Я другого и не ожидала. Дочь такая же упрямая и взбалмошная, как и ее покойная мать. Но еще глупее и упрямее.

— К сожалению, — согласился Михоэлс, усаживаясь на стул с высокой спинкой и вытирая платком взопревшее лицо. — Даже не знаю, что делать.

— Ничего пока не надо делать, Соломон. Вячеслав Михайлович целиком и полностью на нашей стороне и обещал напомнить Сталину о нашем вопросе. Но для этого надо иметь подходящий момент. Что же касается создания государства Израиль, то в этом вопросе Сталин целиком и полностью за. Сейчас для всемирного еврейства одна задача: опираясь на Советский Союз, сломить сопротивление Англии, заставить ее пойти на создание Израиля…

— Англичане боятся, что СССР посредством Израиля установит свой контроль над Ближним Востоком, вытеснит оттуда Англию, — перебил Жемчужную Михоэлс. — Об этом мне говорили в Америке. Там, кстати, тоже опасаются усиления СССР. Об этом же пишут в западной прессе.

— Что ж, англичан и американцев понять можно. Тем более мы должны быть осторожны в своих высказываниях и поступках. Наша задача — усыпить бдительность тех, кто этого опасается. Мы должны неустанно доказывать, что еврейское государство Израиль станет фактором мира и процветания для всех народов.

— Мы-то будем стараться, а вот евреи Палестины постоянно вооружаются, создают боевые группы, проводят террористические акты против англичан, чем и сводят наши старания к нулю…

Жемчужная нахмурилась и с осуждением посмотрела на собеседника.

— Мы не имеем права осуждать их за это, — произнесла она жестко. — Вопрос должен решиться в ближайшие годы, пока арабы находятся в состоянии спячки и не готовы к отпору. А каким образом он решится, не столь важно. Думаю, что как только разрешится вопрос с Израилем, так сразу же сам собою разрешится вопрос и с Крымом. Проблема заключается в том, куда девать русское… а вернее сказать, славянское население Крыма. Сразу всех не переселишь, а не сразу — кто-то должен замещать это население планомерно и так, чтобы не снижалось производство сельхозпродукции. Но для этого надо иметь еврейский контингент сельского направления. Увы, он не слишком велик…

— Правильнее сказать, он слишком ничтожен, — поправил Жемчужную Михоэлс.

— Согласна. Но без привлечения евреев к сельскому хозяйству мы не решим проблему Крыма. Надо будет использовать тех евреев, которые живут на Кавказе и занимаются сельским хозяйством. Думаю, что аграрии найдутся и в других странах. Все остальное вполне решаемо. Надо лишь планомерно увеличивать процент еврейского населения Крыма, особенно в Симферополе, вытесняя русских с партийных и административных постов…

— А Севастополь? — снова нетерпеливо перебил собеседницу Михоэлс, с надеждой вглядываясь в ее черные глаза.

— Это проблема отдаленного будущего. Не стоит ее пока даже трогать. Но и оттуда надо вытеснять русских.

— Да, я понимаю… Хотя, если иметь в виду базу Черноморского флота…

— Повторяю: это вопрос будущего, — оборвала Михоэлса Жемчужная. — Сейчас главное — сплотить всех евреев СССР на базе Еврейского антифашистского комитета, чтобы, когда вопрос о заселении Крыма встанет на повестку дня, в наших рядах было полное единодушие.

— Да-да, я понимаю. Мы этим занимаемся, но далеко не во всех евреях встречаем понимание и усердие в этом направлении, — вспомнил Михоэлс высокомерную отповедь Морозова. — Да и Сталин косо смотрит на расширение влияния ЕАК на другие республики и области.

— Не надо сваливать недостатки в своей работе на Сталина, Соломон. Сталину нужен ЕАК для влияния на евреев Запада. Сталину нужны их деньги. Следовательно, он будет смотреть на расширение нашего влияния сквозь пальцы.

— Тебе виднее, Полина, но, сама понимаешь, нужна осторожность, чтобы не вызвать негативную реакцию русских, не усилить и без того широко распространенные антисемитские настроения. Да и в Кремле могут всполошиться…

— Не стоит преувеличивать антисемитские настроения, Соломон, — решительно перебила его Жемчужная. — Они всегда были и всегда будут. С этим ничего не поделаешь. Для нас важно не то, что они есть, а то, насколько поражены им верхние московские слои. Для противодействия этому явлению и его разрастанию мы должны сами переходить в наступление, имея в виду русский национализм, великодержавный шовинизм и черносотенство. Как, впрочем, и украинский. Мы должны снова поднять знамя революции и пролетарского интернационализма, иначе то, что произошло в Ленинграде, где многим улицам вернули их старые названия, распространится и на другие области и города. Мы не должны допустить никаких переименований в антисемитском духе. Более того, мы должны всячески пропагандировать вклад евреев в победу над фашизмом как в тылу, так и на фронте, показать, какие жертвы принес наш народ на алтарь общей победы. Наконец, надо иметь в виду, что Сталин болен манией величия, на этой болезни мы должны строить нашу политику, нашу пропаганду. Надо раздувать эту болезнь, через нее доказывать тому же Сталину, что всякие антисемитские настроения умаляют его, Сталина, вклад в русскую революцию, его решающую роль в победе над фашизмом. Русские националисты не посмеют выступать против такой постановки вопроса. Шепни своим друзьям, куда они должны направить свое внимание, пыл своих статей и речей. Но при этом не ссылайся на меня. Да и сам постарайся держаться в стороне. Что касается еврейской массы, то необходимо идти по пути ее просветительства, напоминая о наших древних традициях, о нашей истории, — вот основа сплочения советских евреев. Можно и напугать чем-нибудь, что в данных условиях покажется вполне реальным. Например, какими-нибудь массовыми репрессиями со стороны властей или повальной высылкой в Сибирь. Чем страшнее, тем лучше. История еврейства показывает, что страх объединяет сильнее всего… — И заключила, сняв очки и глядя на Михоэлса близоруко сощуренными глазами: — Путь на родину предков не усыпан розами, Соломон.

— Да-да, ты, как всегда, права, — поспешно согласился тот, испытывая непонятную робость перед этой женщиной.

Только что над Москвой с грохотом и шумом пронеслась гроза. Туча ушла, выглянуло солнце, тонкий луч его проник в щель между тяжелыми гардинами и упал на зеленое сукно стола продолговатым золотистым пятном.

Сталин снял очки, потер пальцами глаза, некоторое время смотрел, недовольно хмурясь, на веселое солнечное пятно, затем с трудом поднялся на ноги, подошел к окну и задернул штору. Вернувшись за стол и умастившись в кресле, он обвел глазами стол, вспоминая, о чем думал всего минуту назад. Не вспоминалось. Раньше такого с ним не случалось. Проклятая старость! К тому же дает о себе знать перенесенный инсульт. Старость отнимает не только силы, делает тело непослушным и трудно управляемым, но и, в добавок ко всему, отнимает память. И это в то время, когда мир настолько неустойчив, что в любое время может быть нарушен слишком разжиревшей на войне Америкой, решившей, что теперь у нее не осталось соперников, что ей все дозволено. И в такое-то сложное время, когда советское общество должно быть сплочено перед лицом атомной угрозы, среди части этого общества зреют семена разложения, преклонения перед Западом, идейного перед ним разоружения.

После фултонской речи Черчилля, призвавшего Запад к походу против СССР, Сталин ни раз и ни два получал от разведки подтверждение подготовки и обоснования такого похода. В том числе и в идеологическом плане, предусматривающем использование определенной категории лиц в СССР для подрыва нравственных принципов народа, — в особенности русского, — внедрение в его сознание, — в особенности в сознание молодежи, — пессимизма, безволия и преклонения перед Западом посредством буржуазного искусства и морали.

И все-таки главная надежда — молодые кадры. Среди молодых есть грамотные, энергичные партийные и хозяйственные руководители. Правда, им не хватает широты взглядов и глубины мышления. Страшно, если дело, которому ты посвятил всю свою жизнь, окажется разваленным твоими же соратниками по незнанию и неумению, по причине грызни за власть, потери обществом руководящей идеи и неспособности защитить свои завоевания от наскоков извне и разочарования вследствие неизбежных трудностей. А их впереди еще много, и много потребуется жертв.

Сталин закурил трубку, откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза. Вспомнил, что Абакумов недавно намекал, будто среди генералов зреет заговор, или, по крайней мере, недовольство положением армии, ее вооружением и чем-то там еще, что больше всех мутит воду Жуков, что к нему в Одессу наведываются некоторые генералы, о чем-то договариваются. Так или нет на самом деле, но что среди генералов зреет какая-то фронда, сомневаться не приходится. Прослушка многих из них, особенно тех, кто наведывается в Москву и останавливается в гостиницах, подтверждает это недовольство. Даже генерал Кулик — и тот брюзжит, жалуясь на свою судьбу. Надо будет прижать кое-кого, чтобы другим неповадно было.

Есть, правда, тут одна тонкость: Берия, хотя он руководит исключительно комитетом по атомной проблеме, не ладит с министром госбезопасности Абакумовым и, не зная, о чем тот докладывает Сталину, своим постоянным наушничеством пытается лишний раз доказать, что Абакумов занимает свое место не по чину. Однако почти о том же самом в отношении Жукова докладывает и секретарь Одесского обкома партии Кириченко, утверждая, что Жуков ведет себя этаким Наполеоном, будто над ним никого нет, будто он в Одессе самый главный: вмешивается буквально во все стороны жизни области и города, требования его непомерны, а иногда и противозаконны. Кириченко считает, что Жуков ведет линию на подрыв авторитета партии и советской власти, из него так и прет надменность и высокомерие, он ни с чьим мнением не считается…

Сталин усмехнулся, вспомнив, с каким обиженным лицом жаловался на Жукова Кириченко. А присутствующий при этом Хрущев, только пожимался, ожидая реакции Сталина.

Да, Жуков остается Жуковым. Он может подмять под себя и не таких, как Кириченко. Он и Хрущева способен прижать, если дать ему волю. Но волю Жукову давать нельзя: Жуков слишком прямолинеен, слишком солдафон и на все вокруг смотрит с этой точки зрения. Любой политик и интриган обведет его вокруг пальца и, сыграв на его честолюбии, заставит плясать под свою дудку, а потом прихлопнет, как муху. Именно поэтому Жуков не годится ни в заговорщики, ни тем более в Наполеоны, но дров наломать может: его самомнение значительно превосходит его кругозор…

Докурив трубку, Сталин покинул кабинет и вышел из дому. Он медленно шагал по дорожке, посыпанной крупным речным песком, продолжая размышлять и анализировать положение в стране и в мире и взаимное их влияние друг на друга. В конце концов, не все так безнадежно. Скоро у СССР будет своя атомная бомба — Америке придется умерить свои аппетиты. Необходимо, с одной стороны, приглушить расходившийся без меры русский патриотизм (он свою задачу выполнил), с другой стороны, избавиться от космополитов, зажать им рот, поднять роль партийных организаций в деле коммунистического воспитания масс и на этой основе еще больше сплотить советское общество. На карту поставлено слишком много, чтобы вновь позволить своевольничать безответственным элементам.

Над головой шумели сосны. Легкие облака плыли в голубом небе, несколько чаек, взмахивая косыми узкими крыльями, летели в сторону Истринского водохранилища, сверху доносились их пронзительные крики. Небу, соснам, чайкам не было дела до того, чем занята голова товарища Сталина. Но они напомнили о море, и Сталин решил, что пора собираться на юг.

— Слушай, Никита, поедем ко мне на дачу, — предложил Берия Хрущеву, едва они вышли из Кремлевских палат. Твои на юге, мои тоже, устроим мальчишник, покумекаем. Маленкова прихватим с собой. Как ты, Георгий?

Маленков отер платком лоснящееся от пота полное лицо.

— Ну, если что прихватите…

— Не лезь в пузырь, Георгий. Мы все знаем, что ты у нас признанный политический лидер, и не собираемся твое лидерство оспаривать. А покумекать действительно есть о чем.

— Ладно, поехали. Давно я что-то шашлыков не ел, — согласился Маленков.

Расселись по машинам, тронулись. Рядом хлопали дверцы машин других членов Политбюро и министров.

На свою дачу повез своих «партийцев» и Жданов. Для этого им не пришлось уговаривать друг друга: все было решено заранее. И «малинковцы» это отметили.

Отметили это и Микоян, и Суслов, и многие другие, но молча и каждый по-своему, то есть в тягостном раздумье, к какой партии пристать и не прогадать.

На даче их уже ждали. Стол ломился от бутылок с водками и коньяком, блюда с заливным судаком чередовались с мясными и всякими другими салатами, а посреди этого великолепия возвышался зажаренный на огне молочный поросенок, обложенный зеленью.

Выпили, закусили. Берия, на правах хозяина, занимал гостей пустяковыми разговорами, ожидая, когда раскроются остальные.

Первым не выдержал Хрущев:

— Видали, как ленинградцы носы задрали? Не подступись. А кого пригрели у себя под боком? Самую шваль: Ахматову и Зощенко. Буржуазный индивидуализьм во всей своей красе. Как говорится: на тоби убоже, чого мени не гоже. Если и дальше это терпеть, революция зайдет в тупик, партия превратится в лагерь воинствующего мещанства и оппортунизьма.

— М-да-аа, — протянул Маленков. — А как они метут перед товарищем Сталиным? Одна пыль и никакой революционной видимости.

— Сдает старик, — покачал носатой головой Берия. — Память теряет, а ленинградцы этим пользуются.

— А Кузнецов-то, Кузнецов! А? — воскликнул Хрущев, заглядывая в глаза своим товарищам. — Это ж надо до такой степени потерять чувство партийности и большевистской ответственности, что, як кажуть на Украйне: ни тоби матка, ни тоби батька, а як та кринка на заборе.

— Ты, Никита, говори прямо, а загадками нечего объясняться со своими товарищами, — колюче уставился на Хрущева Маленков маленькими глазками. — Имей в виду: Кузнецов с Вознесенским у Сталина в любимчиках ходят, он им полностью доверяет. Тут осторожность нужна большая. Надо это доверие потихонечку подрывать. Не может быть, чтобы за ними все было чисто. Я слыхал краем уха, что они по своему ведомству занимаются приписками, показывая совсем другие цифры выполнения планов четвертой пятилетки. Надо будет покопать и выяснить, что там у них на самом деле. — И, обращаясь к Берии: — Лаврентий, займись этим делом: у тебя в органах есть свои люди, да и сидишь ты в Москве, не то, что мы с Никитой — каждый в своей Тмутаракани.

— Данные я соберу, но надо момент выбрать такой, чтобы ударить наверняка, — заговорил Берия. — Приписки — это еще не все. Кто только не занимается приписками! Мне стало известно, что ждановцы носятся с идеей создания компартии России и объявлением Ленинграда ее столицей. А это подрыв единства партии, ее централизационных основ. Можно смело утверждать, что это есть заговор, и не какой-нибудь, а сугубо контрреволюционный. Но и здесь прямых доказательств нет. Надо подождать, когда они сами на чем-нибудь погорят. Тогда все и выложить Хозяину. Иначе сами же и сгорим.

— Это верно, — согласился Хрущев. — Я это целиком и полностью поддерживаю. И вся украинская парторганизация встанет на нашу сторону, если выяснится подобный сепаратизьм.

— Ну, ты со своими хохлами и есть самый отъявленный сепаратист, — засмеялся Берия булькающим смехом.

Хрущев в ответ лишь захихикал: мол, я понимаю твою шутку, товарищ Берия, твои шутки всегда отдают азиатчиной.

— Короче говоря, надо нам исподволь собирать компромат, — заключил Маленков, разливая по рюмкам армянский коньяк.

— И вербовать себе сторонников среди «болота»: Микояна, Суслова, Шкирятова и прочих, — добавил Берия.

— И не забыть Жукова. Он очень обиженный сейчас, надо его обиду использовать, как только представится возможность.

— С Жуковым надо вести себя очень осторожно: может сам повернуть в любую сторону, — высказался Берия. — Среди низов ходят упорные слухи, что Жукова оклеветали перед Сталиным некоторые генералы. Будто бы из зависти. Кстати, Никита, и тебя причисляют к их компании.

— Распустился народ, понимаете ли, — вспыхнул Хрущев. — Надо рты-то позатыкать болтунам, чтоб другим неповадно было. Мне слава Жукова не нужна. У меня и своей выше головы. По тылам не отсиживался. Все четыре года на передовой…

— Не пыхти, Никита. Не ты один воевал, — одернул Хрущева Берия. — Не о том речь.

— А Молотов, Ворошилов и Каганович пойдут туда, куда повернет Сталин, — усмехнулся Маленков, будто и не слышал перепалки своих соратников.

— Если иметь в виду будущее время… — начал было Хрущев, но сбился под испытующим взглядом Берии. Вздохнул и со смиренным видом закончил: — Все мы смертны.

Маленков кивнул головой и мрачно предостерег:

— Если мы до ближайшего пленума Цэка не соберемся с силами, нам не сносить головы. — Затем опрокинул в рот коньяк и захрустел зеленым, в пупырышках, огурцом.

На даче у Жданова шли совсем другие разговоры, но тоже под коньяк и шашлык.

— Мне вчера жаловался Хрущев, — говорил Андрей Александрович Жданов, полный пятидесятилетний человек, чем-то похожий на Маленкова, тоже, как и Маленков, выходец из секретариата Сталина. — Жаловался на тебя, Николай, — и с этими словами глянул выжидательно на Николая Алексеевича Вознесенского.

Вознесенский спокойно выдержал взгляд старшего товарища, прожевал шашлык, вытер губы салфеткой, запил минеральной водой и только после этого счел возможным ответить:

— Ему на себя самого надо жаловаться, Андрей Александрович. У него на Украине бардак буквально во всем: и в финансах, и в выполнении планов пятилетки, и в борьбе с бандеровцами. В какую отрасль пальцем ни ткни, везде сплошные дыры, — все более накалялся голос Николая Алексеевича, сверкали сквозь стекла очков серые льдистые глаза, точно перед ним сидел сам Хрущев. — А чуть что — жалобы на всякие нехватки и недостатки. Хрущев только и знает, что из России жилы тянуть, а чтобы мозгами пошевелить, так этого нет. Свил себе гнездо из подхалимов и мздоимцев и панствует в своем Киеве, как тот напольный гетман. Дай волю — к полякам перекинется.

— Ты это зря, Николай, — поддержал Жданова Алексей Александрович Кузнецов, худощавый, прямой, решительный. — Недостатки есть у всех. Восстановление страны — дело огромное, не все поддается точному учету. А то, что он болеет за Украину… нам бы так болеть за свою Россию.

— Так он ведет себя по отношению к остальной части СССР как иностранец, точно не является членом Политбюро наравне со всеми. Местничество — вот как это называется, и я ему об этом так и сказал.

— И зря сказал: нам в нашем деле нужны союзники, а врагов мы и так наживем, — спокойно увещевал Кузнецов.

— Ну, Алексей, избави бог нас от таких союзников, а от врагов своих мы и сами избавимся, — проворчал Вознесенский.

— И все-таки, Николай, — снова заговорил Жданов, — характер у тебя слишком горячий — умерить надо. В своем Госплане — это одно дело, а за его пределами… Врагов нам лишних не надо: Берия с Маленковым только и ждут, чтобы очернить нас в глазах Сталина и свалить. А на тебя слишком многие жалуются: и груб, и заносчив, и высокомерен…

— Так, Андрей Александрович, как же не будешь грубым, если дурак на дураке сидит и дураком погоняет! Ты ему талдычишь одно, а он смотрит на тебя, как баран на новые ворота, и в глазах ни одной мыслишки. Практически мне одному приходится отдуваться за весь Госплан. Даже простую статистическую сводку не могут составить. Насовали ко мне папенькиных сынков и дочек, у них на уме одни развлечения да тряпки, а мне с ними работать приходится — тут завоешь, не то что закричишь. И выгнать нельзя — вот что меня особенно бесит.

— Все равно — надо держаться. Мы такое дело начинаем, сорваться можно на мелочах. Ты думаешь, зря они так взъелись на нас из-за журналов «Звезда» и «Ленинград»? Нет, не зря. Сталин сейчас больше занят внешней политикой, ему всякая склока в партийных верхах — нож по сердцу: чуть что, на Западе орут, что у нас все разваливается, что мы не способны накормить свой народ, дать ему свободу и прочая чепуха. И требуют, чтобы мы разрешили нашим евреям эмигрировать в любую западную страну. А наши жиды только того и ждут, изнутри ковыряют, любой прыщик готовы превратить в раковую опухоль. Вот и пришлось на пленуме выкручиваться, бить себя в грудь. Выкрутились. Но второй раз может и не удастся. По ниточке ходим…

— Да я понимаю. Но и меня понять надо, — с досадой отмахнулся Вознесенский.

— Мы-то тебя понимаем, но и ты должен проникнуться ситуацией и попридержать свой характер, — заключил Жданов. Затем спросил у Кузнецова: — Алексей, про Жукова ходят всякие сплетни: что там правда, а что ложь? Что твои подопечные тебе докладывают?

Они сидели в беседке, окруженной со всех сторон кустами сирени и жасмина, и всякий раз замолкали, когда к беседке подходила с новым блюдом одна из двух молодых женщин, обе в юбквх, едва прикрывающих колени.

Кузнецов, ставший секретарем Цэка и получивший право курировать министерства внутренних дел и государственной безопасности, уверял, что на даче «прослушки» нет, но и он не был до конца уверен, что ее нет в действительности: в МГБ столько отделов, занимающихся тайными делами, что со стороны трудно понять, кто за что отвечает. Зато в беседке жучков точно не должно быть.

Женщина поставила на стол очередное блюдо, собрала грязные тарелки, ушла.

— Жуков — он и в Одессе Жуков, — заговорил Кузнецов, весело улыбаясь. — Ему простор нужен, ему армии мало, он в Германии вошел во вкус ворочать политикой, ему это понравилось, он и в Одессе всюду сует свой нос. Войска его боготворят, генералы, которые привыкли жить по законам военного времени, когда многое им прощалось, ворчат, но терпят… Вообще говоря, Жукову надо бы поосторожнее себя вести, потоньше, но, увы, не тот характер. Если же брать в целом, он все делает на пользу государства. Только далеко не все это понимают, стараются подловить его на мелочах, жалуются, клевещут.

— Его бы на Ленинградский округ перевести, мы бы обрели в нем надежную опору, — заметил Жданов.

— Сталин не пойдет на это, — возразил Кузнецов. — Но на будущее нам надо иметь Жукова в своей команде.

Никто на это ничего не сказал: все понимали, что речь идет о том будущем, когда не будет Сталина.

И над столом повисла раздумчивая тишина. Они умели думать, не мешая друг другу.

Заседание Одесского обкома партии подходило к концу. Остался один вопрос: о работе милиции по укреплению правопорядка и усилению борьбы с преступностью.

Начальник областного управления внутренних дел генерал Каменец, располневший на сидячей службе, монотонно бубнил о том, сколько преступлений раскрыто за отчетный период, что в городе и области обстановка с правонарушениями по сравнению с прошлым годом улучшилась на пятнадцать процентов, раскрываемость преступлений повысилась на четырнадцать процентов, что партийная организация управления…

— Кой черт ты нам голову морочишь своими процентами? — раздался в сонной тишине возмущенный голос маршала Жукова. — На днях в центре города, в трех шагах от твоего управления бандиты застрелили двоих моих офицеров, которые возвращались со службы. На улицу вечером выйти порядочным людям нельзя! — уже гремел голос маршала. — Твои милиционеры с наступлением темноты из своих отделений носа не высовывают. Кто в ночной Одессе хозяин? Венька Шмуль? Костя Одноглазый? Черная кошка? Кто угодно, только не советская власть и ее доблестные органы. А ты нам свои проценты. Бандиты объявили нам войну. Они объявили войну не только населению города и области, но и армии, прошедшей с боями всю Европу. А на войне как на войне — не до сантиментов. Я не позволю уничтожать моих боевых товарищей. Если ты не умеешь бороться с бандитизмом, иди в грузчики: похудеешь по крайней мере. Я сам займусь бандитами. За неделю ни одного бандита в Одессе не останется.

— Товарищ Жуков! Георгий Константинович! — послышался умоляющий голос секретаря обкома Кириченко. — Афанасий Григорьевич знающий свое дело чекист, у него огромный опыт работы в органах. Не все делается так быстро, как нам бы хотелось…

— Это самоутешение, товарищ Кириченко, — отрезал Жуков. — В данных обстоятельствах его опыта мало. Товарищ Каменец явно почил на лаврах своего опыта, потерял нюх и растерял решительность. Здесь нужен другой человек. Такое мое мнение.

Раздалось еще несколько голосов в поддержку Жукова, что, мол, житья от бандитов не стало, что Одесса славится не своими тружениками, а именно бандитами и неспособностью власти с ними справиться.

В результате было вынесено постановление, обязывающее начальника областного управления внутренних дел всемерно усилить борьбу с бандитизмом и другими проявлениями преступности, привлечь для решения этой проблемы городское население и партийные организации промышленных предприятий и одесского порта.

— Черта с два из этого всемерного усиления что-нибудь получится, — произнес Жуков с презрением, покидая здание обкома.

В жаркой и сонной одури висело над Ташкентом знойное июльское небо. Ни ветерка, ни облачка. Все попряталось в тень, все замерло, лишь тихо журчит в арыке вода, еще больше нагоняя дрему, да жужжат мухи и лезут в глаза, нос и уши.

Алексей Петрович Задонов с кряхтеньем поднялся из-за стола, сколоченного из досок, ножки которого врыты в землю. Над столом устроен навес, густо оплетенный виноградной лозой. Солнце сюда не проникает, но в самой беседке воздух густо настоян на запахах виноградных листьев, каких-то диковинных цветов, от которых голова становится тяжелой.

В доме хлопнула дверь, послышались шлепающие шаги Маши. Вот она заглянула в беседку, произнесла с укоризной:

— Алеша, уже жарко, иди в дом.

— Иду, ангел мой, иду. Я уж собрался, да сил нету. Эта жара меня в конце концов доконает. А главное — голова, что твой пивной котел — ни бум-бум!

— Пойдем, пойдем, — терпеливо говорит Маша, которая слышит эти жалобы от своего мужа каждый день.

Алексей Петрович поддергивает пижамные штаны, забирает машинку, Маша берет бумаги, и они идут в дом.

Дом сложен из самана, имеет маленькие окна, выходящие в сад, в нем земляной пол, на котором можно наступить на скорпиона или еще на какую-нибудь дрянь, донимают блохи, зато он дает прохладу и напоминает о бренности всего земного.

Второе лето Алексей Петрович снимает этот дом на окраине Ташкента, потому что в каменном доме, где у них с Машей неплохая по здешним меркам квартира, в такую жару жить совершенно невозможно.

В Ташкенте Алексей Петрович как-то неожиданно для себя избавился от привычки работать по ночам. Вернее сказать, он не соблюдал эту привычку во время войны, колеся по фронтам, но окончательно избавился от нее только здесь. И напрасно. Днем, особенно летом, работалось тяжело. Немного легче было зимой, но слякоть, туманы действовали угнетающе. Ко всему прочему стало донимать повышенное давление, иногда пошаливало сердце. «Укатали сивку крутые горки», — привычно вздыхал Алексей Петрович.

Перед обедом приехал посыльный из горкома партии, привез конверт, в котором оказалось приглашение на «Совещание республиканского партийно-хозяйственного актива по подготовке проведения в кратчайшие сроки и без потерь уборки сельхозпродукции и хлопчатника». Алексею Петровичу как корреспонденту «Правды» по Средней Азии надо на этом совещании присутствовать обязательно, а потом дать отчет о нем в Москву. Обычно на подобные корреспонденции в газете отводится не более десяти строк, но иногда могут потребовать и статью на целый подвал: у них там свои причуды.

Жара, к которой Алексей Петрович никак не может привыкнуть, неопределенность своего положения, оторванность от мира литературы и вообще от мира, где что-то делается, что-то совершается — и все без него, Задонова, — откуда-то взявшиеся болячки и болезни — все это заставляет его думать, что жизнь кончена, что в качестве писателя он уже не сможет создать ничего стоящего, потому что, если не создал раньше, надеяться, что это придет в неопределенном будущем, глупо и бесполезно. Утишает лишь то, что у него есть пять книг, две Сталинские премии, свою «Войну и мир» или «Тихий Дон» ему уже не написать, и не потому, что он настолько бесталанен, а потому, что потерял ориентир, что можно писать, а что нельзя, и не получится ли так, что возьмет и напишет, и угодит для начала либо в космополиты, либо в националисты, а затем уже в психушку или на Колыму.

В сакле, как зовет Алексей Петрович саманное сооружение, прохладнее, но это не приносит ему облегчения и не придает того живительного настроя, какой он помнит по прошлым временам. Однако по устоявшейся привычке он садится за пишущую машинку и долго пытается понять, что же такого с утра настучал в беседке на желтоватой бумаге. Понимание не приходит, а приходит раздражение бог знает на кого. Он выдергивает из машинки листок, комкает его и бросает в корзину.

Маша молча ставит перед ним пиалу с крепким зеленым чаем и тарелку с рахат-лукумом, совершенно не сладким и пресным, некоторое время стоит, сложив руки на животе, в ожидании распоряжений и, не дождавшись, уходит заниматься своими делами.

Алексей Петрович слышит за своей спиной горестный вздох жены — лишнее напоминание ему о своем и ее, Маши, дурацком положении, и, чтобы не сорваться, лезет в карман за трубкой. Курить ему нельзя — он это понимает и без врачей, но без трубки не может, зависимость от курения тоже злит и делает жизнь бессмысленной и тусклой. А главное — он не чувствует героев своего романа, который пишет уже второй год. Он не чувствует их характеров, он не может объяснить их поступки, более того, он боится позволить им совершать какие бы то ни было поступки, и они влачат у него жалкое существование, лениво рассуждая о всякой чепухе, потому что рассуждать о чем-то серьезном, о чем рассуждали когда-то на фронте, теперь, то есть после войны, чревато непредсказуемыми последствиями. Уж если его полудокументальную книгу о войне, написанную на одном дыхании и божественном вдохновении, так раздраконили в газетах и журналах, обвинив во всех смертных грехах, а более всего в русском национализме, то от романа о войне же не оставят и камня на камне.

И Алексей Петрович, прикрыв глаза, видит этих критиканов, засевших в Москве, их самодовольные и надменные лица, слышит их каркающие голоса — и проникается ненавистью. До удушья.

«Так недалеко и до инфаркта», — уныло отмечает он участившееся сердцебиение. Отложив трубку, он пьет чай с рахат-лукумом и старается ни о чем не думать. А если думать, так о чем-нибудь таком, что могло бы настроить на рабочий лад. Вот Чернышевский, например… Его тоже ссылали, над ним издевались, а он все-таки нашел в себе силы… Или Герцен… Или тот же Шолохов: до сих пор нет-нет, да кто-нибудь вновь заводит старую бодягу о том, не украл ли Шолохов свой «Тихий Дон» у кого-то, сам ли он вообще пишет то, что пишет? Опять же: Шолохов живет в своей Вёшенской и в ус не дует, а тут вот оторвали тебя от первопрестольной, где ты был своим человеком в своей среде, членом правления Союза писателей и всяких-разных коллегий, — и ты раскис.

И еще что-то приходило на ум Алексею Петровичу, такое же ничтожное и пустое, как выеденная тыква. Так из тыквы можно сделать хотя бы кувшин, а из его мыслей… Потом потянуло в спасительный сон, но вздремнуть так и не дали: на улице с визгом тормозов остановилась машина, хлопнула дверца и кто-то крикнул с бесшабашной веселостью:

— Хозяюшка, не здесь ли проживает знаменитый писатель Алексей Петрович Задонов?

— Здесь, но он занят, — ответила Маша и тут же спросила: — А вы, извините, кто будете и по какому делу?

Человек хохотнул с уверенной снисходительностью к собеседнику, который почему-то не знает того, что знают все, и ответил с той же бесшабашной веселостью:

— Я писатель Капутанников! Мы с Алексеем Петровичем старые друзья! Разве он вам не рассказывал обо мне? В его книге о войне моей скромной персоне посвящена целая глава. Правда, там я выступаю под другой фамилией…

— Проходите во двор, — послышался неуверенный голос Маши, скрипнула и хлопнула калитка, зазвучали решительные шаги. — Подождите здесь, я сейчас узнаю, — прервала решительный топот Маша, и Алексей Петрович почувствовал вдруг необычную для себя радость по поводу того, что в его доме объявился свежий человек. Пусть даже и бывший Капустанников.

Он встал, посмотрел на себя в зеркало: на него самого глянул из зеркала потускневшими глазами располневший и обрюзгший тип с двухдневной щетиной и непомерно отросшими волосами. Почему-то стало неловко. Он помнил, с каким обожанием смотрел на него Капутанников, как ловил каждое его, Задонова, слово. И вдруг перед ним очутится… «Ах ты, черт меня дери! — подумал Алексей Петрович о припухшей роже в пятнистом от сырости или еще от чего зеркале. — Хорош, ничего не скажешь, хорош гусь. Но другого нет, придется представлять этого», — и он, накинув на плечи бухарский халат, шагнул навстречу Маше.

— Там… — начала Маша.

— Я слышал, — перебил жену Алексей Петрович и, неожиданно поцеловав ее в щеку, шагнул за порог сакли.

— Алексей Петро-о-ови-ииич! — вскрикнул Капутанников, раскидывая по сторонам длинные руки, точно ими он и растягивал, будто гармошку, отчество Задонова, однако не решаясь первым сделать шаг навстречу. — Еле вас нашел! Боже мой, как давно мы с вами не виделись! И совсем не ожидал застать вас в этой дыре!

Алексей Петрович шагнул вперед и тоже развел в стороны руки. Капутанников, точно получив разрешение, кинулся к нему и заключил Алексея Петровича в свои объятия.

Они стояли посреди двора, похлопывая друг друга по плечам, отстранялись и вновь сближались, и даже трижды облобызались. Алексей Петрович после последней встречи с Капутанниковым под Москвой осенью сорок первого, ни разу не вспоминал о нем, а вспомнил лишь тогда, когда стал писать книгу, заглядывая в свой дневник. Теперь же ему показалось, что он всегда его помнил и всегда испытывал к нему симпатию и некую в нем потребность.

— У этой дыры есть свои преимущества, — произнес он затверженную как урок фразу, когда объятия и восклицания были исчерпаны. — Здесь никто не мешает думать и работать.

— Вы правы, вы как всегда правы, дорогой Алексей Петрович. Я, между прочим, всегда вспоминал о вас, учился на ваших репортажах и очерках, учился, как правильно писать о войне. Особенно ваш рассказ о слепом танкисте! Читаешь — так и кажется, что сам, ослепший, сидишь в танке, а кругом враги — и жуть берет, и хочется понять, смог бы ты сам, если бы действительно оказался на месте того майора… И тут вот командировка в Монголию, съездил, посмотрел, попил кумысу и молочной водки, возвращаюсь назад, остановка в Ташкенте, а мне один знакомый говорит, что вы здесь… Ну, я плюнул на все и решил: не уеду, не повидав вас.

— Очень хорошо и очень правильно сделали, э-эээ… — говорил Алексей Петрович, разглядывая гостя и пытаясь вспомнить, как же зовут этого Капутанникова, который в его книге значится под фамилией Свекольников, да, к тому же, без имени-отчества. Но не вспоминалось никак, да и сам интерес к своему гостю как-то слишком быстро пошел на убыль.

Но Капутанников, заметив его затруднение, сам напомнил:

— Степан Георгиевич. — И тут же заспешил, как он это делал всегда, точно боясь, что его перебьют: — Я сейчас в «Сельской жизни» работаю, спецкором, все время в разъездах. Привык, нравится, хотя во время войны мечтал, что как только война закончится, так из Москвы ни ногой.

Был Капутанников все так же длинен и нескладен, белый полотняный костюм висел на нем, как на вешалке; он оплешивел, во рту светились золотые коронки, на щеке возле уха краснел небольшой шрам, какие бывают от осколка мины или снаряда. Зато из глаз и позы исчезли искательность и робость, появились нахрапистость и даже нагловатость, но, видимо, только по отношению к тем, кого он считал ниже себя по всем статьям.

После двух бокалов местного белого вина, после плова по-узбекски, пошли воспоминания, кто где бывал и когда, что видел, с кем встречался. Капутанников захмелел неожиданно быстро, язык у него развязался, и с языка его стали соскакивать слова, рассчитанные исключительно на прошлые представления друг о друге.

— А я и сам, дорогой мой Алексей Петрович, — захлебывался словами Капутанников, — едва не загремел под фанфары. А все оттого, что слишком стал доверчив к людям, что возомнил, будто война всех побратала, сделала чище и даже, я бы сказал, возвышеннее. Ведь какая война была, какие жертвы принес народ на, так сказать, алтарь победы, какие муки претерпел, что оставшимся в живых остается только благодарить судьбу и работать за десятерых — за тех, кто не вернулся. И я пахал, как вол. И что же? Я был наивен, как жираф, которого окружили гиены: ему, жирафу, со своей высоты гиены кажутся такими маленькими, такими ничтожными, что даже жалко их, гиен то есть. Я думал, что умудрился всечеловеческим опытом добра и зла, выбрал добро, и все последовали моему примеру, а они — черта с два!

— Да кто эти они-то? — не выдержал Алексей Петрович, снова заинтересовываясь своим гостем.

— Как кто? Будто вы и не знаете, кто… — изумленно уставился на Алексея Петровича Капутанников. — Все знают, кто, да молчат, посапывают в тряпочку. Кто-кто… Те, кто не нюхал пороху, кто всю войну просидел в тылу на брони, кто заранее поделил послевоенный мир на своих и чужих. Вы думаете, Сталин так себе раздраконил некоторых наших корифеев? Не-ееет, Алексей Петрович, не так себе. Те же Зощенко, Ахматова, Пастернак и другие — кто они? Русские писатели и поэты? Черта с два! Они и в России-то остались только потому, что были уверены, что большевики долго не продержатся. А тут еще нэп — самое то, что им надо. Тому же Мандельштаму, например. Тоже мне русский поэт — сын папы-миллионера! Ему интересы рабочего класса до лампочки! Или Ахматова — то ли княжна, то ли графиня, у нее все охи да ахи. А Зощенко? Так этот вообще черт знает кто! У него все русские — дураки, мещане, обалдуи. А тоже мне — мы русские писатели, поэты… Терпеть ненавижу. Знаете, как они мою повесть о войне раздраконили? Не читали в «Новом мире»? А саму повесть? В «Октябре» печаталась… Книга уже в набор была сдана — рассыпали… с-сволочи.

И Капутанников, уронив голову на руки, замер в горестной позе человека, для которого не осталось на земле никакой справедливости.

Алексею Петровичу показалось, что Капутанников плачет, и он решил утешить коллегу:

— Не убивайтесь, Степан Георгиевич. Ни войны, ни отсутствие таковых, ни победы, ни поражения не меняют сущность человеческой породы. Меняются время, представление об окружающем человека мире, меняется техника, производство, но отношения между людьми практически не претерпевают никаких изменений. И даже вера в бога или неверие в него — тоже ничего не значат, если не считать некоторых наслоений обязательных ритуалов в общении друг с другом. И если вы это себе усвоите, то никакие неожиданные изменения в человеческих отношениях не покажутся вам неожиданными, — говорил Алексей Петрович, все более вдохновляясь и веря тому, что и сам следует тем законам, которые излагал. — Надо стоически выдерживать свою линию и верить только своему предназначению. Тогда и окружающий мир не будет казаться вам таким отвратительным, — закончил он с пафосом и ободряюще похлопал Капутанникова по руке.

Тот встрепенулся, наморщил широкий, но низкий лоб.

— А как же советская власть? Как же коммунистическая идея? — воскликнул Капутанников, откидываясь на спинку плетеного кресла и с удивлением глядя на Алексея Петровича.

Алексей Петрович чертыхнулся про себя, вспомнив того еще Капустанникова, который на курсах «Выстрел» разоблачал заговорщиков, и пошел на попятную:

— Советская власть и коммунистические идеи еще не до конца укрепились в сознании многих советских людей. Надо, дорогой мой Степан Георгиевич, чтобы ушли по крайней мере два-три поколения, чтобы новые поколения были абсолютно свободны от пережитков проклятого прошлого, только тогда моральный облик человека изменится к лучшему в самых существенных своих позициях.

— Э-э, дорогой Алексей Петрович! Какие там существенные позиции! Откуда дети старых революционеров набираются всякой дряни, если родители у них такие идейные и моральные, а сынки такие… такие… можно сказать, выродки? Я насмотрелся — это ж просто черт знает что! Они уже живут при коммунизме! У них разве что птичьего молока нету! А все гребут и гребут под себя, в то время как народ гнет на них спину, лишнего куска хлеба не имеет, — с горечью произнес Капутанников и принялся разливать по бокалам вино.

И Алексей Петрович понял, что тот его не разыгрывает, что у него наболело, что он действительно насмотрелся всякого дерьма, а он, Задонов, стал тем человеком, на кого Капутанников решил выплеснуть долго копившееся в нем недоумение и озлобленность. Да чем же помочь ему, если и сам себе помочь ничем не можешь?

— Давайте, Степан Георгиевич, выпьем за то, чтобы в нашей душе, несмотря ни на что, сохранялась вера в лучшее будущее для нас самих, наших близких, для нашей России… То есть для Советского Союза.

Они чокнулись бокалами и выпили.

Подошла Маша, осторожно напомнила, что ему, Алексею Петровичу, надо на совещание, он посмотрел на нее, беспечно махнул рукой:

— Обойдутся. Там и без меня хватает звонарей. Скажу, что приболел. И, вновь повернувшись к Капутанникову: — А что в Москве по части космополитов и патриотов? В газетах я читал, да только, сами знаете: газеты — одно, действительность — несколько другое.

— Вот-вот! — обрадовался Капутанников. — Я и говорю, что Сталин терпел-терпел да и взялся за этих космополитов. А то у них на уме только Запад да Америка. Там, мол, и то, и это, и пятое-десятое, а у нас ни хрена. А то, что мы столько лет воевали, столько людей положили, столько городов и деревень фашисты у нас стерли с лица земли, а в той Америке ни одна бомба не упала, об этом помалкивают. По их словам, русский народ и ленив, и бездарен, и ничего хорошего сделать не способен. И это о народе, который создал гигантскую империю от Германии до Аляски! А сами… Сами-то они что сделали? То-то и оно.

— Да кто же они-то? — снова воскликнул Алексей Петрович, желая, чтобы Капутанников назвал наконец этих «они» их истинными именами.

Капутанников уставился на Алексея Петровича мутным взглядом, затем погрозил ему пальцем:

— Э-э, Алексей Петрович! Меня на мякине не проведешь. Если даже сам Сталин не назвал их имен, а только все космополиты да космополиты, то мне их тем более называть не положено. Вы думаете, среди них одни эти самые? Не-ет. Там и русских полно, там как раз даже больше тех, кто имеет, так сказать, власть и способы влиять на умонастроение масс. Вот это и есть самое страшное. — И, навалившись грудью на стол и понизив голос почти до шепота: — В Большом театре, как выяснилось, на руководящих постах ни одного русского. А ведь это самый русский театр, центр русской культуры. Сегодня он только по названию русский. А кто руководит журналами и газетами? Только по видимости руководят русские, а вокруг них эти самые космополиты и вьются, они всю политику и делают. А в годы войны… Мне один знакомый товарищ, из органов, рассказал, что в высшие учебные заведения шли практически одни… эти самые, русских там единицы были: все на фронт подались и мало кто вернулся. А вы говорите… Сейчас в Москве только и разговоров, что о создании государства Израиль и Еврейской республики в Крыму. Михоэлс гоголем ходит, а вокруг него мошкара всякая вьется. Вот они-то и есть эти самые космополиты. Вся надежда на Сталина, что он их всех, как когда-то Мандельштама и Бабеля, прихлопнет и духа их не оставит на нашей земле. Но никаких Крымов им не давать. Израиль? Пусть будет Израиль. Но пусть они все туда и катятся.

Алексей Петрович смущенно покхекал и отвел глаза в сторону. Ему стало скучно, и он удивился, что еще несколько минут назад так радовался своему неожиданному гостю, а теперь хочет только одного: чтобы тот поскорее убрался со двора. И дело не в том, что Капутанников не сказал ничего нового, а в том, что все эти слова ничего не значат, как не значили они в конце двадцатых и начале тридцатых, когда поносили Пушкина и всю русскую литературу, культуру вообще, когда крушили семью, громили церкви и с пеной у рта кричали о мировой революции, в которой должен сгореть русский народ. Но потом что-то изменилось, но не в народной толще, а наверху, и Пушкина подняли на такую высоту, на которой он еще никогда не стоял, и погромы всего русского утихли, хотя и не прекратились совсем, зато начался погром погромщиков, но опять же сверху, а не снизу, то есть не по воле народа, а по необходимости. Не исключено, что эту необходимость почувствовал сам Сталин, тоже приложивший руку к погрому «русского великодержавного шовинизма», но сегодня другое время, и что решит Сталин, никому не известно, потому что одновременно бороться с космополитами и «русскими шовинистами» можно только руками тех же космополитов: космополиты останутся, а шовинисты исчезнут.

Однако вслух Алексей Петрович ничего такого не сказал. Он вполуха слушал Капутанникова, снова вцепившегося в космополитов и Зощенко, и думал, что надо это как-то поскорее прикончить. Зря он обрубил себе возможность поехать на совещание: там он скорее бы отделался от своего гостя, а теперь вот сиди и слушай это нытье и делай вид, что тебе это интересно. «Вот вы сделали революцию, — думал Алексей Петрович, имея в виду Капутанникова же, хотя тот в те годы ходил под стол пешком, — … сделали, а теперь скулите: и то вам не так, и это не эдак. Раньше надо было думать, дорогие товарищи…», но закончить эту мысль не успел: Капутанников вдруг заторопился, стал прощаться — то ли почувствовал изменение к себе отношения хозяина, то ли и ему самому все это порядком надоело.

«Какие-то мы действительно… — думал Алексей Петрович, и уже не впервой, проводив гостя до калитки и возвращаясь в свой „кабинет“. — Вот так же и с покойным Алексеем Толстым у меня было, и с другими тоже… Какой там шовинизм! Чепуха! Нам это приписывают, причем от имени русского народа, а мы верим. А приписывают потому, чтобы отвлечь внимание от еврейского, грузинского, украинского и прочих национализмов. Имел бы место шовинизм, всех нацменов, как индейцев в Америке, перебили бы. А мы с ними носимся, ублажаем: не жмет ли вам тут, не трет ли вам там? — они и рады стараться. И сожрут нас в конце концов с потрохами, если не опомнимся…»

Олесич поднял голову и долго, часто-часто моргая голыми веками, смотрел на следователя, а следователь с усмешкой, которая не сулила Олесичу ничего хорошего, рассматривал его самого.

В небольшой комнате с единственным окном, забранным толстой решеткой, сгустилась настороженная тишина. Олесич чувствовал, как эта тишина сдавливает его со всех сторон, и из тела его выливается и утекает куда-то вся его вроде бы налаженная с некоторых пор жизнь. Под усмешливым взглядом следователя он снова почувствовал себя маленьким оборвышем, которого может стукнуть любой и каждый только за то, что попался на глаза.

Из Олесича вытекала его жизнь, а вместе с ней и желание бороться за нее, оставалась только тоска — и ничего больше. Всегда завистливый, сейчас он даже не завидовал следователю, совсем еще молодому человеку с умными и холодными глазами на худощавом и весьма приятном лице… и другому следователю, который сидел сбоку, и тоже молодому, но чернявому и рано начавшему полнеть. Он не завидовал тому, что они могут сделать с ним, с Олесичем, все что угодно, а он с ними — ничего. Их молодые и минуту назад приятные лица сразу как-то изменились — огрубели и превратились в маски, под которые страшно заглядывать.

Олесич понимал, что чем дольше он молчит и не отвечает на заданный худощавым следователем вопрос, тем хуже для него, но язык Олесича одеревенел, сделался сухим, неповоротливым, и он ничего не мог с ним поделать, а тело закоченело и покрылось липким потом. В голове Олесича билась только одна настойчивая и все поглощающая мысль: вот он выращивал-выращивал кабанчика, а есть его не придется, — и от этого тоска усиливалась.

А ведь разговор до этого шел обыкновенно, без скачков и резких поворотов, и ничто не сулило ни малейшей опасности. Казалось: еще пара вопросов — и его отпустят. И вдруг этот вопрос, которого Олесич никак не ожидал, потому что весь предыдущий разговор велся совсем в другую сторону: о том, как он живет, нравится или нет ему работа, какие у него отношения с начальством, что говорят рабочие о нынешнем положении в стране и у себя на заводе. О семье спросили и о том, где воевал, где закончил войну, в каком звании, какие имеет награды… — и все в этом роде. Уже один из следователей, который чернявый, начал позевывать и говорить другому, что, мол, ладно, и так все ясно, давай закругляться, — и настороженность Олесича пропала… не то чтобы совсем, но даже он сам готов был зевнуть вместе с чернявым.

И вдруг:

— А скажите, Федор Аверьянович, — тоже почти что зевая, спросил тот, что с холодными глазами и приятным, располагающим к себе лицом, — …а-а скажите, пож-жалуйста, Федор Аверьянович, — еще раз повторил следователь, словно затем, чтобы быть до конца вежливым, — кто дал вам задание убить старшего лейтенанта Кривоносова?

В наступившей тишине две пары глаз впились в Олесича, выворачивая его наизнанку.

— К-как-кого К-кривоносова? — наконец выдавил из себя Олесич, и вместе со звуком своего голоса в него вернулось желание жить, бороться за жизнь, потому что состояние постоянной борьбы с видимыми и невидимыми врагами, понятными и не поддающимися осмыслению обстоятельствами с самого детства были сущностью его характера, поведения, сущностью самой жизни.

Остренькое, но весьма упитанное по нынешним голодным временам лицо Олесича, минуту назад будто оплывшее вниз и обнажившее череп и все кости и косточки, вновь подобралось, обтянулось кожей сероватого цвета; на правой части лица, особенно на щеке и виске, ярче проявились черные оспины, оставленные там брызнувшим в лицо порохом из поврежденного немецкого фаустпатрона, когда Олесич пытался в подвале полуразрушенного дома на одной из берлинских улиц разбить этим фаустом дверь, за которой, как оказалось, хранились части каких-то станков, а им сказали, что там спирт, или шнапс, или вино. Наверное, это была не та дверь, и он, надо признать, дешево отделался, потому что мог остаться без глаз или вообще отправиться на тот свет: немцы часто специально дырявили пусковые трубки своих фаустов, и когда ее прижмешь к боку или щеке, чтобы выстрелить, из дырки вырывается струя пламени и прожигает тебя насквозь. Он дешево отделался, но следы остались на всю жизнь.

— А-я-яй, Федор Аверьянович, Федор Аверьянович! — пропел чернявый и сокрушенно покачал круглой головой. — Кто же вам поверит, что вы забыли уполномоченного контрразведки «Смерш» в вашем батальоне старшего лейтенанта Кривоносова! А он, бедолага, так вас ценил, так ценил, считая честнейшим и полезнейшим для нашего общего дела человеком… Вот в этой бумаге его собственной рукой написано: «Рядовой Олесич Ф.А. сознательно относится к принятым на себя обязательствам, проявляет полную и постоянную готовность к сотрудничеству на благо социалистического отечества». Вот, извольте взглянуть, — показал чернявый исписанный листок бумаги, — так тут и написано: «постоянную готовность к сотрудничеству». Старший лейтенант Кривоносов даже к награде вас хотел представить, а вы его взяли и убили. Ясно, что по собственной инициативе вы на такой шаг решиться не могли. Следовательно, вас кто-то на это подтолкнул. Кому-то очень мешал старший лейтенант Кривоносов. Кому?.. Кое-что мы уже выяснили, — со значением заметил следователь. — Видите, Федор Аверьянович, мы от вас ничего не скрываем. Но некоторые детали… для полноты, так сказать, картины… Или вы предпочитаете играть в молчанку?

Тон у чернявого был сочувственный, даже дружеский. Олесич, отлично понимая, что это всего-навсего игра кошки с мышкой, страстно хотел поверить этому тону, принять его за чистую монету. Но настороженность и неверие, вбитые в него всей его жизнью, пересилили.

— Я не играю, — возразил он. — Я просто забыл. Это так давно было, и я столько всяких батальонов прошел… Опять же, война, знаете ли, ранения, контузии… И… и я не знаю, что вы имеете в виду.

— А мы вам сейчас напомним. Четырнадцатого января сорок пятого года где-то между двумя и тремя ночи старший лейтенант Кривоносов, его связной Пилипенко и вы были направлены для проверки… Вспомнили?

— А-а, вы про это! Да-да, вспомнил! Ну-у… Ну, мы и пошли… это самое, как было приказано… на проверку то есть пропускного режима.

— Оч-чень хорошо. А что было до этого? С кем встречались? И поподробнее, поподробнее, Федор Аверьянович.

— До этого? До этого… Ну-у, значи-ит… я вышел до ветру, — наморщил лоб Олесич и уставился в потолок. Лицо его приняло глуповатое выражение, казалось, что он вот-вот запустит в нос палец. — Значит, вышел до ветру, а тут как раз старший лейтенант Кривоносов с Пилипенкой. Идут по ходу сообщения. Я, значит, из землянки, а они наоборот. А тут еще лейтенант Красников, ротный наш, покурить вышли… Ну-у, во-от… Они об чем-то начали говорить… Я-то до ветру пошел, под кустики, так что и не слышал… Тут, опять же, маленько погодя, на тебе — командир дивизии. Проверял, значит, расположение перед боем. Или что. Мы как раз в наступление должны были идти… за огненным валом… такая, значит, хитрость была придумана, вот и…

— Фамилия командира дивизии? — быстро спросил худощавый, перебивая Олесича.

Олесич наморщил лоб еще больше и принялся рукой тереть острый щетинистый подбородок, мять его и выкручивать, так что в комнате будто мышь завозилась среди заплесневелых сухарей и бумаги.

— Н-н-е, не помню, — вздохнул Олесич сокрушенно. — Я его и видел-то всего раза два. Один раз это…

— Может, полковник Матов? — подсказал худощавый следователь Олесичу.

— Точно! — обрадовался тот. — Точно Матов! Фамилия у него такая еще… такая, знаете…

— Ну, ясно. Так что этот Матов?

Глаза Олесича снова начали шарить по потолку. Он втянул голову в плечи, так что под острым подбородком обозначился другой, пошире и попрыщеватей.

— Не помните?

— Нет, не помню, — замотал головой Олесич.

— Значит, вы стояли у кустов, остальные в окопе, потом все ушли, а вы остались с полковником Матовым?

— Нет-нет! — почувствовав подвох в словах следователя и боясь сказать правду, энергично возразил Олесич и даже глянул на худощавого, пытаясь понять его отношение к сказанному. — Кривоносов с Пилипенкой ушли и я вместе с ними. А полковник с ротным остались.

— А вы-то тут при чем?

— Так мне приказали.

— Кто?

— Так ротный же! Кто ж еще!

— А что этот ваш ротный?

— Красников-то? Так он это самое… погиб. Батальон пошел в атаку и все там погибли.

— Все?

— Все, — вздохнул Олесич. — Они на засаду нарвались… Целая немецкая дивизия. С танками.

— Вы там сами были, где они погибли? Сами видели?

— Был, — соврал Олесич, который не раз потом слышал о гибели батальона штурмовиков, слышал от тех, кто остался в живых, а более всего от тех, кто не ходил в ту последнюю атаку по болезни или другим каким причинам. Как сам Олесич, например.

Самого же Олесича после того, как он в какой-то землянке подробно описал стычку с диверсантами, некоторое время держали при штабе дивизии, уточняя то одно, то другое, а потом определили в один из пехотных полков, и войну он закончил старшим сержантом, помощником командира взвода. Наградами его, правда, обходили, но он был уверен, что так оно и должно быть, а главная его награда, что остался в живых, в то время как другие лежат под деревянными пирамидками, на которых и фамилий-то никаких нет, а то и просто в бурьяне.

Да, Олесич стрелял в Кривоносова и знал, что стреляет именно в него, а не в диверсанта, но всё там, на дороге, произошло так быстро, что ему некогда было думать, стоит стрелять или нет и чем это может для него обернуться. Нажал он на спусковой крючок автомата совершенно бездумно, механически, нажал инстинктивно, потому что если бы о его доносе знал один лишь Кривоносов, то нажимать стоило, а когда об этом узнали другие, то это дело уже совсем другое, от смерти одного Кривоносова не зависящее: о доносе Олесича так и так прознают в батальоне. А там стукачей не жаловали. Однако с той самой минуты, как Кривоносов велел ему подойти к полковнику Матову и доложить о будто бы имеющем место заговоре бывших офицеров, в Олесиче угнездился страх, этот-то страх и нажал на спусковой крючок автомата. Он убил бы и Пилипенку, если бы того не зарезал диверсант. Убивать, убивать — убить всех! — вот что владело им в ту минуту. И только потом на старый страх наслоился новый — оттого что убил и об этом тоже могут прознать, хотя убийство становилось бессмысленным.

Потом майор Голик, начальник отдела Смерш при дивизии Матова, все допытывался, что произошло на дороге и, главное, каким образом Олесич оказался в компании старшего лейтенанта Кривоносова и Пилипенки. И про Красникова с Матовым тоже спрашивал, но из бумаги велел их вычеркнуть и переписать ее заново. И про Пивоварова с Гавриловым тоже. Получалось, что никакого разговора бывших офицеров перед выходом на позиции не было, что Олесич с особистом встретился случайно, и если бы не диверсанты, то ничего бы и не случилось. А если так почему-то нужно было майору Голику, то Олесичу это нужно было тем более, и он даже убедил себя, что так, собственно говоря, оно и произошло: сам случайно встретился, ротный случайно подвернулся, комдив случайно шел мимо. А в общем, это так давно было, что всех деталей он и не припомнит.

— Хорошо, — произнес чернявый следователь. — На этом пока остановимся. А вы, Федор Аверьянович, хорошенько подумайте и вспомните все подробности. Это очень важно. А пока можете быть свободны.

Жарко, душно, безветренно. Солнце висит над самой головой, и короткая тень бежит сбоку, похожая на клеща. Со стороны заводов, вытянутых в линию вдоль железной дороги, уходящей одним концом к Харькову и далее к Москве, а другим к Ростову, несет угарным газом и еще чем-то серным, — как из преисподней, если бы она существовала на самом деле. Мрачные развалины смотрят по сторонам пустыми глазницами окон, лохматятся ржавыми железными балками и трубами. На пыльных улицах ни прохожих, ни ребятишек.

Олесич вышел на улицу под яркое солнце, не веря, что так дешево отделался. Он боялся оглянуться, ожидая, что его могут окликнуть и вернуть, и удалялся от военкомата, куда его вызвали повесткой, медленно, с трудом переступая непослушными ногами. Только свернув за угол, несколько успокоился и развернул повестку, обыкновенную военкоматовскую повестку, увидел, что в ней значится, будто он в военкомате пробыл с девяти утра до семнадцати вечера, то есть весь рабочий день, и, следовательно, на завод идти совершенно ни к чему, хотя до конца рабочей смены еще больше трех часов, почувствовал сухость во рту и невозможную жажду и направился к пивному ларьку, что возле стадиона.

Возле ларька почти никого не было. Олесич взял две кружки, одну выпил залпом, с другой отошел в сторонку. Он стоял в тени ларька, тянул сквозь редкие зубы водянистое пойло, тупо переводил взгляд с одного предмета на другой, морщил лоб, словно пытаясь осмыслить увиденное.

Одинокая поджарая дворняга разлеглась в тени куста акации и часто поводит тощими боками. Рядом с ней, привалясь к пустому ящику, спит безногий калека, пристегнутый брезентовыми ремнями к тележке на подшипниках. На нем старая замусоленная гимнастерка-хэбэ, на груди несколько медалей, орден Красной Звезды. Инвалида почему-то зовут Костей-морячком, хотя море он, скорее всего, видел только на картинках. Он целыми днями ошивается возле пивного ларька, часто ночует здесь же. Мужики угощают его пивом, сухой таранькой или солеными баранками, иногда наливают водки. Тогда Костя-морячок поет песню про Севастополь или про то, как солдат вернулся с войны, а его жена живет с майором-интендантом и ходит вся в крепдешинах. Поет Костя-морячок с надрывом, со слезой в голосе и сам часто плачет, размазывая по грязному лицу слезы грязными руками. От него воняет, как от общественного туалета, но иногда он пропадает на несколько дней и появляется возле ларька чистым, выбритым, подстриженным под ноль, в выглаженной гимнастерке и сияющими медалями.

Костя-морячок спит, над ним роятся мухи, они ползают по его небритому грязному лицу, заползают в раскрытый рот, в черные дыры ноздрей. Костя шевелит носом, плямкает губами, но не просыпается. Он проснется, когда пойдет народ во вторую смену и кое-кто завернет к ларьку. Костя будет равнодушно смотреть, как люди торопливо глотают пиво, даже не сдувая пену. В это время угощают его редко. Да он не в претензии. Вот пойдет домой первая смена, пойдет тяжело, неторопливо, пойдет народ, измочаленный жаром вагранок и доменных печей, оглушенный грохотом пневмоклепки, с ноющими жилами рук и ног, с колом в пояснице от надсадной работы, с хрипами в легких и в горле от удушливых газов, от наждачной пыли, цемента, известки и прочей дряни, с кровавыми глазами и отупелой головой… — вот тогда-то и наступит время Кости-морячка. Он будет вертеться чертом вокруг ларька, грохоча сухими подшипниками, перемещаясь от одной группы к другой, и везде услышится его хриплый неунывающий голос.

Олесич долго глядел на спящего Костю-морячка, на ползающих по его лицу мух. Но ни лицо, ни мухи не занимали Олесича. Он покривился брезгливо и отвернулся. Цедя жидкое пиво, он видел тесную комнату, решетки на окне и следователей. Перебирая в уме их вопросы и свои ответы, Олесич пытался понять, чем грозит ему этот неожиданный вызов.

Сколько времени минуло после той стычки с диверсантами на проселочной дороге, так что Федор Аверьянович и в самом деле позабыл о ней и о старшем лейтенанте Кривоносове, и никто за эти годы — и ничто — ему об этом не напомнили. И вдруг — на тебе. Олесич вспомнил паузу, наступившую сразу же после того, как он подтвердил фамилию командира дивизии, и предположил, что именно этот самый полковник Матов интересует особистов больше всего, а не погибший лейтенант Красников и ныне здравствующий бывший старший сержант Олесич. Видать, Матов натворил что-нибудь — вот они и копают под него, выискивают старые грешки, чтоб набралось побольше. Сейчас, поговаривают, Сталин круто берется за некоторых военных, которые, почив на лаврах победы, устраивают свою жизнь за счет простого народа. Об этом даже недавно в «Правде» была большущая статья, и партийный секретарь эту статью читал на общем собрании цеха под одобрительный гул рабочих…

Ну, туда им и дорога, всем этим полковникам и генералам! А то зажрались, совесть всякую потеряли. Рассказывали тут как-то, что один генерал, даже будто бы дважды Герой Советского Союза, вывез из Германии несколько вагонов всякого добра, и Сталин, прознав об этом, тут же его из генералов разжаловал. Об этом случае рассказывали с подробностями: будто вагоны генерала задержали на границе, генерал звонит Сталину и жалуется, что вагоны не пропускают, а Сталин, выслушав его, отвечает: «Передайте от моего имени, чтобы пропустили… товарищ младший лейтенант». Вот так-то — из генералов прямо в младшие лейтенанты. Это по-сталински, правильно и справедливо. Потому что советский человек — не мародер, а если еще и член партии, так и подавно. Сам-то Олесич хапнул самую малость, потому что на своем горбу много не унесешь, да, к тому же, все время в боях, а там не до мародерства. Разве что немку какую-нибудь прищучишь в подвале, так она и сама рада, а если ей кусок хлеба дашь, так и благодарить тебя будет, и руки целовать. Тем более что, когда немцы отступали, они сами своих баб раскладывали без разбору, всех девок попортили, даже малолеток, чтоб русским не достались. Война — такое дело… Но этот Матов, видать, из других. Иначе особисты под него не копали бы. А в таком разе не грех им и помочь. Главное, чтобы тебя самого не приконтрили заодно, как какого-нибудь пособника или, наоборот, укрывателя. Эти ребята, хоть и молодые, да ранние…

Но откуда им известно, что именно он застрелил Кривоносова? Ведь в бумагах по тому делу, насколько ему, Олесичу, известно, ничего такого не было. То есть было, что Кривоносов погиб в стычке с диверсантами, а как погиб, от чьей пули — молчок… На пушку, небось, берут. Но если даже и застрелил, хотя признаваться в этом никак нельзя, то мало ли чего в бою не бывает! Промашка вышла, что ж тут поделаешь. На войне чего только не случается. Иногда своя же артиллерия по своим же так врежет, что похлеще немецкой будет, и — ничего. Или свои же самолеты бомбами накроют. А то как-то, уже в Берлине, взвод Олесича в ночном бою, когда не поймешь, где свои, где чужие, схлестнулся с другим своим же взводом, но из другого полка: тоже друг друга покрошили предостаточно, пока не разобрались. А все потому, что вокруг полно валялось немецкого оружия, так что по характеру стрельбы и не разберешь, кто в тебя садит длинными очередями, не жалея патронов.

Олесич допил пиво, еще раз глянул на Костю-морячка, вспомнил, что тому, поговаривали, нет и двадцати пяти, а вон как оскотинился, и побрел домой. Дома у Олесича еще с первомайских праздников стоит початая бутылка водки, и он решил допить ее, потому что никто не знает, удастся ли сделать это завтра.

Едва за Олесичем закрылась дверь, как чернявый следователь схватил трубку телефона и, с довольным видом поглядывая на напарника, стал вызывать Москву. После долгих препирательств с телефонистками, он назвал номер в Москве, и почти тотчас же в трубке послышалось глуховатое покашливание.

— Товарищ полковник, — заговорил чернявый. — Докладывает старший лейтенант Саблин. Снова всплыл генерал Матов. Да, по сорок пятому году. В связи с гибелью сотрудника контрразведки «Смерш» старшего лейтенанта Кривоносова… Да-да. Так точно… Бывший боец двадцать третьего штурмового батальона Олесич… Личность малоприятная, но использовать можно. Работает на чугунолитейном сменным мастером… А мы на него случайно вышли: по делу подполковника контрразведки «Смерш» Голика… Темнит этот Олесич, товарищ полковник. Дурачком прикидывается… Так точно. Мы тоже решили не форсировать. Сам дозреет… Будет исполнено! — И положил трубку.

— Ну, Петька! — воскликнул старший лейтенант Саблин, блестя выпуклыми черными глазами и потирая пухлые ладони. — Старик доволен, велел нам тянуть за этот кончик и дальше. Представляешь: мы сводим Матова с Голиком, туда же начальника штаба, все из одной дивизии — и картина полнее некуда! Я тебе говорил: за этим Олесичем что-то есть. Говорил? Вот то-то же… Ха-ха-ха!

Первая смена давно свое отработала, и Франц Дитерикс может быть свободен, то есть пойти в заводскую столовую, пока она не закрылась, поужинать там по спецталону и отправляться домой. А он вместо этого возбужденно мечется по кабинету главного технолога завода камрада Всеношного и, путая русские слова с немецкими, размахивая руками, пытается втолковать хозяину кабинета прописную, как кажется Францу Дитериксу, истину: так, как работают на этом заводе, работать нельзя.

— Это не есть технологие! — вскрикивает он. — Это есть вильдхайт![1] Мы есть отставать капиталисмус! Это есть нарушений Маркс! Это есть… — Не находя слов, он трясет в воздухе руками, трясет плешивой головой и делает круглые глаза.

— Вы напрасно так переживаете, Федор Карлович, — уже который раз устало повторяет главный технолог завода Петр Степанович Всеношный, тоже плешивый и вообще ужасно похожий на Франца Дитерикса: круглое лицо, мясистый нос и оттопыренные уши. Правда, на этом похожесть исчерпывается, и стоит Петру Степановичу встать из-за стола, как он на голову возвышается над немцем. Да и постарше его лет эдак на десять, лицо изборождено глубокими морщинами, в тусклых глазах не заметно того энтузиазма, который так и брызжет из серо-голубых глаз Дитерикса, зато там таится, похожая на плесень, обреченность до конца тянуть свой воз, обходя колдобины и ямы, сдерживаясь на крутых спусках и поворотах.

По всему видно, что разговор с Дитериксом тяготит Петра Степановича, потому что он, в свою очередь, не может втолковать немцу, что в Советском Союзе все построено на строгом государственном планировании, что строгий план есть и у завода, что план — это закон, что если они остановят производство на несколько минут — уже чепэ, а чтобы остановить на две недели — и разговора быть не может. При этом он, главный технолог, понимает, что, изменив технологию, они потом наверстают упущенное время за счет более высокой производительности и снижения брака, но принимать решение будут наверху, а для них это не самое главное. И потом: рабочие уже привыкли к существующим условиям труда, менять условия — менять расценки, переучивать людей, часть из них высвободится, возникнут проблемы, а это уже вопрос не столько технологии, сколько социальной политики…

— Рабочие привыкать! А? Рабочие привыкать! — снова вскидывает вверх руки Дитерикс. — Это не есть аргументен! Капиталисмус аух[2] есть привыкать, абер[3] социалисмус есть не привыкать, он имеет тенденц, имеет… э-э… айн нейгунг[4]… побеждать… Энгельс… э-э… санкционирт… социалисмус есть прогрез… капиталисмус нихт есть прогрез… — и дальше Дитерикс пошел чесать почти сплошь по-немецки.

Петр Степанович уныло смотрит на немца, зная, что пока тот не выговорится, его не остановить. Такие сцены в этом кабинете случаются раза два в месяц, когда Дитерикс столкнется с какой-нибудь неразрешимой, по его понятиям, технической или технологической проблемой, если чего-то не изменить в них коренным образом. У него прямо-таки мания к коренным изменениям.

Предложения немца были бы верными во всех отношениях, если, скажем, иметь в виду заводы Круппа или Тиссена. Но он ни черта не смыслит в советской действительности и уже порядком надоел со своими «айне нойетехнологие»… Фу, чтоб ему черт, этому фрицу: понаслушаешься его и сам начинаешь ломать язык и подстраиваться под его немецкую тарабарщину!.. Да, так вот: ему хорошо предлагать новую технологию, а пошел бы он к директору завода генералу Охлопкову… А там еще парторг ЦК Горилый Павел Демьянович, который в этих технологиях не смыслит ни черта, зато смыслит во всяких накачках по поводу выполнения и перевыполнения планов и соцобязательств. Вот пошел бы он к ним, а Петр Степанович посмотрел бы, что из этого получится. Выслушать-то они, конечно, выслушают, а только, даже если бы и захотели что-то изменить, то по своей воле — ни-ни, а чтобы с такими пустяками к министру, никому из них и в голову не придет. Так что пустой это номер — толкаться к кому бы то ни было со своими идеями. Сами же идеи тоже запланированы и должны возникать и осуществляться своим чередом, потому что изменения на одном заводе потребуют изменений на других, связанных одной технологической цепочкой, и, таким образом, все покатится, как снежный ком, а это уже анархия, а не плановое производство.

Франца Дитерикса подсунули Петру Степановичу более года назад и велели взять над ним шефство. Вот Петр Степанович и мается с тех пор с этим немцем, сдерживая его модернизаторские порывы.

Если по совести, то ехал бы этот фриц к себе домой и не путался под ногами. Так ведь не объяснишь и не посоветуешь. Опять же, передавая Всеношному Дитерикса под покровительство, Петра Степановича предупредили: «Пусть немец работает, но никаких связей с окружающими не допускать, в политическую полемику с ним не вступать, потому что Дитерикс — бывший социал-демократ, следовательно, с гнильцой и нездоровым образом мыслей. Работа и только работа».

Но Дитерикс просто работать не хочет, он всюду сует свой нос, и только плохое знание русского языка сдерживает его прыть. Зато всю свою энергию и желчь он выплескивает на Петра Степановича Всеношного, который когда-то знал немецкий хорошо, но без практики подзабыл основательно.

Петр Степанович уныло смотрит на Дитерикса и ждет, когда тот выговорится. Но тот все говорит и говорит и никак не может остановиться. Он смешал в кучу Маркса и Ленина, Бернштейна и Сталина, Круппа и директора завода генерала Охлопкова. Их имена так легко слетают с его языка, словно у Дитерикса имеется на руках специальное разрешение манипулировать этими именами, как ему вздумается.

Иногда Петру Степановичу закрадывается в голову мысль, что немца ему подсунули специально, чтобы выявить его, главного технолога завода, истинные мысли и припереть к стенке. Потому что, по слухам, на заводе собираются изготавливать, вдобавок ко всему, детали танков наиновейшей конструкции, и теперь прощупывают персонал завода на предмет идейной стойкости и преданности. Мысль эта — в смысле проверки благонадежности — иногда представляется Петру Степановичу абсурдной, но иногда и вполне здравой, хотя уж кто-кто, а он-то, кажется, за годы пятилеток и особенно войны доказал советской власти все, что надо и не надо было доказывать.

Три года войны Петр Степанович провел на Урале, в городе, где снег черен от копоти и гари. Это время врезалось в его память не только первыми месяцами неразберихи и истерического понукания, но и возвращения к здравому смыслу. Как-то сразу исчезли погоняльщики, знавшие толк в одних лишь победных реляциях, и власть постепенно перешла к техническим спецам. Это было время всеобщего единения, неподдельного энтузиазма и точных технических расчетов.

Как работали тогда! Боже мой, как работали! Разве расскажешь об этом Дитериксу! Разве он поймет!

Затем, в начале сорок четвертого, возвращение в Донбасс, в Константиновку, где их ждали горы битого кирпича и металлолома, во что превратили немцы лишь слегка разрушенные заводы при отступлении; восстановление этих заводов, выпуск первой продукции. Минуло три года — жизнь постепенно налаживается, жизнь скудная, на грани нищеты, но с проблесками изменения к лучшему.

Увы, едва отпраздновали победу, снова появились люди в коже, но не в куртках, как сразу же после революции, а в длинных скрипучих и блестящих кожаных пальто. И куда что подевалось. Словно вернулись двадцатые годы. Только тогда говорили о победе над четырнадцатью государствами Антанты, а сегодня — о победе над мировым фашизмом, которая стала возможна благодаря тому, что было достигнуто за минувшие годы, и, следовательно, менять ничего не надо.

А если вспомнить давнее, оставшееся за спиной Петра Степановича, о котором лучше и не вспоминать, то всего этого хватило с лихвой, чтобы потерять вкус ко всяким кардинальным изменениям. Затем одно за другим извещения о гибели сыновей, смерть жены, не выдержавшей всех свалившихся на нее напастей. Осталась дочь, но она живет далеко, да внуки с невестками, но тоже в других краях. И вот он один на этой земле, никому до него нет дела, и хотя Петру Степановичу еще нет шестидесяти, чувствует он себя столетним старцем, немощным и ко всему безразличным, уставшим и надломленным. Да разве он один такой! На кого ни посмотришь, — даже на молодых, даже на генерала Охлопкова и парторга ЦК Горилого, — с кем ни заговоришь, сразу же почувствуешь эту безмерную усталость, накопившуюся за годы бешеной гонки, лишений и невзгод. Казалось: вот кончится война и все сразу же изменится к лучшему, потому что какое еще можно придумать наказание народу, столь терпеливому и безответному, что иногда задумаешься: а этот ли народ в семнадцатом поднялся на страшный бунт, а в сорок первом — на еще более страшную войну? И неужели этого мало для понимания, что нельзя до бесконечности испытывать его долготерпение?

Устал и поизносился Петр Степанович, во сне и наяву мерещится ему покой. Слава богу, до пенсии осталось немного, он плюнет на все эти технологии, соцсоревнования, соцобязательства и прочую муру, уедет в деревню, к сестре, будет возиться с садом-огородом, сидеть на зорьке с удочкой у тихого ставка, слушать щебет птиц и ни о чем не думать. Это не какие-то там двадцать четыре дня в году трудового отпуска, которые пролетают одним мгновением, а всю оставшуюся жизнь. И кажется Петру Степановичу, что жизни ему осталось слишком много, а это, если разобраться, тоже сущее наказание, потому что мысли об ушедших из жизни раньше положенного срока близких ему людей не оставят его в покое, отравят его вожделенное одиночество. На заводе он так занят, что некогда подумать даже о себе, и это, наверное, благо, а что мечтает о покое, так оттого, чтобы не думать об ушедших, а когда не о чем станет мечтать, во что превратится его жизнь?

Дитерикс задал какой-то вопрос, Петр Степанович встрепенулся, посмотрел в сторону немца пасмурными глазами, подумал: «И все-то нас, русских, учат жить, всё-то мы, по их понятиям, делаем не так. Они и войну-то начали от этих самых своих о нас представлений, а мы оказались совсем не теми, на их представления не похожими». И глухая ненависть к немцу захлестнула горло Петру Степановичу проволочной удавкой, он отвернулся и закашлялся, чтобы Дитерикс не видел его глаз, не слышал его пронизанного ненавистью голоса.

Откашлявшись, Петр Степанович закурил папиросу, забыв предложить немцу, и вновь принял озабоченный вид. Слушая длинные монологи Дитерикса, он никак не мог сообразить, надо ли ему поддакивать или, наоборот, возражать? А может, бежать в партком и докладывать, чтобы упредить немца? Или делать вид, что он настолько позабыл немецкий, что не понимает всех тех крамольных высказываний, которые из Дитерикса сыплются, как благие вести из репродуктора?

Наконец Дитерикс утих, перестал метаться по кабинету, устроился возле окна и принялся смолить вонючий самосад, который сам же и выращивает у себя на балконе, чем гордится неимоверно. Мысли его, тоже унылые после того как он выговорился, текли теперь в одном направлении: зря он остался, ничем он тут помочь не сможет: дикая страна, дикий и вывернутый наизнанку социалисмус, лишенный какого-то важного стержня. Может, дело все в том, что так называемая славянская душа приняла из социализма Маркса только то, что ей соответствовало, отвечало ее природе? Так ребенок, попав за обеденный стол, тянется сразу к сладкому, вместо того чтобы начать с супа. А к чему тянутся эти русские, если они вообще к чему-нибудь тянутся, Дитерикс, сколько ни пытался, понять не мог. Правда, сами русские говорят, что для этого надо съесть с ними ни один пуд соли, но в жизни все должно быть разумно и доступно для понимания любого здравомыслящего человека, соответствовать именно человеческой природе, а не чему-то мифическому и не поддающемуся осмыслению.

Нет, Франц Дитерикс готов примириться с какими-то привычками и обычаями, как, например, плевать и сморкаться на пол, даже если рядом стоит плевательница, а в кармане лежит носовой платок. Бог с ними. Главное, чтобы самому не заразиться этими привычками. Но у русских слишком много дурных привычек; иногда создается впечатление, что во всех сферах своей деятельности они руководствуются привычками, а не здравым смыслом. Так, они по привычке берут в руки лопату и лом, когда рядом простаивает бульдозер; они по привычке хлопают всему, что бы им ни говорили с трибуны, и даже не разбирая слов… А еще привычка ко всяким собраниям и совещаниям, к резолюциям и постановлениям, которые никто не читает и, разумеется, никто не выполняет; привычка не выключать свет, бросать что попало и где попало, так что не пройти и не проехать… Очень уж много у русских вредных привычек, к которым трудно привыкнуть западному человеку, но еще труднее эти привычки объяснить, сколько бы соли ты с ними ни съел.

Дитерикс не испытывал к русским той неприязни, которую должен бы испытывать побежденный к победителю. Может, потому, что повоевать ему пришлось совсем немного, с месяц всего, и не против русских, а против американцев, и на Восточный фронт он попал из тех мест, где теперь хозяйничают американцы и англичане. Дитериксу довелось испытать на себе их ковровые бомбежки, в одной из которых погибла его семья, проезжать через те немецкие города, которые были разрушены их, а не русской, авиацией. Он уже тогда знал, что война проиграна, видел ее бессмысленность, но стрелял до самого конца. Затем их батальон был переброшен на Восточный фронт и там, по дороге к передовой, перемолот русскими «катюшами», после чего оглохший и очумелый Франц Дитерикс поднял вверх руки, однако с сознанием до конца исполненного долга.

Только в плену, в России, Дитерикс понял, чем была война на самом деле, разглядел русских в их повседневности и пришел к выводу виновности германской нации перед нацией славян. И решил поставить здешнее допотопное производство на современные технические и технологические рельсы.

Увы, его не сразу поняли, его не хотели оставлять. Ему говорили, что новой Германии, Германии рабочих и крестьян, тоже нужны специалисты. Аргументом, который перевесил все, оказался такой малозначительный по большому счету факт, что на родине его никто не ждет. В этом, видимо, и сказалась таинственная русская душа. Но, вместо технолога, Дитерикса фактически сделали механиком, в обязанности которого входит поддерживать в рабочем состоянии ненавистное ему старье, годное лишь в металлолом. И не видно, чтобы это старье собирались менять на что-то новое в обозримом будущем. А без нового какой же может быть прогресс? Никакого. И вот тут-то никакие аргументы не действовали. Даже попытки воздействовать на русскую душу.

Докурив самокрутку, Дитерикс повернулся к Петру Степановичу, вяло повел рукой.

— Нун, гут[5], — произнес он. — Ви извинить мих… э-э… мне майн… э-э… Как это по-русски?

— Ничего, ничего! Нихтс![6] — поспешил успокоить его Петр Степанович. — Я все понимать… Э-э, их ферштее зих, абер[7]…

Он поискал немецкие слова, но побоялся, что не сможет правильно выразить свои мысли, а неправильно выраженные мысли могут быть неправильно же истолкованы, так что лучше никаких мыслей, — вздохнул и перешел к технической стороне дела, которое сводилось в основном к ремонту, запасным деталям и профилактике. Немецкая техническая терминология в голове Петра Степановича еще держалась, как ни странно, аж с тех дореволюционных времен, когда он, Петька Всеношный, выпускник Московского технологического института, был направлен в Германию на производственную практику. Шел 1912 год. Какое хорошее и доброе было время. Как бы опираясь на это далекое время, Петр Степанович и Дитерикс быстро договорились.

Выйдя от главного технолога, Франц Дитерикс зашел в столовую. Народу там было мало, все такие же припозднившиеся маленькие начальнички и техники. Он встал в очередь за женщиной лет сорока. Та брала сразу обед и ужин в туеса: видимо, для всего семейства. Получив гуляш с макаронами и стакан компоту с сушеными фруктами, Дитерикс все это съел незаметно для себя, мысленно продолжая бесполезный разговор с главным технологом Всеношным. Отнеся посуду в мойку, он направился в литейку.

Дитерикс шел по заводскому двору и глазел по сторонам. На этом заводе ему знаком каждый закоулочек, потому что, начиная с весны сорок четвертого, он вместе с сотнями других пленных и интернированных своих соотечественников поднимал этот завод из руин, расчищал завалы, возводил стены, монтировал оборудование, на котором часто можно было обнаружить клеймо «Сделано в Германии», — тоже, надо признаться, не самое новое и не самое современное оборудование и машины.

Вот уже более двух лет Дитерикс каждый день, почти не зная выходных и праздников, ходит на этот завод — сначала под конвоем, потом свободно, как специалист, то есть как и любой другой работник этого завода. Он привык к заводу, считает его своим, но никак не может привыкнуть к тому порядку, — вернее, беспорядку, — который здесь существует. Он никак не может смириться с тем, например, что с таким трудом очищенная и благоустроенная заводская территория вновь заполняется всяким хламом, среди которого, что удивительно, можно найти весьма полезные и нужные вещи. Он не может понять, почему в цехах такая грязь и почему рабочие, которым здесь принадлежит все, так наплевательски относятся к своей собственности, и отчего, наконец, скучнеют лица начальников, — того же главного технолога завода Всеношного, — едва он заводит речь о каких-либо усовершенствованиях. Нет, мелочь — это пожалуйста, всякие там рацпредложения вроде: сделать лишнюю дырку в конструкции или, наоборот, не делать — даже поощряются, и по этой части устраиваются соревнования между цехами, но как только речь заходит о чем-то существенном, так начинаются виляния и отговорки, ссылки на объективные трудности, вызванные войной, на первоочередность одних задач, второстепенность других.

Конечно, все так, кто ж спорит, и сам Дитерикс вполне с этими доводами согласен, но должен существовать такой порядок, который понятен всем, надо устроить жизнь так, чтобы все, что окружает человека, радовало глаз, чтобы в скудной жизни у людей были просветы и личное желание что-то изменить. И душа тут совсем ни при чем — русская, немецкая или какая другая, — а все дело в том, существует или отсутствует порядок.

Франц Дитерикс шел в литейку и глазел по сторонам. Ходил он быстро, энергично размахивая руками. Под его стоптанными башмаками скрипел шлак, ржаво звякали какие-то железки. Хотя день уже перевалил за шесть часов пополудни, солнце висело еще высоко и, выныривая из густых дымов, извергаемых многочисленными трубами, немилосердно пекло лысину Франца Дитерикса, чего, впрочем, он не замечал. От территории, усыпанной шлаком и железом, от металлических конструкций поднимались горячие струи воздуха, и дальние сооружения искажались и колебались в этих струях.

Под ногами Дитерикса что-то звякнуло особенно чистым звяком, он остановился, посмотрел себе под ноги и увидел россыпь новеньких болтов, еще лоснящихся от машинного масла.

Дитерикс беспомощно огляделся.

Пыхтя, по рельсам катила «кукушка», толкая перед собой вагонетки; несколько женщин в неуклюжих брезентовых робах ковыряли землю ломами и лопатами около глухой кирпичной стены и складывали ее на ручную тележку; возле раскрытых дверей склада стоял обшарпанный «студебеккер», полученный когда-то от американцев по ленд-лизу и не сданный этим американцам назад по распоряжению Сталина, когда тот узнал, что эти «студебеккеры», отремонтированные и покрашенные, там же, на кораблях, заталкивают под пресс и превращают в металлолом. На такой вот «студебеккер» рабочие грузили ящики, большие и тяжелые, поднимая их на машину по зыбким сходням, мелко переступая напряженными ногами. Дитерикс давно предлагал соорудить возле складов эстакаду в уровень с кузовами машин и закатывать ящики в кузов на тележках, начальство покивало головой, но все осталось по-прежнему.

Дитерикс присел на корточки и стал собирать болты. Он рассовал их по карманам своей черной спецовки и, что-то бормоча, зашагал дальше.

Рабочие у склада проводили его насмешливыми взглядами и устроили перекур. Женщины тоже не оставили без внимания его несколько чудаковатую фигуру, оперлись на ломы и лопаты и принялись обсуждать, каково немцу живется у нас и работается, и долго сочувственно вздыхали и сокрушенно покачивали головами: немец жив, хотя и в плену, а косточки их мужей или близких гниют где-то под чужим небом.

— Женить бы его, — сказала одна из них мечтательно, баба худая и высокая, с приятным, но изможденным лицом, с робой, висящей на ней, как на пугале в огороде.

— И-и, Спиридоновна-а! — ответила другая, лет двадцати пяти, пониже и поплотнее, с татарским разрезом глаз. — Рази он на русской женится! Ни в жисть! Я в Германии побыла, знаю: наших мужиков ихнии бабы еще привечают, а чтобы на наших девках жениться — и не мысли! Разве что завалить на кровать, а то и на пол, и попользоваться.

— Так там, небось, и своих баб хватало, немецких, — вставила третья, постарше других, иссушенная трудом и невзгодами. — Вдов эта война везде наплодила несчетно.

— Нашла кого пожалеть — немок! Тьфу! Они над нами, русскими девками, во как изгалялись! Все-то мы для них швайне да шайзе! Я б их всех в одну яму! — зло кинула вторая, ловко скручивая из газетного лоскута толстую, в палец, цигарку. — Ты там не была, не знаешь.

— Здесь тоже при немце лиха хватили выше головы, — примиряюще прожурчала Спиридоновна. И добавила: — А фрица этого все равно жалко: человек однако-ти.

Дитерикс не слышал бабьих разговоров. Он шел своей прыгающей походкой, придерживая руками отвисшие карманы спецовки. Наткнись он на эти болты полгода назад, пошел бы не в цех, а побежал бы к главному инженеру завода или даже к директору, шумел бы там, размахивал руками, сыпал цитатами из Маркса и Сталина, зная странную любовь русских начальников ко всяким цитатам, и добился бы принятия каких-нибудь мер. Но сегодня — и вообще больше никогда — он этого делать не станет. И не потому, что однажды в темном закоулке литейного цеха на него набросили вонючую тряпку и поколотили, хотя и не очень здорово, а потому что бесполезно.

А в первый раз — о-о! В первый раз здесь было очень много шума. Наткнувшись как-то на рабочих, которые вместе с металлоломом выбрасывали и хорошие, то есть вполне годные детали, Дитерикс, захватив несколько штук, побежал к парторгу ЦК Горилому. Горилый, выслушав его, дал делу ход: на заводе прошли собрания, на каждом из них выступал Дитерикс и говорил хорошие и правильные слова о социализме и бережном отношении к своему народному добру. Тогда он еще совсем плохо знал русский язык, и его речи переводил специально привлеченный для этого молодой однорукий преподаватель немецкого языка из индустриального техникума, одетый в поношенный офицерский китель с нашивками за ранения.

Во время этой шумной кампании Дитерикса называли не иначе как «товарищ Дитерикс», сажали в президиум, его речам много и дружно аплодировали. Дитериксу казалось, что он открывает русским глаза на их действительность, которую они почему-то сами видят в превратном свете, и только поэтому они так благодарно и горячо откликаются на его слова. Но собрания закончились, резолюции вывесили на видных местах и… и ничего не изменилось. Еще несколько раз бегал Дитерикс к Горилому, главному инженеру и даже к директору завода, его внимательно выслушивали, но собраний больше не устраивали, а потом и вообще перестали принимать. И не только принимать, но и замечать.

А вскоре Дитерикса, как уже было сказано, поколотили.

После этого он стал приглядываться к рабочим, пытаясь понять, что же плохого он им сделал, но встречал лишь одни угрюмые да насмешливые взгляды. Конечно, решил он, русским рабочим не за что любить немца, который, к тому же, воевал против них. Да он и не ждал их любви. Но чтобы вот так отнестись к его желанию устроить здесь цивилизованный порядок и совместить его с идеей социализма — этого он не ожидал и объяснить себе не мог.

В литейном цехе работала вторая смена.

Цепной конвейер, по которому двигались опоки[8], был загружен едва наполовину: людей не хватало. Грохотали вибростолы, шипел и свистел сжатый воздух, выстреливали пулеметными очередями пневмозубила, истошный визг наждачного камня на зачистке отливок перекрывал остальные звуки. В чадном и пыльном полумраке копошились темные фигуры людей, более половины — женщины.

Дитерикс прошел вдоль конвейера, не замечая, что темные фигуры при его приближении начинали копошиться быстрее.

Собственно говоря, в цехе в эту пору делать ему практически нечего, но он сам установил для себя такой распорядок дня, что обязательно прихватывал часа два второй смены и, только убедившись, что все идет нормально, отправлялся домой.

Постояв возле вагранок[9] и понаблюдав за разливом жидкого чугуна, Дитерикс направился к выходу из цеха, но, заметив открытую дверь ремонтного участка, заглянул в эту дверь.

Там возился один-единственный человек — Михаил Малышев, молодой слесарь-ремонтник, недавно демобилизованный из армии. На всем заводе это был единственный человек после главного технолога, который немного понимал по-немецки, но главное — понимал самого Франца Дитерикса, то есть в том смысле, что работать надо по-другому и что порядок тоже должен быть другим.

Малышеву не исполнилось двадцати пяти, но он уже кое-что повидал в жизни: воевал, был ранен, служил какое-то время в Австрии, потом в Германии. Это был любознательный молодой человек, и Дитерикс быстро к нему привязался. Может быть, еще и потому, что Малышев напоминал ему пропавшего сына: одинакового роста, худощавые, сероглазые. Правда, Ганс был поплотнее, во взгляде его сквозила железная воля и решимость преодолеть все препятствия, которыми — по Гансу — являлись враги фюрера и Германии. Во взгляде же Малышева сквозили лишь доброта и любознательность.

Последний раз Дитерикс видел своего сына Ганса в крнце сорок третьего, когда тот приезжал в краткосрочный отпуск. Ганс был душевной болью Франца Дитерикса: гитлерюгенд, школа унтерофицеров гестапо, куда отбирались наиболее достойные, служба во Франции, Бельгии, потом в Югославии и Греции. Чем он там занимался, можно лишь догадываться. Из Греции Ганс и приезжал в последний раз. Поговаривали потом, что он вместе с другими ушел в Турцию, но так ли это или нет, жив ли, скитается где по свету, Дитерикс не знал.

Решив остаться в России, Дитерикс не сказал всей правды о своем сыне, а проверить, кем служил его сын, русские, как полагал Дитерикс, не могли, поэтому в специальной анкете записал: унтер-офицер пехоты, понимая, что напиши он правду, его бы, пожалуй, не оставили.

Малышев был таким, каким Франц Дитерикс хотел бы видеть своего сына: спокойный, рассудительный, доброжелательный и трудолюбивый. В нем, правда, была сильна славянская разбросанность и желание схватить все сразу, но это, считал Дитерикс, пройдет с возрастом. К тому же и сам Малышев относился к нему, к немцу, не как другие рабочие — с недоверием или равнодушием, а иные и с ненавистью, будто эту войну придумал ни кто иной, как сам Дитерикс, — а весьма дружелюбно.

— О, Микаэл! — воскликнул Дитерикс, входя в мастерскую и широко улыбаясь, словно они сегодня не виделись и вообще встретились после долгой разлуки. — Какие дела?

— Дела, как сажа бела! — откликнулся Малышев, блеснув белозубой улыбкой на чумазом лице. — Зер гут, Франц! Зер гут! — И спросил: — Ком нах хаузе?[10]

— Я, я! Нах хаузе. Унд ду?[11]

— Нах фюнф минутен[12], — ответил Малышев, и Дитерикс улыбнулся еще шире от удовольствия слышать пусть не слишком правильную, но все-таки родную речь, не напрягаясь в разгадывании сказанного и в поисках чужих слов. Но из той же благодарности он считал себя обязанным отвечать молодому другу исключительно по-русски.

— О, пьять минутен есть нуль минутен. Я подождать и вместе ходить домой. Хорошо?

— Зер гут, Франц. Их бин гляйх.[13]

Через полчаса, приняв душ и переодевшись, Малышев и Дитерикс вышли за проходную, пересекли железнодорожные и тянущиеся параллельно с ними трамвайные пути, отделяющие череду заводов от жилых поселков, и зашагали вверх по улице, полого поднимающейся на изрезанный оврагами увал. Слева лежали развалины домов, кирпичных и в основном двухэтажных, построенных незадолго до войны, справа за вполне приличной чугунной оградой, пощаженной войной, тянулся парк, состоящий из одних акаций с черной от копоти листвой. В парке же, невидимый за деревьями, располагался стадион, и оттуда доносился то взлетающий, то опадающий гул болельщиков: местная футбольная команда играла с приезжей.

На выходе из парка стоял пивной ларек, возле которого толпилось с десяток мужчин, в основном пожилых.

— Ого! — воскликнул Малышев. — Есть пиво и нет очереди! Немен зи бир, Франц? — спросил он и, заметив движение руки немца к боковому карману пиджака, предупредил, бренча в ладони серебром: — Их бевиртен дих.[14]

Дитерикс согласно закивал головой: для него принять угощение пивом являлось знаком внимания и взаимного расположения.

Они подошли к ларьку, Малышев взял две кружки, одну протянул Дитериксу. С кружками они отошли чуть в сторону.

Малышев и Дитерикс отошли от ларька шагов на сто, когда их догнал сменный мастер из их же литейного цеха по фамилии Олесич. Он тоже пил пиво возле ларька, но в разговоре участия не принимал, держался в стороне, хотя и прислушивался к тому, о чем говорили рабочие с немцем.

Олесич догнал их и пошел рядом, будто и с завода они ушли вместе, пиво пили вместе, а он лишь задержался, и теперь они опять могут идти вместе и продолжать прерванный разговор. И заговорил Олесич так, словно этот разговор продолжил:

— Оно, конечно, людям интересно, что оно и как, а только что ж — человек он человек и есть, хоть тебе немец, хоть тебе кто. А то пристанут — и давай! В Германии у меня тоже случай раз был… Стояли мы в Берлине, в парке ихнем, Фридриххайн называется…

— О, Фридрикс Хайн! — воскликнул Дитерикс, услышав знакомое название.

— Во-во, в этом самом Фридриксе. Ну, значит, стоим. В том смысле, что война кончилась, кругом гражданские немцы, бабы… Ничего у них, промежду прочим, бабы случаются. Пайку покажешь, говоришь: «Ком» — она и шагает. Чистенькие, аккуратненькие, не то что наши. Приведет в дом, тут тебе душ, сама тебя помоет, постель чистая, простыни и все такое. Ну, и так далее… Да-а… Стоим, значит, и подходит к нам один старый такой фриц. В очках! И вот такие вот патлы! — тронул Олесич пальцем воротник своей сатиновой в полосочку рубахи. — Трясется весь… от старости в смысле, и начинает нас пытать… по-своему, естественное дело: что про что, ни один хрен не разберет. Вот я и говорю: чего человека пытать, если он ни бельмеса по-русски не понимает? Ну ладно бы там на производстве: вагранка, конвейер, то да се…

— О, да! Конвейер есть стары… Как это по-русски? — Дитерикс с надеждой посмотрел на Малышева, но тот даже бровью не повел. — Конвейер есть стары механисмус. Очень плёхо. Зер шлехт.

— Ну, и я ж про то говорю! — подхватил Олесич и зачастил дальше: — А чтобы за жизнь рассуждать или про политику, так тут промеж себя ни хрена не можем разобраться, а чтобы еще тебе и немец…

— О-о, да! Политик есть ни хрена! — подтвердил Дитерикс и похлопал Олесича по плечу.

— Правильно, Франц! — одобрил Дитерикса Олесич. — Анекдот есть такой. Встречаются Трумен и Черчилль и думают, как бы им Россию одолеть. Думали, думали и ничего не придумали. Решили спросить у этого… у эмигранта… Ну, значит, у того, кто из плена не вернулся со страху и у капиталистов остался, — пояснил Олесич. — Так, говорят, мол, и так, и что в таком разе делать? А ничего не надо делать, отвечает им бывший наш Иван. Надо им — нам то есть — посылать продукты и всякие шмотки. И все задарма. Русские работать бросят и начнут заниматься политикой. Все! Аллес! Ферштее? Нет, отвечают, не ферштее. Вы, говорит им наш бывший Иван, несколько лет их покормите да поодевайте, а потом сразу раз! — и отрежьте. Они все и перемрут. Потому как работать отучатся. Вот так-то. А то еще есть анекдотик…

Но они дошли уже до перекрестка, где дороги их расходились: Дитериксу сворачивать налево, Малышеву — направо, а Олесичу топать прямо.

— А чего, Франц! — оборвав себя на полуслове, неожиданно предложил Олесич. — Ком ко мне нах хаузе! Я кабанчика третьего дня прирезал: колбаса — вурст по-вашему, — шкварки. Ферштее?

— О, я, я! Понимать. Колбаса, чкварки… Что есть чкварки?

Олесич, схватившись за живот, залился мелким дребезжащим смехом. Даже Малышев — и тот добродушно заулыбался.

— Шкварки — это есть… — Теперь уже Олесич с надеждой глянул на Малышева.

— Даст ист швартен… одер гриибен, — перевел Малышев.

— О, я понимать! О, эта есть вкусна! Это есть оч-чень вкусна! — в восторге вскричал Дитерикс, потирая руки.

— Так я про что и говорю! — обрадовался Олесич. — Угощу тебя этим самым швартен. Шнапс имеется. Зер гут шнапс имеется — водка! И ты, Михаил, тоже пойдем. А то вместе работаем, а чтобы посидеть за столом, по душам поговорить — этого у нас нету. У Франца, сам знаешь, ни семьи, ни приятелей, ему ж, поди, тоска зеленая дома сидеть. Я ж понимаю. По-человечески если…

— Чего это вы вдруг? Праздника вроде никакого… — подозрительно глянул на мастера Малышев. — Да и хозяйка еще неизвестно как посмотрит на таких гостей.

— Да ты, Михаил, за хозяйку не беспокойся: она у меня вот где, — показал маленький кулачок Олесич, и Малышев внутренне улыбнулся, зная Олесичеву жену, втрое массивнее своего тщедушного мужа. Олесич, однако, заметил насмешливую искорку в глазах слесаря и заторопился пуще прежнего: — А главное — немцу удовольствие доставим. Они ж до свинины дюже падкие. Для них шнапс и швайне — первейшая еда. Так что я от чистого сердца. Честное слово! — И, обращаясь к Дитериксу: — Франц, ком нах майн хауз — ко мне то есть (Олесич ткнул себя пальцем в грудь). Колбаса эссен, швартен эссен, шнапс тринкен[18]…

— О-о! — воскликнул Дитерикс в восторге от предвкушения угощения и с надеждой глянул на Малышева.

Дитерикса не столько прельщало само угощение, как то, что впервые за время пребывания в России его приглашали в гости, что, наконец, не надо идти в опостылевшую квартиру и, разбирая шахматные этюды, убеждать себя, что все идет хорошо, что ему не на что жаловаться. К тому же отказаться от приглашения было бы верхом неприличия. Если его приглашают, следовательно, он становится здесь своим человеком, перегородка, отделяющая его от русских, наконец-то стала рушиться, и было бы глупо с его стороны эту перегородку удерживать. В то же время Дитерикс полагал, что идти к мастеру Олесичу он может только вместе с Малышевым, который как бы станет свидетелем, что он, Дитерикс, ничего себе такого не позволял и вел себя в гостях вполне лояльно по отношению к властям и местным порядкам.

— О, Микаэл, — умоляюще протянул руки к молодому рабочему Дитерикс. — Маленьки фергнюген есть гроз фергнюген[19]. Я извинять и благодарить.

— Ну, ладно, пойдем, — с явной неохотой согласился Малышев и постарался улыбнуться, но улыбка получилась кривая: не умел Малышев врать, не научился.

Дитерикс разразился бурным потоком немецких слов, а с узкого лица Олесича спала напряженность ожидания. Он засуетился, мелко потирая ладони и восклицая одно и то же:

— Дас ист есть гут! Дас ист есть гут![20]

Идти в гости вот так, в поношенном и затертом костюмчике, купленном на толкучке, Дитерикс отказался наотрез. Он только заскочит на минутку домой, переоденется и тогда пожалуйста.

Втроем они свернули к этээровским домам. Четыре двухэтажных дома из силикатного кирпича, построенные недавно, стояли несколько на отшибе, окруженные развалинами других домов и пустырями, заросшими пыльной лебедой и полынью. Чуть дальше громоздились мрачные останки школы имени Героя Советского Союза летчика Леваневского, далее — пялился во все стороны черными глазницами окон дворец культуры, еще дальше, на взгорке — универмаг, всё — одни стены, изуродованные и обгоревшие. А между универмагом и дворцом еще несколько серых двухэтажек, в которых еще живут интернированные немцы, в основном молодежь, занимающаяся разборкой развалин и строительством.

Дитерикс затащил Олесича и Малышева в свою квартиру на втором этаже, но дальше крошечной прихожей гости не пошли и, пока хозяин переодевался, переминались с ноги на ногу и оглядывались.

— Да-а, обстановочка не очень, — заметил Малышев, трогая рукой самодельную вешалку.

— А зачем ему? — удивился Олесич. — Поработает еще с годок и — в свой фатерлянд. А там все есть: американцы понавезли.

— Чего это он вдруг к американцам попрется? — нахмурился Малышев. — Он, если вернется, то в Восточную.

— Оно, конечно, так, — заюлил Олесич, — а только рыба, как говорится, ищет где глубже, а человек, где лучше. Это мы живем по идейным соображениям, а он — немец, у него другие понятия.

— Ну и что, что немец? Маркс тоже был немцем…

— Маркс-то? Маркс был евреем. Об этом еще Ленин говорил, — не моргнув глазом, поправил Олесич. — А только это когда было — Маркс-то! Они, поди, про него давно уж позабыли. Их, немцев-то, Гитлер с Геббельсом так распропагандировали, что просто жуть. А нам теперь надо наоборот: поставить их обратно на идейный уровень. Вот я про что толкую. В Германии, скажем, мы тоже этим делом занимаемся, — понизил голос Олесич. — По части пролетарской сознательности и интернационализма. Ты, кстати, в каких войсках служил?

— В саперных, — ответил Малышев, все еще с трудом переваривая сказанное Олесичем.

— Понятное дело: саперы — они как бы на задней линии, а пехота всегда впереди, под знаменем, поэтому ей приходится разбираться, кто, значит, враг, а кто ни то ни се — гражданский одурманенный человек.

Олесич говорил теперь не спеша, с достоинством много повидавшего и повоевавшего человека, знающего себе цену, но Малышев слушал его с недоверием, будто этот человек приписывает себе то, что принадлежит другому.

Вообще говоря, Олесич Малышеву не нравился. Он не мог сказать с определенностью, почему не нравился, но едва он его увидел, как тут же и определил для себя, что от этого человека надо держаться подальше. Вот уж полгода Малышев работает в цехе, за это время сталкивался с мастером литейки практически ежедневно, потому что все требовало ремонта и, следовательно, его, Малышева, рук, и никакая кошка между ними не пробегала, но смутное ощущение опасности, исходящей от этого человека с бегающими глазами, чем дальше, тем усиливалось все более. Правда, когда он пытался узнать у других работяг, что это за человек, сменный мастер Олесич, они лишь пожимали плечами и оглядывались.

— Черт его знает! — удивившись вопросу, бормотнул напарник Малышева старый рабочий Егор Коптев и, проводив взглядом проходившего мимо Олесича, долго молчал, морща лоб и передергивая плечами, словно спорил сам с собой, обсуждая неожиданно возникший вопрос, но так ни к чему и не придя, поинтересовался, сощурив блеклые глаза:

— А ты чего интересуешься? По партийной линии или как?

— Странный он какой-то, — неопределенно ответил Малышев.

— Так ведь штрафник — известное дело. Там, в штрафбате или в штрафроте, все такие, — с убежденностью заключил Коптев, хотя сам не воевал, а всю войну проработал в эвакуации на Урале, по броне.

Впрочем, для Малышева и этого было достаточно: о штрафниках он судил по одному из солдат саперной роты по фамилии Посудников. Этот Посудников, встретив в одном из немецких городков, только что взятом нашими войсками, русскую девчонку лет шестнадцати, угнанную в Германию еще в сорок первом, заманил ее в подвал, полагая, что имеет на нее полные права, а она давай кусаться и царапаться, хотя, как он потом оправдывался, с немцами, небось, не брыкалась.

Так и не добившись у нее согласия, Посудников взял ее и застрелил.

Вся рота тогда очень возмутилась и чуть не устроила над ним самосуд, да начальство помешало. И Посудников загремел в штрафную роту. С тех пор при упоминании о штрафниках Малышев видел перед собой этого самого Посудникова, его отвратительную после того случая рожу, и ничего кроме презрения к штрафникам не испытывал. Так что и на Олесича, за что бы он ни попал в штрафбат, легла тень Посудникова.

Но этого явно было мало, чтобы понять, почему Олесич не понравился ему с первого взгляда. И Малышев решил, что Олесич — тот еще фрукт, а штрафбат — всего лишь закономерный эпизод в его биографии. Поэтому Малышев без восторга встретил приглашение мастера на швартен и шнапс. А с другой стороны, оно, может, и к лучшему: поближе присмотреться, разобраться, насколько он отвечает первому впечатлению.

Михаил Малышев был человеком обстоятельным и любил докапываться до сути в любом деле, и если представилась возможность докопаться до сути мастера Олесича, то надо эту возможность использовать. Но главное, конечно, Дитерикс — не бросать же его одного. Тем более что с некоторых пор Малышев чувствовал себя ответственным за немца, видя его одиночество, враждебность и непонимание со стороны многих рабочих и даже некоторого начальства. Стоило только поставить себя на место Дитерикса, чтобы понять, как ему трудно и одиноко в чужой стране. Вот сам Малышев не додумался пригласить немца к себе домой, а мастер Олесич додумался, хотя какое ему вроде бы до немца дело.

А еще Михаил Малышев должен взять у Дитерикса все, что тот знает и умеет, и попрактиковаться в немецком языке. Потому что с осени Михаил собирался пойти в вечернюю школу, в седьмой класс, а потом, после школы — в институт. Быть может, когда он станет инженером, его направят в Германию на стажировку. У немцев есть чему поучиться, хотя отовсюду только и слышно, что у нас, в СССР, самая передовая техника и технология в мире. Никто не спорит, но только в том смысле, рассуждал Малышев, что она передовая по своей идейной направленности, передовая в том смысле, что служит непосредственно трудящемуся человеку и всемирному коммунизму, а что касается ее чисто практической стороны, то тут до немцев нам еще топать и топать.

В Германии Малышев побывал на многих немецких заводах и посмотрел, что там и как, потому что их саперный батальон участвовал в демонтаже оборудования и отправке его в Союз. Увозили даже самое что ни есть старье. Но немецкое старье — это тебе не наше старье. Взять хотя бы их расточные станки. Выпущены в начале двадцатых, а смотрятся и работают, как новенькие, точность и все параметры держат тик в тик. Конечно, и у нас тоже кое-что имеется, но все-таки не то: вроде как тут золотник, да там золотник среди кучи дерьма поблескивает, а у немцев все ровненько, все работает в одной упряжке и все блестит, даже если старое. Впрочем, это вполне объяснимо: Советский Союз все должен был делать для себя сам, а тем же немцам помогали империалисты всего мира, чтобы потом натравить их на страну социализма. Так, по крайней мере, объяснял это положение замполит их саперного батальона. И не верить ему у Малышева не было оснований, потому что на немецких заводах встречались и английские станки, и швейцарские, и французские, и американские.

Еще Михаил верил, что теперь, когда закончилась война, жизнь постепенно наладится, станут и у нас делать хорошие станки, появится и передовая технология, и не только в отдельных местах, но и во всей промышленности. Иначе просто не может быть. Но взгляды свои Малышев придерживал при себе: скажи кому-нибудь, сочтут маловером, поклонником Запада и этим, как его? — космополитом, а тогда не только институт, школу закончить не мечтай.

Вышел Дитерикс в новом темно-синем бостоновом костюме и при новом, синем же, галстуке. И башмаки тоже новые, сияют как кусок антрацита. Так, с таким шиком, одеться могут немногие: директор завода генерал Охлопков, парторг ЦК Горилый… ну, еще человек пять-шесть из самого большого начальства, кто такие костюмы получает по специальным талонам прямо на центральной базе. Дитерикс свой костюм тоже получил по талону: единственный немец на всю округу должен выглядеть прилично, потому что это уже момент сугубо политический. Так ему объяснили в парткоме, когда Дитерикс попытался от талона отказаться. Костюм этот он надевает всего второй раз. А первый раз — на Первое Мая.

Франц Дитерикс настолько выглядел нарядным по сравнению со своими товарищами, что тут же сам это заметил и смутился, не зная, что теперь делать. Действительно, на Малышеве были потертые, заштопанные во многих местах штаны, сшитые то ли из брезента, то ли из мешковины, на ногах белые тапочки на босу ногу, плотную, мускулистую фигуру облегает вылинявшая сатиновая безрукавка; на Олесиче разве что штаны поновее да на ногах кожаные сандалии, и тоже на босу ногу.

— Зд’орово! — воскликнул Малышев, разглядывая Дитерикса. — Тебя, Франц, теперь можно женить. А что: женим, обрусеешь, станешь советским немцем. В газетах про тебя напишут, что вот, мол, перековался, принял самую передовую в мире идею. А? — И Малышев засмеялся, поглядывая на Олесича, который тоже смотрел на Дитерикса восхищенными глазами и мелко похихикивал.

В Малышеве вдруг проснулся чертенок, которому очень хотелось пошалить и подразнить как Олесича, так и Франца Дитерикса. Особенно Олесича, который после рассказанного анекдота напомнил ему особиста из их саперного батальона, тоже любителя анекдотов, над которыми, однако, почему-то не очень хотелось смеяться.

— Как ты смотришь, Аверьяныч? — пошел Малышев уже на ты с Олесичем. — Примем Франца в партию, в Красный крест, в ДОСААФ и всякие другие общества? Бывший сосал домкрат[21] порывает со своей гнилой идеологией и становится завзятым большевиком! Сенсацион на весь… это… как там… коллективвиртшафтион![22] Ха-ха-ха!

Дитерикс, мало что понимая в болтовне Малышева, некоторое время хлопал глазами, догадался наконец, что его костюм не вызывает у его приятелей никаких недружелюбных чувств, при последних словах Малышева тоже расхохотался, запрокинув голову, хлопая себя руками по бедрам. Осторожно, с оглядкой, похихикивал и Олесич.

А Малышева несло:

— Нормально, Франц! Форверст нах майстеркотедже![23] Нехай наши голодранци побачут, яке свитло та ще гарне будущее их ожидает: бостоновый костюмчик и все такое прочее! Форверст, герр Олесич! Эс лебе дайне швайне![24] И упокой ее свинячью душу! — кривлялся Малышев. — Пролетари аллер лэндер, ферайнигт ойх! Рихтиг, Франц?[25]

— О-о, да! Правьильна! Рихтиг! Ты, Микаэл, есть большой фильшпрехлер! Ха-ха-ха! Большой есть полиглот! Коллективвиртшафтион! Ха-ха-ха!

Хохоча они вышли из дитериксовой квартиры, спустились по лестнице и пошли по улице.

Только что закончился футбольный матч, народ растекался со стадиона по домам, возбужденный игрой, пивом и водкой. Слышался смех, громкий говор, мат. Среди заношенных, латанных-перелатанных брюк и рубах Дитерикс в своем шикарном костюме выглядел нарядным селезнем среди серых уток.

Впрочем, вечер был субботний, предвыходной, и если на немца и поглядывали, то без зависти и осуждения.

Олесич жил в поселке под названием Шанхайка. За годы своего беспризорничества и бродяжничества он повидал много всяких «шанхаек», бог весть почему получивших свое название. Скорее всего оттого, что нищие, грязные и окраинные, а еще, может, от многолюдства, — никто не знает.

Шанхайка, в которой жил Олесич, возникла сразу же после изгнания немцев из Донбасса и возвращения на пепелище эвакуированных. Позже, после победы, потянулись домой уцелевшие солдаты и многие из них начали укореняться между оврагами Шанхайки. Крыша над головой нужна была немедленно, на государство рассчитывать не приходилось, строиться на месте развалин старого заводского поселка власти не разрешили, да, к тому же, там уже ковырялись пленные и интернированные немцы, возводя дома для итээровцев и всякого служивого люда. Шанхайка была удобна еще и тем, что глина под ногами, наворовал в поле соломы, или накосил на берегах ставков камыша или осота и знай себе меси саманные кирпичи, суши их на горячем солнце да клади из них стены. Стены положил, пол тоже саманный, а крыша и все остальное как-нибудь приложатся: что-то дадут на заводе через профсоюз, что-то удастся стянуть на станции или купить у жуликоватых заводских снабженцев. Цены, конечно, несусветные, да деваться-то некуда.

С водой на Шанхайке поначалу было плохо, но к осени власти протянули туда водопровод и поставили на перекрестках зарождающихся улиц водоразборные колонки. Потом провели электричество, повесили на столбах мощные репродукторы, которые будили шанхайцев в шесть утра гимном Советского Союза и утренней гимнастикой и затыкались только в двенадцать часов ночи — тоже после гимна.

Морщинистый хребет древнего увала, прокаленный солнцем и продуваемый ветрами, протянулся на сотни километров с северо-запада на юго-восток, как бы поделив степь на верхнюю и нижнюю, на холмистую, изрытую древним ледником, и ровную, с заросшими камышом ставками, кудлатыми ивами, свечовыми тополями. Здесь, в Верхней степи, лежали клочки огородов заводской голи; напротив, далеко внизу, за линией заводов, среди ив и тополей белели дачи начальства, выстроенные под линейку щитовые домики пионерлагерей.

Летом сорок шестого на Шанхайке построился и Олесич. После демобилизации, едва он в числе многих очутился в Бресте, сманил его вербовщик на восстановление Донбасса. Заработки обещал, помощь в строительстве жилья, даже жену, потому что баб там — каких хочешь, и все без мужиков. Заработки оказались плевыми, не больше, чем везде, о жилье надо было заботиться самому. Правда, койку в общежитии дали. И на том спасибо.

Но Олесич на обман не сетовал: всю жизнь его обманывали и надували самым бессовестным образом, и он полагал, что без этого никакая жизнь невозможна. Пока воевал, обманывали вроде меньше, но там совсем другое дело: приказали — и пошел, а останешься в живых или погибнешь на первом же шагу, никого не волновало. Потому что война. А на войне кому как повезет. Ему везло: отступал, попадал под бомбежки, был ранен, но не шибко, месяц повалялся в госпитале, затем принял под свое командование роту московских ополченцев и в конце октября сорок первого попал в окружение восточнее Ржева прорвавшимися откуда-то немецкими танками. Его и бойцов его роты танки и мотопехота отрезали от батальона, выбили из окопов и погнали по полю, давя и расстреливая, как зайцев. Страху он тогда натерпелся — не приведи господи. Забившись в густые кусты, он переждал, пока вокруг все не затихнет, а едва вылез, нарвался на мотоциклистов и поднял руки. После всего пережитого и лагерь поначалу не показался ему таким уж отчаянным местом.

С пленом Олесичу, можно сказать, повезло тоже: в лагере продержали около месяца, потом повезли на запад, выгрузили в каком-то белорусском городишке, отобрали здоровых, заставили рыть канавы, строить бараки, а потом неожиданно отдали в работники на пивной заводик в село Загорье. Там бы он и проторчал всю войну, если бы не бунт, устроенный пленными по поводу плохой кормежки. Хозяин вызвал полицаев, и те всех пленных, не разбирая, участвовал в бунте или нет, высекли на площади и отправили в Карпаты. А там — в каменоломни.

Олесичу, однако, повезло снова: вскоре определили его в бригаду по ремонту железных дорог. Однажды — уже летом сорок четвертого — через те места, где работал Олесич, прошла целая партизанская армия. Охрана разбежалась, пленные тоже. Часть ушла с партизанами, остальные кто куда. Олесич и еще несколько человек, боясь и своих и немцев, подались в горы, прятались там в пустых кошарах, потом, оголодав, спустились в какое-то село, где была своя, самостийная, власть, которая, не зная, что с бывшими пленными делать, раздала их по дворам: всем видно было, что немцы войну проиграли, что советы вернутся не сегодня, так завтра, и лучше лишний грех на свою душу не брать. В этом селе Олесич чуть не женился, да пришли наши и загребли его — на этот раз в свой лагерь. А из лагеря — в штрафбат, то есть в штурмовой батальон, что, собственно, одно и то же.

Конечно, война помытарила его здорово, но все-таки он остался жив. Не всем так повезло, как ему, не все дожили до победы.

После вызова в военкомат, где Олесича допрашивали два следователя из Москвы, прошло больше месяца. Вызывали его и еще, но под конец уже свои, местные особисты-эмгебисты, которых, однако, по старой памяти Олесич все еще называл гепеушниками-энкэвэдушниками, где уши рифмовались с душами. И те, московские, и свои — все ходили вокруг да около, и получалось, будто они знают доподлинно, что это именно он, Олесич, застрелил старшего лейтенанта Кривоносова, но это им совершенно ни к чему, это для них не самое главное и наказывать его за это никто не собирается. Олесича напрямую о стычке с диверсантами уже никто не выспрашивал, заставляя вспоминать все новые и новые подробности, предшествующие стычке, и где-то, на каком-то этапе дела Олесич сам начал подыгрывать — в том смысле, что очень даже может быть, что старший лейтенант Кривоносов что-то знал такое хотя бы даже и о том же полковнике Матове, что тому Матову представлялось невыгодным и даже опасным. А поскольку сам Матов вряд ли станет устранять смершевца, то непременно должен организовать каких-то людей для этого дела, может, даже из их же штурмового батальона, то есть из бывших офицеров, и что диверсанты не зря пытались уйти на ту сторону фронта через дивизию Матова, рассчитывая на поддержку, и прочая, и прочая. В итоге же получилось, будто Олесич при самой смерти Кривоносова только присутствовал, а организовали ее совсем другие люди во главе с майором Голиком, за которым и стоял полковник Матов. А может, и кто повыше. Что Олесич и должен был подтвердить. И он подтвердил. При этом хорошо понимая, что это игра и что если он откажется в эту игру играть, хуже будет только ему самому.

Так ведь у Олесича и в мыслях не было — отказываться.

Тем более что копали под начальство, а начальство — всякое начальство — Олесич не то чтобы ненавидел лютой ненавистью, но считал чужим и враждебным — и для себя, и для всего трудового народа. Потому что все напасти, которые он претерпел в своей жизни чуть ли не с самого рождения, шли от начальства. В свое время Сталин это самое начальство не жалел, изводил под корень, теперь, видать, наступило время опять шерстить это сучье племя, как в тридцать седьмом-восьмом годах. Так что чем больше начальства перебьют и пересажают, тем лучше будет для всех.

Себя Олесич начальством не считал: сменный мастер и вообще всякий мастер на производстве — это даже хуже чем рабочий: с одной стороны, тебя ненавидят рабочие, поскольку ты им и зарплату начисляешь как бог на душу положит, и работать заставляешь сверх всяких норм, и на займы подписываться, и нормы режешь, и все такое-прочее, хотя делаешь все это ты не по своей воле; а с другой стороны — тебя, мастера, клюет и презирает начальство, может, как раз за то, что когда-то само тянуло лямку мастера. Собачья, вообще говоря, должность, и если бы Олесич знал, что она такая, пошел бы лучше рабочим. Но в отделе кадров сказали, что нужны мастера, а поскольку человек он грамотный и с командирским опытом, то это как раз то, что надо.

Олесич большой завод, не считая развалин, видел впервые в жизни — чтоб вот так, изнутри, и чтобы работал, — поэтому ему было без разницы, кем на этом заводе вкалывать. А мастер, как ему казалось, это что-то вроде взводного или даже ротного: знай себе командуй. Сходство, действительно, было…

По пыльной улочке, заросшей у заборов пожухлой лебедой и полынью, подошли к дому Олесича. Всю дорогу Малышев смешил компанию, рассказывая всякие нелепые истории из своей жизни, но больше тем, что безбожно коверкал немецкий и русский язык. Держалось в Малышеве то неясное ощущение опасности и тревоги, которые каким-то непонятным образом связывались в его сознании с малопривлекательной личностью мастера Олесича и этим неожиданным, не имеющим никакого повода, приглашением на шнапс и швартен. И не за себя тревожился Михаил Малышев, а за Дитерикса, столь беспечно и с такой готовностью принявшего приглашение Олесича. Неясное ощущение опасности и вызвало в Малышеве такую бурную реакцию, желание то ли подразнить эту опасность, то ли подстегнуть, то ли приблизить ее и рассмотреть как следует, если она существует на самом деле.

В своей болтовне Малышев все время балансировал на грани дозволенного, будто даже повторяя фразы из некоторых радиопередач, но повторяя не точно, что позволительно лишь среди людей близких, проверенных. Этим Малышев, как ему казалось, отвлекал опасность от Дитерикса на себя, догадываясь, что немец на особом счету и каждое слово его может находиться под контролем. Об этом, кстати, как-то во время беседы по поводу предстоящего Первомая и выполнения взятых коллективом цеха соцобязательств проговорился секретарь цеховой парторганизации, но, тут же испугавшись, добавил, что «это между нами и никому ни-ни, упаси бог!», точно Малышев несмышленыш какой-то и жизни совершенно не знает.

Не глядя на Олесича, Малышев каждым нервом чувствовал его настороженность, а в его деланном смехе, как казалось Михаилу, громко звучал самый обыкновенный страх. Страх этот был необъясним, он путал в голове Малышева мысли и ощущения. Впрочем, мыслей было совсем немного, они мелькали, как какие-нибудь обрывки из затертой ленты немого кино. Это все были кадры из его службы в Германии, в которых запечатлелись эпизоды пьяной раскованности и вольности, связанные с Победой: вот мы какие, все-то мы можем, все-то нам теперь дозволено и по плечу. А еще в этих кадрах проскальзывали картины тамошней жизни, тоже бедноватой, но говорящие о жизни другой, устроенной и чистой, не такой, как дома, и связанная с этим… зависть не зависть, а что-то тоскливое и темное на душе… И анекдоты по вечерам, и тень смершевца, тающая в неверных бликах костра, и исчезновение ротного балагура, своего Теркина, и шепоток, и косые взгляды, и угрюмое молчание, и тоска по дому…

Конечно, мастеру Олесичу могла придти в голову блажь пригласить к себе домой немца и малознакомого слесаря, потому что убытку от их гостевания большого не будет: жена при столовской кухне, то есть при продуктах, убыль в домашней кладовке ей восполнить ничего не стоит. Могли быть у Олесича и другие какие-то соображения, и без всякого соображения тоже мог поступить человек очень даже просто… Но это в рассуждении. А глянешь на Олесича, и всякое желание рассуждать пропадает, остается лишь какой-то неприятный осадок в душе, от которого не знаешь, как избавиться.

И Малышев паясничал и кривлялся, словно в него вселился бес, и дергал его за веревочку.

— …И приезжают к нам американцы. И среди них негры. Рожи у всех — во! — показал Малышев руками, раскинув их шире плеч. — Всю дорогу жуют, как те коровы, жвачку, и чуть что: окей да окей! окей да окей! А с чего бы взялся у них этот окей, если они живут под капитализмом! Ну и мы, ясное дело, как речь о чем-нибудь нашем, советском, так тоже: окей да окей! Смехота да и только. Все в лежку. — И Малышев показывал, как солдаты, ни слова не понимая по-американски, покатывались со смеху неизвестно отчего. — А командир нашего батальона, его замполит, ротные и еще какие-то чины, — продолжал Малышев, — те аж потные все, только платками утираются да на нас так поглядывают, будто мы вот-вот кусаться начнем или закукарекаем… А мы — ничего, марку держим, только уж больно потешно все это… Ну и виски ихнии — дерьмо, не лучше самогонки. Зато ром — штука приличная, горлодер.

Олесичева хата почти ничем не отличалась от других. Поаккуратней разве что. Да еще палисадник: сирень, жасмин, цветы разные отделяли хату от улицы.

Олесич отпер ключом калитку, сделанную из пружинного матраса железной кровати. Захлебываясь в лае, из-за дома выскочил кудлатый пес неизвестной породы, попрыгал вокруг гостей и успокоился, как бы говоря хозяину: я свое дело сделал, а ты как знаешь. И улегся в тени.

— Жинка еще не пришла, — пояснил Олесич. — Вы тут пока посмотрите, а я займусь…

Хозяин скрылся в хате, а гости пошли смотреть огород и сад, раскинувшиеся позади хаты.

Дитерикс лишь снаружи видел до этого русские усадьбы и немудреные их жилища, скрываемые от мира густым вишенником, нависающим над забором, а в Шанхайке вообще не бывал ни разу, проводя все свое свободное от работы время в четырех стенах своей маленькой квартирки. Теперь он ходил по узеньким дорожкам между грядками и с умилением рассматривал жухлые огуречные плети, точно пытающиеся слиться с землей, оранжевые тыквы, назойливо лезущие в глаза; подвязанные где к палкам, где к железкам кусты помидоров с гроздьями зеленых и спелых плодов. При этом один куст был подвязан к ржавому дулу немецкой винтовки, и Дитерикс даже потрогал ее и покачал головой; а еще на грядках торчали зеленые перья лука и чеснока, пышные султаны укропа, роскошные листья буряков, — видать, без полива не оставались.

Дитерикс показывал пальцем на то или иное растение и, как учитель ботаники, влюбленный в свою профессию и попавший на другую планету, с удивлением обнаруживший на ней те же растения, что и на Земле, с восхищением выкрикивал их названия:

— О-о! Гурке! — тыкал он пальцем в толстый желтяк.

— Огурец, — переводил Малышев.

— Я, я! Огурьец! — И снова изумленно вскидывал руки: — О-о! Дер дилл! Оч-чень хороши дер дилл!

— Укроп! Ясное дело. Вырос уже, семена собирать пора, — вставлял Малышев и тут же добавлял: — Дер дилл, куда ходил?

— О Микаэл! Ты есть большой шрифтштеллер! Найн, найн! Дихтер! Как это по-русски?

— Шрифтштеллер — это я знаю: писатель. А что есть дихтер?

— Дихтер? Это есть: дилл — ходил.

— А-а, поэт! — догадался Малышев. — Это точно. Я еще в школе девкам стихи писал. Про любовь. — И принялся то же самое излагать по-немецки: — Их бин Гёте, — тыкал он черным пальцем себе в грудь, выгнув ее колесом и блестя серыми озорными глазами, доставшимися ему в наследство от предков, забредших когда-то в эти степи из северных краев с их серым небом и озерной гладью.

— Ха-ха-ха! — заливался Дитерикс, запрокидывая голову, и на его загорелой плеши играли солнечные лучи.

— Их шрайбе айне ферсе ауф майне либер мэдхен. Майне либер мэдхен либе мих[26], — напыщенно возвещал Малышев и доводил Дитерикса до слез. Потом запел:

Генерал-лейтенант Матов выходил из вагона поезда последним: спешить ему было некуда, а давиться в проходе он не любил. Когда мимо его купе, задевая за все выступы тяжелыми чемоданами, кряхтя и чертыхаясь, протопал последний носильщик, Матов взял свой небольшой чемоданчик, купленный им по случаю еще в Ростоке полгода назад, когда служил в оккупационных войсках в Германии, мельком глянул на себя в зеркало и пошел к выходу.

Он еще шагал по вагону, когда заметил на перроне молоденького капитана с красным околышем на фуражке, который явно кого-то поджидал. И Матов почему-то решил, что капитан ждет его, и непроизвольно замедлил шаги, готовый ко всему.

И точно: капитан, едва увидев Матова, поспешно шагнул к нему, представился и доложил, что генерал-лейтенанта ждет машина Генерального штаба. Он почему-то особенно упер на «Генеральный штаб», так что Матов сразу же понял, в чем тут дело. И не удивился, откуда в Москве прознали о его приезде, хотя он никого не извещал, а в телефонограмме, полученной из Москвы, точная дата приезда не указывалась — прибыть в Генштаб, и все тут. И это при том, что всего три недели назад его вызывали в управление кадрами Министерства обороны, был он и в Генштабе, и вроде бы на ближайшее время все вопросы, связанные с его новой должностью начальника штаба Средне-Азиатского военного округа, были решены. И вот опять вызов. Командующий округом, провожая Матова в Москву, что-то уж слишком долго держал в своих руках его руку и смотрел испытующе в глаза, но так ничего и не произнес. Знал он или нет, что ждет Матова в Москве, трудно сказать. Да если даже и знал, что это меняет? В тридцать восьмом он прошел через Лубянку и больше года провел в каком-то лагере, но с началом «финской кампании» был выпущен и сразу же назначен командиром дивизии, нацеленной на прорыв «линии Маннергейма». Так что молчать он умел.

«Ну, стал быть, прибыли, товарищ генерал-лейтенант. С прибытием вас!» — усмехнулся Матов про себя, внешне ничем не показывая своего отношения к встрече.

Между тем капитан ловко перехватил чемоданчик, сделал радушный жест рукой, светло и радостно улыбнулся, словно встретил отца или, по крайней мере, тестя, от расположения которого зависит судьба зятя. Он шагал чуть впереди, неся чемодан в левой руке, а правой поводил иногда в сторону, словно раздвигал людей перед идущим за ним генералом. Все у этого капитана получалось легко и ловко, и сам он выглядел цветущим живчиком, так что люди оглядывались на него, а уж потом на генерала. Такие живчики-капитаны крутятся в каждом штабе — уж Матов насмотрелся — и предназначены они, кажется, лишь для того, чтобы доставлять всем радость и удовольствие.

Машина стояла рядом с перроном Казанского вокзала, пассажиры обтекали ее черные лакированные бока, с любопытством высматривая, что там внутри. Внутри кроме шофера никого не было, и Матов, которого не отпускало напряжение с той самой секунды, как он увидел капитана, почувствовал, что напряжение это стало спадать.

Капитан, забегая вперед, предупредительно открыл дверцу, Матов шагнул на подножку и в тот же миг очутился на сидении, зажатый с двух сторон двумя дюжими парнями в одинаковых черных костюмах. Проворные руки ощупали его тело с ног до головы, и только после этого парни слегка отодвинулись от него и уставились прямо перед собой с тупой скукой на невыразительных, почти одинаковых лицах.

Капитан сел на переднее сидение рядом с шофером, положил чемоданчик Матова к себе на колени, и машина, непрерывно сигналя, покатила.

И снова Матов не удивился и даже не испугался. Стараясь не думать о таком исходе вызова в Москву, внутренне он все-таки был к нему вполне готов.

Еще в ту пору, когда он служил в Германии, прокатилась среди командного состава волна арестов, связанных в основном, как поговаривали, с тем, что эти генералы и полковники нахапали в оккупированных городах всяких ценностей и вагонами гнали их на родину, что-то продавали, но в основном набивали вещами свои квартиры и дачи. Хотя Сталин в сорок четвертом издал указ, в котором разрешалось солдатам и офицерам посылать домой посылки, но в строго ограниченных количествах, однако он явно не предвидел, что у его генералов проявится такая алчность, что армия встанет на путь мародерства. И как только это обнаружилось, фронтовыми командованиями были изданы приказы, запрещающие всякое насилие над гражданскими лицами, мародерство, как и любые действия, бросающие тень на Красную армию и ее воинов. Грабежами и бесчинствами занимались в основном тыловики: солдатам и офицерам, ведущим бои, на это не оставалось времени. Но очень трудно было остановить людей от грабежа в городах, в которых все было брошено удравшим населением — бери, не хочу, — остановить людей, у которых дома не осталось ничего после вражеского нашествия, и каждая тряпка была бы не лишней для оборвавшихся родственников.

Генерал Матов все это понимал и, как мог, противодействовал разбушевавшейся стихии. Сам же себе он не взял ничего: стыдно было. Поэтому-то его и миновала сталинская кара. И только когда все утихомирилось, когда в Германии установилась прочная власть и укрепился порядок, купил несколько вещиц в подарок своим родным, собираясь в отпуск.

И вот теперь, когда, казалось бы, ничто ему не угрожало, вновь повеяло опасностью: стали брать некоторых генералов за антисоветские и антиправительственные высказывания, за какие-то прошлые грехи. И хотя Матов грехов за собой не числил, сама атмосфера все более накалялась подспудно тлеющими углями, особенно после того, как Жукова отозвали из Германии в Москву, а затем сослали в Одессу. В партийных организациях обсуждались антисоветские и антипартийные проступки отдельных армейских начальников, в их числе назывался и маршал Жуков. Пошли аресты уже тех, кто служил с прославленным маршалом, близко с ним общался. Хотя Матов близким общением с Жуковым похвастаться не мог, хотя он с некоторых пор не служит в Германии, а в одном из военных округов в Союзе, он чувствовал и на себе пристальное внимание органов — более пристальное, чем обычно. Более того, однажды к нему в штаб напросился на прием начальник контрразведки округа для, как он выразился, уточнения кое-каких деталей службы Матова в Генштабе во время войны под началом генерала Угланова, а затем и в последние месяцы войны в должности командира дивизии. Вопросы вроде бы не таили опасности, в них скорее сквозило желание узнать кое-что о сослуживцах Матова, чем о самом Матове, но сам факт настораживал и предполагал худшее. И вот это худшее, судя по всему, наступило.

«Что ж, — размышлял генерал Матов, глядя на мелькающие мимо дома, — вот и тебе придется испить из этой чаши. А ты как думал? Верно служить своему отечеству — и это все? Нет, голубчик, это далеко не все. Надо еще и пострадать за это отечество, потому что… как же без этого? Без этого на Руси нельзя. А все потому, что ты хотел спокойной жизни. Ты думал: я честно делаю свое дело, руки у меня чисты, а остальное меня не касается. Будто это остальное существует в тридевятом царстве-государстве. Будто находясь рядом с грязью, можно не запачкаться. Вот теперь и тебе перепадет этого „всего остального“».

Два суворовца, стоявшие на перекрестке, отвлекли его от иронии над самим собой и напомнили о том, что у него есть сын, тоже суворовец, и теперь неизвестно, что с ним будет, чем он заплатит за мнимые и действительные грехи своего отца. Кем он вырастет? Кем станет? Точнее говоря, кем его сделают? Мальчишка ведь…

Жена Матова умерла в сорок шестом во время родов. Ребенка, девочку, тоже спасти не удалось. Сына почти сразу же после смерти жены Матов определил в суворовское училище, а сам с головой ушел в работу, чтобы забыться и не мучиться так называемым женским вопросом. Может, зря вел он жизнь аскета? А что же было не зря?

Машина катила по улицам Москвы, колеса вязко стрекотали по нагретому солнцем асфальту. Мелькали дома на Садовом кольце. Мелькали машины, лица людей. Огромный город жил своей повседневной жизнью, и ни приезд в него Матова, ни его отъезд или смерть ничего в этой жизни изменить не могли.

Перед светофором остановились. Рядом другая машина, за рулем женщина. Лет тридцати. Красивая. Руки с длинными яркими ногтями беспокойно поглаживают баранку, взгляд сосредоточенный и немного скучающий. Яркое солнце засвечивает светофор, и женщина время от времени, наклоняясь и щурясь, вглядывается в него, стараясь не пропустить мгновение, когда красный сигнал сменится зеленым. Видно, за рулем недавно и еще не привыкла. Да и светофоры в Москве появились тоже недавно, мигали своими разноцветными глазами еще не везде, в основном обходились милиционерами-регулировщиками. Сейчас загорится зеленый — и она тронет машину, поедет и уедет, и будет жить в каком-то своем мире, где будут и радость, и любовь, и счастье, и беспечность… Кто она, эта женщина? Артистка? Жена какого-нибудь высокого чиновника? Чья-нибудь любовница? Куда она держит путь? Быть может, через час-два ее тело, нежное и благоуханное, будут ласкать сильные мужские руки, и она… А он в это время, а ему, Матову…

Матов впился взглядом в женщину за рулем, гипнотизировал и молил: «Оглянись! Что тебе стоит? Может, ты последняя женщина, да еще такая красивая, которую я вижу в своей жизни…»

И она оглянулась. Ее равнодушный взгляд скользнул по лицу капитана, капитан слегка наклонил голову — она улыбнулась.

В это мгновение машина рванулась, и последнее, что успел заметить Матов — испуганные глаза женщины: она таки прозевала сигнал светофора.

И снова замелькали перекрестки, дома, машины, люди. Свернули на Кировскую, потом налево… знакомая охристая махина здания, железные ворота, короткий сигнал — ворота разошлись, еще немного — приехали.

Капитан, уже без чемоданчика, шел впереди Матова, шел не оборачиваясь, а за своей спиной Матов слышал шаги одного из тех парней в штатском. Матов шел по коридору вслед за капитаном и продолжал иронизировать над самим собой. Он понимал, что здесь нет никакого недоразумения, что привезли его сюда не зря — с точки зрения тех, кто отдал распоряжение о его аресте. Поэтому глупо протестовать, глупо любопытствовать. Все разъяснится само собой… когда его приведут и начнут допрашивать.

Матов отказался от самолета и решил ехать поездом. И не столько потому, что любил долгую дорогу, перестук колес, запах паровозного дымка, плывущие за окном пейзажи. В поезде прежде всего хорошо думалось, а подумать было о чем. Да и спешить некуда: добро бы, как говорится, на свадьбу. К тому же — стыдно признаться — в самолете его укачивало, и целый день после полета он чувствовал себя словно вывернутым наизнанку. Но главное, конечно, не это, главное — взвесить каждый свой шаг в прошлой жизни и, на тот случай, если предчувствия оправдаются, постараться внутренне быть готовым к любым неожиданностям. Правда, на дворе не тридцать восьмой год, а сорок седьмой, люди еще не успели как следует остыть от войны, они все еще чувствуют себя защитниками, освободителями и победителями, с которых сняты все и всякие грехи, если у кого они имелись. Широкой, как встарь, кампании по борьбе с вредителями и шпионами не ведется, но подспудное движение в этом направлении ощущается, и хотя за Матовым вроде бы ничего нет, но и уверенности в собственной безопасности нет тоже. А связана эта неуверенность — лично для него — главным образом с неожиданной и странной смертью генерала Угланова…

Вообще говоря, ничего странного в том нет, что у довольно пожилого человека вдруг не выдерживает сердце. Странность заключается в другом — в том, что вокруг этой смерти возникла какая-то возня, пересуды, кривотолки. Угланов, находясь в отставке в звании генерал-полковника, последний год жил в Куйбышеве, вернулся к преподавательской работе, но не в академию, как раньше, и даже не в военное училище, а в университет, на военную кафедру. В одном из писем к Матову он объяснил это тем, что просто не может и не хочет сознавать себя пенсионером, без всяких обязанностей доживающим свой век. Он явно скромничал: иногда в специальных журналах появлялись его статьи с анализом тех или иных сражений мировой войны, говорящие о напряженной интеллектуальной жизни старого генерала. Но все эти статьи касались военных действий союзников в Африке, Италии и Франции, в самой Германии. Признанный теоретик оперативно-тактического искусства будто специально избегал касаться боевых действий на советско-германском фронте. Но каждый грамотный и думающий офицер, прошедший войну, читая его статьи, невольно проводил параллели с собственной практикой, невольно задумывался над своим опытом и, получив в руки инструмент анализа этого опыта, должен был, вольно или невольно, придти к определенным выводам, частенько противоречащим официальной точке зрения.

Матов радовался каждой новой статье своего бывшего наставника, собирал подчиненных ему штабистов и устраивал разборы этих статей, во время которых не обходились стороной и собственные дела. Но сегодня этим занимаются практически все, и вменить ему в вину эти разборы будет невероятно трудно: он был осторожен, он был чертовски осторожен. Тогда что? Может, сама его дружба с генералом Углановым? Но виделись они редко, а последний раз это случилось за полгода до его смерти. Правда, между ними установилась довольно оживленная переписка — все по поводу углановских статей, но и там они касались вопросов чисто специальных, обходя молчанием свой собственный опыт. И с этой стороны ни к Матову, ни к Угланову придраться не могли. Тогда, может быть, в бумагах покойного, которые сразу же забрали особисты, содержались какие-нибудь записи, компрометирующие Матова? Но Угланов и в этом был очень осмотрителен и осторожен. Более того: после похорон генерала его дочь передала Матову дневники отца и рукописи с анализом военных действий на советско-германском фронте. В записке, написанной рукой Угланова незадолго до смерти и адресованной Матову, генерал просил сохранить эти тетрадки, — а их было двенадцать штук, толстенных, исписанных мелким, прямо-таки бисерным почерком, — и обнародовать их, когда для этого возникнут благоприятные условия.

Матов, прочитав тетрадки, не рискнул держать их у себя, будучи уверенным, что постоянно находится под наблюдением чекистов и что при частых сменах места службы эти тетрадки могут попасть на глаза кому-нибудь из людей посторонних и нечистоплотных: тут ведь не знаешь, от кого можно ожидать официально поощряемой подлости. Поэтому он, после долгих колебаний, вручил тетрадки генерала Угланова хорошо ему знакомому еще по фронту журналисту и писателю Алексею Петровичу Задонову. Задонов этот в войну печатался в «Правде», и статьи его более других, как казалось Матову, отражали истинное положение дел. Разумеется, и в них было много такого, с чем Матов не мог согласиться, понимая однако, что без этого — без определенной дани установленной сверху исключительно пропагандистской точке зрения — обойтись нельзя. Дань Задонова выглядела весьма умеренной и формальной. Но не только это: более всего их связывали дороги, пройденные по немецким тылам летом сорок первого, последние бои в Берлине.

И уж совсем неожиданной была встреча с Алексеем Задоновым в Ташкенте на областном партактиве. Оказалось, что хотя журналист по-прежнему работает в «Правде», но лишь как ее собкор — сразу на три области.

— Вреден север для меня, — усмехнулся Задонов, отвечая на недоуменный вопрос Матова.

Встречались они редко, чаще всего на каких-нибудь официальных мероприятиях. Был Задонов боек на язык, циничен, цинизм его часто коробил Матова, но он относил это к издержкам задоновской профессии. Когда же возникла необходимость в надежном месте для хранения рукописей генерала Угланова, он сразу же подумал о Задонове. Собственно, выбирать было не из кого. К тому же у профессионального журналиста и писателя больше возможностей для реализации завещания покойного… когда наступят эти самые благоприятные условия. Но самым решительным толчком в этом направлении стала книга Задонова о войне, в которой много было и о самом Матове, книга, которая поразила генерала своей искренностью, смелостью и остротой взгляда.

Перед отъездом в Москву Матов позвонил Задонову, сказал, что вызывают, что, бог даст, еще свидятся. Вот это «бог даст» и должно было послужить предупреждением Задонову о том, что Матов рассматривает поездку с определенной точки зрения. Задонов, если судить по голосу, беспокойства не выразил, пожелал счастливого пути, сожалея, что Матов едет именно теперь, когда готовы первые главы будущего романа, и тоже о войне, которые Алексей Петрович хотел бы Матову показать и услышать его мнение, потому что относит Матова к тем думающим военным, которые, как он выразился, разум свой не переплавили в бронзу медалей и золото погон.

После телефонного разговора с Задоновым Матов вполне успокоился на счет рукописей генерала Угланова: Задонов — талантливый и весьма неглупый человек, следовательно, все понял и сумеет распорядиться соответствующим образом. А для Матова рукописи Угланова чем дальше, тем больше становились не просто памятью о близком и дорогом для него человеке, что он понимал теперь совершенно отчетливо, но еще и чем-то вроде завещания с большой буквы от уходящего поколения к поколениям будущим, которым когда-никогда, а придется разбираться в этой проклятущей войне, почему и как она возникла и случилась такой, а не другой.

Записки Угланова могли пролить много света на обстоятельства, которые нынче стараются не вспоминать или подать в искаженном виде. Правда, сам Матов далеко не со всеми выводами покойного согласен, иногда в весьма существенных вопросах, но это ровным счетом ничего не значит, то есть в том смысле, что если у тебя имеется своя точка зрения, бери ручку, бумагу и излагай, а история и потомки рассудят. Но вся беда в том и заключается, что тем, кому есть что сказать, приходится молчать. У самого Матова тоже, случается, появляются вдруг дельные мысли, положит он перед собой лист бумаги, да так и просидит, не написав ни слова. Примерно о том же ему и Задонов говорил: что, мол, и хочется, да колется, а голова на плечах одна. Если верить Задонову, он как раз за это и пострадал, и только то его спасло, что известен в стране и за ее пределами. За пределами — это даже, пожалуй, и поважнее по нынешним временам, хотя и не окончательная гарантия.

Нет, с этой стороны Матову ничего не грозило. Если же предположить — на худой конец, — что рукописи попадут в органы, то и тогда ничего предосудительного относительно лично Матова из них наскрести невозможно, хотя имя Матова в дневниках генерала Угланова упоминается не раз. Но Угланов и здесь был верен себе — то есть ничего компрометирующего окружающих его в разное время людей в дневник не заносил. А записи типа: «Обсуждали с п. М. положение в районе Сталинграда» напоминают записи в служебном журнале и криминала не содержат. Весь криминал во взглядах самого Угланова, а в них Матов не волен.

Четыре дня Матов почти безвылазно просидел в купе мягкого вагона, забронированном на него одного, анализируя каждый свой шаг, и пришел к выводу: что бы там ни было, действовать он должен так, чтобы не навредить своим товарищам по службе и… и, разумеется, сыну. Внутренне он был готов к любым испытаниям.

Капитан остановился у двери, открыл ее, пропуская генерала вперед. Матов переступил порог и очутился в небольшой комнате с еще одной дверью, перед которой за обычным канцелярским столом сидел молоденький лейтенант и говорил по телефону. Капитан переглянулся с лейтенантом, тот, не отрывая трубку от уха, кивнул головой, и капитан открыл вторую дверь, снова пропуская Матова вперед.

Вторая комната оказалась довольно просторной, с четырьмя окнами, с большим двухтумбовым столом под зеленым сукном, похожим на бильярдный, массивным сейфом в углу, книжным шкафом с темно-малиновыми томиками Сталина, красными — Ленина и зелеными — Маркса-Энгельса.

Капитан указал на стул возле стола и произнес:

— Прошу, генерал, садиться.

Матов отметил, что тон был холодным, отличным от вокзального, что не было произнесено слово «товарищ», но и «гражданин» — тоже. Отметил в уме как факт и сел, не поблагодарив.

Прямо перед ним на стене висела большая карта Союза со схемой железных дорог. Карта как карта, и Матов, от нечего делать, принялся рассматривать ее и отмечать в уме, в каких местах он бывал, где служил, а где останавливался проездом. Он рассматривал карту без всякого насилия над собой, даже с некоторой заинтересованностью, потому что в прошлой жизни, забитой до отказа всякими важными и неважными заботами, ему этим заниматься не приходилось. В то же время он сознавал, что карту он рассматривает не где-нибудь, а на Лубянке, что привезли его сюда не карту рассматривать и не чаи гонять, что через минуту-другую, и даже через мгновение может начаться что-то такое, что и представить себе невозможно.

Конечно, не капитан является хозяином этого кабинета: хозяева не торчат со скучающим видом у окна, но хозяин вот-вот должен появиться, сядет за стол под портреты Сталина и Дзержинского и начнет раскручивать заранее отработанный сценарий. Обычно, как Матову доводилось от кого-то слышать, предварительные допросы начинают мелкие сошки, чтобы унизить, раздавить — подготовить, одним словом, к встрече с более крупным чином. Ну, что же: мелкая, крупная — какая, собственно говоря, разница.

Только теперь генерал понял с убийственной отчетливостью, что все предыдущие годы готовил себя к этому и потому не испытывает ужаса перед чем-то непоправимым, фатально неизбежным, что ему предстоит испытать в этой, быть может, оставшейся жизни. Ужаса, действительно, не было, но что-то угнетало — какое-то чувство вины неизвестно перед кем. Впрочем, все Матову было известно — и про то, что угнетало тоже, — но не хотелось сейчас разбрасываться, бередить душу мелочами. Он и в поезде себе не позволил этого, так здесь, на пороге как бы другого мира, — тем более. В этот мир он должен войти, как… как солдат перед смертельной атакой: спокойным и отрешенным от всего мелкого, несущественного.

И Матов заставил себя ни о чем не думать, ни на что не обращать внимание, отключился, замер, даже сердце — показалось — стучало медленно и глухо. Однако мозг механически отмечал любые изменения в обстановке, в нем не прекращалась работа, несмотря на все старания, только эта работа как бы уже и не касалась самого Матова, его тела, его рук, невесомо лежащих на коленях, его слуха и зрения. Большая часть самого Матова была сейчас не здесь, она лишь на мгновения возвращалась в эту комнату, что-то замечала здесь и отмечала, и снова уплывала в какие-то запределы, где отсутствовали всякие мысли и ощущения.

Так было однажды: делали ему операцию, вынимали осколок, без наркоза, дали перед операцией полстакана водки — и все. И он то уплывал в небытие, то возвращался в реальность: зеленая плащ-палатка, которую держали над ним двое, пронизываемая солнечным пятном, склоненное над ним лицо хирурга, режущая боль, далекая стрельба… Впрочем, стрельба могла быть и близкой, но далекими были даже голоса окружающих его людей — все было далеким кроме режущей боли.

Ожидание, однако, затягивалось. Может, у них тут не все склеилось, и теперь они пытаются свести концы с концами? Может, командующий округом позвонил в Генштаб или министру обороны, нажал на какие-то там рычаги и кнопки? Все-таки генерал армии, дважды Герой, почти легендарная личность… Нет, вряд ли: и Матова знает всего ничего, да и просто… не тот он человек, чтобы за кого-то заступаться. А вот Угланов — тот бы заступился…

Ну а ты сам за того же Угланова?

Матов обеими ладонями потер лицо, снимая оцепенение, задумался, невидящими глазами продолжая вглядываться в карту. Он искал в своей душе ответ на вопрос, поставленный им перед собой впервые в жизни, и не находил на него ответа. В голову лезли жалкие оправдания и отговорки: мол, заступаться можно лишь тогда, когда наверняка знаешь, что кому-то, кому ты веришь, грозит беда, знаешь, откуда она исходит, какова она на цвет и вкус. Как он мог заступиться за того же Угланова, если на поверхности практически ничего не видно, все происходило подспудно, в каких-то темных извилистых коридорах, где мелькают одни лишь тени? Да и как ему самому заступиться за самого же себя, если он тоже не знает за собой никаких преступлений перед Родиной и партией, перед своим народом? Как можно говорить об очевидном людям, которые не могут этого не видеть? А если видят, тогда что?

А ты, брат, нервничаешь, — отметил Матов… — Успокойся. Они на это и рассчитывают. Возьми и зевни. Вот так. И еще раз. Но не переигрывай. Может, за тобой сейчас наблюдают в какую-нибудь замочную скважину, изучают твое поведение. Вот и пусть видят, что ты плевать на них хотел. Что бы они тебе ни лепили, все это ложь и не может быть ничем другим, кроме лжи. Надо исходить прежде всего из того, что эта ложь кому-то кажется правдой, а тебе предстоит этого кого-то переубедить. Не исключено, что так оно и есть на самом деле…

Кстати, прошел недавно слух, будто арестован бывший маршал Кулик… В войну он себя никак не проявил. Даже с командованием армией справлялся кое-как. Но за неспособность не судят. Тут, скорее всего, виноватыми должны признаваться те, кто назначал его на должность, которая была ему не по плечу. Следовательно, арестовали его за что-то другое.

…А вот странно как-то проложен вон тот участок железной дороги — по какой-то дуге, хотя никаких гор на карте не видно. Наверное, это связано с какими-то геологическими особенностями местности. Может, если напрямую, значит подвергать опасности размыва во время паводков: река все-таки… А хорошо, наверное, быть строителем дорог…

Равнодушный ли вид генерала Матова подействовал, его ли вполне естественные зевки, или так совпало, а только едва он прикрыл рот ладонью, как тут же рядом с картой, совершенно незаметная, открылась дверь, и в кабинет быстро вошел человек лет сорока пяти, в сером костюме и синем галстуке в горошек, с густым серым ежиком жестких волос на голове, с широким лицом, состоящим исключительно из параллельных и перпендикулярных линий. Такие лица встречаются одно на миллион, может, даже реже, и Матов сразу же узнал этого человека: бывший начальник контрразведки «Смерш» механизированного корпуса, в который входила его дивизия и которым командовал генерал-лейтенант Болотов. Звание у этого смершевца в начале сорок пятого было, помнится, подполковник. Интересно, в каких чинах он сейчас? И потом — фамилия… Нет, фамилию Матов не помнил. Да и черт с ней, с фамилией! И званием тоже! Какое это имеет значение!

— Ну, здравствуйте, Николай Анатольевич, — произнес вошедший, садясь за стол. — Вижу, что узнали меня, да никак не можете вспомнить, как зовут. Фамилию и то, поди, не помните. Угадал? Можете не отвечать: и так вижу…

Бывший смершевец откинул в стороны полы пиджака из какой-то гладкой, лоснящейся материи, ослабил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу на белоснежной рубашке. Судя по этим его действиям, он только что от начальства и теперь расслабляется и приготовляется к долгой работе.

Матов сидел к вошедшему боком, не смотрел на него, на приветствие не ответил, видел возню краем глаза и пытался вспомнить хоть что-нибудь об этом человеке. И не мог. Он даже не помнил звука его голоса и не был уверен, что тот при нем хотя бы раз заговорил. Там, на фронте, этот человек был для полковника Матова практически пустым местом, и если их интересы где-то и перехлестывались, то на таких путях, которые были видны начальнику контрразведки «Смерш» мехкорпуса, но не видны командиру стрелковой дивизии. У судьбы, однако, странные зигзаги: невидимые пути стали явью, перехлестнулись и куда поведут, зависело теперь только от этого человека с параллельно-перпендикулярной физиономией.

— Глядя на вас, — продолжал между тем хозяин кабинета, закончив ощипываться и одергиваться и выложив на зеленое сукно стола волосатые руки, — можно с уверенностью сказать, что вынужденный визит в наш департамент не стал для вас неожиданностью. Всю дорогу небось думали-гадали, что нам такого о вас известно. И пришли к выводу, что ничего такого. И заранее решили по старой фронтовой привычке смотреть на нас свысока, можно сказать, с презрением. Все это нам, дорогой мой Николай Анатольевич, ой как известно: не вы первый, не вы и последний. Я могу вам даже рассказать, как все дальше будет: гонора вам хватит ненадолго, когда вас начнут припирать к стене фактами, начнете юлить, дальше — больше, и останется от вас одна слякоть. Так что давайте сразу же с вами условимся не играть в кошки-мышки. Что нам известно о вас, то известно, а что не известно, вы… как патриот и коммунист… должны сообщить. Потому что… Ну, об этом потом. Так как, принимаете мои условия?

— Так все-таки патриот и коммунист? — усмехнулся Матов и осекся: к столу подошел капитан и положил перед своим начальником чемоданчик Матова, а сверху стопку тетрадей в коричневых твердых корочках и многочисленными закладками и еще две в зеленых обложках — дневники самого Матова, которые он вел на фронте и после войны.

Матов не верил своим глазам: двенадцать коричневых тетрадей были дневниками генерала Угланова, те самые, что он отдал на хранение писателю Задонову, как и свои дневники. Мысли лихорадочно заметались в голове, но длилось это недолго: Матов сделал над собой усилие и как бы отключил мозг.

— Ну, вот… видите, — ухмыльнулся хозяин кабинета, — и тетрадочки свои и своего дружка вы узнали, и закладочки в них ваши, и пометки на них вашей собственной рукой сделаны. Не станете же вы это отрицать?

— Разумеется, не стану, — произнес Матов и удивился спокойствию своего голоса.

— Приятно слышать. Очень даже приятно слышать, — ощерился в параллельной улыбке бывший смершевец. И спросил:

— Так вы так и не вспомнили, как меня зовут?

— Даже и не пытался.

— Ну, это, положим, вы врете, — и снова губы растянулись в длинную параллельную щель, ограниченную с двух сторон вертикальными скобками. — Ведь вы же нормальный человек, а всякому нормальному человеку свойственно анализировать ситуацию и делать из нее выводы. Я — один из элементов этой ситуации, не узнать меня вы не могли: физиономия слишком, как говорится, приметная, да и память у вас отличная, и наблюдательностью бог не обидел… Я это вам не в качестве лести говорю, а просто присмотрелся к вам еще там, на фронте, что и позволяет мне делать такие логические умозаключения… Ну, так и быть, помогу вам: Родион Иванович Головин, полковник… Вас вот не догнал… далеко шагнули… А по должности — начальник следственного отдела. Так что, начнем говорить?

— По-моему, вы справляетесь с этим и без моей помощи, — произнес Матов и впервые посмотрел на Головина, посмотрел в упор, слегка прищурясь, изучающе. Он ощупал лицо полковника, крепкое, самоуверенное лицо преуспевающего человека, его холодные, настороженные глаза неопределенного цвета, вызывающе-нахальный ежик волос и отметил, что странная параллельно-перпендикулярность черт его лица лишь кажущаяся и создается широким лицом, узким — ленточкой — лбом, длинным ртом, тонким носом и прижатыми к черепу ушами.

— Вы несколько преувеличиваете мои способности, генерал, — после небольшой паузы произнес Головин, и Матов отвел глаза. — Но я готов вам помочь. Сделаем так: я буду описывать вам этапы вашего падения, а вы, если я где-нибудь ошибусь, меня поправите. Договорились?

— Видимо, то, что вы таки дослужились до полковника, тоже один из этапов, но уже вашего падения, — не удержался Матов. — Тогда у меня их, действительно, побольше.

— Вы напрасно иронизируете. Впрочем, всякое лыко — в строку. Итак, начнем… В августе сорок первого года майор Матов встречается в госпитале с полковником Углановым. Ну, естественно, разговорчики о том, почему немцы нас бьют и почему мы драпаем. Выводы, надо думать, соответствующие. А в результате бывший сын помора, а точнее — крестьянский сын, подпадает под влияние бывшего их благородия…

— Почему же бывший? Я и до сих пор крестьянский сын и от родителей своих не отрекался.

— Даже несмотря на то, что ваш родитель подвергался раскулачиванию?

— Мой родитель не подвергался раскулачиванию. Были недоразумения, которые выяснились и утряслись сами собой. И вам это хорошо известно, как и то, что мой отец стал жертвой так называемого «головокружения от успехов».

— Ну, это не имеет принципиального значения.

— Для вас, полковник, разумеется, не имеет. Вы и Рокоссовского в свое время раскулачили. И многих других. И на мой счет у вас, видимо, такие же планы.

— Вы, генерал, особая статья. Но не будем отвлекаться. Пойдем дальше. А дальше было так: полковника Угланова по недосмотру зачисляют в Генштаб, туда же он пристраивает и майора Матова. По родству душ, так сказать…

— Генерала Угланова зачислили в Генеральный штаб не по недосмотру, — жестко оборвал Матов Головина, увидевший наконец того невидимого противника, который до сих пор скользил размытой тенью по извилистым коридорам тайного ведомства. — Генерала Угланова зачислили в Генеральный штаб, исходя из его выдающихся способностей, без которых в тот критический для нашей страны момент обойтись было нельзя. Не вас же и вам подобных неучей и невежд зачислять в Генеральный штаб. А теперь, когда беда миновала, кое-кто считает, что они и сами с усами. Как бы снова не промахнуться, полковник.

— Кого вы имеете в виду?

— А хоть бы и вас.

— Вот вы и начали юлить, генерал. А можно было и без этого, — миролюбиво отступил Головин. — Кстати, не угодно ли чаю? Или вы предпочитаете кофе?

Матов не ответил, ссутулился. Он уже вполне уловил сценарий допроса: Головин будет строить свою версию, и эта версия, если ей не противостоять, станет как бы признанием самого Матова. Версию эту тем легче построить, что они наверняка изучили записки Угланова и пометки на вкладках Матова, хотя в пометках этих нет ничего, что говорило бы об отношении Матова к тем или иным выводам покойного. Но если систематизировать места вкладок, то выводы кое-какие сделать безусловно можно… Ну и дневники самого Матова, в которых, впрочем, тоже нет никакого криминала, кроме запрета вести дневники военнослужащим в боевой обстановке.

Стоп! Но когда они успели? Ведь он всего лишь несколько дней назад, буквально накануне отъезда, разговаривал с Задоновым, и тот ни звуком, ни намеком не обмолвился о том, что записок Угланова у него уже нет. Значит, они давно на Лубянке, а на лице писателя при встречах такая безмятежность, такая неподкупная честность. Господи, ведь не могли же они знать, что существуют эти тетради и что они находятся у Задонова! Или все-таки знали? Откуда? Лишь троим было известно об их существовании: дочери Угланова, Матову и Задонову. Следовательно? Неужели Задонов сам отдал тетради в органы? Зачем? Реабилитировать себя? Вернуть расположение и вернуться в столицу? Но он всегда подчеркивал, что здесь, в провинции, спокойнее, удобнее, чем в Москве. Врал? В это трудно поверить, но, видимо, так оно и есть…

Нет, нет и нет! Ты не имеешь права судить Задонова! Тут роковую роль могла сыграть какая-нибудь пустяковая случайность. Может быть, в изъятых после смерти генерала Угланова бумагах содержались какие-нибудь, пусть даже косвенные, указания на существование дневников и рукописей. Тем более что там имеются записи о встречах Задонова с Углановым, отмечены темы их бесед…

Наконец, простое предположение, что такая творческая натура, как Угланов, не может обойти вниманием историю войны с немцами, не может хотя бы для себя не высказать свое к ней отношение… И началась охота. В конце концов, Задонов сам мог находиться «под колпаком», неожиданный обыск… Может, он до сих пор не знает, что рукописей у него уже нет: не заглядывал в свой тайник, не кинулся. Не надо думать, что вокруг тебя одни подлецы и шкурники, иначе совсем недалеко до оправдания полковника Головина и всех, кто за ним стоит. Быть может, наконец, Задонова в этот же самый час допрашивают в соседнем кабинете: как же, хранил у себя такие бумаги, с таким — по их понятиям — антисоветским содержанием! Хотя ничего антисоветского там нет. И получается ни много ни мало, что вы, любезнейший Николай Анатольевич, именно вы, а ни кто другой, подставили под удар ни в чем не повинного человека, человека талантливого, чьи ненаписанные по вашей вине книги могли бы стать бесценным достоянием всего человечества…

Бесшумно подошел лейтенант и поставил на стол поднос, мягко, будто бестелесный, повернулся и вышел.

«Здорово их здесь школят», — подумал Матов.

Полковник Головин принялся разливать кофе.

— Вам, Николай Анатольевич, со сливками или черный?

Матов повернулся и посмотрел на Головина: тот в этот миг был похож на заурядного официанта, рассчитывающего на хорошие чаевые. Движения были плавно закруглены, словно руки его огибали какие-то хрупкие и прозрачные круглые предметы — что-то вроде мыльных пузырей.

— Вам бы официантом работать, — съязвил Матов. — Очень уж ловко у вас получается, полковник. И проку было бы больше.

— Я же говорил, что вы наблюдательный человек, — не смутился Головин. — Между прочим, свою трудовую деятельность начинал именно официантом… А что до прока… Партии виднее, куда посылать своих членов… Так прикажете со сливками?

— Прикажу со сливками. Но на чаевые не рассчитывайте.

— Вот и прекрасно. Я почему-то уверен, генерал, что мы с вами найдем общий язык. Тем более что чаевые советская власть отменила сразу же после революции.

— Ну еще бы: ведь и вы наверняка патриот и коммунист, а два патриота и коммуниста всегда найдут общий язык. Я только одного не пойму, полковник: для того, чтобы доказать… или подтвердить?.. что я действительно патриот и коммунист, как вы изволили выразиться на мой счет, мне необходимо пройти через ваши застенки? Сами-то вы прошли через них или доказывали свой патриотизм и коммунистичность только тем, что протаскивали через них других?

— Ну, зачем вы так, Николай Анатольевич? Ведь я с вами по-человечески…

— И я о том же. О человечности то есть. Или бывший крестьянин и бывший официант по-разному на эту человечность смотрят?

— Дело не в теории, а в практике… А в практике вы, генерал, частенько отходили от норм поведения советского человека и коммуниста.

— И у вас есть примеры?

— Разумеется. Один из них — ваше отношение к американцам, которых ваша дивизия вызволила из плена.

— Что за чушь вы несете, полковник? Какие отношения? Откуда они взялись?

— Из американской прессы, генерал. Там один из освобожденных рассказал, как вы с ними якшались и выполняли их капризы. Вплоть до позволения расстрела пленных немцев.

— Все это ложь! — отрезал Матов. — Тем более, что меня при стрельбе по пленным рядом не было и никакого якшания с американцами — тоже. Тому много свидетелей. Но если вам очень хочется, то можете к этому добавить, что я якшался с самим Гитлером. Или Геббельсом. С помощью магии или еще какой-нибудь чертовщины.

— В этом нет необходимости, генерал. У нас имеются свидетельства одного из ваших сослуживцев…

— Это кого же, позвольте вас спросить?

— Фамилия в данном случае не имеет значения. Вы упоминали о свидетелях — я вам отвечаю: они имеются. Есть кое-что и помимо американцев. Например, у нас имеется рапорт одного товарища, — политработника, между прочим, — в котором вы обвиняетесь в прогерманских симпатиях, в превышении своих полномочий, враждебного отношения к политорганам. И в антисемитизме. Не станете же вы отрицать, что однажды, а именно в апреле сорок пятого, будучи на переформировке, запретили политорганам изымать ценности, вывезенные фашистами из Советского Союза. А это почище всяких гитлеров и геббельсов.

— Не политорганов, а всего лишь капитану с подчиненными ему людьми, занимавшимися мародерством. И не вывезенные советские ценности, а немецкое барахло. Очень хорошо помню этого капитана: такой нахальный, с усами… Вот только запамятовал его фамилию. Да и черт с ней, с фамилией! Значит, настрочил донос? Ну, я так и предполагал. Только в этом доносе все поставлено с ног на голову, полковник. И вы в этой лжи можете убедиться, если покопаетесь в документах, связанных с этим делом. Насколько мне известно, деятельностью этого капитана занималась военная прокуратура.

— В документах мы уже копались, генерал. Уже копались. Кстати, ваш замполит, подполковник Лизунов, письменно подтвердил этот ваш германофильский поступок и ваше отрицательное отношение к политорганам.

Матов несколько мгновений молча смотрел на полковника, стараясь понять, правду ли он говорит или врет, затем опустил голову: удара с этой стороны он не ожидал, да и сам эпизод с мародерами-политотдельцами давно выветрился из его памяти как несущественный. А вот поди ж ты…

— Прошу вас, — показал Головин рукой на поднос. — Остынет.

Матов, будто очнувшись, слегка повернулся к столу, взял чашечку с кофе, бутерброд с красной рыбой. «Держаться, держаться во что бы то ни стало», — приказал он себе, и отпил из чашки.

— Так вот о практике, — снова заговорил Головин все тем же ровным голосом. — Американцы, ценности, которые вы не позволили изъять, — все это лишь дополнение к главному. А главное — ваши взгляды. Подноготную вашего приятеля генерала Угланова мы знали достаточно хорошо: один из временных попутчиков, как определил эту категорию людей великий Ленин. На определенном этапе исторического развития бывают полезны для дела рабочего класса даже заклятые враги. Взять хотя бы наш союз с американским империализмом против Гитлера. Этот союз был использован на все сто процентов. А вот насчет вас, дорогой Николай Анатольевич, промашечка вышла: понадеялись на вашу сознательность, на вашу преданность партии, советской власти, своему народу. А заквасочка оказалась жиденькой. Видно, права народная мудрость: как волка ни корми, он все в лес смотрит…

— Генерал Угланов наш попутчик — с натяжкой, но согласен, — не удержался Матов. — Но это такой попутчик, который оказался для нашей победы ценнее десятка иных, считающихся кристально чистыми. С вашей, разумеется, точки зрения. И, наконец, то я у вас патриот и коммунист, то волк. Так в каком качестве я здесь обретаюсь? И не пытаетесь ли вы с помощью кофе повернуть мой взгляд в противоположную от леса сторону? — спросил Матов, снова в упор посмотрев на полковника Головина.

Головин взгляда не отвел, на вопрос Матова не ответил, жевал бутерброд и прихлебывал из чашки.

— Если на каждого человека смотреть, как на волка, — продолжал Матов, — то и отношение к человеку неизбежно будет исходить из волчьего взгляда. Но тогда почему бы не допустить, что и под вашей благочестивой внешностью не скрывается нечто волчье? Или все дело в том, что вас лучше кормят?

— Промашечка вышла, Николай Анатольевич, — сладенько улыбнулся Головин. — Все-таки ваша зарплата значительно выше моей.

— Речь, полковник, не о зарплате и даже не обо мне.

— Именно о вас, генерал. Именно о вас. О ваших взглядах, о ваших умонастроениях, о вашем моральном облике, о вашем перерождении, о вашей надежде на перерождение советской власти… в соответствии с вашими взглядами.

— О моих взглядах на советскую власть вам неоткуда узнать, полковник, кроме как от меня самого, — жестко отрезал Матов. — Я же не политик, а военный человек, и все мои высказывания, письменные и устные, относятся только к этой узкой области человеческой деятельности. Что касается упомянутых вами эпизодов, то там больше лжи, чем правды.

— Да бог с ними, с эпизодами, генерал. Это так, к слову пришлось. Я о другом. О вашем отношении к армии, ее роли в войне, о ее назначении в мирное время. Затрагивая один из институтов государства, вы затрагиваете само государство. Советская армия является частью государственной системы, основу которой составляет советская власть… Кстати, ваши суждения об армии странным образом совпадают с суждениями маршала Жукова… Да что я вам об этом говорю! Вы и сами слишком хорошо владеете этим вопросом. Вспомните хотя бы конференцию, устроенную Жуковым по поводу боевых действий в Померании. Вы там выступали содокладчиком, если мне не изменяет память.

— Выступал. И что? Приказали проанализировать и выступить, я и выступил. К тому же, должен заметить, тема была весьма интересной с профессиональной точки зрения. А доклад мой был напечатан в военно-историческом журнале. И не мой один. Мне остается пожалеть редактора журнала: он даже не предполагал, что мой доклад был направлен против советской власти.

— Вот и я о том же. Так что наивность вам совершенно не к лицу. Да и вот, — Головин тронул рукой тетради, — здесь вполне четкие доказательства ваших антипартийных взглядов.

— Я горжусь, если мои взгляды на минувшую войну и войны будущие совпадают со взглядами маршала Жукова, одного из величайших полководцев нашего времени. Но вы, полковник, слишком произвольно толкуете содержание моих пометок. Они отражают лишь попытку понять автора записок. Наконец, к истине приходят через сомнения. Только через сомнения! Это, кстати, не мои выводы, а Маркса-Ленина-Сталина. Лишая человека права на сомнения, вы, полковник, лишаете общество прогресса, обновления, обрекаете его на застой, загнивание, смерть. В данном случае вы стоите на позициях инквизиции, на позиции поповства, для которого все новое неприемлемо. И маршал Жуков к моим воззрениям имеет лишь то отношение, что я имел честь выступать на упомянутой вами конференции, а также познакомиться с его взглядами, опубликованными в том же военно-историческом журнале. И мне хорошо известно, как и всем думающим командирам Советской армии, что маршал часто шел наперекор устаревшим военным доктринам. Поэтому мы и победили.

— Я понимаю, что вам, Николай Анатольевич, необходимо оправдаться, — усмехнулся Головин с превосходством человека, который наконец-то подловил своего оппонента. — Но делаете вы это не очень умно. Даже как-то неловко за вас. Не станете же вы отрицать существование абсолютных истин… хотя бы в аксиомах. Ну, например, что в земных условиях любое тело всегда падает вниз. Истина, сомневаться в которой может лишь ненормальный человек. И таких несомненных истин много. И в жизни, и в философии. Из этих истин вытекают законы, выведенные гениями. Из законов вытекает наше поведение. Когда человек, которому доверили важный участок работы, начинает сомневаться в истинности выведенных гениями законов, то его необходимо устранить с этого участка работы. Если этот человек начинает пропагандировать свои неверные взгляды, его надо устранить из общества, ибо это нарушает монолитность общества, создает хаос и анархию. Уж кому-кому, а вам, человеку военному, хорошо известно, что поставленная цель достигается быстрее всего и с наименьшими затратами исключительно общей и безоговорочной направленностью к этой цели.

— Цель — согласен. Но средства выбирают люди, а людям свойственно ошибаться. Это, во-первых. Что касается гениев и их гениальных законов, то не за это ли сожгли на костре Коперника и Джордано Бруно, преследовали Галилея? Не кругло у вас получается, полковник. Уж не лезли бы в те материи, в которых ни черта не смыслите.

— Я могу в чем-то ошибаться, генерал, — процедил сквозь зубы Головин. Но я член партии, ее частица, а сама партия — это не люди. Это коллективный мозг, аккумулированный в гениальной личности товарища Сталина. Коллективный разум ошибаться не может. Ошибаться могут отдельные люди… Такие, как вы, например. Такие, как Жуков. А мы существуем, чтобы эти ошибки исправлять, не доводить их до известной степени…

— Вы, полковник, и выпрямители искривлений? Шутить изволите. — Матов поставил пустую чашку на поднос. — Может, и были какие искривления, но вы их так закрутили, так перекривили незадолго до войны, что в результате немцы оказались под Москвой и Сталинградом. Стоит ли удивляться тому, что люди, в том числе и военные, на которых лежит ответственность за безопасность страны, задумываясь о будущем, пытаются разобраться в прошлом. Чтобы оно не повторилось…

— Вы, например?

— Генерал Угланов, например. Я лишь пытался разобраться в его выводах.

— А ваши дневники? Которые, кстати сказать, вы не имели права вести… Видимо, генерал, немцы так вас напугали в начале войны, что вы до сих пор не можете от этого страха избавиться. Уж не от этого ли страха вы так тщательно прятали эти тетрадки?

— Я их не прятал. Я их берег и как память, и как свидетельство нашей истории, которую еще необходимо осмыслить.

— Партия уже осмыслила историю и сделала из нее выводы на будущее, так что в этой истории не осталось ни одного темного уголка или белого пятна. Вы же, судя по всему, хотели ревизовать выводы и решения партии. К тому же вы, как член партии, обязаны были передать эту писанину в органы, и тогда бы у партии не было к вам никаких претензий.

— Во-первых, я ничего не должен. Во-вторых, вы не орган партийной безопасности. У партии есть свои органы, они и должны разбираться, допустил я или нет отступление от устава и программы партии. Партийная организация мне таких претензий не предъявляла. Что касается записок, то они завещаны генералом Углановым лично мне, а не органам. А во-вторых, вам ведь… Впрочем, и этого достаточно.

— Могли бы и договорить, генерал.

— Договорю. Если исходить из вашей логики, то вы вправе преследовать всех, кто имеет склонность к рассуждению, анализу, — совсем как инквизиция! — но по каким-то причинам не делает этого вслух. Раз молчит, значит, что-то скрывает от органов. Вон и капитан тоже молчит. А вы знаете, о чем он думает?

— Знаю. Потому он и сидит здесь. У товарищей по партии… у настоящих товарищей, а не перевертышей! — не может быть мыслей, которые надо скрывать. Это у таких, как вы, генерал, намеки да двусмысленности, шитые белыми нитками. Но это возможно до тех пор, пока вы не попадаете в поле нашего зрения. То есть пока ваши мысли не начинают воплощаться в антисоветские и антипартийные действия… Кстати, до вашего сведения: от партийной безопасности, как вы изволили выразиться, зависит безопасность всего государства, следовательно, она входит и в нашу компетенцию. Вы, генерал, как раз дошли до той черты и даже перешагнули ее, устраивая разборы статей вашего покойного дружка. Так что не взыщите. Наконец, это только вам кажется, что ваши истинные мысли — тайна за семью печатями. Для дураков — да, но не для умных людей. Умные люди на то и умные люди, чтобы распознавать истину под покровом красивых слов…

Матов напрягся: Головин либо проговорился, либо решил показать свою осведомленность, но последняя фраза есть та фраза, которую любил повторять Задонов. Что это — совпадение или доказательство того, что Задонов — их человек?.. Или эти его слова вычитаны из дневников Угланова?

Матов откинулся на спинку стула, потер указательным пальцем переносицу.

Нет, нельзя на таких шатких основаниях строить приговор.

Туча ли закрыла солнце, или солнце зашло за соседнее здание, а только в комнате стало пасмурно, мрачно.

Бесшумно вошел лейтенант, убрал поднос.

Головин протянул руку и нажал кнопку — и в лицо Матову ударил яркий свет. Матов догадался, что самое главное только начинается, заставил себя собраться, отключиться от всего постороннего. Он решил бороться до последнего, не давать спуску, хотя и понимал, что судьба его предрешена.

Время остановилось.

В пустом и гулком пролете сборочного цеха, еще до конца не достроенном, сдержанно гудит и колышется черная масса рабочих и работниц первой смены. Для того чтобы собрать эту массу, закрыли проходную завода, а у многочисленных дыр в заборах поставили охранников.

Возле стеклянной перегородки, за которой со временем разместится цеховая контора, ровненько посредине, три сдвинутых вместе стола, накрытых красным полотном; слева и справа еще по одному столу, а перед ними, ближе к черной массе, скамья, на скамье трое мужчин, двое в черных промасленных спецовках, третий — в синей спецовке, какие носят кладовщики, и одна женщина, из моляров, судя по заляпанному краской комбинезону. Мужчинам от тридцати до пятидесяти, женщине лет сорок. Все четверо сидят, опустив головы и не глядя по сторонам.

У большого, во всю стену, окна, разговаривают два милиционера в белых кителях, разговаривают так, будто они одни на всем белом свете, и вокруг них ни черной массы, ни столов, ни четверых поникших на скамейке людей. Милиционеры настолько выделяются своей формой, что все взоры невольно останавливаются на них, задерживаются, а уж потом скользят дальше: милиционеры — как бельмо в глазу, как что-то чужеродное и опасное.

Между милиционерами и столами поместилась небольшая кучка людей в разномастных костюмах: члены парткома и профкома и кое-какое начальство. Тоже шушукаются о чем-то, иногда согласно кивают головами.

Уже дня три на проходной завода и в цехах на самых видных местах, там, где красуются портреты передовиков производства, ударников труда и победителей социалистического соревнования, где вывешиваются приказы и распоряжения, соцобязательства, итоги и ярко размалеванные стенные газеты, — там, среди всего этого висят объявления, написанные черным — и очень жирно, — как бы наполненные презрением, и эти объявления извещают: «В четверг, 17 сентября 1947 года, состоится выездная сессия городского суда по делу о хищениях социалистической собственности».

Трое мужчин и женщина есть эти самые расхитители, их-то сегодня и должны судить.

Вот в стеклянной перегородке открылась дверь, показался сухонький, седой и сморщенный человек неопределенного возраста, в черном лоснящемся форменном костюме с серебряными звездочками на воротнике — сам городской прокурор Смородинов Степан Савельевич. Вслед за ним семенит курносая девчушка с папками, которые она несет перед собой, будто маленького ребенка, за нею плывет адвокат — пожилая полная женщина со скорбным лицом.

Черная масса людей колыхнулась и подалась к стеклянной перегородке.

Вошедшие расселись за боковые столы, девчушка разложила по столам папки и возвестила:

— Встать! Суд идет!

Собственно говоря, вставать пришлось лишь подсудимым, прокурору да женщине со скорбным лицом: все остальные и так стояли.

Несколько мгновений спустя через ту же дверь вошли еще трое. Впереди женщина средних лет приятной наружности, с гладкими каштановыми волосами, собранными на затылке в тугой узел. На женщине строгий костюм, белая блузка. Женщина — известная в округе народный судья Морева, о которой говорят, что она — зверь-баба и жалости не знает.

Вслед за судьей вышел молодой парень в офицерском кителе, с орденской колодкой на груди, но без погон. Парень шагал, поскрипывая начищенными сапогами, его молодое лицо выражало полнейшее осознание важности происходящего события и своей в нем роли. Он строго глянул на подсудимых, прищурился на толпу, словно выискивая еще кого-то, кто прячется за чужими спинами от советского суда, и занял место по правую руку от Моревой.

Последним, замешкавшись в дверях, красный и потный, появился пожилой рабочий, фрезеровщик механического цеха, известный на весь район передовик, чей портрет висит не только на заводской Доске почета, но даже, говорят, на областной. Фамилия фрезеровщика Градобоев, зовут Петром Сидоровичем. На всех собраниях и конференциях он сидит в президиуме, а во время первомайских и ноябрьских демонстраций стоит на трибуне рядом с большим начальством. Но везде он старается оказаться в последних рядах, затеряться за широкими спинами и всегда краснеет и потеет. Коричневый бостоновый костюм, выданный ему по талону за ударную работу, который Градобоев надевает исключительно в торжественных случаях, украшают два ордена и медали, пожалованные ему за трудовые подвиги.

Для всех присутствующих ясно, что если в судьи выставили Мореву, в прокуроры самого Смородинова по прозвищу Эсэс, а в заседатели Градобоева, то дело серьезное и срок подсудимым могут намотать приличный. Особенно если иметь в виду принятый недавно «Закон об усилении ответственности за имущественные преступления», по которому за сущую безделицу могут дать десять и более лет лагерей.

Переглянулись подсудимые и еще ниже опустили голову, а баба всхлипнула и промокнула концом белой косынки глаза.

Черная масса сотнями глаз на одинаково угрюмых лицах наблюдала за тем, как рассаживается суд. С любопытством смотрел на все это и Франц Дитерикс, примостившись у окна. Он впервые присутствовал на советском суде, очень жалел, что плохо знает русский язык, и вся надежда у него была на Малышева, который стоял рядом.

После того субботнего вечера, который так хорошо начался с кружки пива и приглашения мастером Олесичем на свиную колбасу и шкварки и так непонятно и плохо кончился, Франц Дитерикс еще больше привязался к Михаилу Малышеву. В том, что произошло у Олесича дома, Дитерикс винил только себя, потому что если бы он вовремя сделал фрау Вера комплемент, — а она вполне заслуживала комплемента, — все закончилось бы благополучно, ибо нет женщины, которая бы устояла против умного комплемента и не сменила после него гнев на милость. Франца особенно угнетало, что мастер Олесич вынужден был из-за него поколотить свою жену. Не то чтобы Дитерикс совсем не признавал колотушек, но одно дело признавать, и совсем другое — самому стать причиной и не сделать ровным счетом ничего, чтобы эти колотушки предотвратить.

А вот Малышев, наоборот, как истинный геноссе, — а лучше сказать: камрад, — брал всю вину на себя, хотя и непонятно, чем он провинился перед фрау Вера и Дитериксом. Это было истинное благородство со стороны Малышева, поскольку Дитерикс есть немец, а благородство Малышева снимает с него, с Дитерикса, в глазах окружающих всякую вину, будто он пошел в гости к мастеру Олесичу ради шкварок и водки, а не ради международного братства и пролетарского интернационализма. Уж что там Малышев говорил своим товарищам-рабочим, а только, действительно, никто на Дитерикса пальцем не показывал, то есть отношение к нему никак не изменилось. Даже, пожалуй, наоборот.

Наконец, Малышев не оставил Дитерикса в тот вечер одного, а проводил его нах хаузе, где они до полуночи играли в шахматы. Малышев остался бы у него и ночевать, если бы дома знали, где он пропадает и что с ним ничего не случилось, и если бы у Дитерикса было на чем спать.

А на другой день… О! На другой день было воскресенье, и Дитерикс с утра отправился в гости к Малышеву, а уж от него, после завтрака, вместе с Малышевым, его матерью и сестрой в верхнюю степь, где размещались огороды заводских рабочих и мелких служащих.

Впервые Дитерикс проводил воскресенье не в своей квартире, не в праздности, а среди настоящих русских людей, которые его не чурались, а деликатно старались угодить и доставить удовольствие. Правда, мастер Олесич тоже хотел того же, но у Малышева и его муттер, фрау Элизабет Максимовна, это получалось значительно лучше. Дитерикс был наверху блаженства и впервые без тоски думал о своей далекой родине, погибшей семье и пропавшем где-то сыне. Конечно, война все равно напоминала о себе даже здесь, в пустынной степи: заржавленным немецким танком, одиноко скособочившимся среди кукурузы, обвалившимися окопами, патронными и снарядными гильзами, на которые натыкаешься почти на каждом шагу.

В одном из окопов Дитерикс даже нашел немецкую каску, а в ней череп. Он долго сидел, ссутулившись, на солнцепеке, глядя в пустые глазницы. Конечно, этот череп не мог быть черепом его сына: тот или погиб в Греции или действительно ушел в Турцию, но в жизни бывает столько случайностей и неожиданностей, что окончательно исключить такую возможность тоже нельзя.

И Дитерикс, взяв лопату, отнес каску с черепом на вершину выжженного солнцем и продутого ветрами курганчика и там похоронил. Малышев не мешал ему и держался в стороне, а когда Дитерикс соорудил могильный холмик, принес откуда-то железный сварной крест и помог Дитериксу его установить.

Несколько минут они постояли рядом, а потом вернулись на малышевский огород, и Дитерикс вместе со всеми собирал фасоль, ломал кукурузные початки и копал грядки.

В этот тихий воскресный день многое прояснилось в голове Франца Дитерикса — многое из того, что неясно бродило в нем и что, между прочим, заставило его остаться в России. Он почувствовал, увидел и утвердился в убеждении, что русские ничем не хуже немцев и что они ни в чем перед немцами не виноваты: ни в том, что случилась война, ни в том, что Германия оказалась разоренной, да к тому же раздавленной и расчлененной. Действительно, в чем может быть виновата фрау Элизабет, как про себя называл он мать Малышева? Да и сам Малышев? Как не виноват ни он, Дитерикс, ни его жена, ни его дети. Во всем виноваты Гитлер и Сталин, Черчилль и Рузвельт, которые могли, но не остановили войну, которые, наоборот, делали все, чтобы эта война состоялась. Правда, Малышев считает, что Сталин тут ни при чем, но это явное заблуждение, потому что Малышев смотрит на минувшее с одной стороны, а Дитерикс, насмотревшись со своей стороны, теперь, один из немцев, получил возможность посмотреть и с другой — со стороны Малышева, соединил оба взгляда и таким образом нашел истину. А не познав истину, нельзя строить новый мир, идти дальше, потому что рано или поздно придешь в тупик. Он, Дитерикс, конечно, маленький человек, и Малышев тоже маленький человек, но если все маленькие люди перестанут слушаться своих партайгеноссе, а будут слушать только самих себя… если бы сейчас многих и многих немцев, которые думают, что во всем виноваты русские, привести сюда, на этот огород, недалеко от которого стоит сгоревший и уже заржавевший немецкий танк Т-IV, то они многое бы увидели совсем по-другому. А еще хорошо бы таких людей, как Малышев, его муттер и сестра, послать в Германию, чтобы и они поняли, что и немецкий народ не виноват в минувшей войне, что его тоже обманывали, тогда бы и на него, на немца Дитерикса, русские смотрели бы по-другому. И на всех немцев тоже. То есть не на всех без разбору, а на таких, как сам Дитерикс.

Увы, это только мечты, далекие от реальности. А сама реальность не поддается логическому осмыслению. Чем дольше Франц Дитерикс живет и работает в России, тем больше вопросов, тем запутаннее ответы. Иногда, глядя на то, как русские работают, он с изумлением ловит себя на мысли, что победа русских в этой войне относится скорее к разряду парадоксов, хотя поражение Германии вполне закономерно. Перестав быть пленным и став свободным человеком, Дитерикс скоро почувствовал, что перешел из одного состояния плена в другое, в котором находятся и сами русские. Он поражался, как это Малышев и другие русские не замечают этого своего состояния. Может, замечают, но молчат, как молчал он сам при Гитлере? Но там ведь был фашизм, в здесь — был и остается социализм, на деле же — в чем-то весьма существенном — практически никакой разницы.

Чем глубже Дитерикс осмысливал существующие в России порядки, тем страшнее ему становилось. Ему казалось, что русские, победив в такой страшной войне, должны быть свободными, жизнерадостными и в будущее смотреть с оптимизмом, но ни того, ни другого, ни третьего он не замечал. Наоборот, все было угрюмо, ворочалось тяжело, через силу и лишено какого-то важного стержня. Несколько раз Дитерикс пытался заговорить с Малышевым, осторожно подходя к волнующим его вопросам то с одной стороны, то с другой, но всякий раз видел, что Малышев его не понимает и искренне убежден, что не понимает не он сам, а Дитерикс.

О, эта загадочная славянская душа!

И вот теперь суд. Может, в этом акте законопослушания и справедливого воздаяния каждому по делам его и откроется наконец славянская душа, и сам Дитерикс обретет новое зрение? Во всяком случае, он именно на это и надеялся, имея в виду, что о русских судах и НКВД в Германии ходили слухи, один страшнее другого. И это понятно, потому что таким образом как бы отбеливались гитлеровские суды и гестапо.

Заговорил старичок-прокурор с серебряными звездочками в петлицах пиджака, и Дитерикс отвлекся от своих невеселых мыслей. Из выступления прокурора он понял, что четверо рабочих обвиняются в систематическом расхищении социалистической народной собственности. Женщина-маляр, например, пыталась унести домой литровую банку краски, один из рабочих — пригоршню гвоздей, другой попался с оконными петлями, третий — кладовщик строительного склада — так вообще занимался разными махинациями с досками и кирпичом.

Дитерикс понимал почти все из того, что говорил прокурор, лишь изредка переспрашивая у Малышева незнакомые слова. Он одобрительно кивал головой, соглашаясь, что да, воровать плохо, воровать есть непорядок. Но когда старичок потребовал осудить каждого из воришек на целых десять лет исправительно-трудовых лагерей особо строгого режима, а кладовщика так ко всем двадцати, Дитерикс поначалу даже опешил. Он не отрываясь смотрел на старичка, переводил взгляды на окружающих его рабочих и не понимал, почему за такую маленькую провинность такая суровая кара? Ну, двадцать лет кладовщику — это понятно: наживался на незаконной торговле тем, что принадлежит государству. И то слишком много. А остальным? И почему, наконец, никто этим не возмущается?

Дитерикс демонстративно пожимал плечами, что-то бормотал, беспокойно топтался на месте, заглядывая в лица окружающих его людей. Но люди, похоже, были согласны с прокурором.

Вслед за прокурором выступила судья, за нею еще раз прокурор, за ним женщина со скорбным лицом, которая, казалось, скорбела лишь о том, что ей приходится защищать людей, проступки которых столь велики и очевидны, что адвокату тут и делать по существу нечего. Но рабочие — они-то почему не защищают своих камрадов, они-то почему молчат и почему на их угрюмых лицах даже не заметно сочувствия и протеста?

— О, это не есть справедливо! — возбужденно шептал он Малышеву. — Это есть… это есть плохой закон! Это есть айн виллкюр! Это есть пакте виллкюр! Такой гвоздь, такой краска есть мало нарушений! Десять лет есть много лет! Нет диалектик!

Малышев лишь хмурился и пожимал плечами.

И вдруг Дитерикс сорвался с места и кинулся вон из цеха. Малышев с тревогой проводил глазами невзрачную фигуру немца.

— Куда это твой фриц намылился? — спросил у Малышева стоящий рядом пожилой рабочий.

— В сортир. Понос у него, — ответил Малышев, чувствуя, что Дитерикс сорвался не просто так, что он может что-нибудь такое отчубучить, что не расхлебаешь. И Малышев решил было пойти за Дитериксом, найти его и отговорить от опрометчивого поступка. Но как уйти на виду у всех? — еще подумают, что партиец Малышев пренебрегает общественным мероприятием.

— Шебутной мужик, однако, — заметил другой рабочий. — Даром что немец.

Суд шел своим чередом, Дитерикс отсутствовал. Малышев волновался. И было отчего. Буквально два дня назад секретарь цеховой парторганизации пятидесятилетний обрубщик Семен Гриценко, зашел в мастерскую, где работал Малышев, отозвал его в сторону и, поспрашивав о том о сем, вдруг, как бы между прочим, произнес, воровато погладывая в сторону стеклянной будки сменного мастера цеха, приподнятой над полом так, чтобы из нее было виден весь производственный процесс:

— Ты… это, Михаил… Ты бы с этим Дитериксом не шибко бы якшался-то. А то сам знаешь: немец все-таки, черт разберет, что у него на уме… — и уж совсем тихо: — Интересовались тут, значица, насчет немца-то… И насчет тебя тоже. Вот я и подумал: парень-то ты хороший, работящий, и с партийностью у тебя все в порядке, и все такое прочее, а касаемо фрица этого… — И заключил, покрутив в воздухе растопыренной пятерней: — Молодой ты, Михаил, жизни не знаешь, а она, жизня-то… сегодня к тебе одним боком, а завтрева — совсем наоборот. Так что поимей в виду… И, это самое: если кто спросит, так я тебе ничего такого не говорил.

И пошел, шаркая по цементному полу разношенными кирзовыми ботинками, в синей выцветшей майке и брезентовых штанах.

Малышев, проводив его долгим взглядом, лишь пожал недоуменно плечами: он не видел ничего дурного в его отношениях с Дитериксом и готов объяснить это кому угодно, имея в виду, что те, кому придется объяснять, людьми обязательно должны быть умными и понятливыми. Потому что — интернационализм. А не что-нибудь там вредное для советской власти.

Дитерикса не было довольно долго. Малышев почти успокоился, решив, что тот ушел совсем. Может, в цех, вспомнив о чем-то срочном, может, домой: его на проходной задерживать не станут.

Судья заканчивала допрашивать подсудимых, когда из боковой двери показался немец с ящиком в руках. Лысина его блестела от пота, всегда чистенький комбинезон был вымазан чем-то серым, на потном лице тоже виднелись следы грязи. Дитерикс опустил ящик на пол и провел ладонью по лбу, оставив на нем черный след.

Те из рабочих, что стояли к нему поближе, с интересом и улыбками на лице рассматривали его, как рассматривают дурачка, от которого можно ожидать чего угодно.

В небольшой кучке начальников и членов парткома и профкома тоже возникло легкое движение. Там тоже обратили внимание на немца, пошушукались между собой, и лица каждого из них как бы отупели в ожидании непредсказуемых последствий.

Вид у Дитерикса, действительно, был комический. Однако он, похоже, этого не замечал и с напряжением вслушивался в речь, которую держала общественный обвинитель крановщица Дарья Хмылкова. Это была языкастая баба лет тридцати пяти, круглолицая, слегка конопатая, работавшая на заводе по оргнабору. Слыла она за матершинницу, которая не уступит любому мужику, но считалась при этом идейной активисткой и в прошлом году была выбрана в профсоюзный комитет завода.

Хмылкова стояла сбоку от стола, за которым сидели судья и заседатели, и, с выражением читая по бумажке, размахивала свободной рукой и бросала в толпу короткие рубленные фразы, будто на длинные у нее не хватало дыхания:

— В то время как весь советский народ!.. под мудрым руководством большевистской партии!.. и гениального вождя и учителя всех народов и международного пролетариата товарища Сталина!.. напрягает все силы для восстановления народного хозяйства!.. и в борьбе за мир против мирового империализма!.. отдельные разложившиеся элементы!.. подрывают усилия нашего героического народа!.. обворовывают его самым бессовестным образом!.. порочат честь нашего авангарда!.. — рабочего класса!.. ради каких-то гвоздей и краски… Для них личное благополучие!.. выше интересов народа!.. интересов партии!.. интересов родной страны!.. Они думают, что их хич-щ-чничество, — споткнулась Хмылкова на трудном слове, — не будет замечено!.. Но рабочий класс!.. всегда начеку!.. и не позволит растаскивать страну!.. по частным углам!.. Предателям интересов рабочего класса!.. не место в наших сплоченных рядах!

Начальники и члены парткома и профкома дружно захлопали после этих слов; в первых рядах черной массы тоже раздалось несколько жидких хлопков.

— От имени всего трудового коллектива, — продолжала Хмылкова еще более громко и с еще большим выражением, — нашего славного орденоносного завода!.. я требую применить!.. к этим выродкам!.. самое суровое наказание!.. какое только положено по закону!

Снова раздались аплодисменты из кучки начальников, более дружно их поддержали первые ряды, где выделялись более опрятные начальнички помельче, хотя тоже в черных и промасленных комбинезонах.

Хмылкова подняла руку, требуя тишины, и дальше заговорила уже не по бумажке:

— Так что, как сказал здеся прокурор… забыла его фамилию… по десять лет строгого режиму… а кладовщику, который известная на заводе шкура!.. а у нас в деревне гвоздя не сыщешь, ежели чего занадобится приколотить к стенке… А какие еще захочут, так чтоб знали, что этот самый… карающий меч и это… мощная рука пролетарьята… а то некоторые думают, что это хрен с им, с гвоздем то ись…

Слова Хмылковой покрыл общий хохот и аплодисменты. Смеялись даже милиционеры. Хмылкова хотела сказать что-то еще, но лишь махнула рукой и отошла в сторону, комкая в ладонях листочек со своей речью, написанной ей в редакции заводской многотиражки.

Под шум и общее веселье, так неожиданно взорвавшее столь серьезное мероприятие, появление чумазого немца возле судейского стола явилось как бы продолжением спектакля, начатого выступлением Хмылковой: черная масса заколыхалась, блестя белками глаз и зубами, хохот стал еще гуще, еще неудержимее. Лишь в кучке начальства появление немца оборвало смех и вызвало гнетущую настороженность.

Дитерикс, опустив на пол продолговатый ящик, стоял и смотрел прямо перед собой. Лицо его горело, по нему струился пот, над ушами торчали взъерошенные седые волосы. Видно было, что он порывается что-то сказать, но черная масса никак не может успокоиться, находя все новые и новые поводы для веселья. Уже судья постучала карандашом по стакану, уже нахмурились члены парткома и профкома, уже прокурор недоуменно вздернул вверх узенькие старческие плечи, уже заседатель Градобоев оторвал взгляд от красной материи стола и неодобрительно повел глазами по передним рядам — и передние ряды смолкли, скомкав смех и стушевав его на жиденькое хи-хи, но середина — а задние ряды особенно — все еще колыхалась, все еще не могла остановиться, возбуждая самое себя отдельными выкриками и прибаутками.

Громкий и неожиданный крик, даже и не крик, а взвизг покрыл вдруг весь этот шум — и шум опал, и наступила тишина. А взвизг повторился снова:

— Тихо! Нет смеять! Нет ляхен! — кричал Дитерикс, и серые его глаза, наполненные гневом, сверкали на красном лице.

Никто еще не видел немца таким возбужденным, таким разгневанным. Даже в минуты спора по тем или иным производственным делам он ни разу не позволил себе повысить голос, хотя, бывало, сердился на этих непонятливых русских. Дитерикс всегда сознавал, что он чужак, чувствовал это каждой клеточкой своего тела и старался быть лояльным не только по отношению к начальству, но и к рабочим.

И вдруг Дитерикс — и кричит!

Вид его, не столько даже разгневанный, сколько презрительный и высокомерный, подействовал на черную массу сильнее слов. Известно, что у нас, на Руси, — так уж заведено бог знает с каких пор, — вы можете поливать друг друга самыми отборными ругательствами, самым распохабным матом, и это не произведет почти никакого впечатления, разве что кто-нибудь скажет в восхищении: «Во дает мужик!», но стоит вам произнести вроде бы вполне обыкновенное слово, вполне употребительное в любом обществе, и даже в интеллигентном, скажем, «скотина» или даже просто «дурак», но произнести их с презрением или, не дай бог, с высокомерием, как на вас кинутся с кулаками, а то и с ножом. Не зря же у нас поле боя зовется еще и полем брани, когда во времена княжеских междоусобиц воины, которым делить было вроде бы нечего, распекали себя перед сечей оскорбительными словами. С тех пор ругаются (бранятся) почти постоянно, а секутся редко, и не всегда по причине задетой чести, а… а черт его знает почему.

Франц Дитерикс, сам того не ведая, произнес обыкновенные слова таким уничижительным тоном, что смех сразу стих, шевеление тоже, невнятный гул прошел по черной толпе, она стала плотнее и, не сделав ни шагу, будто бы даже надвинулась и нависла над судейскими столами. Даже милиционеры, почувствовав это, подобрались, приняли официальный вид.

— Смеять плёхо! — уже спокойнее, но все так же громко и на высокой ноте продолжал Дитерикс. — Воровать тоже есть оч-чень плёхо! Порьядок есть хорошо! Нет порьядок — нет общество, нет государство, нет социалисмус! Порьядок есть закон! — выкрикивал Дитерикс, потрясая испачканными руками. — Нарушать порьядок есть нарушать закон, есть плёхой порьядок! Воровать гвоздь — плёхо! Воровать краска есть тоже плёхо! Воровать доска и кирпич — оч-чень плёхо! Государство есть твой! — Дитерикс ткнул грязным пальцем в какого-то мастера из первого ряда, поискал глазами в толпе, убежденно вонзил в нее палец: — Есть тоже твой! И твой! И твой! — И люди, в кого попадал его палец, согласно кивали головами, подтверждая, что да, действительно, государство принадлежит им и воровать у своего государства плохо. А Дитерикс продолжал: — Государство есть рабочий, есть арбайтер, есть директор завод, есть… функционер… э-э… партия, профсоюз, есть Сталин, есть все! Аллес!

Дружные аплодисменты раздались в кучке начальства, и черная толпа ответила дружными же, но тяжелыми хлопками, расслабилась, с лиц спало напряжение, появились понимающие улыбки: немец говорил привычные слова, в них не было ничего унизительного для собравшихся здесь людей, а они-то поначалу вообразили, им-то показалось, что этот недобитый фриц вздумал над ними глумиться, вздумал их поучать, издеваться над самым святым, что у них было — над их рабочим достоинством. Нет, фриц этот — вполне свойский мужик, чешет, как по писаному, хотя и говорит чудно.

Слушая Дитерикса, одобрительно кивал головой прокурор, глядя на него — судья и адвокат.

Аплодисменты стихли, и Дитерикс заговорил снова, уже без крика:

— Всяки закон иметь высоки понятий: много воровать — много наказаний, мало воровать — мало наказаний. Бросать гвоздь земля есть тоже воровать, бросать гайка земля есть тоже воровать свой государство. Где есть закон? Где есть суд?

Дитерикс обвел глазами черную толпу, притихшую и снова насторожившуюся, еще не понимающую, куда он клонит; посмотрел на кучку начальников, парткомовцев и профкомовцев, на милиционеров, на судей и прокурора. Никто ему не ответил, никто не шевельнулся.

Тогда Дитерикс поднял с пола ящик, повернулся к красному столу и высыпал содержимое прямо на красную скатерть перед носом Градобоева, так что тот даже отпрянул от неожиданности, покраснел еще больше, и на лице его выдавились капельки пота.

На столе лежала куча гвоздей, гаек и болтов, шайб и каких-то мелких деталей.

Толпа вытянула шеи, даже подсудимые — и те уставились на кучу железа.

— Что есть это? — торжественно вопросил Дитерикс, указывая грязным пальцем на стол. — Это есть тоже воровать, это есть плёхи закон, плёхи порьядок, есть плёхи хозяин. Это есть плёхи социалисмус! — воздел Дитерикс палец вверх, будто призывая в свидетели небесные силы. — Этот гвоздь, этот гайка есть пропал! Фьюить! — Дитерикс дунул себе на ладонь. — Это я взять и положить карман. — И он взял пригоршню железа и демонстративно ссыпал себе в карман комбинезона, потом, указывая на карман пальцем, все тем же торжественным тоном возвестил: — Это есть воровать, это есть суд, наказаний, тьюрма. Это не есть диалектик! Они, — Дитерикс ткнул пальцем в подсудимых, — украсть этот гвоздь, вы все — украсть этот гвоздь, этот гайка, этот болт! Директор есть украсть, функционер есть украсть, суд есть украсть, прокурор есть украсть — все есть украсть этот гвоздь, этот гайка. Нет порьядок, нет хозяин, нет социалисмус! Десять лет тьюрьма — нет справедливость, нет диалектик. Продавать гвоздь, продавать краска магазин — есть справедливость! Директор судить, функционер судить — есть справедливость! — уже торопливо выкрикивал Дитерикс, боясь, что ему не дадут договорить. — Вы не хотеть защищать свой товарищ, свой камрад! Вы есть бояться! Вы есть глюпи рабочий, глюпи пролетари! Это есть глюпи суд, это есть фарсе, комёдие!

Дитерикс выкрикивал слова, путая русские с немецкими, и видел, что слова его не проникают в сознание людей, что чем резче и определеннее слова, тем бессмысленнее и тупее лица, так напоминающие ему лицо главного технолога Всеношного, когда Дитерикс пытается ему доказать, что с такой технологией и таким отношением к делу русские неминуемо отстанут от капиталисмус… Дитерикс хотел сказать еще что-нибудь резкое, обидное, грубое даже, чтобы как-то вывести эту черную массу из состояния отупения, но в его голове почему-то вертелись только одни русские ругательства, а это было явно не то место, где эти ругательства можно употребить. Подавшись к черной толпе, он сжал кулак в известном всему миру ротфронтовском приветствии, чувствуя свою беспомощность перед всеобщим отупением, не зная, как это отупение разрушить.

И тут из толпы раздалось восхищенное:

— Во дает фриц!

Этот возглас среди гнетущей тишины словно разбудил всех. Толпа задвигалась и загудела. Затрезвонила карандашом по стакану судья, вдруг сразу сделавшаяся багровой; вскочил прокурор и принялся размахивать руками и беззвучно открывать рот. Милиционеры, одернув белые гимнастерки, сделали по паре шагов и замерли, поглядывая неодобрительно на толпу. Засуетилась кучка начальников, партийных и профсоюзных функционеров, оскорбленных именно тем, что их назвали функционерами.

Рядом с Дитериксом, который собирался сказать что-то еще, очутился заместитель секретаря парткома по идеологии Трофим Кузьмич Кочура, человек маленького росточка, полненький, кругленький, с мягким бабьим лицом и мясистыми ушами, из-за которых его на заводе так и прозвали: Ушастик. Кочура решительно заслонил собою Дитерикса, поднял руку и зачастил:

— Товарищи! Друзья мои! Здесь мы имеем дело с явным не-до-ра-зу-ме-ни-ем! Товарищ Дитерикс, как это всем хорошо известно, очень плохо знает русский язык. Сами понимаете, что русский язык — самый трудный и богатый язык во всем мире. Это признавал не только немецкий король Фридрих Великий, но и сам Карл Маркс. В русском языке множество всяких оттенков, в которых немецкому товарищу пока еще не удалось разобраться, а это неминуемо приводит ко всяким двусмысленностям и недоразумениям. Согласитесь, что украсть и уронить на землю — две большие разницы. Вспомните прошлогодний инцидент, когда товарищ Дитерикс пытался доказать, что температура в чугуноплавильной печи должна быть на пятьдесят градусов ниже, а наши вагранщики поняли это так, что печь надо вообще погасить. И чуть не погасили. Вот до чего может довести незнание языка. Но там техника, там все более-менее определенно, а здесь мы имеем дело с социалистической законностью, социалистической, пролетарской, рабочей нравственностью, с политикой, наконец. Здесь значение имеет не только ударение в слове, но и интонация, каким это слово произнесено, — выкрикивал теперь Кочура, клонясь то в одну сторону, то в другую, рубя воздух короткопалой рукой. Он на несколько мгновений умолк, пытаясь понять произведенное впечатление своими словами, затем продолжил:

— Товарищ Дитерикс вовсе не имел в виду, что у нас плохой суд, что нам надо судить директора завода за кем-то рассыпанные гайки и гвозди, — продолжал товарищ Кочура уверенным тоном. — Он имел в виду факты явной безответственности некоторых товарищей, в результате чего на почве этой безответственности и могут появиться такие вредные явления, как расхитительство социалистической собственности. Наша партия, лично товарищ Сталин всегда боролись и будут беспощадно бороться как с бесхозяйственностью и безответственностью отдельных членов нашего общества, так и с хищениями соцсобственности. В этом я целиком и полностью солидарен с товарищем Дитериксом. Давайте поблагодарим нашего дорогого Федора Карловича за яркое выступление в поддержку линии заводской партийной организации, направленной на успешное выполнение и перевыполнение социалистических обязательств, на всемерное преумножение и сохранение материальных и духовных ценностей, принадлежащих нашему героическому народу, его передовому отряду — рабочему классу, — и Кочура, подняв вверх обе руки, с сияющим лицом принялся хлопать пухлыми ладошками.

Дружно и с облегчением захлопали начальники и члены парткома и профкома, прокурор вытер с лица пот пестрым измятым платком и тоже несколько раз ударил в ладоши; захлопали судья и заседатели, всколыхнулась черная масса и забухала заскорузлыми ладонями, распространяя вокруг себя густой запах пота, окалины и машинного масла.

Кочура с сияющим лицом повернулся к Дитериксу и обеими руками стал трясти его руку. Ладони у Кочуры были влажными и липкими. При этом Франц Дитерикс почему-то вспомнил своего однополчанина Ганса Воозе: у Ганса были точно такие же руки, когда рядом с ними упала американская мина и не разорвалась, а они лежали и ждали взрыва, потея от животного страха.

Точно сквозь туман видел Дитерикс лица рабочих и судейских, оживленные и улыбающиеся, словно рядом только что упала мина и не разорвалась. Даже на лицах подсудимых отразилось всеобщее облегчение, будто им уже вынесли оправдательный приговор…

И в эту минуту Дитерикс решил, что он уедет в Германию, уедет домой, потому что нет ни малейшего смысла оставаться в этой стране, где люди почему-то не хотят знать правды, боятся ее, что им лучше жить во лжи, но в спокойствии, и за это они готовы платить любую цену.

Дитерикс выдернул руку из скользких ладоней партийного функционера, повернулся и поспешно направился к выходу. Он слышал, как за его спиной стихал гул черной толпы, как снова что-то быстро-быстро говорил партайгеноссе Кочура.

Уже возле проходной Дитерикса догнал Малышев и взял его за рукав. Дитерикс остановился, некоторое время смотрел на слесаря непонимающими глазами, потом отчаянно всплеснул руками, и они повернули в сторону цеха.

На другой день после суда, выходя из проходной завода, Олесич чуть ли ни носом к носу столкнулся с гэбэшником Виленом. Тот стоял возле доски объявлений и внимательно изучал приколотые к ней бумажки. Едва Олесич миновал вертушку, гэбэшник повернул голову и скользнул по Олесичу равнодушным взглядом.

На мгновение Олесич опешил, но тут же вспомнил, что при случайных встречах с Виленом не должен показывать вида, что знает его, и пошел дальше. Миновав парк, он оглянулся и увидел, что гэбэшник идет следом метрах в сорока, беспечно помахивая прутиком. Они миновали двухэтажные дома итээровцев, за ними высились величественные развалины школы. Немцы превратили ее в настоящую крепость, и под ее почти метровыми стенами полегли многие солдаты Красной армии, сраженные плотным пулеметным огнем.

Местные жители постепенно разбирали школу на кирпичи, везде зияли следы этой разборки. Однажды обрушился пол первого этажа, открылась дыра, в дыру первыми проникли мальчишки из соседних домов и обнаружили в подвале трупы немцев и массу всякого оружия. Когда стрельба из этого оружия стала походить на настоящий бой, очнулась милиция. Часть оружия удалось изъять, останки немцев покидали в машину, увезли в степь и зарыли там в одном из блиндажей.

Теперь здесь тихо, сюда редко кто заглядывает, разве что вездесущие мальчишки, играющие в войну. Или кому-то вдруг приспичит по нужде, но в этом случае глубоко в развалины никто не забирался: за этими развалинами держится худая слава, будто здесь скрывается банда «Черная кошка». Действительно, раза два здесь находили трупы зверски убитых людей, но думать, что «Черная кошка» станет творить свои черные дела у себя под носом, могут лишь наивные люди, к которым Олесич себя не причислял. Однако, вступив под закопченные и полуобрушившиеся стены бывшей школы, очутившись среди нагромождения кирпичных глыб и ржавой арматуры, Олесич почувствовал себя ничтожным и беззащитным. Он пошарил по сторонам глазами, нашел кусок трубы, поднял его, сделал пару примеривающихся взмахов и только после этого стал пробираться дальше, машинально читая похабные надписи, которыми были покрыты стены до самого верха.

Олесич прошел вглубь и остановился в проеме дверей. Через пару минут сбоку зашуршало, и он, повернув голову, увидел Вилена. Тот пробирался среди куч кирпича, невысокий, коренастый и слегка кривоногий. Поманив Олесича пальцем, он повел его в глубь развалин. Шел Вилен уверенно, и чувствовалось, что бывал он здесь ни один раз.

Обходя кучи человеческого кала, миновали несколько помещений, пролезли в дыру в толстой стене, поднялись по лестнице на второй этаж, сохранившийся лишь местами, и очутились в довольно чистом помещении с потолком, но без окон, которое, судя по всему, облюбовали местные мальчишки для своих посиделок. Через дверь хорошо видна анфилада комнат первого этажа и длинный коридор, так что если бы кто и вошел, то не остался бы незамеченным.

По старой привычке Олесич прикинул, что отсюда хорошо простреливаются все подходы, но если прижмут, то отступать некуда, и один фаустник может прихлопнуть здесь всех… Впрочем, когда в этих краях шли бои, у немцев фаустпатронов на вооружении еще не было, а сам Олесич в это время вместе с другими военнопленными занимался ремонтом железнодорожного полотна на линии Минск-Бобруйск-Гомель, которое то и дело подрывали партизаны.

Вилен сел на ящик лицом к двери, показал на другой Олесичу, достал из кармана помятую пачку «беломора», щелчком выбил наполовину из пачки несколько папирос, протянул Олесичу.

Закурили.

— Ну, рассказывайте, — приказал Вилен после нескольких затяжек.

Олесич еще у проходной догадался, что тот пришел именно к нему, что встреча должна быть тайной, поэтому и повел его к школе. При этом был уверен, что не он один числится за Виленом на их заводе, может, и в самой литейке есть кто-то, так что если начнешь темнить, то себе же в убыток. Только вряд ли Вилена интересует вчерашний суд, потому что все было на виду, может, каждое слово, произнесенное там, записано — судейская девчонка все чего-то писала и писала, — и наверняка кто-нибудь из гэбэшников присутствовал тоже. Помимо милиционеров. А кроме суда ничего особенного ни в цехе, ни на заводе не произошло с тех пор, как Олесич последний раз виделся с Виленом.

Так и не решив, зачем он мог ему понадобиться, Олесич всю дорогу от проходной пребывал в состоянии нервного напряжения, будто сам что-то совершил против советской власти или еще против чего, однако сам же об этом не имеет ни малейшего понятия.

Сделав тоже несколько глубоких затяжек, Олесич передернул плечами.

— А про что рассказывать-то?

— А суд?

— Что суд? — переспросил Олесич и сделал изумленные глаза. — Это вы насчет выступления немца? Так этот… из парткома… Кочура его фамилия — он все и разъяснил.

— Что там разъяснил этот ваш Кочура, мне до фонаря, — жестко обрубил Вилен. — Меня интересует, вел немец агитацию против советской власти? Да или нет?

— Вообще-то говоря… в некотором роде можно сказать, что и да. То есть не то чтобы напрямую, а вроде как с подтекстом: мол, безобразия не потому, что кто-то там чего, а потому, что порядки не соответствуют.

— Так, говоришь, не соответствуют?

— То есть, как это — говорю? — вскинулся Олесич. — Это не я говорю, а немец.

— Ладно, не егози. Если бы ты говорил, мы бы с тобой не здесь разговаривали, а в другом месте. — Помолчал немного, исподлобья разглядывая Олесича, спросил: — А Малышев этот, дружок его? Он чего?

— Да ничего. Стоял вместе со всеми и слушал. Хлопал тоже.

— Немцу, что ли?

— И немцу. И Кочуре этому… Так все ж хлопали.

— Защищаешь, значит?

— Чего мне его защищать? Сам не маленький. А слесарь он хороший, на все руки: чего ни попросишь — безотказно. На днях шестерню для немецкого пресса сделал — лучше прежней. А то прямо мучились.

— Сле-е-есарь! Хоро-о-оший! Безотка-а-азно! — передразнил Олесича Вилен. — Учти: незаменимых людей нету. Их, хороших-то, пруд пруди. То-то и подозрительно, что они — хорошие. Нормальный человек — он и то, и се, а хороший-то — он как то зеркало: в него поглядишь, себя же и увидишь. — И засмеялся, довольный своей шуткой.

Олесич тоже покхекал для приличия, хотя шутки не понял, но подвох какой-то в ней уловил.

— А почему у вас конвейер всю вторую и третью смену простоял? — вдруг спросил Вилен и уперся взглядом серых глаз Олесичу в переносицу.

— Так мотор же сгорел.

— Что, взял и сам сгорел? И как раз в вашем цехе? Где работают немец и хороший слесарь? И как раз в тот момент, когда стали отливать детали по спецзаказу?

— Про спецзаказ я не знал, — округлил глаза Олесич, хотя разговоры о том, что некоторые детали отливаются для каких-то новых секретных танков, ходили давно. Но не рассказывать же об этом гэбэшнику. И Олесич пояснил: — Мотор сгорел потому, что старый. Да его еще и перегрузили. Вот он и…

— А вы что там, все такие олухи, что не знаете, сколько на него можно грузить? — недобро усмехнулся Вилен.

Олесич растерялся: мотор сгорел как раз в его смену. Действительно, все знали, что грузить больше нельзя, но план навесили такой, что и не грузить тоже нельзя. Дитерикс аж слюной брызгался, доказывая, что мотор не выдержит, а начальник цеха… а начальник цеха только рукой махнул.

Все это происходило у Олесича на глазах, все эти разговоры насчет мотора он слышал собственными ушами. Но, во-первых, он не очень-то еще разбирается в этих делах, а во-вторых, ему нет никакой выгоды сваливать это дело на начальника цеха: самого его начальником цеха не поставят, а поставят заместителя, совсем еще молодого парня, в прошлом году закончившего институт, а тот еще хуже — в том смысле, что дурак дураком, а сидит на должности лишь потому, что его отец директор соседнего завода.

И Олесич, вздохнув, ответил:

— Так начальство же приказало грузить.

— Какое начальство?

— Мне — начальник цеха, начальнику цеха — главный инженер… или директор. Откуда я знаю, кто: меня на совещания не приглашают. Сказали поставить еще четыре вибростола — я и поставил.

— А что немец?

— А что немец? Он возражал.

— Опять выгораживаешь?

— На хрена мне его выгораживать? Любого спросите — любой скажет: ругался, кричал, говорил, что нельзя, что это варварство, дикость, что это не есть социалисмус.

— Так и говорил?

— А чего?

— А того. Ну, а Малышев что?

— А что Малышев? Снял вместе с электриками сгоревший мотор, поставил другой — такой же. Ну и-ии… два вибростола отключили.

— А он что говорил?

— Кто? Малышев-то?

— Дед Пихто.

— Анекдот рассказал.

— Что за анекдот?

— Ну-у… Про то, как взвод солдат затащил в сарай немку и давай ее наяривать. А тут политрук: зачем, такие-сякие, нарушаете свой моральный уровень? А они ему в ответ: никак нет, товарищ политрук, мы не нарушаем, а как раз наоборот — поднимаем. Политрук тогда и спрашивает: а еще пару взводов пропустить можно?

— Ну и что?

— Ничего. Пропустили, а немка померла.

— Прямо вот так и рассказал?

— Так прямо и рассказал.

— И про политрука тоже?

— Точно не помню, — замялся Олесич. — Может, и не политрук, а командир.

— Про политрука сам, выходит, придумал? — усмехнулся Вилен.

— Чего ты мне все шьешь и шьешь? — пошел на «ты» и Олесич. — Придумал, приду-умал! Ты спрашиваешь — я отвечаю. Опять же, анекдот этот старый, его еще, говорят, в первую мировую рассказывали.

— За анекдот, порочащий советскую действительность, статья, между прочим, полагается: до десяти лет строгого режима с лишением прав.

Олесич отвернулся и принялся безразлично ковырять носком парусиновых штиблет выбоину в бетонном полу. Владлен молчал, поглядывая на Олесича, потом усмехнулся, похлопал его рукой по коленке, произнес ободряюще:

— А если и присочинил малость, так это ничего: в нашем деле без этого нельзя. У человека, особенно у чекиста, должна иметься хорошо развитая фантазия. Потому что факты сами по себе ничего не значат, а значит то, как эти факты меж собой увязаны. Преступник вот этого самого больше всего и боится, что подоплека его преступления будет разгадана. Есть такая школьная теорема… или аксиома — я уж позабыл: через две точки можно провести только одну прямую линию. Это в математике. А в нашем деле — все наоборот: в прямую линию надо уложить все точки, какие имеются в наличии, то есть все факты. Соображаешь? — И почти без всякого перехода и даже не меняя интонации: — Между прочим, говорят, ты стал частенько поколачивать свою жену. С чего бы это?

Олесич нахмурился, опустил голову еще ниже. Не дождавшись ответа, Вилен заговорил снова:

— Я понимаю: баба — она баба и есть. Иногда для острастки необходимо. Но она же у тебя с синяками ходит, а это привлекает внимание. Ты не маленький и должен понимать, что нам совсем ни к чему, чтобы к тебе внимания было больше, чем требуется. Тем более что вопрос о твоем восстановлении в партии практически решен… Или ты не собираешься восстанавливаться?

— Почему не собираюсь? Я всегда всей душой. А только она мне этого немца, Дитерикса, никак простить не может: деревню ее немцы спалили, родителей поубивали, вот она и… А так чего ж… Я понимаю.

Олесич врал: Верку он лупил не за то, что она поминала ему гостевание фрица, а потому, что сладко было чувство упоения и восторга, которое он испытал, когда бил Верку в первый раз. Примерно такое же чувство он испытывал, когда стрелял в лейтенанта Кривоносова — жуткое чувство опьянения собственной смелостью и способностью сделать нечто невероятное и ужасное. Правда, каждый раз теперь приходилось это чувство вызывать в себе самому, распаляя себя и доводя до истерики, но он уже не мог без этого, как не мог без стакана водки или самогонки, и раз в неделю находил повод, чтобы придраться к жене, заводился и пускал в ход кулаки. А когда он однажды совершенно случайно попал Верке в лицо и разбил ей губы, то при виде крови впал в такую ярость, что уже не помнил самого себя. Хорошо, что Верка сумела вырваться и убежать к соседям, а так бог знает, что бы он с нею сделал.

— Так ты учти, Аверьяныч, — не скрывая угрозы, произнес Вилен, — нам эти эксцессы ни к чему. Начальство тебя ценит, ты у нас теперь в штате, деньги тебе платим и твой моральный облик нам не безразличен.

— Так я что ж, я понимаю, — вздохнул Олесич.

— Теперь о деле, — и в голосе Вилена зазвучали еще более жесткие интонации. — Значит, все, что ты мне тут рассказал, напишешь и положишь в условленном месте. С немца и дружка его глаз не спускай: очень их дружба антисоветчиной попахивает. А речь немца на суде — самая антисоветчина и есть. А ты говоришь — хло-опали… — усмехнулся Вилен. И далее все тем же нетерпимым тоном: — Наша с тобой задача — провести линию через множество разных точек, которые расставляют немец и твой слесарь, и чтобы эта линия была прямая. Соображаешь? Вот в этом направлении и действуй.

Вилен поднялся с ящика, выгнул грудь колесом, потянулся, хрустя суставами. Расстегнутый пиджак его разъехался, открыв желтую кобуру под мышкой на левом боку и черную рифленую рукоять пистолета.

— А теперь идите, — приказал Вилен, переходя на «вы». — Вон туда, в ту дверь. Перед выходом на улицу сделайте вид, что застегиваете штаны. На всякий случай.

Прошло несколько дней, а на заводе и по всей Константиновке не утихали разговоры о происшествии на выездной сессии народного суда. Выступление на суде немца толковалось вкось и вкривь. Особенно много спорили о том, почему судья установила такую маленькую меру наказания: двоим слесарям по два года лагерей, кладовщику — восемь, а женщине те же два года, но условно, как матери-одиночке многодетного семейства.

Одни расценивали это небывало мягкое наказание как результат выступления немца, другие считали, что существует на этот счет какое-то решение партии, правительства и лично товарища Сталина, но что это решение от народа скрывают, а немец про это узнал, вот и результат; третьи доказывали, что это дело связано с политикой, в том смысле, что образуется немецкое социалистическое государство, и немцы должны видеть, что такое социализм и все такое-этакое.

Почему-то в цехе за разъяснениями все лезли к Михаилу Малышеву, будто тот был вхож в самые высокие круги. К нему приходили даже из других цехов, иногда останавливали на улице, и всегда с оглядкой, всегда почти шепотом спрашивали, что бы это значило и не выйдет ли какого послабления в законном порядке. Не проходило часа, чтобы в мастерскую кто-нибудь не зашел и не завел разговор об этом злополучном суде. И ведь не прогонишь.

Подойдет кто-нибудь, встанет, смотрит, как работает Михаил, а потом начнет:

— А вот скажи, Михаил, чего это немец вздумал за нашего брата заступаться? Сам он это придумал или такая линия вышла?

Еще кто-нибудь подойдет. Стоят, смолят папиросы или самокрутки и рассуждают промеж себя. И тут же непременно появляется мастер Олесич.

Раньше, между прочим, он не так себя вел, мастер-то. Увидит, что народу собралось слишком много, и, хоть ты еще и двух затяжек не сделал, уже орет: «Долго прохлаждаетесь! Работать надо! Работать!» А тут подойдет, стоит и слушает, не разгоняет. Только люди, завидев его, умолкают, торопливо докуривают и расходятся по местам. Не любят почему-то в цехе мастера Олесича, хотя он не хуже и не лучше других мастеров.

Малышеву эти посещения не только работать мешают, а еще ставят — как члена партии — в неловкое положение. Его, между прочим, самого занимают те же вопросы, но больше всего — почему Франц Дитерикс после суда начал всех сторониться? Казалось бы, должно быть наоборот: отношение к немцу переменилось резко, о нем говорили уважительно, с ним здоровались приветливо, а появление Дитерикса на работе отмечалось улыбками и веселыми кивками. А он будто всего этого не замечал. Или расценивал как-то совсем по-другому: то есть по-своему, по-немецки.

До суда с работы домой Малышев и Дитерикс почти всегда уходили вместе, на углу парка пивка попьют, покалякают о том о сем, зайдут к Дитериксу, партейку в шахматы сгоняют, если у Малышева дома нет срочных дел. А иногда идут прямо к Малышеву домой, и Дитерикс по дороге обязательно цветов купит и поднесет их фрау Элизабет, то есть матери Михаила.

И старается чем-нибудь по дому помочь, хотя Михаил и все домашние протестуют, но чаще для вида, потому что понимают: хочется человеку в домашней обстановке побыть и вести себя по-домашнему же. А теперь… Подходил Михаил раза два к Дитериксу, но тот все бочком, бочком и — в сторону. Даже обидно как-то…

И тут прошел слух, что Дитерикс собирается вернуться в Германию. Более того: не в Восточную, а в Западную, что уж совершенно непонятно, если учесть, что сам Дитерикс вроде бы за социализм. Может, это лишь слухи, но проверить их достоверность у самого Дитерикса Малышев не решался: обидится, чего доброго.

Еще одним следствием выездного суда было секретное заседание парткома под председательством парторга ЦК Горилого Павла Демьяныча, и будто на том заседании по выговору получили те члены парткома и профкома, которые на суде присутствовали. И даже будто бы сам Градобоев Петр Сидорович.

Впрочем, наверняка никто ничего не знал.

А некоторое время спустя состоялось партийное собрание литейного цеха. Восемнадцать коммунистов собрались в ленинской комнате, и перед ними выступил один из членов парткома. Он говорил о том, что среди части советского общества наблюдается шатание и неустойчивость, что некоторые люди подпали под тлетворное буржуазное влияние, что эти отщипенцы ни во что не ставят советскую науку и культуру, превознося все западное, что это особенно коснулось интеллигенции, ученых, писателей и всяких там композиторов и художников, что, наконец, это тлетворное влияние начало проникать даже в рабочую среду, вызвав определенное беспокойство ЦК партии и лично товарища Сталина, что называется это мелкобуржуазное явление космополитизмом. Отсюда делались выводы: все коммунисты, какой бы кто пост ни занимал, должны сплотиться и не допустить влияния этого явления, а носителей его выводить на чистую воду.

О суде на парткоме не было произнесено ни слова, о немце тоже. Так ведь Малышев ни с кем из интеллигенции дружбу не водил, разве что придет в мастерскую кто из технологического отдела — и то по работе, а так и живут итээровцы в своем — итээровском — квартале, и на работу ходят почти на два часа позже, и с работы. Им даже огороды выделили совсем в другой стороне, и возят их туда на автобусе не только по воскресеньям, но и по будням. Только Малышев им не завидует. Он вообще никому не завидует, а что касается инженеров, то он и сам когда-нибудь станет инженером, будет ходить в чистой одежде, но жить все равно будет в своем доме.

Однажды, уже недели черед две после суда, Михаил Малышев задержался как всегда в мастерской. Изношенные механизмы требовали постоянной замены деталей, и ему приходилось работать и токарем, и фрезеровщиком, и строгальщиком, и шлифовщиком, и еще бог знает кем, и все потому, что людей не хватало, а цех должен работать, несмотря ни на что, и давать каждый день чугунные отливки — сотни всяких чугунных отливок.

Малышев как раз возился с одной из деталей, нарезая в ней резьбу. После этого он сунет деталь в печь, нагреет до желтизны, то есть градусов до восьмисотпятидесяти, и закалит в масле.

Малышев крутил вороток жилистыми и черными по локоть руками и мурлыкал себе под нос какую-то мелодию. Работа доставляла ему удовольствие, даже наслаждение, особенно когда надо сделать какую-нибудь сверхсложную деталь, поломать над ней голову, а потом взять ее, готовую, в руки, почувствовать кожей пальцев каждый фланчик, каждое отверстие, каждую грань, удивляясь тому, что такое чудо вышло из твоих рук.

Малышев работал, мурлыкал незатейливый мотивчик и был вполне счастлив. За работой он забывал обо всем: о всяких неприятностях, разговорах и слухах. И даже о странном поведении Дитерикса. Буржуазное влияние Малышева не касалось, если оно существовало, то где-то вдалеке, почти за пределами сознания, хотя, конечно, ничего в этом влиянии хорошего быть не может, раз партия на него так ополчилась. Себя Малышев партией не считал, он являлся просто ее рядовым членом, а партия в его сознании представлялась чем-то огромным, гигантским даже, вроде небывалого размера гранитной глыбы, которую не охватить нормальным зрением. И, вместе с тем, партия — это Горилый и множество других Горилых, а на самой вершине — Сталин. А почему в его, Малышева, сознании сложилось именно такое представление, он никогда не задумывался и считал это представление свое нормальным. Может, у других были какие-то другие представления, но Малышев не любопытствовал.

Малышев работал, мурлыкал себе под нос незамысловатый мотивчик и время от времени рукавом промасленной спецовки стирал с лица пот. Вдруг он замолчал и оглянулся — и увидел Франца Дитерикса, сидящего на верстаке в своем обычном комбинезоне, чистом и выглаженном. Дитерикс, судя по всему, сидел здесь давно. Малышев виновато улыбнулся и произнес:

— Иншульдиге битте, Франц. Их вайз нихт… э-э… что ты здесь… э-э… вас ду хир.[29]

Дитерикс качнул головой, уголки его рта скорбно опустились, серо-голубые глаза печально глянули на Малышева.

— Ничего, Микаэл, ничего. Ты есть хороши рабочи, ты иметь гольдхэнде, гешиккте хенде.[30] Это очень хорошо.

— Что-нибудь случилось, Франц? — спросил Малышев и, вытерев руки ветошью, полез в ящик за папиросами.

— Ничего, нихтс. Жизнь всегда имеет случиться. Лебен ист лебен,[31] — философски заключил Дитерикс, беря из портсигара Малышева папиросу.

— Ман загт, вас ду нах Дойчланд коммен. Ист эс вар?[32]

— Да, Микаэл, хочу ехать Германия, майн фатерлянд.[33] Каждый имеет жить свой фатерлянд. Такой есть закон, такой есть диалектик, — с грустной улыбкой произнес Дитерикс.

— Жаль, Франц. Очень жаль — зер шаде.

— О, я, я! Я тоже зер шаде!

— Ты почему-то обиделся на меня, Франц? — спросил Малышев и, как всегда, принялся русскую фразу переводить в уме на немецкий, чтобы повторить ее, если Дитерикс не поймет сказанного.

— Нет, Микаэл. Я не может обижаться. Я не может иметь такой право. Люди есть похожи на свой порьядок. Понимаешь? Вы есть маленьки дети — киндер. Вам говорить: социалисмус. Вы верить. Нельзя такой социалисмус. Это есть дискредитирунг нах социализмус. Настоящи социалисмус есть умны взрослы люди, которы все понимать, все знать, все говорить, все слушать. Вы мало думать, вы много говорить, вы совсем не слушать, вы совсем не понимать. Это оч-чень плёхо. Это есть катастрофе.

— Но ведь война, Франц. Столько лет всяких войн: империалистическая, гражданская, отечественная… Если бы не войны, мы бы жили теперь хорошо, у нас бы все было: и хлеб, и одежда, и новая технология, и техника — все!

— Война — плёхо. Война — едрьёна мать! Хлеб есть, технология есть — хорошо. Костьюм — тоже хорошо. Рубашка — оч-чень хорошо. Хлеб кушать, рубашка носить, нет думать, нет говорить — оч-чень плёхо. Десять лет, пятьдесят лет — голова забывать думать, язык забывать говорить правильны слова, человек есть лошадь, есть глюпи ишак большой уши, которы плёхо работать, много бить плетка. Потом нет хлеб, нет рубашка. Весь мир показывать палец, весь мир смеяться: «Какой глюпи социалисмус!» Я оч-чень жалеть, Микаэл. Оч-чень.

— Ничего, Франц. Мы вот малость отстроимся, подучимся, я институт закончу, приеду к тебе в Германию в гости. И голова у нас, и все остальное в порядке. Мы, конечно, чуток затурканные, но мы не ишаки с длинными ушами.

— Да-да, все будет порьядок. Твой, Микаэл, порьядок такой есть, — и Дитерикс показал рукой от пола чуть выше колена. — Порьядок партайгеноссе Горилый такой есть, — и он показал рукой на уровне живота. — Порьядок маршал Сталин такой есть, — рука Дитерикса поднялась выше головы. — Разный порьядок не есть порьядок. Рабочий брать гвоздь — тьюрьма, Горилый брать коттедже, ландхауз — аплодисмент. Геноссе Малышев слушать, геноссе Горилый говорить, геноссе Сталин делать. Это есть унорднунг, это не есть порьядок. Это не есть свобода, гляйхайт, брюдерлихкайт[34]. Это есть сюзерен и вассал. Это есть псеудосоциалисмус, цигеунеришсоциалисмус.

Малышев растерянно мял в пальцах потухшую папиросу: с этим Дитериксом ужасно трудно спорить. Дитерикс прочитал всего Маркса с Энгельсом, Ленина со Сталиным, перед Дитериксом, говорят, даже Кочура Родион Григорьевич, заместитель Горилого по идеологии, пасует, а где уж Малышеву тягаться! Малышев тоже, конечно, знает кое-что из Ленина-Сталина, потому что как член партии посещает политкружок, но ему никогда в голову не приходило взять и самостоятельно заняться чтением этих толстых и ужасно многочисленных томов основоположников марксизма-ленинизма. Это могут позволить себе ученые и не очень занятые люди. А Малышеву где же? Он наломается на заводе за восемь-десять часов, придет домой, а там тоже надо то то, то это, потому что он единственный в семье мужчина и на нем все хозяйство: всякие ремонты, поделки, сад, огород. Мать постоянно прибаливает, сестра учится в школе. Вот закончит сестра на следующий год десятилетку, пойдет учиться на врача или учительницу… — очень Малышеву хочется, чтобы она выучилась, чтобы работала не в грязи, пупок не надрывала, как другие бабы на заводе, а чтобы работала в чистоте, одевалась бы чисто и вышла замуж не за какого-нибудь… не поймешь кого, а за инженера или учителя же, — а уж потом и сам Малышев займется своим образованием. Когда же он станет инженером, то можно будет и почитать все эти хитрые книжки, разобраться, что к чему, чтобы не краснеть в разговоре с такими людьми, как Дитерикс или Кочура; или если рабочий какой спросит, так чтобы смог ответить на любой вопрос без запинки и раздумываний.

Но даже и не читая Маркса и всех остальных великих революционеров, Малышев твердо знал, что в их жизни имеется много всяких недостатков, но что касается направления, то оно выбрано правильно, потому что такие гениальные люди, как Ленин и Сталин, неправильное направление выбрать не могут. А что, скажем, Горилый живет не так, как Малышев и все другие рабочие, так это временно, пройдет лет десять — и все будут жить не хуже Горилого. Главное, чтобы больше не случилось войны, чтобы мировой империализм не подмял под себя весь остальной мир, как это было раньше. Когда же освободятся все остальные страны, тогда и вообще жизнь будет разлюли малина. Вот, к сожалению, силенок не хватило у коммунистов, а то бы и Греция, и Австрия, и та же Финляндия… да и Франция с Италией — все бы стали заодно с Советским Союзом, тогда бы и Америка перестала так задаваться, и дело пошло быстрее. Дитериксу хорошо говорить: «Цыганский социалисмус! Цыганский социалисмус!» А это, между прочим, в нем еще социал-демократ наружу высовывается да геббельсовская пропаганда из головы окончательно не выветрилась. А пожил бы он подольше в России, тогда бы все по-другому виделось…

Так думал Михаил Малышев, но думал как-то уныло, и работа уже не доставляла ему прежней радости. Но мыслей своих вслух он не высказывал, потому что знал: Дитерикса ему не переубедить. Как Дитериксу не переубедить самого Малышева. Зря, что ли, он вступал в партию в конце сорок четвертого, да еще в такое время, когда немцы под Балатоном так врезали нам, что мы не знали, куда деваться. Малышев тогда со своим саперным батальоном только и делал, что понтонные мосты через Дунай восстанавливал, чтобы наши части смогли отойти на правый берег реки. Вот там-то, под бомбежкой и артобстрелами, когда немецкие «тигры» и «фердинанды» утюжили прибрежные виноградники, он и вступил в партию. Такое не забывается, такое даром не проходит, за одно за это будешь стоять до конца, стоять стиснув зубы, терпя все невзгоды и лишения. Дитериксу этого не понять. Он хоть и воевал, но не за правое дело. Он хоть и осознал, но не до конца. Да и не мог до конца, потому что… потому что… А черт его знает, почему, но факт есть факт! Человек же он — ничего, хороший в общем-то человек, и ладить с ним вполне можно. Если бы все немцы были такие, было бы здорово. А теория — это пусть профессора занимаются и Кочура. Им за это и деньги платят. Ну и он, Малышев, когда придет время. Разве ж он против?

Из проходной Малышев и Дитерикс вышли, как бывало и раньше, вместе.

Осенний день задернулся ранними сумерками. С откосов верхней степи дул порывистый ветер, наполненный сыростью и запахом полыни. Подсвеченная мерцающим багровым светом доменных печей, скользила, цепляя трубы и смешиваясь с дымами, чернильная хмарь. Иногда сквозь гул и грохот беспрерывно работающих заводов до слуха долетало тревожное гоготание диких гусей, летящих к Азовскому морю.

Толпа рабочих долго пережидала длинный товарняк, влекомый на север двумя мощными ФД. На открытых площадках все то же самое: стальные трубы, арматура, рулоны листового железа, прокат, что-то накрытое брезентом; а еще уголь, а еще пульманы не известно с чем: страна восстанавливается, растет, крепнет, ей много чего надо. Не успел товарняк скрыться из виду, как с севера загрохотал другой, с бревнами и досками, экскаваторами, грузовыми автомобилями, с цистернами с нефтью и разной химией.

Дитерикс провожал глазами вагоны, изумленно качал головой и что-то пытался сказать, но за грохотом ничего разобрать было нельзя. Однако Малышев, догадываясь, что именно хотел сказать немец, самодовольно улыбался ему и показывал большой палец.

— Я понимать, почему Советски Союз есть победить Гитлер, — произнес Дитерикс, когда они пересекли железнодорожные и трамвайные пути. — Вы есть сами богаты страна на весь мир. Я-я! Так есть! И самы бедны люди. Нет диалектик. — И пожал недоуменно плечами. И даже вздохнул.

Малышев весело рассмеялся. Да и что возразишь? Все правильно. Однако промолчать было бы невежливо, и он повторил некогда сказанное Дитериксом:

— Большой ишак — маленький порьядок? Да?

— Нет! — запротестовал Дитерикс. — Ви не есть ишак, ви есть киндер. Ви есть маленьки дети! Прошу извинять мне.

— Мы вырастем, — убежденно пообещал Малышев.

У пивного ларька остановились, Дитерикс взял пива, они отошли в сторонку.

Единственный фонарь на столбе освещал крохотный пятачок вытоптанной до бетонной тверди земли, усеянной всяким мусором: окурками, бумажками, опавшей листвой.

— Я давно не видать Костя-морьячок, — произнес Дитерикс, оглядывая ларек и толпящихся рядом мужчин.

— А-а, Костя! Костю-морячка отправили в инвалидный дом, — ответил Малышев. — И много других инвалидов тоже. Их там кормят, лечат, за ними ухаживают. Им там хорошо. Не то что здесь, у ларька-то… Да по базарам всякой дрянью торговать, — убежденно закончил Михаил.

— О-о! — воскликнул Дитерикс. — Это есть настоящи социалисмус! Это есть хорошо! Государство должен иметь большой забота на маленький человек. Это я понимать. Это есть настоящи диалектик!

— Вот видишь, — оживился Малышев. — Я же говорил: все у нас еще наладится: и думать мы будем, и говорить, и делать. А как же!

Они допили пиво, пошагали вверх по дорожке мимо рабочих домов. Из кучи мальчишек, игравших на деньги «в стеночку» раздался насмешливый голос:

Дело об убийстве немецкого специалиста Франца Карловича Дитерикса слушалось при закрытых дверях. Это было одно из самых простых дел, которые когда-либо вела народный судья Морева, приятная женщина с тугим пучком каштановых волос на затылке. Оно оказалось даже проще дела о хищениях соцсобственности, проведенного ею же на выездном заседании всего лишь два месяца назад.

Как явствовало из следственных документов и чистосердечного признания подсудимого, Франц Дитерикс был убит ударом молотка по теменной части головы с разрушением черепа и глубоким проникновением орудия убийства в мозг. Убийство произошло во время совместного распития спиртных напитков убитым и убийцей. Причина убийства — ограбление. Все вещественные доказательства: молоток, отрез на костюм и опасная бритва в футляре — вот они, лежат на столе. Сам подсудимый, молодой человек двадцати пяти лет, сидит между двумя милиционерами, опустив голову и безвольно сложив сильные руки у себя на коленях. Известно, что во время войны он служил сапером, следовательно, молоток держать в руках умеет, и не удивительно, что Франц Дитерикс был убит одним единственным ударом.

— Подсудимый, вам предоставляется последнее слово, — говорит народный судья Морева, и взгляд ее равнодушно скользнул по поникшей фигуре убийцы.

Малышев тяжело поднялся на ноги. Тело его — одна сплошная боль. Вчера он, по подсказке всезнающего сокамерника, потребовал бумаги и написал заявление на имя прокурора, что признание в якобы совершенном им убийстве у него получено с помощью физического воздействия. Следователь, молодой парень, разве что на год-два старше самого Малышева, долго хохотал, читая его заявление, потом порвал его на мелкие кусочки, швырнул Малышеву в лицо, сбил ударом кулака на пол, долго тузил ногами, при этом несколько раз повторил, что если Малышев вякнет о своей невиновности на суде, то из него сделают отбивную котлету.

— Я не убивал, — говорит Малышев тихо.

— Что вы там бормочите? — судья прикрыла ладошкой рот и подавила зевоту.

Два народных заседателя — женщина лет сорока, из учителей, с усталым лицом, во все время заседания не проронившая ни слова, и молодой парень, помощник машиниста паровоза, задавший Малышеву какой-то несущественный вопрос, — уставились на него широко раскрытыми изумленными глазами.

— Я не убивал Франца Дитерикса! — громче повторил Малышев.

— Как же не убивали! — воскликнула Морева и откинулась на спинку высокого стула с гербом. — Ведь вот же ваши показания и ваша подпись! И в квартиру убитого кроме вас никто не входил, что подтверждается свидетельскими показаниями.

— Меня заставили подписать… Меня били…

— Ну, эти сказки мы уже слышали. Вы б чего поновей придумали, — усмехнулась судья Морева и с негодованием посмотрела на подсудимого красивыми глазами золотистого цвета.

Малышев качнулся, медленно поднял руки к вороту рубахи и вдруг, тихо застонав, рванул рубаху и разорвал ее донизу. Открылось тело, сплошь покрытое синими и красными кровоподтеками.

— Это вот — тоже сказки? — прохрипел он.

Милиционеры схватили его за руки и вывернули их за спину.

Судья Морева, глянув мельком на подсудимого, пожала плечами и принялась складывать бумаги.

Малышева приговорили к двадцати пяти годам строгого режима и пяти годам поражения в правах.

На свободу он должен выйти в год своего пятидесятилетия — в 1973 году.

Франца Дитерикса похоронили на самом дальнем кладбище. Провожать его в последний путь выделили несколько человек от парткома, профкома и дирекции. От литейного цеха провожатым назначили сменного мастера Олесича. Среди провожатых сутулилась высокая фигура главного технолога завода Петра Степановича Всеношного. Если Олесич постоянно вертел своей коротко остриженной головой и прислушивался к каждому произнесенному слову, то Петр Степанович смотрел себе под ноги, никого, казалось, не замечая, и двигался лишь тогда, когда начинали двигаться остальные.

Все провожатые, вместе с гробом и оркестром из пяти человек, поместились в один старенький автобус еще довоенного выпуска. Автобус долго трясся по ухабам городских улиц, разбрызгивая осенние лужи, пугая кур и гусей, под жалостливыми взглядами старух, ковыряющихся в опустевших огородах. Низко ползущие в том же направлении бесконечные гряды серых облаков, то там, то сям волочащие по вылинявшей земле дырявые вымя холодных дождей, иногда со снегом, обещая морозную зиму и хороший урожай на будущее лето.

Автобус не смог проехать до вырытой заранее могилы, забуксовал в черной, как сажа, раскисшей земле. Гроб вытащили, кое-как подняли на плечи и, спотыкаясь на неровностях и оскользаясь, несли метров сто под такие же спотыкающиеся звуки траурного марша немецкого композитора Вагнера, тихо чертыхаясь и поминая недобрыми словами заместителя секретаря парткома по идеологии Кочуру, который составлял список провожатых.

Гроб опустили на землю, сняли крышку. Желтое лицо Франца Дитерикса, с заострившимся носом и впалыми щеками, в последний раз глядело на белый свет, на тесные гряды серых облаков. Ветер шевелил его редкие волосы, пытался выбросить из гроба красные гвоздики и белые астры, трепал черные ленты и надувал красную обивку. И на все это сеял мелкий дождик. Через минуту лицо Дитерикса покрылось прозрачными каплями, точно покойник вспотел от ужаса перед неизвестностью. Бурый лист дикой яблони вдруг припал к его желтой щеке, кто-то потянулся, чтобы снять его, но ветер, словно играючись, оторвал лист от щеки и понес дальше.

Три назначенных ответственных товарища произнесли положенные для такого случая слова: что был, мол, Франц Карлович Дитерикс хорошим специалистом и большим другом СССР, что много чего хорошего сделал для завода и мог бы сделать для новой Германии, обогащенный советским опытом построения социализма, но преступная рука оборвала его жизнь в расцвете сил и творческого дерзания, и что память о нем будет вечно жить в наших сердцах.

Оркестр снова заиграл унылую мелодию, к буханью барабана присоединились мокрые удары заколачивающих гроб молотков, затем четверо небритых мужиков в брезентовых куртках и вымазанных глиной кирзачах опустили на веревках гроб в узкую пасть могилы, в натекшую в нее желтую суглинистую воду, провожатые торопливо покидали на крышку по горсти земли и, сложив в сторонке цветы и венки, не дожидаясь, когда мужики забросают могилу землей, побрели к автобусу под припустившим вдруг дождем. В автобусе выпили по полстакана водки, кто-то сказал положенное: «Да будет земля ему пухом», остальные покивали головами в знак согласия, допили остатки, и автобус тронулся в обратный путь.

До самого завода провожатые ехали в скорбном молчании. Даже выпитая водка не развязала им языки: то ли смерть коснулась каждого своим ледяным дыханием, то ли смущал затесавшийся в их компанию почти никому не известный мастер Олесич. Только музыканты заводского оркестра, устроившись на задних сидениях, весело болтали о чем-то своем, прыскали в кулак, с опаской поглядывая на начальство.

Ни на заводе, ни в рабочих поселках почти не велись разговоры об убийстве немца и о суде над Малышевым. Когда мастер Олесич пытался об этом заговорить с кем-нибудь, человек пожимал плечами, отворачивался и уходил. Олесич страдал оттого, что ему нечего будет сказать Вилену, который особенно настаивал на том, что это дело непременно должно как-то проявиться в настроениях и разговорах. То ли Олесич не замечал этих проявлений, то ли их действительно не было.

Да и то сказать, о чем говорить после миллионов смертей? Одной смертью больше, одной меньше — какая разница? Не до того…

А народ между тем вытягивал из себя жилы, восстанавливая разрушенное войной хозяйство, заново отстраивая свои города и села, поднимая из руин заводы и фабрики. Большой репродуктор-колокольчик, укрепленный на столбе на перекрестке двух улиц Старого поселка, невдалеке от дома Малышевых, с раннего утра до позднего вечера твердил о достижениях и победах советского народа под руководством партии большевиков и товарища Сталина. Достижения действительно впечатляли. В перерывах пел хор имени Пятницкого, его сменял хор Александрова, играл на скрипке Ойстрах, звучали глубокие и проникновенные голоса Обуховой или Рейзена. В покосившемся домишке тихо умирала мать Малышева, которую так и не пустили на суд, не дали проститься с сыном. Сестра Михаила, закончив школу, устроилась на завод стерженщицей.

Жизнь продолжалась.

В штормящем океане общего горя, принесенного войной, в океане стонов и вздохов, слез и страданий, чье-то отдельное горе, слезы и страдания, что бы их ни породило, растворялись среди волн, невидные и неслышные, лишь тоскливые крики чаек, парящих над вечной кипенью, нарушали привычное однообразие звуков, заставляя кого-то остановиться и оглянуться назад.

Я сидел на стволе ивы, нависшей над горной речкой. Подо мной с легким журчанием стремительно бежала прозрачная вода, в ней, мордами навстречу течению, стоял большой косяк усачей, каждый длиной не менее моей ладони. А впереди всех выделялись такие, что, пожалуй, раза в три больше. Усачи пошевеливали хвостами, смещаясь то чуть влево, то чуть вправо. По их буроватым спинам скользил красный червяк, насаженный на крючок. Глубина здесь с полметра, дно — крупная галька, видно каждую былинку. Я подергиваю леску перед рыбьей мордой, червяк тоже дергается, как бы пытаясь убежать, но рыба не кидается за ним следом, ей, похоже, все равно, дергается он или нет. А хорошо бы еще штук пять-шесть. Тогда не только уху можно сварить, но и поджарить на постном масле. Впрочем, на сегодня первое еще есть — недоеденный вчерашний борщ, следовательно, и думать нечего — только жарить. А завтра наловлю еще.

Я глянул на солнце: оно висело уже над самым краем пологого отрога горы, сбегающего к морю. Значит, сейчас часов девять утра. Пора возвращаться в село, туда, откуда доносится дробный перестук молотков. Там артель строителей под руководством моего папы достраивает дом Армену Манукяну, волосатому парню, недавно демобилизовавшемуся из армии. Этот Армен собирается жениться на девушке по имени Катуш, такой низенькой, такой толстоногой, с таким тяжелым лицом, что просто удивительно, как он не мог разглядеть свою невесту заранее. Я бы на такой не женился ни за что на свете. Но дядя Зиновий Ангелов, работающий с папой, говорит, что Армен с Катуш обручены с колыбели, что у армян такие порядки, поэтому Армену деваться некуда. Может, так оно и есть, но я бы тогда вообще не вернулся из армии в это село под названием Камендрашак, где живут одни армяне, сеют кукурузу, растят табак, делают туршу, мацони и айран, такой кислый, что его невозможно пить. И чай они пьют странный — с солью, молоком и маслом. И песни поют заунывные-презаунывные, и все на один мотив.

К счастью, мне на Катуш не жениться. Я при папиной бригаде состою поваром. Он взял меня с собой, как только закончились школьные занятия, чтобы я не балбесничал, а был при деле. К тому же у меня способности к поварскому делу. Это потому, что я частенько помогаю маме, когда она готовит, знаю все ее рецепты и сам уже не раз варил борщ, который папа признал даже более вкусным, чем мамин. Я очень горжусь этим признанием, однако в Камендрашак меня привело не только мое умение, но и обещание папы, что мне за мои труды к началу нового учебного года купят новые штаны и сандалии. А может, и ботинки на зиму. А пока я хожу босиком, в старых штанах с разноцветными заплатами. Впрочем, здесь, в Камендрашаке, все мальчишки ходят босиком и у всех штаны с заплатами. И даже у взрослых. И в Адлере таких, как я, тоже хватает. Но летом штаны вообще не требуются, достаточно трусов. А вот идти в школу в трусах неприлично. Потому что… потому что не все мои сверстники ходят даже летом в одних трусах.

У моего приятеля и одноклассника Сашки Завалишина, например, есть и новые штаны, и рубахи, и всякая обувка, но это потому, что у Сашки отец отставной полковник. В Адлере много отставных полковников, которым выделили участки на месте чьих-то садов совсем близко от моря. В этих садах растет не только чернослив, как у нас, но и виноград, и груши, и персики, и черешни. Полковникам государство дало все, что нужно для постройки домов, им не приходится пилить бревна, как нам с папой. Поэтому дома у них большие, не глинобитные, как у большинства местных жителей, а шлаконабивные, фундаменты каменные или кирпичные.

Только я Сашке не завидую. Подумаешь — дом! И у нас тоже будет дом, ничуть не хуже. Вот как папа достроит дом Армену Манукяну, так мы с ним вернемся в Адлер и начнем строить наш дом. Потому что мой папа мастер на все руки. И я тоже буду со временем таким же мастером. Скорее бы они достроили. Потому что, если честно признаться, мне это поварское дело уже порядочно надоело: каждый день одно и то же, одно и то же: завтрак, обед, ужин. Правда, завтракает артель сама по себе вчерашней кукурузной кашей, оставшейся от ужина, и чаем, но все остальное висит на мне, и я с тоской смотрю в сторону моря, которое с высоты холмистых предгорий кажется синим-синим и будто поднимающимся вверх от берега наклоненной стеной. Мои одноклассники сейчас купаются, загорают, играют в футбол, а я тут варю борщи, жарю рыбу… если, конечно, удается наловить.

Не клюет. Еще с полчаса назад клевало, а теперь как отрезало. Даже удивительно, почему такое. А ведь я ни разу не видел, чтобы рыба что-то ела. Она все время держится в тени ивы и никуда не уплывает. Не водой же она питается…

Вдруг черная молния прорубила белым буруном воду, рассекла стаю, и подо мной уже никого нет. Лишь солнечные блики от шевелящейся на легком ветру листвы вспыхивают внизу, мешая мне разглядеть, что там, в воде, приключилось.

Я сижу тихо, не шевелясь. Жду. Усачи вернутся на свое место, но не сразу: они должны поверить, что им ничего не угрожает. А они все не возвращаются и не возвращаются. Странно.

И тут среди красноватых корневищ ивы, полощущихся в воде, шевельнулась черная тень, и прямо под меня выплыла большущая рыбина с зеленой спиной в крапинку. Лосось! Длиной с мою руку. А может, и больше. Потому что в воде рыба выглядит то больше, то меньше, чем оказывается, когда ее вытащишь. У меня даже дыхание прервалось: вот бы такую поймать! И ведь так близко: протяни руку и схватишь за хвост.

Я сижу не шевелясь, боясь неосторожным движением спугнуть рыбину. Такой большой я еще не видывал. А лосось медленно и величественно выбрался на солнечный простор, пошевеливая большущим черным хвостом, и все тело его, будто отлитое из меди, вспыхивает всеми цветами радуги. Я вижу его красный глаз, и глаз этот шевелится. Мне даже показалось, что рыбина видит меня, но я ей совсем не страшен. Охотничий азарт овладевает всем моим существом. Я медленно разворачиваю короткое ореховое удилище с остро оструганным комлем, чтобы удобнее втыкать его в землю. Вот острие уже над рыбиной, я задерживаю дыхание… р-раз! — и только брызги взлетели над водой, а лосося и след простыл.

Эх! Надо было ближе подвести удилище к его спине. Чтобы наверняка. Но заостренная палка — это, конечно, не гарпун. Вот если сделать наконечник с зазубринами из большого гвоздя… А проще всего — отрубить зубилом конец скобы, которой скрепляют стропила между собой: он и острый, и зазубрины у него большие. А можно не рубить, а выпрямить молотком всю скобу, согнуть ее в виде латинской буквы V — получится двузубец, и привязать к палке. Тогда гарпун будет тяжелым и уж если проткнет лосося, то насквозь. Да, это лучше всего. Я почему-то уверен, что лосось обязательно приплывет еще, хотя до сегодняшнего дня он ни разу не приплывал. Но так приятно думать, что в следующий раз ты притащишь не только костлявых усачей, но и кое-что посущественнее. И все только ахнут.

Я смотал удочку, вытащил из воды кукан с рыбой, выбрался на берег и пошагал к селу. Полтора десятка усачей — столько я еще не лавливал. Несколько дней назад я и половине этого улова обрадовался бы, а сегодня — вот удивительно! — хочется еще больше. Но все-таки я с гордостью шагаю по селу на виду у всех ее жителей, и все провожают меня завистливыми взглядами.

— Ого! — сказал дядя Зиновий Ангелов, который внизу пил разбавленный водой айран. — Что будешь с ней делать?

— Жарить, — ответил я солидно, потряхивая куканом.

— Только не забудь обвалять в муке.

— Не забуду.

— И лучку, лучку побольше!

— Ладно, — снисхожу я до пожеланий дяди Зиновия.

Дядя Зиновий берет банку с гвоздями и лезет по длинной шаткой лестнице на крышу, которую бригада кроет буковой дранкой. Вот они дня через два-три закончат крышу, и мы с папой вернемся домой строить наш дом. Правда, сначала надо еще ошкурить и обтесать много бревен, но с папой мы с этой работой справимся быстро. Потом снова пилить из бревен бруски… Нет, пожалуй, в этом году построить дом не получится: надо еще двери, окна, доски на пол и потолок. Много чего еще надо…

Я жарю рыбу на большущей сковородке. Огонь горит между плоскими камнями, положенными один на другой. Рыба шкварчит, брызжется постное масло. Артель из пяти человек обедает: мужики едят борщ, похваливают. Они все время хвалят, даже тогда, когда однажды суп-харчо оказался пересоленным. Но я в этом не виноват: соль попалась какая-то не такая, более соленая, что ли. Но не выливать же суп! И мужики просто влили в котел с харчо немного воды, покидали туда же пучки разных ирав, да еще и приговаривали, что больше стало.

Напротив меня сидит девочка моих примерно лет, черноглазая, черноволосая, смуглая. Она часто здесь сидит, смотрит, как я готовлю. Сперва я ее гнал: нечего на меня пялиться, иди, занимайся своими делами. И она уходила. Но вскоре появлялась вновь, садилась чуть в отдалении, будто это ее законное место. На ней серая юбка до самых пяток из какого-то грубого материала, выгоревшая на солнце блузка с глухими воротником и длинным рукавом, на ногах чувяки не поймешь из чего.

— Ты бы, Розочка, вместо того чтобы без дела сидеть и смотреть, помогла бы мальчику, — говорит дядя Зиновий, проходя мимо.

Но девочка, которую, оказывается, зовут Розой, только глянула на него и не сдвинулась с места. Через какое-то время я забываю об этой девчонке, потом глядь — а ее нет, и будто бы чего-то не хватает. Но проходит час или два, глядь — она опять сидит в отдалении и смотрит на то, что я делаю, как на какую-нибудь диковинку. А может, ей кажется странным, что мальчишка занимается таким делом, каким в их селе занимаются только женщины? Ну и пусть смотрит! Мне-то какое дело!

Во двор входит местная учительница немецкого языка, черноглазая и черноволосая, как армянка, но светлая лицом, оттого такая яркая, что на нее неловко смотреть долго, как на солнце. Она хохлушка. Зовут ее Любовь Степановна.

Мужики приглашают ее к столу. Она отнекивается, подходит ко мне, присаживается на чурбан. Я здороваюсь с ней по-немецки:

— Гутен таг, Любовь Степановна.

— Гутен таг, — отвечает она, смотрит, как я жарю рыбу и тоже хвалит: — Молодец! Где это ты столько рыбы наловил?

— В речке, — машу я рукой себе за спину: не люблю, когда меня хвалят женщины. Есть в этой похвальбе плохо скрытая насмешка: мальчишка, мол, а чем занимается. И бросаю быстрый взгляд в ту сторону, где должна сидеть Роза. Но там никого нет.

— Я пробовала ловить, — жалуется Любовь Степановна, — но у меня почему-то не получается.

— Места надо знать, — говорю я снисходительно.

— Ты завтра тоже пойдешь на рыбалку?

— Пойду.

— Возьми меня с собой.

— Пойдемте. Только надо пораньше, до восхода солнца.

Мы договариваемся, где встретимся, и Любовь Степановна уходит.

Я тащу сковороду мужикам, дядя Зиновий раскладывает рыбу по мискам, из которых ели борщ. Теперь и я могу пообедать, не спеша и не суетясь. А потом мне еще мыть посуду — самая отвратительная для меня работа. Но я стараюсь не думать о ней с отвращением: все равно кроме меня мыть некому.

Одни мужики, покурив, с кряхтением лезут на крышу. Другие идут в дом заканчивать полы. А мой папа куда-то пропадает.

Помыв посуду, я насыпаю в котелок фасоль и заливаю ее водой, чтобы хорошенько разбухла. К ужину будет жаркое из баранины с фасолью. Это меня мама научила делать такое блюдо. Потом фасоль и мелко нарезанное мясо кладешь в котел, варишь долго-долго, затем делаешь поджарку из помидоров, лука, баклажанов и красного перца, сыпешь в котел, добавляешь лавровый лист, укроп, петрушку, еще чуть-чуть покипело и — кушайте на здоровье. Когда я готовлю какое-нибудь кушанье, то забываю обо всем на свете и думаю лишь о том, чтобы все сделать правильно. Я даже увлекаюсь, как пишут в книжках про тех людей, которые что-то делая, забывают о времени. То есть в том смысле, что будто бы ты только начал, а глянешь — солнце уже во-он где, и пора ужинать. Но артельщики иногда тоже увлекаются — зовешь, не дозовешься. На рыбалке, например, я тоже увлекаюсь. Или когда читаю, или играю в футбол. Но здесь нет книжек, а играть в футбол некогда.

Повесив котелок с фасолью над огнем, я беру скобу и начинаю ее спрямлять молотком на большом камне. Молоток великоват для меня, — не то что был на Урале, когда я ковал себе саблю, — скоба вырывается из рук. Конечно, на камне не так просто выпрямить скобу: это вам не наковальня. Но я стараюсь. Я так стараюсь, что даже поранил себе руку об острые шипы этой скобы. Хорошо бы иметь рукавицу, но где ее взять. И клещей здесь тоже нету. Сорвав чистый подорожник, насыпав на него золы из костра, я прикладываю подорожник к ране, а сверху обматываю тряпицей.

— Эка ты, парень! — говорит дядя Зиновий, заметив капли крови на камне и тряпицу на моей руке. — Никак поранился?

— Да совсем немного. Кровь только, — оправдываюсь я.

Дядя Зиновий берет мою руку, разматывает тряпицу, осматривает рану. Он воевал с немцами, много раз был ранен, он знает, как с ранами обходиться. И через несколько минут моя рана забинтована настоящим бинтом, а вскоре выправлены две скобы, согнуты латинской буквой и привязаны к ровным палкам. Получились вилки.

— Держи свои остроги, — говорит дядя Зиновий, которому я рассказал про лосося.

Остроги действительно хороши. И славно, что их целых две: одну сломаешь, а тут тебе другая. Такими я их и представлял. Надо только попробовать потыкать острогой в какую-нибудь мишень, чтобы рука обыкла, как сказал дядя Зиновий. Деревяшка не годится: воткнешь, потом не вытащишь. Или сломаешь. Тогда я рисую на песке лосося и тычу в него со всей силой. Но попадаю редко. Острогу почему-то все время куда-то уводит, хотя целюсь я очень старательно.

Солнце уже выбралось из-за горы, покатилось к морю, а над морем замерло, такое ослепительное, что на него даже взглянуть и то невозможно: ослепнешь. А Любовь Степановны все нет и нет. Может, она все еще спит и не собирается вставать. Может, забыла про рыбалку. А может и так: сказала про рыбалку, лишь бы что-то сказать. Вот еще подожду немного и уйду.

По улице босоногие армянки гонят коров и овец. Громко разговаривают, точно ссорятся. Коровы мычат, овцы блеют. Собаки лают. Там и сям потянулись вверх дымки летних кухонь.

Но вот из большого дома, который стоит на окраине села, открылась дверь, и из нее вышла Любовь Степановна и какой-то мужчина. Они постояли немного очень близко друг к другу и разошлись. Мужчина пошагал к дому Армена Манукяна, и в нем я с удивлением узнал своего отца. И мне почему-то стало стыдно, что я их увидел. Тем более что меня видеть они не могли: я смотрел на них сквозь заросли ежевики, и не потому, что прятался. Вовсе нет. Просто здесь стоит большая чинара, на толстом корне которой удобно сидеть и ждать. Вот я на нем сидел и ждал. Отсюда видно полсела и особенно хорошо тот дом, где квартирует учительница. И как только я все это увидел, мне сразу же расхотелось ловить рыбу вместе с нею. Что-то было неправильное в том, что они вышли из одной двери в такую рань, что стояли так близко. Я вспомнил, что и вчера папа куда-то пропадал, и спать я лег в сарае, где ночевала вся артель, а папы все не было и не было. Я вчера ни о чем таком не подумал, а сегодня подумал, и подумал я о том, что маме моей это никак бы не понравилось. Я вспомнил и еще много таких случаев, когда папа пропадал куда-то, и утром его не было на месте, а приходил он только к завтраку, но не завтракал, а сразу шел работать. И на меня почему-то не глядел. А мужики поглядывали, но как-то не так, как обычно.

Все это было очень странно и как-то темно ложилось на душу. Вообще говоря, из книг я многое знаю о человеческих отношениях, но мало что в них понимаю. Любовь, поцелуи и все такое мне кажутся чем-то стыдным и даже нехорошим, обижающим женщин. Особенно девушек. Но им почему-то приходится это терпеть. Странно, зачем им это нужно? Про это в книжках ничего нету. А есть про то, что мужчины и женщины любят друг друга, мужчины стреляются на дуэлях, женятся, чтобы получились дети, а в результате чего они получаются, я еще как-то не задумывался, среди мальчишек про это говорится всякое, однако слушать эти разговоры стыдно, хотя и любопытно. Мне, например, самому нравятся разные девочки, — то одна, то другая, — сейчас я чаще всего вспоминаю девочку, которая живет за ручьем, но больше всех нравилась мне когда-то давным-давно беленькая Наташа из нашего вагона, в котором мы ехали в Константиновку. Но это же совсем другое.

А Любовь Степановна, между тем, уже огибала лохматые кусты ежевики (ажины, по-местному), приближаясь к тому месту, где мы договорились встретиться. Мне бы убежать и спрятаться, но я стою и никак не могу решить, что мне делать.

— Привет! — говорит Любовь Степановна весело, подходя ко мне. — Давно ждешь?

— Да нет, не очень, — мямлю я, хотя мне хочется ответить ей какой-нибудь дерзостью, но я не привык взрослым говорить дерзости, тем более учительнице.

— Извини. У меня будильник почему-то не зазвонил, — говорит она улыбаясь, и я понимаю, что она говорит неправду.

Я молча поворачиваюсь и иду. Любовь Степановна за мной следом.

Вот и знакомая мне ива, свесившаяся над самой водой. Я иду по стволу первым, усаживаюсь между двумя ветками и начинаю разматывать удочку. Вслед за мной неуклюже пробирается по стволу Любовь Степановна. Под тяжестью нас двоих ствол ивы опустился, лег на воду, нижние ветви погрузились до самого дна, журчание усилилось и стало каким-то неровным, от всего от этого рыбьи стаи мечутся внизу, никак не могут успокоиться.

«Не будет рыбалки», — думаю я, сердито косясь на Любовь Степановну, которая все никак не устроится на стволе, ерзает и трясет иву, и я чувствую, как во мне разгорается ненависть к этой яркой женщине и одновременно жалость к себе и моей маме.

Мы так почти ничего и не поймали — разве что для кошки. И лосось тоже не приплывал. Надо бы перейти в другое место, но Любовь Степановна сидит на стволе ближе к берегу, миновать ее невозможно, а предлагать ей что-то или тем более просить мне мешает моя ненависть, и я продолжаю сидеть и тупо таращиться в струящуюся подо мной воду. Рыбалка меня уже не занимает, мысли путаются, непонятная сила требует от меня какого-то действия, но в голове застряло лишь одно желание, чтобы ива обломилась, и тогда… тогда… Но я и сам не знаю, зачем мне это надо.

На мое счастье накатила туча со стороны моря, сразу потемнело, совсем близко полыхнула молния, раздался жуткий треск, будто неведомая сила разорвало невиданное полотно, и треск этот обрушился на горы и речку. Я поспешно стал сматывать удочку.

К селу мы бежали уже под проливным дождем. Любовь Степановна попыталась было затащить меня к себе, но я вырвался и даже не побежал, а пошагал по лужам, захлебываясь потоками воды.

Я шел и не представлял, что мне теперь делать, как себя вести и как пережить свое открытие. Мне было неловко смотреть на папу, на артельщиков, на жителей села. Казалось, что все что-то знают о папе и обо мне нехорошее. Меня даже жалели. Особенно дядя Зиновий Ангелов: подойдет ко мне, по голове погладит, будто я маленький, вздохнет и скажет:

— Да, такие вот брат, дела… — и добавит что-нибудь еще, но тоже ни о чем, а все так себе, будто и хочется ему что-то сказать, а он стесняется. Или думает, что я такой маленький, что ничегошеньки не пойму. Одна надежда, что мы через пару-тройку дней, как только будет закончен дом, вернемся в Адлер, а Любовь Степановна останется в Камендрашаке. Но эти два-три дня надо еще прожить.

И я их прожил. Но так, будто очутился в незнакомом лесу, который, в добавок ко всему, окутал густой туман, спустившийся с гор. Вокруг стоят огромные деревья, но их почти не видно, при этом со всех сторон звучат голоса, фыркают лошади, лают собаки, плачет ребенок, — может, упал и ударился, может, наказанный, — и кажется, что так будет теперь всегда, солнце больше не выглянет, и где-то в этом тумане папа и учительница. И некому пожаловаться, не у кого спросить, а кричать и звать на помощь стыдно. И лишь черные глаза девчонки смотрят на меня из тумана и куда-то зовут.

От всего от этого, готовя в тот день суп-харчо, я забыл положить в него перец. И кто-то из мужиков произнес, проглотив несколько ложек:

— По-моему, тут чего-то не хватает.

— Перца, — сказал дядя Зиновий Ангелов. — Перца тут не хватает.

И густо высыпал в свою миску целую ложку молотого красного перца.

— Ничего, — утешил меня дядя Денис, с черными усами и бровями, а волосы на его голове такие седые, что иногда, глядя на него, кажется, что усы свои и брови он зачем-то выкрасил черной краской. — Недосол на столе, а пересол на голове повара. Харчо, однако, знатное, — говорит он. И все согласно покивали головами.

С утра в новеньком доме и вокруг него суетились женщины, убираясь и очищая двор от мусора. Папина артель сколотила несколько длинных столов, их накрыли скатертями. В соседних дворах над кострами висят большущие котлы, в которых варится баранина. Все село пропахло разными запахами, от которых собаки, собираясь в стаи, возбужденно визжат и лают, затевая время от времени драки. А едва солнце коснулось далекой верхушки почти черной воды, рассеченной яркой дорожкой, как заскулила зурна, забухал барабан. За длинными столами собралось все село от мала до велика. На Армене черный пиджак и белая рубашка, в вороте которой кучерявится черный волос. На Катуш белое платье, на голове фата, она даже стала будто бы стройнее, и лицо ее покрасивело. Под стон зурны и буханье барабана парни, положив на плечи друг другу руки и образовав круг, начали одновременно переставлять ноги, взбивая пыль, двигаясь то в одну сторону, то в другую, с каждым разом все быстрее и быстрее. Снуют под столами и около тощие собаки. Или сидят рядом со своими хозяевами, заглядывая в глаза пирующих, иногда помахивая хвостами и нетерпеливо перебирая лапами. Схватив в воздухе баранью кость, быстро с нею расправляются и вновь замирают в ожидании.

Я сижу вместе с артелью за одним из столов, пью красное кислое вино, разведенное водой, ем всякие кушанья, приправленные перцем, от которого горит во рту, и стараюсь отыскать глазами Любовь Степановну, но ее нигде не видно. И опять же: я не знаю, зачем мне нужно видеть ее, если папа сидит рядом, ест и пьет вместе со всеми. Праздник подарил мне свободный день: не надо готовить и мыть посуду. И завтра тоже, потому что еды так много, что ее хватит на несколько дней. Но скоро меня сморило, и я ушел спать. Просыпаясь, я слышал все тот же стон зурны и ритмические хлопки многих ладоней.

Утро выдалось ясное и теплое. Камендрашак продолжал праздновать. Правда, за столами поредело, но парни все так же ходят по кругу, взбивая пыль. Нет и Армена с Катуш. Они появились лишь к обеду, отчего-то смущенные, заняли свое место во главе стола. За столами снова стало тесно — праздник продолжился. Но я уже в нем не участвую. Я на пустыре с самого утра гоняю мяч с местными мальчишками, и все мои тревоги исчезли, будто их и не было. Мяч тяжелый, плохо надутый, с грубой шнуровкой, об него так набьешь ноги, что образуются синяки и ссадины. Но это мало нас беспокоит. Вокруг поля собираются мальчишки и девчонки — болеют. Или ждут своей очереди. А среди них Роза с ее пристальным, почти немигающим взглядом. И я очень стараюсь забить гол, а когда мне это удается, успеваю заметить, как радуется эта странная девчонка, будто я ее брат или еще какой родственник.

Только на третий день бригада погрузила в кузов бортовой машины мешки с одеждой, круглые сыры в мокрых тряпицах, мешки с кукурузой, а мы с папой еще и мешок с трехмесячным поросенком, после чего все расселись и поехали, чтобы, немного отдохнув, вернуться в это же село для строительства другого такого же дома для другого хозяина. Местные собаки огромной стаей громким лаем провожали нас до околицы. Правда, тут нет никакой околицы, потому что село ничем не огорожено, как это делается в русских селах и деревнях, а у каждого дома своя огорожа из плетеного лозняка. Но едва машина миновала последний дом, как собаки от нас отстали, зато дом Армена Манукяна долго провожал нас новой крышей, которая светилась на поворотах ярким пятном, мелькала среди ветвей деревьев, и пропала лишь тогда, когда машина спустилась к Мзымте и поехала мимо домов греческого поселка. Затем мы переехали Мзымту по старому мосту возле большого села Молдовка и выехали на шоссе, ведущее в Адлер.

Мне бы радоваться, что все это кончилось, а мне грустно, и я знаю, отчего: в это утро я так и не увидел Розу. И я думаю, что вот она проснется, а меня нет. И что? Странная какая-то девчонка.

В мешке пронзительно визжит поросенок, напуганный резкой переменой в своей короткой еще жизни, оторванный от своей матери-свиньи и других поросят, а я под этот визг мечтаю, что сразу же отправлюсь к морю и буду долго-долго плавать и нырять, наверстывая упущенное время.

В Камендрашак мы с папой не вернулись. Скоро осень, надо скорее строить дом, а бревна еще не все ошкурены, и за огородом надо ухаживать, потому что маме одной тяжело, и поросенку надо приносить траву, а она растет по берегам Мзымты. Траву я рублю в деревянном корыте, затем кладу ее в котел, в кипящую воду, туда же добавляю размолотую на ручной мельнице кукурузу и, остудив в проточной воде, даю поросенку. Потом берусь ошкуривать бревна. Иногда папа скажет: «Сходил бы ты, сынок, рыбы наловил, что ли, а то все каша да каша. Тогда я иду на реку, но приношу все больше пескарей да бузянок, случаются усачи и голавли, и уж совсем редко форель. Но чаще хожу к морю ловить бычков».

Вот и в это утро я иду к развалинам старой турецкой крепости, которая почти вся ушла под воду. Но еще торчат из воды замшелые камни, остатки полукруглой башни. В шторм море гулко бьет волнами в эти камни, вздымая над ними тучи брызг, иногда доставая до старых сосен, растущих на берегу. Старики говорят, что крепость раньше стояла далеко от воды, но море приблизилось и теперь добивает ее остатки, пощаженные временем. Эту крепость когда-то русские войска отвоевали у турок, потом горцы Шамиля осадили ее, и русские, не желая сдаваться, взорвали пороховые погреба, погребя под развалинами и себя и нападающих.

Сидя на замшелом камне, я иногда оглядываюсь: мне чудится, будто за моей спиной в зарослях орешника прячутся горцы со своими кинжалами и саблями, и вот они сейчас повалят густой толпой под заунывные звуки зурны и бубнов, крича что-то на своем языке — на языке Армена Манукяна. И если закрыть глаза, то звуки эти можно расслышать в клекоте волны, разбивающейся о камни, перетирающей гальку.

Ловить бычков не так интересно, как усачей или голавлей: закинул пару удилищ с несколькими крючками в воду, сиди и жди. Потом тащишь, а оно иногда не тащится: это бычок заглотнул крючок, а сам залез под камень. Лезешь в воду, ныряешь, находишь этого бычка, вытаскиваешь из-под камня, а он такой маленький — чуть больше мизинца. Зато голова у него — о-го-го! Тогда берешь этого бычка и насаживаешь на крючок вместо червяка. На бычка иногда попадаются крупные бычки же. Или морские собаки. Собаку надо в руки брать осторожно: у нее ядовитый спинной плавник. Однажды с крючка я снял целых четыре бычка, заглотнувших друг друга. Вот умора-то! Жаль только, что никто не видел этого удивительного зрелища: снимаешь одного бычка, а там другой, поменьше, снял и этого, а там еще один, снял наконец и его, а на крючке тоже бычок, но уже совсем маленький. Этого снимаешь с крючка и заглядываешь в его пасть — нет ли там еще? Нету! А жаль: было бы пять.

Море сонно плещется о берег, вдали неподвижно висит над водой рыбачий парус, солнце расплылось желтым пятном, погрузившись в серую дымку. Хочется спать. В голове сами собой складываются стихи:

На другой стороне ручья, чуть наискосок и ближе к другой улице, стоит большой старый дом, окруженный густым садом. С нашего участка виднеется лишь его крыша. В этом доме живет девчонка в длинном цветастом платьице. И все время что-то поет, да так звонко и весело, будто она одна в целом мире. Я не знаю, как ее зовут, не помню, встречал ли ее в школе. За минувший год я и со своим-то классом едва познакомился, а чтобы еще с кем-то там еще… Но девчонку эту я иногда вспоминал в горах, по ночам звучал во мне ее звонкий голосок. Одно мне известно из разговоров взрослых, что в доме том живут греки, значит, девчонка эта гречанка и поет она греческие песни, поэтому я никак не могу разобрать, о чем она поет.

Когда голос девчонки становится особенно громким, я выбираю минуту, иду к ручью. И знаю, что иду я не для того, чтобы ополоснуться ледяной водой, хотя на дворе жара и ополоснуться действительно не мешает, а иду исключительно для того, чтобы увидеть эту девчонку. И ноги у меня деревенеют, и кажется мне, что все видят и понимают, зачем я иду к ручью, и что эта девчонка, как только меня увидит, проникнется ко мне такой же ненавистью, какой я проникся к камендрашаковской училке.

Ноги сами выносят меня к деревянному мосточку, я встаю на него спиной к поющему голосу — и голос замолкает. Он обрывается как-то очень быстро, точно девчонке зажали рот. Я поворачиваюсь и вижу ее в двадцати метрах от себя. Она сидит на корточках, колени ее торчат выше головы, рядом с ней на мостке стоит тазик, она берет из него какую-то тряпочку и поласкает ее в ручье. Мы какое-то время смотрим друг на друга, я первым не выдерживаю взгляда ее черных глаз, таких же как у камендрашаковской Розы, отворачиваюсь и плещу на себя ледяную воду пригоршнями. Уходя, оборачиваюсь и вижу, что девчонка сидит все в той же позе и все так же настойчиво смотрит в мою сторону, будто прогоняя меня от ручья, будто ручей этот принадлежит только ей одной.

В конце августа мы вселились в наш домик. В комнате два окошка, на которые мама повесила кружевные белые занавески, вдоль стены папина с мамой железная кровать, над нею знакомый коврик из ленточных цветов, у окна моя тахта, Людмилка поместилась в кухне на раскладушке. Но после того, как домик был построен и мы в нем поселились, папа опять подался в горы, и мы остались втроем. На мне лежит огород, сад и поросенок, который уже вырос в порядочную свинью. А еще надо засыпать небольшой овраг, который вклинивается на наш участок с соседнего. Свою часть оврага соседи засыпали, осталась только наша, похожая на яму. Папа сказал, что моя обязанность засыпать эту яму до конца года.

И вот я каждый день беру тележку на одном колесе, сую в нее лопату и шагаю к морю — туда, где в него впадает река Мзымта. Здесь все берут песок и гравий для своих надобностей. И его не убывает: река наносит все новый и новый. Я насыпаю в тележку песок или гальку и качу ее домой. За день мне удается сделать два-три рейса. Можно и больше, но мама не разрешает: надорвешься, говорит. А еще она просит, чтобы я насыпал в тачку поменьше. Но поменьше — это сколько же раз тогда ходить к морю за песком? Даже и полная тачка, когда ее опрокинешь в яму, почти не уменьшает ее. А полтачки — совсем незаметно. Ну и что, что болят потом руки и ноги, боль эта не такая уж сильная, вполне терпимая, Павке Корчагину, например, было куда труднее на лесозаготовках, а он был всего на несколько лет старше меня. И потом эта тачка — не на всю жизнь. Засыплю яму — и все. Зато на этом месте можно будет посадить виноград или еще что. А от ямы никакого проку.

За день до начала занятий в школе мама сводила меня и Людмилку в парикмахерскую, затем вымыла нас в корыте нагретой на плите водой. На утро я нарядился в новую рубаху, новые штаны и новые же сандалии, на шею повязал новый пионерский галстук. Из глубины небольшого зеркала на меня глянул худой и загорелый до черноты мальчишка, с выгоревшими волосами, с облупившимся носом. Увидеть себя всего в зеркале невозможно, но и тем, что видно, можно быть вполне довольным: таким новеньким я еще себя в зеркале не видел, хотя мама утверждает, что в Константиновке мы одевались лучше. Но я уже не помню, во что там одевался. А саму Константиновку, ее пыльные улицы, дымящие заводы, развалины, степь, немецкий танк — это я помню хорошо. Но помню как-то странно, будто видел в немом кино.

На школьном дворе выстроились все классы. И наш шестой-Б. А совсем рядом — пятый класс, и там среди других девчонок стоит и девчонка из-за ручья. Ее черные волосы заплетены в две толстые косы, два красных банта алеют на спине вместе с пионерским галстуком. На ней черная форма, белый передник, черные туфельки. Черные глазища таращатся на меня с тем же непонятным укором, с каким смотрела на меня Роза, хотя они совсем друг на друга не похожи. Точно я перед ними обеими чем-то провинился.

И странное дело: я не смотрю в ее сторону, но продолжаю чувствовать ее взгляд, и меня самого тянет повернуть туда голову, но я упорно таращусь на директора школы, невысокого, круглого, лысого, который говорит речь. А говорит он о том, что мы должны хорошо учиться, чтобы стать полезными для нашей страны людьми.

Мы дружно хлопаем в ладоши, потому что и сами хотим быть полезными людьми для нашей страны.

Наконец прозвучал звонок, классы потянулись в школу: сперва первые, за ними остальные. Вот и пятый-А стронулся с места. В последний раз вспыхнули и обдали меня черным жаром глаза соседки из-за ручья, мелькнули в дверях ее бантики, и я вздохнул с облегчением.

— Мануйлов! — окликает меня учитель рисования Николай Иванович.

Я в это время как раз несся по школьному коридору, размахивая портфелем и что-то крича вместе с остальными мальчишками нашего класса. Мы бежим на пустырь, чтобы сразиться в футбол с шестым-А. Поэтому я не сразу могу остановиться, пробегаю еще несколько шагов, торможу, останавливаюсь, возвращаюсь назад, подхожу к Николаю Ивановичу, здороваюсь.

— Ты где это пропадал все лето? — спрашивает он сердито.

— В Камендрашаке, — отвечаю я. И уточняю: — Я работал вместе с папой. А потом мы строили свой дом.

— Все это хорошо, но мы с тобой, если ты помнишь, договорились заниматься рисованием.

— Помню, — вздыхаю я. — Но никак не мог.

— Пойдем-ка, — говорит Николай Иванович, и добавляет решительно: — Успеешь на свой футбол. — Затем поворачивается и идет в свой кабинет, потому что разговаривать в коридоре совсем невозможно: мальчишки носятся туда-сюда, а несколько человек окружили нас и слушают, открыв от любопытства рты.

Кабинет у Николая Ивановича крошечный, и не кабинет даже, а кладовка. Тут собраны всякие рамы, рамки, кумачовые полотнища со всякими лозунгами, рулоны школьных стенных газет, пачки рисунков, так что повернуться совершенно негде. Разве что одному Николаю Ивановичу, потому что он небольшого роста, лысоватый, с круглым лицом и круглым носом. В прошлом году я часто бывал здесь после уроков: Николай Иванович заставлял меня рисовать всякую натуру: гипсовые руки, головы, стаканы, бутылки, шары и вообще все, что придется. В прошлом году у нас в классе было рисование, а в этом его уже нет, но Николай Иванович хочет, чтобы я все время что-нибудь рисовал, потому что у меня способности.

— Человеку способности даны для того, чтобы он ими пользовался, развивал и тем самым приносил радость себе и людям, — наставляет меня Николай Иванович. — Ты посуди сам: во всей школе ты единственный человек, который умеет так рисовать. И даже во всем Адлере. Единственный! Ты это понимаешь?

— Понимаю, — говорю я, потупив голову, но говорю так лишь потому, что так почему-то надо Николаю Ивановичу. На самом же деле я совсем не понимаю, чем я таким отличаюсь от других. Более того, мне даже неловко отличаться чем-то от других, мне не нравится, когда меня дразнят художником и при этом добавляют, что художник — от слова худо. И вообще я как-то поостыл к рисованию. Раньше все рисовал и рисовал, а теперь почему-то не тянет.

— Вот что, парень, — продолжает агитировать меня Николай Иванович. — Давай с завтрашнего дня продолжим наши занятия. Футбол твой подождет. Футболистом может стать почти каждый, а художником — единицы. Поэтому у нас в России один Репин, один Суриков, один Нестеров. А футболистов тысячи. Завтра в пять часов вечера приходи ко мне домой — будем работать.

И смотрит на меня своими серыми очень внимательными глазами. Почти не моргая.

— Придешь?

— Приду.

— Вот и хорошо. Тогда до завтра. И не опаздывай.

Я выхожу из кабинета, осторожно прикрываю за собой дверь, тут же срываюсь с места и несусь догонять своих товарищей. Мне сегодня стоять на воротах.

Николай Иванович снимает комнату на улице Крупской. Комната небольшая, чуть больше, чем кладовка в школе, зато с двумя окнами. Здесь тоже едва повернешься: продавленный кожаный диван, шифоньер, стол, над столом полки с книгами, альбомами, гипсовыми статуэтками, руками, ногами, головами. В углу мольберт, на котором стоит холст с видом на горы. Он стоял здесь и в прошлом году.

Перед тем, как прийти к Николаю Ивановичу, я сбегал на море, искупался, мои волосы мокры, кожу лица стягивает высохшая соль. На стенных часах ровно пять. Николай Иванович разливает по стаканам чай, кладет на тарелку бутерброды с колбасой. Колбаса — это такая редкость, что у меня начинают течь слюньки, я отворачиваюсь и делаю вид, что с интересом рассматриваю гипсовые физиономии греческих богов.

— Садись, — приглашает меня Николай Иванович к столу. — Давай побалуемся чайком, а потом за работу.

Я пытаюсь отказываться, но Николай Иванович неумолим, да и мне не с руки долго отнекиваться, потому что есть хочется, а после моря — тем более. Незаметно я съедаю два бутерброда и выпиваю два стакана чаю.

Колбасу я не ел с самой Константиновки. Даже вкус ее позабыл. Да и хлеб на нашем столе бывает не каждый день. Когда хлеб давали по карточкам, его еще можно было купить, если встанешь пораньше и займешь в магазине очередь, а как только карточки отменили, так в Адлере хлеба почти не достанешь, очереди занимают с вечера, дежурят всю ночь, а выбросят — на всех не хватает. За хлебом по воскресеньям мы иногда ездим в Сочи: там снабжение «как в Москве», там, если повезет, можно купить сразу несколько буханок и растягивать их на всю неделю. Но ездить в Сочи можно только на товарном поезде и только зайцем. Или, если на пассажирском, то тоже зайцем же. Однако нас постоянно гоняют проводники и милиционеры, а на товарняках еще и охрана с винтовками. Но мы как-то умудряемся: бьем на жалость, хнычем: — «Тетенька! Дяденька! Родненькие!» Бывает, высаживают. Тогда топаем пешком. Но не по шпалам: на мостах часовые, возле туннелей тоже, а по шоссе. А это почти вдвое длиннее. Радости мало.

После чая я усаживаюсь за другой мольберт, поменьше, прикалываю к доске лист плотной бумаги и начинаю рисовать голову Зевса. Николай Иванович в это время возится со своими многочисленными альбомами и рассказывает мне, как воевал и откуда у него какие рисунки. Я люблю слушать его неторопливые рассказы, они не отвлекают от работы, даже наоборот.

— Вот этих ребятишек я рисовал в Восточной Пруссии, — рассказывает он неторопливо, и мне кажется, что он просто думает вслух. — Это наши ребятишки, русские. Их заставляли работать, брали у них кровь для немецких раненых. Их только что освободили из концлагеря, а наш саперный батальон проверял лагерь на предмет разминирования. Немцы много мин оставляли за собой…

Я заглядываю в альбом и вижу троих мальчишек и одну девчонку лет по пяти-шести. Но они почти ничем не отличаются друг от друга: все лысые, тощие, костлявые — кожа да кости. Головы особенно страшные — черепа, обтянутые тонкой кожей. Только глаза у всех большие-пребольшие. И ужасно жалостливые.

Николай Иванович листает дальше, а я возвращаюсь к Зевсу.

— А вот эту девицу я рисовал в Штеттине, — говорит Николай Иванович и надолго замолкает.

Я опять заглядываю в альбом из-за его плеча: там нарисована акварелью голая девица. Она молода и красива. У нее пышные белокурые волосы, высокая грудь с красноватыми сосками, впалый живот. Она стоит на одном колене и смотрит чуть вниз, слегка склонив голову и кося глазами в нашу сторону. Для меня эта девица не имеет никакого отношения к живым девушкам и девочкам, и я, например, не могу представить себе кого-то из знакомых в таком совершенно раздетом виде. Да и Николай Иванович не стал бы показывать мне что-нибудь стыдное.

— Там, в Магдебурге, уже после войны стоял наш батальон, — поясняет Николай Иванович. — Очень колоритная девица. Можно сказать, типичная представительница арийской расы. Вот посмотри на ее нос… Видишь какая линия? А губы? А подбородок? Вот то-то и оно. Гитлер таких девиц считал… Впрочем, это неважно. Да-а…

Я не переспрашиваю Николая Ивановича о том, кем считал таких девиц этот Гитлер. Я и без того знаю, кем он их считал: производительницами чистокровной арийской расы. Но смотреть на девицу почему-то совсем не стыдно… — это почти то же самое, что на полуголых отдыхающих, валяющихся на пляже.

— Мда-а, — говорит Николай Иванович, но уже не мне, а неизвестно кому. — За полбуханки хлеба… Вот тебе и господствующая раса. А сколько народу угробили. И она ведь тоже кричала свое «хайль!», и маршировала, и наших девок, что привозили в Германию, мордовала. Такие вот пироги… Ну, что там у тебя? — вспоминает обо мне Николай Иванович и становится у меня за спиной. — Что ж, не так уж и плохо, не так уж и плохо, — бормочет он, — если учесть, что ты все лето валял дурака. Талант, милый мой, надо лелеять, холить, тогда он себя покажет, а если относиться к нему спустя рукава, толку не будет… А вот эту линию прижми, прижми, она не должна кричать. Во-от, теперь другое дело. Учиться тебе надо. Пользуйся, пока я здесь.

— А вы хотите уехать? — удивляюсь я.

— Не всю же жизнь мне торчать в этой дыре, — удивляется в свою очередь Николай Иванович. — Надо академию закончить. Я ведь, братец ты мой, в Питере в академии художеств учился, на третьем курсе… Да-а… Потом началась война, немец к Питеру подошел, ну и… записался добровольцем в народное ополчение. Многие тогда записывались. Да-а… Весною сорок второго всем студентам разрешили вернуться в институт, то есть отправиться в эвакуацию, а я не вернулся: стыдно было. Могли б, конечно, и убить: на войне убивают, но бог миловал — живой. Я здесь почему очутился? Потому что ранили меня. Уже после войны ранили. По глупости. Товарищ карабин разряжал — ну и… Думали, не выживу. Лечили меня и в Берлине, и в Москве, потом сюда отправили долечиваться, тут и застрял. Такие вот дела…

Николай Иванович хмурится, барабанит пальцами по столу. Пальцы у него длинные и очень живые, как ящерицы, но живут отдельной от своего хозяина жизнью, то есть всегда шевелятся и всегда что-то выстукивают. А когда Николай Иванович хмурится, они, пальцы его, особенно оживляются. Вот он перестал хмуриться, глянул на меня. Спросил:

— Ты ведь тоже из Питера?

Я киваю головой.

— Да-а, разбросала питерцев война, разбросала кого куда, — говорит Николай Иванович. И спрашивает: — И что ж, не собираются твои родители в Питер?

— Вроде нет, — отвечаю я. И повторяю слышанное ни раз от мамы: — У папы была чахотка, в Ленинграде она может вернуться: там климат сырой. Папа ездил туда еще в сорок шестом. Дома нашего нет, из его знакомых тоже никого не осталось.

— Это ничего, — утешает меня Николай Иванович. — Закончишь школу, приедешь в Питер, я тебе помогу устроиться в художественное училище. Это для начала. А там будет видно: может, и в академию. Ты только не ленись. Пиши все, что видишь. Каждый день пиши. Потому что талант требует развития. А без труда никакого развития не бывает.

Николай Иванович некоторое время смотрит, как я рисую, качает головой.

— Закончил? Та-ак. Тени у тебя плохо прописаны. Нос здесь вот… кривой получился… А почему? Потому что тень неправильно положил. И верхняя губа провалилась. Но в целом… — и он берет у меня из рук карандаш, двумя-тремя движениями исправляет мои ошибки, и Зевс, до этого глядевший на меня с тупым равнодушием, глянул вдруг внимательно и гневливо.

Однажды я вышел из школы, держа в руках лист ватмана: меня недавно на сборе пионерского отряда выбрали редактором стенной газеты. В прошлом году не выбрали, а в этом выбрали. Я, собственно говоря, не против. Мне даже нравится. Помощником мне назначили Герку Строева: у него красивый почерк. Герка живет на улице имени Андреева. Это совсем рядом. У них большой дом, но занимают они лишь половину этого дома, потому что это не их дом. Папа у Герки был во время войны летчиком — летал на тяжелых бомбардировщиках Пе-8 и даже бомбил Берлин. У него и карта есть Берлина, только не нарисованная, а сфотографированная с самолета: улицы, дома, дымы тянутся, огонь кое-где виден. Даже рейхстаг — и тот виден. Карта лежит в немецкой книжке под названием «Майн кампф», которую сочинил сам Гитлер. В нашем классе изучают немецкий, читать мы умеем, но понимать, что написано в этой книжке, — до этого нам далеко. Герка показал мне книжку и карту под большим секретом и предупредил, чтобы я никому о ней не говорил. А еще у Герки есть японский самурайский меч, потому что его папа и японцев бомбил тоже.

Теперь Геркин папа уже не летает, а командует рыбаками: он у них бригадир. У них большой баркас, на котором они ходят в море под парусом, ловят хамсу, барабульку, камбалу. Дома у Герки всегда едят рыбу.

Так вот. Вышел я из школы, когда уже все давно разошлись по домам. Это потому, что наша классная руководительница объясняла мне, какой должен быть первый номер нашей классной газеты: тут вот передовица, тут вот про учебу, тут пионерские дела, тут про двоечников, а в самом конце про наши спортивные достижения. Главное, чтобы заголовок был красивым и остальное оформление тоже, тогда газета будет привлекать и ее будут читать. Все это я знаю и без учительницы.

Школа у нас кирпичная, двухэтажная, буквой пэ. Школьный двор огорожен штакетником, посредине спортплощадка, а в самом конце двора растут яблони, густо оплетенные виноградной лозой. Между яблонями ребята из кружка мичуринцев копаются в грядках. Мне нравится школа, нравится учиться, мама и папа хотят, чтобы я стал инженером. Почему бы и нет? А Николай Иванович хочет, чтобы я стал художником. Но мама считает, что художник, это все равно что поэт — такой же дармоед. Она не устает повторять, что ее племянник, дядя Миша Ершов, даже заболел и умер от книжек, а ее знакомая, с которой она вместе работала на заводе «Светлана», вышла замуж за художника — и что? А то, что он пил и целыми днями торчал в своей мастерской, а она, бедная, все тянула на своем горбу: и хозяйство, и детей, и мужа. Правда, это было еще до войны, а теперь она, то есть мама, не знает, что с ними стало. Может померли от голода в блокаду. Но даже если и не померли, а этот знакомый ей художник перестал пить, мама уверена, что если я сам стану художником, то сопьюсь непременно — и тогда сбудется предсказание цыганки, а если и не сопьюсь, то все равно счастья мне не видать.

Я миную школьный забор и вижу за углом двух девчонок, и одна из них та, которая живет за ручьем. Увидев меня, они сразу повернулись ко мне и уставились в четыре глаза, будто перед ними явилось какое-то заморское чудовище. Я всегда теряюсь, когда на меня так смотрят. Даже не знаешь, как себя вести и что надо говорить. И тут другая девчонка, только посветлее, вдруг показала язык и проблеяла, точно коза:

— Х-худ-дож-жник! От слова х-худ-до. Х-худ-дож-жник!

— Дура! — сказал я.

— Сам дурак!

Я как можно презрительнее повел плечами, отвернулся и пошел своей дорогой: не стоит связываться. Но было ужасно обидно. А главное — я ничего плохого им не сделал. Правда, гречанка молчала, но все равно — такая же дура. И пусть она там себе поет, сколько влезет, а я теперь и близко не подойду к ручью. Очень надо.

Октябрь — бархатный сезон. Солнце греет не слишком жарко, море тихое, волна едва плещет о берег, лениво перебирая гальку, урчит от удовольствия, как котенок. Отдыхающих немного. Они лежат неподвижно вдоль берега, уткнувшись носом в песок, или, наоборот, вверх брюхом, с газетной нашлепкой на носу.

Отдыхающие — очень странные люди. Даже непонятно, откуда они берутся, когда все работают, когда денег нет ни у кого, и даже лишнюю рубашку купить не на что, а у них деньги откуда-то есть, потому что надо и на поезде ехать, и за угол платить, и что-то есть. Едят они всё, что продается на рынке, но больше всего фрукты. А я, например, фрукты почти не ем, потому что у нас они еще не растут, а купить на рынке — это же смешно, когда и на хлеб не хватает. Мы, правда, с мальчишками иногда устраиваем набеги на старые сады, в основном за грушами-лимонками, но они должны еще полежать, чтобы стать сладкими. Иногда папа привозит нам виноград, яблоки, хурму. Но больше мы питаемся со своего огорода: сорвешь буроватый помидор, посолишь и съешь с куском хлеба — только за ушами трещит.

Я лежу на раскладушке под старой сливой, читаю «Молодую гвардию». С улицы свистит Герка.

— Чего? — отрываюсь я от книги.

— Айда на море!

— Чего там делать?

— Папка пошел за барабулькой. Барабульки возьмем.

Барабулька — это здорово!

Я откладываю книгу, подтягиваю трусы, беру авоську с мелкой ячейкой, и мы несемся к морю.

Осенью мимо Адлера идут косяки барабульки и всякой другой рыбы. Иногда дельфины гонят их к берегу в тот угол, где река впадает в море. Река пугает рыбу своей пресной водой, а может, еще чем, и рыба скапливается так близко к берегу, что становится видно, как кипит поверхность воды от движения множества рыб, чайки и бакланы хватают рыбу прямо с воды, не поднимаясь в воздух. В таком разе рыбаки адлерского рыбколхоза тянут прямо с берега длинную сеть в море, охватывают им косяк рыбы, а потом тащат эту сеть на берег. Иногда в сети попадаются дельфины. Дельфинов продают на рынке, их тоже едят, но они ужасно пахнут — как самый плохой гуталин. Может быть, из дельфиньего жира гуталин как раз и делают.

Когда мы прибежали к морю, баркас уже подтягивал к берегу заводной конец сети. Сидящие на веслах рыбаки с хрипом рвали жилы, но посудина еле двигалась, удерживаемая тяжелой сетью. Чайки мечутся над косяком, попавшим в западню, кидаются вниз, орут, дерутся. На берегу собирается народ поглазеть на рыболовное действо.

Но вот с баркаса кидают конец на берег, Геркин отец, одетый в брезентовые штаны и такую же куртку, наматывает на руку толстый канат, перекидывает его через плечо и, падая вперед, упираясь ногами в сыпучую гальку, один тащит сеть вместе с баркасом.

Отец Герки ужасно сильный. Когда он учился на летчика в Ейске, там же занимался борьбой у Поддубного. У него ручищи — во! плечищи — во! а грудь такая, что два человека не обхватят. Герка в своего отца, но как бы в миниатюре.

Наконец баркас тычется носом в берег, рыбаки вываливаются из него, берутся за другой конец сети, тянут. Это длится ужасно долго. Мы с Геркой присоединяемся к его отцу, тоже кряхтим и сопим от напряжения. Все ближе и ближе мотня, в которой собирается пойманная рыба. Все сильнее кипит в сети вода от тысяч хвостов и плавников. Но вот мотню подтаскивают к берегу, рыбаки берут большие сачки-черпаки, выхватывают из мотни меднотелую барабульку, ссыпают в плетеные корзины, корзины тут же грузят на подводу и увозят в коптильню. А баркас покачивается на волне у берега, от него тянется веревка к железному рельсу, торчащему на берегу.

Наконец нужное для плана количество корзин отправлено, остальное продают прямо на берегу отдыхающим и всем, кто захочет, но в мотне еще остается много рыбы, которую рыбакам лень вычерпывать, и эта рыба принадлежит нам, мальчишкам. Что не продано на берегу, двое рыбаков на тележке везут на базар. Там же покупают водку. Ящиками. А в сарае уже жарят барабульку на железной жаровне, режут хлеб. Огурцы, помидоры, лук и все прочее не режут, кладут так, как есть. А затем, когда все готово, ставят на стол эмалированное ведро и сливают в него водку из бутылок, отбивая у них горлышко. Все это делается в полнейшей тишине в полутемном сарае, в котором дымит жаровня, стены и щелястый потолок пропитаны духом рыбы и машинного масла. Рыбаки чинно рассаживаются вокруг стола, сбитого из неструганных досок, пьют водку, черпая ее из ведра кружками, заедают рыбой и всем прочим. И тоже в полной тишине. Слышен лишь хруст огурцов, бульканье водки, тяжкие вздохи и сопение. Да возгласы:

— Ну, будем!

— За тех, кто погиб!

— И за живых.

— И за калечных.

— Чтобы не последняя!

— Чтобы не переводилась в море барабулька!

Нам с Геркой странно все это, но любопытно. Мы крутимся рядом, на нас никто не обращает внимания. Собственно, мы и пришли сюда не только за рыбой, но и посмотреть. Самое интересное впереди.

Самое интересное начинается тогда, когда артель вываливается из сарая. Все пьяные в дрибадан, но еще не в стельку, потому что надо вытаскивать из моря баркас. Тем более что на горизонте собираются тучи, ветер крепчает, волна чаще и настойчивее кидается на берег, размывая гальку и песок.

Геркин отец, как самый главный, остается возле рубильника, который находится в сарае сразу за дверью. Рубильником включается лебедка, которая тащит баркас из моря. К ночи может сильно заштормить, потому что осень. Остальные должны удерживать баркас и подкладывать под него катки. Поскольку из двери не видно баркаса, на поворотном ролике стоит Интеллигент — так зовут одноногого рыбака, который до войны учился на бухгалтера, а в войну воевал на танке и чуть не сгорел. Он должен кричать то, что кричат ему.

В ожидании, пока остальные подготовят баркас к вытаскиванию, Геркин отец дремлет, припав спиной к косяку двери и постепенно сползая вниз. Интеллигент обвис на костылях возле поворотного ролика, голова упала на грудь, деревяшка ушла в песок, его перекосило так, что просто удивительно, как он в таком невозможном положении умудряется стоять и не падать.

Постепенно артель занимает свои позиции, на песок ложатся лесенкой деревянные плахи, сделанные из половинок железнодорожных шпал, с вырезанными середками для киля баркаса, смазанными жирным солидолом, с ручками в виде железных скоб, чтобы можно было перетаскивать катки с места на место.

— Тилигент! — орет дядя Гриша, один из артельщиков, длинный, как кипарис. — Тилигент, мать твою через фальшборт до самой ватерлинии! Тилигент, чтоб ты подавился барабулькой! Чтоб у тебя на лбу вырос багор! Чтоб у тебя отсохла последняя нога!

Интеллигент дергается, будто его огрели палкой, продирает глаза, орет в свою очередь Геркиному отцу:

— Бригадир! Бригадир, сто чертей тебе в рот и в задницу! Чтоб у тебя повылазило, отвалилось и отскочило все, что тебе надо! Бригадир, чтоб тебя бомбой разорвало вдоль кильватера, чтоб…

Геркин отец сидит, привалившись спиной к дверному косяку. Спит.

Интеллигент с ожесточением стучит костылем по вкопанному рельсу, орет так, что весь становится красным, как рак. Геркин отец дергается, будто его оса укусила, трет пятерней лицо, тяжело поднимается на ноги, пропадает в черном зеве сарая. Взвывает электромотор, натягивается трос — баркас медленно вползает на берег, артельщики с двух сторон подпирают его плечами, чтобы не завалился.

Хотя баркас движется медленно, пьяные артельщики все равно не успевают перетащить катки с заду наперед. Они волокут их по песку, падают, встают на четвереньки, матерятся, баркас медленно, но верно зарывается в песок, воет электромотор, дрожит натянутый трос, несколько голосов, перебивая друг друга, орут, стараясь разбудить Интеллигента.

— Тилигент, харя одноногая! Чтоб у тебя нос отвалился от сифилиса, чтоб ты совсем оглох и ослеп, чтоб твоя жена родила тройню!

Над пляжем несется замысловатая ругань и вопли артельщиков. Народу собирается все больше. Сперва почти одни мужчины, затем к ним присоединяются женщины, поначалу возмущенные беспардонным сквернословием, но постепенно их захватывает разворачивающееся перед их глазами действо, а кто однажды наблюдал эту картину, покатывается со смеху, вот уж и весь берег хохочет — до слез, до колик, до приседаний и подпрыгиваний, битья себя по бедрам, но никто не пытается помочь пьяной артели, и даже у нас с Геркой в мыслях нет толкнуть то ли Интеллигента, то ли Геркиного отца. Нет, было как-то в самом начале, когда Герка впервые позвал меня на этот спектакль: я не выдержал и кинулся будить «Телегента», но меня так отлаяли сами же артельщики, что во второй раз я не суюсь. И действительно, соваться туда опасно: трос может лопнуть и покалечить даже взрослого человека.

Наконец крики доходят до Геркиного отца, он выключает рубильник, артель садится отдыхать, подставив под бока баркаса специальные треугольники из толстых досок. Рыбаки сидят на песке, курят. Некоторые тут же укладываются спать. Но самые стойкие расталкивают их, артель поднимается на ноги, сволакивает баркас назад, подкладывает катки — и все повторяется сначала.

Когда баркас наконец скрывается в сарае, артель допивает водку и ложится спать. А мы с Геркой, как и другие мальчишки, разбредаемся по домам с уловом. У меня почти полная авоська, и я с гордостью тащу ее домой.

Однако случается подобное не часто, а лишь в большой ход барабульки и хамсы, а идти она предпочитает подальше от берега. Тогда рыбаки идут за ней в море. Иногда уходят так далеко, что их баркас едва видно.

Но изредка бывает и так, что рыба идет мимо Адлера в сильный шторм, и рыбакам остается лишь смотреть, как чайки и бакланы пируют среди косматых волн. Конечно, это опять дельфины отбили часть косяка и загнали его в ловушку, волны начинают выбрасывать рыбу на берег, и все, кому ни лень, выходят на охоту, выхватывая рыбешек из-под самой волны. Тут не только барабулька, но и хамса, и рыба-игла, и даже попадается лосось, слишком увлекшийся охотой. Здесь же среди людей ходят вороны, чайки, бакланы. И даже кошки. Все пользуются случаем. Жизнь скудна, и любой съедобный кусок не может быть лишним.

Я прихожу домой, а дома папа и дядя Зиновий Ангелов. Они сидят за столом, пьют водку, едят. Увидев меня, рассматривают рыбу, удивляются. Мама усаживает меня есть, забирает рыбу, несет чистить к ручью. Из-за ручья доносится песенка, но на этот раз очень и очень грустная. Меня тянет на эту песенку, как… как Одиссея на песни этих, как их… вот забыл…а! вспомнил: сирен!.. Но я сижу за столом и не иду: с меня хватит.

— Да, он работал, считай, наравне со мной, — говорит папа и треплет меня по голове. — Стропилу обтесать по линейке — это он может. Силенок в руках еще маловато, но, ничего, будут и силенки. — И папа вдруг протягивает мне стакан: — Выпей, сынок, за то, чтобы… чтобы все было хорошо.

— Ребенок же, — возмущается мама. — Хочешь, чтобы он стал алкоголиком? Цыганка и так ему нагадала бог знает что, и ты туда же.

— Ничего, — возражает папа. — Он в Камендрашаке вино пил. Пил, сынок?

Я киваю головой. И уточняю:

— Оно водой разбавленное.

— Мало ли что! Водой! Вино же.

А дядя Зиновий вставляет свое, только не поймешь, за маму он или за папу:

— Древние греки всегда вино водой разбавляли. Неразбавленное вино у них только рабы пили.

— Вот видишь! А водка — это тоже вино, только покрепче.

Про то, что древние греки разбавляли вино водой, я тоже читал, но мне и в голову не приходило, что прочитанное каким-то образом может быть связано с сегодняшней жизнью. Книги рассказывали мне о какой-то другой жизни, которая либо уже была когда-то, либо существует где-то вдали от меня. Во всяком случае, ничего похожего в окружающей меня жизни я не вижу. И в самом себе тоже. За исключением несущественных мелочей. А вот дядя Зиновий сумел связать древних греков с нашим временем, даже с моей жизнью. Получается, что я, как древние греки, пил только разбавленное вино и, следовательно… А что — следовательно? Оттого, что я пил разбавленное вино, древним греком я не стал. Опять какая-то чепуха получается…

И я беру стакан, заглядываю в него. В нем налито совсем немного. Подношу ко рту, задерживаю дыхание и выпиваю. Водка обжигает мне нутро, я боюсь вдохнуть, но потом все-таки вдыхаю. Затем беру кусочек хлеба, нюхаю, как это делают взрослые. И только после этого заедаю водку свежим огурцом.

— Молодец, — хвалит меня папа. — Но смотри: сам — ни-ни! Иначе выдеру, как сидорову козу.

«Очень мне нужна эта ваша водка, — думаю я, уплетая гуляш с макаронами. — Ничего в ней хорошего нету. А если много выпьешь, то станешь такой же свиньей, как те рыбаки. И будешь ругаться».

— Надоела мне эта жизнь, — говорит мой папа, забыв обо мне. — Работаешь, работаешь, а толку никакого. В Ленинграде перед войной я получал больше тысячи рублей в месяц, сапоги стоили двести, костюм шестьсот. А сейчас… Я говорю Панасюку: давай организуем государственную строительную контору для строительства частного сектора. А он: нет такого закона. Ну и черт с ним, что нет! — возмущается папа. — А людям строиться надо? Надо. Жить где-то надо? Надо. Мы строим — частная лавочка, статья, Соловки. Не хочешь на Соловки, дай на лапу. Председателю сельсовета — дай! Участковому — дай! Тому дай, этому дай — себе ничего не остается. Бросать надо это дело. К черту! Можно поехать в Ростов, в Краснодар, в Ставрополь. Там заводы, отработал смену — и свободен! Сам себе хозяин. Никто над душой не стоит…

— Давай выпьем, Василич, ну их всех к такой матери! Мне и самому надоело, но семья… Куда я с ней поеду? Некуда. Да и профессии у меня для города нету: всю жизнь в армии, только и знал, что ать-два-левой! Спасибо тебе, что строительному делу обучил.

— Да ладно тебе благодарить! Другого сколько не учи — все без толку. А ты на лету схватываешь.

Я слушаю их разговор и думаю, что опять нам придется куда-то ехать. А мне так не хочется уезжать из Адлера, что хоть плачь.

Над всей Среднерусской равниной царила необыкновенно яркая, тихая и теплая осень. Болотистые и лесные просторы, прорезанные вдоль и поперек тихими речками, пылали многоцветным золотом, в многочисленных больших и малых озерах с бурой торфяной водой отражалось высокое голубое небо с плывущими на восток редкими пушистыми облаками. И точно разорванные нитки диковинных бус, скользили по небу стаи птиц, тревожа людей, копошащихся внизу, своими голосами.

Разогнется с трудом иная баба, копающая в огороде картошку, тяжело обопрется о лопату, глянет вверх до срока потускневшими глазами и стряхнет нечаянную слезу, да так, чтобы не увидели ребятишки, пыхтящие рядом от усердия, выбирающие картошку из вывороченной земли и бросающие ее в ведра. И кто-нибудь из них тоже глянет вверх и прокричит с наивной детской надеждой:

Между тем пропавший секретарь райкома вовсе и не думал пропадать. Побывав в двух колхозах и одном совхозе, бегло осмотрев их хозяйства и порасспросив председателей и секретарей партячеек, как идут дела с уборкой картошки и льна, он, уже по дороге в район, велел свернуть к озеру, поблескивающему за деревьями, намереваясь искупаться.

Хотя сентябрь перевалил за половину, день был по-летнему жаркий, дороги пыльны, пыль проникала всюду, и перед тем, как показаться на глаза членам бюро райкома, просто необходимо было освежиться и принять подобающий вид. К тому же приезжать вовремя, а тем более раньше времени, новый секретарь считал несовместимым со своим авторитетом и авторитетом своей должности: пусть немного подождут, поволнуются, помаются, проникнутся чувством ответственности за его персону — это всегда полезно.

Райкомовский шофер, парень лет тридцати, из бывших танкистов, демобилизованный по ранению еще в сорок четвертом, все эти годы служил при начальстве и выработал в себе снисходительное к начальству отношение как к людям, которые другим кажутся чуть ли не богами, а на самом деле обыкновенные смертные, но с придурью, без которой начальству просто не положено.

Шофера звали Петькой, был это здоровый и сильный малый, отъевшийся на всяких подношениях и по этой причине махнувший рукой даже на свой приусадебный участок: на кой хрен станет он ковыряться в земле, если ему все, что он ни пожелает, принесут на блюдечке с голубой каемочкой! Вот и сейчас в совхозе имени товарища Калинина сунули трехлитровую банку меда, шмат сала килограмма на три, в колхозе «Заветы Ильича» завернули в газету только что прибитого гуся, а в колхозе имени товарища Берии поднесли корзину с яйцами. При этом давали без всяких условий, вроде как бы за просто так, но Петька-то хорошо знал, что и кому из дающих надо: кому лес, кому шифер, кому стекло и гвозди, кому снизить поставки. Пусть себе дают, но помогать всем Петька не собирается, уже хотя бы потому, что всем при всем желании не поможешь. Однако при случае замолвить словечко перед новым хозяином района труда не составит, тем более что все бывшие секретари, — а это уже четвертый за три года, — не гнушались его шоферской информацией, как бы идущей из народной толщи, и тут главное — не зевать и знать свою выгоду. Вот Петька разберется с новым хозяином, узнает его характер, всякие подходцы и уж тогда начнет прокручивать свои дела, потому что сидеть возле пирога и не откусить от него хотя бы кусочек — надо быть окончательным и бесповоротным придурком вроде бывшего одноклассника Сашки Соловьева, нынешнего директора школы-семилетки.

Хочется хозяину на озеро — пусть будет озеро, и Петька свернул с дороги и повез своих седоков к единственному месту на всем озерном берегу, сплошь заросшему тростником и ряской, где можно было войти в воду и выйти из нее чистым, не измазанным илом, по деревянным мосткам, устроенным здесь местным лесничим для каких-то своих надобностей. Место это располагалось вдали от деревень и от избы лесничего тоже, а чтобы, скажем, купаться, так в деревне это не принято, считается баловством, разве что после бани, то есть после парилки, бултыхнуться в холодную воду, лучше в проточную, в какой-нибудь ручей, потому что в озере вода настояна на торфе, будто старый-престарый чай. Да и запах от нее…

Но новый секретарь, увидев озеро, решил искупаться именно в нем, несмелыми попытками своего шофера предложить другое место пренебрег, решительно и односложно заявив: «Здесь!», из чего Петька сделал вывод, что хозяин его — человек норовистый и подхода потребует особенного.

— Так это самое, Василий Силантьевич, — решил привести последний аргумент Петька, но не потому, что так уж было важно, где будет купаться его хозяин — да хоть в луже! — а потому, чтобы тот не пенял потом, что личный шофер его не предупредил, — тута такая вода, что ежли, положим, намылившись, так и не размылиться. Не вода, а чистый щелок. Опять же, ледяная до умопомрачения и воняет болотом.

Василий Силантьевич Моторин, не отвечая Петьке, повернулся к своему угрюмому спутнику и весело произнес:

— А помнишь, Николай, как мы купались с тобой в Одере? Вот уж где был лед так уж лед! Да и как было не искупаться: немец в Волге купался, а мы теперь, наоборот, в Одере — шибко это психологически воздействовало на боевой дух. Да-а, как вспомнишь… — покачал головой Василий Силантьевич и посмотрел вдаль. — Впрочем, нет: это уже без тебя было, — поправился он, не найдя поддержки у своего товарища. — Кстати, Петро, ты на каком фронте воевал? — вдруг обратился секретарь к своему шоферу, разглядывая наплывающую в ветровое стекло машины озерную гладь, в которой застыли кипенно-белые облака.

— На Третьем Украинском.

— Да, Третий Украинский! Там потеплее, конечно. В Болгарии, небось, побывал?

— Не довелось, Василий Силантьевич, — с деланным сожалением ответил Петька. — Аккурат в июле сорок четвертого меня осколком зацепимши, с тем и демобилизовали подчистую, — солидно пояснил Петька и замолчал, выжидая, как отнесутся к его словам, чтобы, судя по обстоятельствам, либо продолжить воспоминания, либо скромно помалкивать в тряпочку.

— Да, война, война-а, — сокрушенно пробормотал Моторин и полез из машины, как только она остановилась.

За ним с видимой неохотой выбрался из машины и его приятель, человек для Петьки совершенно загадочный.

Петька остался в машине и, сложив большие руки на баранке и уткнув в них подбородок, с безразличным видом наблюдал, как раздевались его пассажиры. Оба оказались белы телом, только шеи да кисти рук будто испачканы ржавчиной.

Первым на мостки вступил новый секретарь. Был он гладок, слегка отвисшее брюшко говорило о довольстве и сытости, но голым казался более длинным, чем был на самом деле, и несколько кособоким. Он дошел до края мостков, держась за перильце, опустил ногу в воду, поболтал ею и покрякал.

— У-ух, хороша-а! — воскликнул он, отчаянно взмахнул руками и прыгнул вниз головой. Через мгновение вынырнул, завертелся, заухал. — Черт, да это не вода, а сущий кипяток! Сводит аж! Ух-ух-ух! Бррры! — И полез на мостки. — Давай, Леваков! — выкрикнул он, шлепая по мосткам розовыми ступнями. — Окунись! Другим человеком станешь.

Леваков хмуро наблюдал за своим приятелем и машинально поглаживал красный рубец на правом плече — след от разрывной пули, которая нашла его за два дня до победы. Вокруг Левакова вились комары, слепни ходили большими сужающимися кругами, но Николай Порфирьевич не обращал на них никакого внимания.

Моторин между тем сошел с мостков на берег, осторожно ступил на траву, как если бы она скрывала битое стекло или колючую проволоку. Он звонко пошлепывал ладонями по жирной своей груди, по животу и волосатым ляжкам, поглядывал на Левакова и радостно жмурился, будто ничего и никогда не испытывал более приятного, чем купание в холодной воде торфяного озера, будто вся жизнь у него, — как впереди, так и сзади, одно сплошное удовольствие, и все, что есть на белом свете: все люди, леса и поля, озера и небо над ними в кудряшках белых облаков — все это создано для его, Моторина, удовольствия, а войны никогда не было, как не было грязи, крови, страха, неизвестности относительно завтрашнего дня. Со стороны могло показаться, будто бывшему замполиту 23-его отдельного стрелкового штурмового батальона Василию Силантьевичу Моторину с назначением его на должность первого секретаря райкома партии все стало еще более ясным и понятным, а впереди его ждут одни сплошные радости.

После демобилизации в сорок шестом году Василий Силантьевич Моторин вернулся в свой родной поселок Весьегонск, затерявшийся среди болот и лесов, что на севере Калининской области. Но вернулся не сразу, а поначалу попытался зацепиться за Москву. Он ткнулся было к своему сослуживцу по политотделу корпуса, который демобилизовался несколько раньше и теперь работал заведующим отделом одного из райкомов партии. Однако сослуживец встретил Василия Силантьевича не слишком любезно, промурыжил под дверью своего кабинета, а потом, когда разговаривали, все поглядывал на часы, давая понять, что свободного времени у него нет ни минуты, что бывших однополчан — пруд пруди и всем нужно одно и то же. Не трудно было догадаться, что помощи в трудоустройстве здесь не дождешься, и Василий Силантьевич, поговорив о том о сем, обронил, что заглянул в райком просто так, по старой фронтовой дружбе, раскланялся и ушел, ругая бывшего сослуживца последними словами.

Уезжать из Москвы не солоно хлебавши не хотелось, и Василий Силантьевич потыркался еще по некоторым райкомам партии, рассчитывая хоть на какую-нибудь партийную должностишку, но то ли в Москве люди не нужны были, то ли сам он не поглянулся, а только нигде ему ничего определенного не пообещали, да и с жильем оказалось туго, и он решил, что бог с ней, с Москвой, можно устроиться и в Калинине.

Но и в Калинине ему не повезло тоже: в обкоме партии сказали, что люди сейчас особенно нужны на местах, что именно там не хватает проверенных и надежных кадров. Вот и пришлось Василию Силантьевичу вернуться в свой Весьегонск, где его знали как облупленного и где, как ему казалось, рассчитывать на достойное его фронтовой биографии место не приходилось. Но дело даже и не в этом — не в должности то есть, а в самом поселке: таким унылым, таким, можно сказать, затрапезным показался он Василию Силантьевичу после Европы, таким жалким и заброшенным, что жить здесь могли только такие люди, которые ничего не видели, ни к чему не стремились, ничего не знали и не были способны на что-то стоящее.

Почти могильной плесенью и гнилью повеяло на Василия Силантьевича, когда он вылез из попутки на окраине и огляделся: за четыре года здесь не только ничего не изменилось к лучшему, но, наоборот, все пришло в окончательное запустение и разруху, будто через этот городишко прошли самые главные сражения войны, хотя немцев здесь даже близко не было, а бомбили поселок всего раза четыре, о чем и рассказал ему попутный шофер, еще почти мальчишка, для которого вся война вместилась в эти случайные бомбежки. Даже ордена и медали на собственной груди показались Василию Силантьевичу как бы неуместными в своем родном поселке, будто он в будний день нарядился в лучший костюм, когда все ходят во всякой рванине. Только поэтому он вышел на окраине и до своего дома добирался задами по-над сонной речкой Мологой, заросшей кувшинками и камышом, а по берегам — ольхой, ивняком, смородиной да крапивой.

Но вот миновали первые хмельные дни возвращения, и пошел Василий Силантьевич в райком партии, где когда-то вручали ему партийный билет. Люди там, как и почти везде на должностях, оказались новыми, незнакомыми, многие даже не из местных, а из местных — всё больше бабы, которых раньше почти не замечали и всерьез не принимали.

Вопреки ожиданиям встретили Василия Силантьевича в райкоме хорошо, можно сказать, душевно и предложили на выбор несколько должностей: директором МТС или льнопрядильной фабрики, председателем колхоза или, на крайний случай, заместителем председателя потребительской кооперации. Василий Силантьевич выбрал последнее, тем более что до войны имел непосредственное отношение к этой сфере.

Уже через полгода он стал председателем, вытеснив свою начальницу, бабу малограмотную и скандальную, давно всем надоевшую. На должности председателя Василий Силантьевич проявил настойчивость в выполнении последних решений партии по дальнейшему развитию кооперативного движения и обеспечению населения городов продовольствием и товарами местных промыслов. Вскоре его ввели в состав бюро райкома партии, а уже в конце сорок седьмого выбрали вторым секретарем.

Признаться, Василий Силантьевич такому повороту в своей карьере не обрадовался. Год назад — куда ни шло, а теперь… Он только-только нащупал связи, разнюхал всякие потайные ходы-выходы, купил себе кожаное пальто, покрыл дом черепицей — и на тебе: бросай все, пересаживайся в новое кресло.

Однако делать нечего — и Василий Силантьевич пересел. Так вот, только пересев в это кресло, увидел он, насколько выше расположено оно над землей, чем предыдущее. Здесь он имел все, что имел до этого, и практически — никакой ответственности. Стандартные протоколы, отчеты — на это много ума не требовалось, а станет ли от этого кому-нибудь лучше или хуже, не столь уж важно; важно, чтобы была запротоколирована реакция райкома партии на всякие уклонения в ту или иную сторону со стороны административно-хозяйственного аппарата, важно любому практическому шагу нижестоящих организаций дать соответствующую политическую оценку. Выполнили план — высокая политическая оценка, не выполнили — низкая. Варианты возможны, но в пределах определенных рамок, которые то сжимаются, то расширяются. Тонкость в том, чтобы постоянно чувствовать эти рамки собственной кожей и не вылезать из них ни на сантиметр.

Кожа у Василия Силантьевича оказалась настолько чувствительной, что ему не приходилось даже напрягаться, чтобы соответствовать своему новому положению. И не мудрено: до этого его самого всегда и во всем оценивали с политической же точки зрения, так что он и сам на себя с другой точки смотреть уже не мог. Теперь право оценивать других получил он сам. Право, между прочим, весьма удобное и даже приятное. Пусть оно распространяется только на район, пусть его, Моторина, тоже оценивают с этой точки зрения свыше, но однажды испробовав этого права на вкус и запах, Василий Силантьевич как бы заболел этим правом, и если за день не мог им попользоваться хотя бы единый раз, чувствовал неудовлетворенность и приходил в раздражение.

На новой должности Василий Силантьевич также проявил себя настойчивым и принципиальным работником, и вот буквально неделю назад его вызвали в обком партии, где за два года до этого он пытался получить хоть какую-нибудь партийную должностишку, и предложили пойти первым секретарем в район, расположенный на противоположном краю области. От него не скрыли, что район считается отстающим и что задача нового секретаря райкома — вывести район в передовые, потому что область, носящая имя всесоюзного старосты, хотя бы даже и покойного, отстающие районы иметь не должна. Василию Силантьевичу обещали поддержку и кое-какие дотации и лимиты, но подчеркнули, что оказываемое ему доверие он должен оправдать любой ценой.

Здесь же, в Калинине, на главпочтамте, куда Моторин зашел, чтобы позвонить жене, он неожиданно столкнулся с бывшим командиром 23-го отдельного стрелкового штурмового батальона Николаем Порфирьевичем Леваковым, то есть со своим бывшим командиром.

Поначалу Василий Силантьевич даже не узнал его: одет черте во что, худющий, небритый, смотрит волком. Разговорились, и оказалось, что Леваков в Калинине случайно, что вообще-то он направляется в Мурманск, где у него проживает сестра замужем за моряком и где он сам надеется остановиться и пустить корни.

Собственно говоря, Левакову было все равно, где жить и чем заниматься; сестра позвала — он собрался и поехал. Да вот незадача: на Ленинградском вокзале в Москве познакомился с отставным подполковником, распили с ним бутылку водки, потом посидели в ресторане, повспоминали войну, оказалось, что воевали на одном фронте и даже в одном и том же корпусе, так что, считай, родные братья, и подполковник на радостях предложил Левакову погостить у него на даче, что невдалеке от Калинина. Николай Порфирьевич так давно не видел по отношению к своей персоне человеческого участия и даже сострадания, что согласился не только с легкостью, но и с радостью, тем более что деньжата имелись и обузой новому приятелю он бы не стал.

Они вышли из электрички на каком-то темном полустанке, куда-то шли по лесу, потом удар по голове — и все: ни вещей, ни одежды, ни документов, ни денег. В милиции небольшого поселка, куда Леваков добрался к утру, ему наскребли кое-какую одежонку, сочувственно покивали головами: мол, не вы первый, не вы и последний, устроили в железнодорожный барак и дали временную работу… пока будут разбираться и искать преступника. И там, в этом поселке, Леваков уже почти месяц.

А вчера нашлись его документы — мальчишки принесли, и Николай Порфирьевич поехал в Калинин, чтобы дать сестре телеграмму, что задержался и все такое прочее. Не ехать же ему в Мурманск в этом рванье и без копейки денег. Вот подзаработает немного, приоденется… К тому же здесь его историю знают, относятся с пониманием, а там неизвестно, как еще встретят. Такие вот дела…

Василий Силантьевич потерял из виду своего комбата, майора Левакова, сразу же после гибели 23-го штурмового батальона. Тогда же всех, оставшихся в живых, то есть тех, кто не участвовал в той роковой атаке за огненным валом при прорыве немецкой обороны на Магнушевском плацдарме, и тех немногих, кто случайно остался жив, когда батальон нарвался на полнокровную немецкую механизированную дивизию, рассовали по разным частям, так что повоевать Моторину вместе с Леваковым почти что не довелось. Но встретив своего бывшего комбата, Василий Силантьевич обрадовался ему искренне, а когда тот поведал свою историю, не раздумывая предложил ему отправиться в новый район, где он, как будущий первый секретарь райкома, подберет ему подходящую должность.

Леваков хмуро выслушал своего бывшего замполита и выразил сомнение:

— А вдруг тебя не выберут?

— Как то есть не выберут? — изумился Моторин и хохотнул. — Ты меня удивляешь. Ведь я ж не сам свою кандидатуру выставляю, а от обкома. Они там, в районе, завалили работу, надо подтянуть, вот меня и посылают. В обкоме знают: Моторин не подведет, — не удержался и прихвастнул Василий Силантьевич. Впрочем, он уже и сам верил, что не подведет и назначение оправдает.

— Да нет, это я так, — вяло согласился Леваков. — А какую должность ты мне предложишь?

— Этого я тебе сейчас сказать не могу. Приедем, разберусь на месте, тогда и решим. А только я твердо знаю, что менять там кое-кого придется. Если отставание имеет место, значит, не те кадры, потребуются перестановки. Это всегда так. И на фронте так было. А тебя я знаю, могу рассчитывать на поддержку.

И Леваков согласился. А почему бы и нет? Это все-таки лучше, чем с утра до вечера забивать в шпалы костыли да таскать вместе с бабами тяжеленные рельсы. С его-то ранами… Одно не нравилось Левакову в этом повороте судьбы, что начальником над ним будет Моторин, которого он всегда считал человеком неумным и несамостоятельным. Даже удивительно, как это он умудрился пролезть в первые секретари райкома. К тому же, если уже сейчас в его голосе слышатся снисходительные нотки, то как он заговорит, когда сядет в секретарское кресло? И не забудет ли нынешних обещаний?

Самолюбие Левакова топорщилось против такой перспективы, но он смирил его, как смирял не раз за последние годы. В конце концов, решил Николай Порфирьевич, он ничего не теряет: понравится — останется, не понравится — никто его силой не удержит. А в Мурманск, к сестре, он всегда успеет. Да и чего там хорошего, в Мурманске-то? Три месяца ночь, остальное время года — зима. Моторинский райцентр тоже, надо думать, не Ялта, но… но где-то надо же остановиться, не век же мыкаться по чужим углам.

После госпиталей и демобилизации, — а случилось это аж в Новосибирске, — Леваков так вот и двигался все к центру, к Москве, нигде особенно не задерживаясь. Тоска ли его гнала, неуживчивый ли характер, он особенно не задумывался. Кем он только не работал за последние два года: и кадровиком на заводе, и завскладом, и начальником цеха при колонии строгого режима, и даже комендантом женского общежития — и везде конфликтовал как с начальством, так и с подчиненными. Все-таки гражданка — это совсем другая жизнь, а он, Леваков, считай, с пацанов в армии.

И в личной жизни Николаю Порфирьевичу не везло тоже. Иногда ему казалось, что это оттого, что не может он никак забыть Ольгу Урюпину, погибшую в ту роковую атаку. Бывало, встретит какую-нибудь бабенку, то да се, шуры-муры, и вдруг перед глазами — Ольга, запах ее волос и кожи ударяет в ноздри, руки ощущают упругость молодой груди, а потом… потом ее беломраморное лицо, на котором не тают снежинки, тело, накрытое плащ-палаткой — короткое тело, пустое там, где должны быть ноги.

Тогда, четырнадцатого января сорок пятого, он даже, помнится, испытал облегчение, увидев ее мертвой: показалось, что это самый лучший выход для них обоих. Но время шло, а Ольга из памяти не уходила, цепко держалась за него, снилась по ночам — и все больше, как висит она на колючей проволоке, истекая кровью, и все стонет и плачет, и все отталкивает его своими холодными негнущимися руками… Может, поэтому и бабы возле него не держались: чувствовали, что не с ними он, а где-то далеко, соперницу чувствовали. Да и на Север — это он теперь понимал особенно остро — его потянуло из-за Ольги же, потому что родом она оттуда — из Беломорского Поморья. Блажь, конечно, но хоть в чем-то мог же он себе позволить и поблажить…

И Николай Порфирьевич, набрав в легкие побольше воздуху, шагнул на край мостков и бултыхнулся в холодную коричневую озерную воду.

Гонцов еще не успели отправить на поиски пропавшего секретаря, их только еще инструктировали, куда и зачем ехать, когда на площадь вырулила «эмка».

Курившие возле крыльца райкома партии члены бюро и милиционеры побросали окурки в урну, будто школьники при виде строгого учителя, — даже те, кто только-только закурил, — и как-то само собой выстроились в линию, хотя и не очень ровную, отряхнулись и одернулись: сказывалась привычка военного времени, потому что почти каждый из них где-то служил, носил форму и тянулся перед старшим по званию.

Только баба в бричке равнодушно поворотилась на рокот мотора и, встрепенувшись, злобно хлестнула лошадь, словно лошадь была виновата в том, что бабу оторвали от дела, что случилась война, с которой не вернулся кормилец, что на руках у нее куча голодных ребятишек и хворая мать.

— Но, дьявол тебя задери! — вскрикнула баба и привстала в бричке, дергая за вожжи и размахивая кнутом.

Вслед за бабой и парень, придурковато хохотнув, полез на клячу, которая тут же пошла боком, громко топоча по булыжнику нековаными копытами.

— Ну, мать твою, халява! — весело заорал парень, выворачивая кляче голову набок.

— Эх-ма-а! — сокрушенно произнес один из членов райкома. — Вот попробуй с таким народцем построить коммунизм… — И заключил: — Одна морока.

Никто ему не ответил, и он, спохватившись, кинулся внутрь здания, в коридоре столкнулся со вторым секретарем Климовым и закричал ему в самое ухо, рассчитывая и на тех, кто находился в комнатах:

— Едет! Нашелся! Едет!

Разом раскрылись двери, выходящие в коридор; из зала заседаний, где стояли пиршественные столы, выскочил человек в синем костюме, дожевывая на ходу и с испугом вытирая жирный рот. Хлопали двери, стучали каблуки, шаркали подошвы, за одной из дверей чей-то визгливый, плачущий голос повторял одно и то же:

— А уксусом? А уксусом?

Между тем «эмка» подкатила к подъезду, один из милиционеров открыл дверцу и взял под козырек; из машины медленно, устало даже, выбрался Василий Силантьевич Моторин, расправил плечи и огляделся, не замечая встречающих его людей. Он посмотрел на церковь напротив райкома партии, которая была, правда, без креста, но с куполами и колоколами, видневшимися на звоннице на фоне закатного неба, поморщился и покачал головой. Затем перевел взгляд на торговые ряды — бывшие купеческие лабазы, на их обшарпанные толстые кирпичные стены, железные заржавленные ставни, на домишки, окружающие площадь, хотя и кирпичные, но покосившиеся от времени, словно тут когда-то случилось землетрясение и все постройки покривило и покосило в разные стороны.

Война до этого городка хотя и добралась своими длинными щупальцами, но пощадила его, задев лишь железнодорожную станцию, отстоящую от райцентра примерно на версту. Немцы здесь побывали, но недолго, и, отступая, не успели ничего разрушить.

Окинув взглядом площадь, мощеную еще в конце прошлого века серым булыжником, из которого были выложены затейливые спирали, и тоже будто измятую временем и местами продавленную, Василий Силантьевич повернул голову к встречающим и оглядел их усталым и чем-то недовольным взглядом.

Этот взгляд, как и сама манера вести себя на людях, появились в нем буквально со вчерашнего дня, едва его избрали первым секретарем райкома, появились сами собой и ни у кого не вызвали ни удивления, ни каких-то других похожих чувств, будто Василий Силантьевич и родился с этим недовольным взглядом и степенными манерами, однако они вызвали бы удивление и даже насмешку, если бы он повел себя таким образом будучи директором райпотребсоюза или даже вторым секретарем райкома. Его манеры доказывали лишь то, что он понимает значение места, которое занял, сознает ответственность за все, что теперь в районе произойдет, что, наконец, люди по одному его виду должны догадываться, что перед ними хозяин, который все двадцать четыре часа в сутки нацелен на работу и только на работу.

В это время со ступенек сбежал второй секретарь райкома Климов, и Василий Силантьевич, скупо улыбнувшись, протянул ему руку.

— Да-а, а церковка-то… — произнес он, пожимая узкую ладонь Климова, — церковка-то на этом месте совсем как бы неуместна: вроде как противостояние эпох.

— У нас там клуб, Василий Силантьевич, — виновато пояснил Климов. — Со временем конечно, а пока… Мы вас тут заждались, волнуемся, думаем: не случилось ли чего…

Моторину почудился в словах своего заместителя скрытый упрек, он опять нахмурился и деловито осведомился:

— Товарищи все в сборе?

— Так точно! — поспешно ответил Климов, уловив недовольную нотку в голосе первого, и попятился к крыльцу, как бы приглашая Моторина за собой.

Но Василий Силантьевич не заметил этого движения, а шагнул к ожидавшим возле крыльца товарищам и всем пожал руки. Даже милиционерам. Только после этого преодолел несколько ступенек крыльца, но перед услужливо распахнутой дверью остановился, оглянулся и позвал, обращаясь к Левакову, переминающемуся возле машины с ноги на ногу:

— Николай Порфирьевич! Что же ты там стоишь, дорогой? Идем, голубчик, идем! — и, не дожидаясь, шагнул в темный проем.

Леваков ухмыльнулся про себя, подумав, как бы Моторин осмелился назвать его голубчиком и дорогим в бытность замполитом батальона, но тоже принял и это обращение к себе, и новые манеры бывшего сослуживца как должное. Он пошел к крыльцу, и к нему потянулись руки еще незнакомых ему людей, зазвучали имена, и сам Леваков уже кивал головой с важностью и значением, уловив податливость и неуверенность этих людей перед ним, Леваковым, и наслаждаясь этой податливостью и неуверенностью.

Василий Силантьевич сел во главе стола. По правую руку от себя посадил Климова, по левую — единственную в этой компании женщину, председателя райисполкома Мумрикову Любовь Капитоновну, жгучую брюнетку лет тридцати пяти, полногрудую, круглолицую, румянощекую. Василий Силантьевич выделил ее из общей массы сразу же и потому, что она была единственной женщиной, а более всего по причине непроизвольного и непреодолимого к ней влечения: женщины с такими обильными телесами всегда нравились ему уже хотя бы по той причине, что собственная жена его была доска доской, и никакой корм изменить ее не мог.

Далее, с левой стороны, подле Мумриковой, он посадил Левакова, а потом, поглядывая чуть усмешливо на толпящихся в дверях остальных членов райкома и хозяйственных руководителей, не решающихся занять за столом место без указания нового хозяина, сделал широкий жест рукой и произнес с подкупающе простецкой улыбкой, сразу преобразившей его длинное лицо:

— Прошу, товарищи, к столу! Прошу без церемоний! — И сел, тут же склонившись к Климову и спрашивая у него, кто из присутствующих есть кто.

Люди занимали свои места, и видно было, что каждый знает, где ему сесть, что это не первое застолье в этом зале, что новый секретарь заведенного порядка не нарушил, разве что вклинил в привычное расположение неизвестного им человека. Понравилось товарищам и то, что Моторин повел себя сразу же так, словно он здесь не первый день, то есть без жеманства и заискивания, а это свидетельствовало о ровном характере и твердости в раз и навсегда принятой линии. Следовательно, не будет дергаться из стороны в сторону, выкидывать какие-нибудь кренделя, кульбиты и фортели, это означает еще и то, что достаточно к этому характеру приноровиться, и все потечет ровно и гладко, без неожиданностей.

Когда все расселись и шум прекратился сам собой, Василий Силантьевич повременил еще немного, задав при полной тишине пару вопросов Климову и выслушав его ответы, и только тогда поднялся, одернул пиджак, потрогал многоцветные орденские колодки, пробежался взглядом по лицам, ни на ком не задерживаясь и отмечая про себя, что все смотрят на него со вниманием, глаз не отводят, лишних шевелений себе не позволяют и, следовательно, сосредоточиться не мешают.

— Значит, дорогие товарищи, — начал свою первую речь в новой должности Василий Силантьевич, — прежде чем мы с вами пригубим, так сказать, чашу, я хотел бы отметить некоторые нюансы, поскольку свежим, сами понимаете, взглядом успел окинуть некоторую сторону деятельности вашего района, который со вчерашнего дня стал, так сказать, и моим районом тоже, поскольку вы проголосовали и приняли меня в свою партийную семью.

Склонив голову и тут же вскинув ее, продолжил:

— Так вот, коротко говоря, впечатление у меня сложилось недостаточно благоприятное, и это дело мы теперь вместе с вами будем поправлять и искоренять. Ошибки, допущенные, как вам хорошо известно, прошлым руководством, терпеть мы больше не можем. Картофель на полях убирается недостаточно энергично, не видно энтузиазма и заряженности на план. О льне я не говорю. Колхозники больше думают о том, как убрать с собственных участков. Горожане тоже. В то время как в стране положение с продовольствием достаточно сложное, частнособственнический уклон явно искривляет существующую ситуацию и партийную линию. Последние указания нашего гениального вождя и учителя товарища Сталина, направленные на преодоление последствий фашистской агрессии, неурожая сорок шестого года и всякие достаточно негативные явления, а также выход нашей великой страны на новые рубежи, мы должны принять к неукоснительному выполнению без всяких на то проволочек и не считаясь ни с какими жертвами…

— В лихую годину мы, коммунисты, всегда шли впереди! — воскликнул Моторин звенящим голосом, точно перед ним стоял батальон, выстроенный перед атакой. Фразы его рвались, вмещая в себя все меньше слов и все больше смысла, сам он вытянулся и подался вперед: — Так что и в нынешний период!.. всемирной борьбы с мировым империализмом и, так сказать, с мелкобуржуазными искривлениями!.. в сознании части несознательных граждан!.. по зову партии!.. и великого Сталина!.. все как один!.. должны подняться на борьбу!.. и выполнить с честью!.. как мировой форпост и светоч!.. для пролетариев всех стран!.. вот за это самое — и выпьем!.. дорогие товарищи!..

Моторин перевел дух, сурово оглядывая стол и сидящих за ним людей, таких не похожих друг на друга, и люди стали подниматься, суетливо откупоривая бутылки и разливая по рюмкам. Не глядя, он взял свою рюмку, поднял ее на уровень лица одной рукой, а другую, сжав в кулак, выставил вперед и продолжил на той же ноте, будто паузы и не было, вгоняя фразы кулаком в одному ему видимую твердь:

— За нашу с вами деятельность!.. на благо всего советского народа!.. за свободу и счастье!.. во имя чего!.. не жалели!.. так сказать!.. положили достаточное количество!.. своих жизней!.. на полях сражений!.. за нашу родную коммунистическую партию!.. и большевиков!.. авангард пролетариата!.. за продолжателя дела великого Ленина!.. учителя и вождя всех народов!.. и стран!.. с чьим именем!.. мы — умирали!.. и — побеждали!.. за нашего дорогого!.. любимого!.. за товарища Сталина!.. Ура!

— Урра-ааа! Урра-ааа! Урра-ааа! — ответили ему присутствующие и, не садясь, осушили рюмки. При этом лица у всех будто наполнились светом, глаза лучились, улыбки раздвигали губы и разглаживали суровые морщины — следы постоянных тревог и озабоченностей. Они радовались вполне искренне и неподдельно тому, что новый первый сказал именно то, что и положено ему сказать, и тем самым языком, каким все они говорили друг с другом.

В сущности, все это были хорошие люди, привыкшие к труду с самого детства, обремененные семьями, множеством всяких мелких и крупных забот, вполне сознающие свои способности и возможности и не претендующие на слишком многое. На этих людях держалась страна, держалось то, что называлось советской властью; они являлись той сбруей, которая накрепко связывала отдельные элементы государственной повозки в общую упряжку, направляя усилия миллионов людей в одну сторону, не позволяя никому отлынивать и увиливать от своих обязанностей. Им, конечно, не хватало знаний, культуры, но среда, в которой им приходилось действовать, не требовала особых знаний и высокой культуры. Более того, слишком обширные знания и высокая культура вносили бы дисгармонию в их среду, нарушали бы ее монолитность и сплоченность.

Все эти люди были уверены, что защищают интересы народа, которые сам народ не до конца сознает и не всегда способен отличить главное от второстепенного по причине скудной своей повседневности. Наверняка кто-то из этих людей имел когда-то честолюбивые мечты, строил на свой счет какие-то далеко идущие планы, но никто не признавался в этом другим, тем более что большинство никаких планов и не строило. Подойдя же к черте, за которой наступает пора осмысления действительности, никто из них этим осмыслением не утруждался, ибо верно сказано, что сознание определяется бытием, а чем прочнее бытие, тем устойчивее и определеннее сознание, и, следовательно, нечего смущать народ лишними размышлениями.

Но что бы каждый из них в отдельности ни думал, каким бы характером и темпераментом ни обладал, какое бы место каждый из них в этом объединении ни занимал, все они нутром своим чувствовали, что прочность их положения напрямую зависит от прочности их объединения. Это-то чувство и свело их за одним столом, рассадило в строго определенном порядке и заставило еще раз взглянуть на себя как бы со стороны, и каждый, поднимая рюмку, наполненную водкой, мысленно говорил: «Мы — сила!» — и восторг охватывал душу.

Едва закусили после первой рюмки, как Моторин велел наполнить еще, снова поднялся, желая произнести еще один тост. Звяканье посуды утихло, жевание прекратилось, хотя кое-кто сидел с набитым ртом, все посерьезнели и уставились на первого секретаря.

— Свою вторую рюмку, товарищи, я хочу выпить, так сказать, за человека, который сидит тут вот рядом с нами, но который вам совершенно не известен. Этот человек — Леваков Николай Порфирьевич, мой бывший боевой командир, с которым мы и под бомбами, и под пулями, и в жару, как говорится, и в дождь, и в снег… и корку хлеба пополам, и наркомовские сто грамм… кхе-кхе-кхе! Я предлагаю выпить за здоровье подполковника в отставке по ранению, товарища моего фронтового, настоящего большевика-ленинца-сталинца, Левакова Николая Порфирьевича! И за то еще, чтобы мы приняли его в нашу дружную семью. За твое здоровье, Николай! Дай-ка я тебя расцелую! — воскликнул Василий Силантьевич, вышел из-за стола, и Леваков тоже, и они сошлись на углу, за спиной Мумриковой, и, расплескивая из рюмок водку, обнялись и трижды облобызались под одобрительные возгласы и аплодисменты присутствующих.

Николай Порфирьевич, возвращаясь на свое место, смахнул непрошеную слезу, впервые, может быть, за последние месяцы улыбнулся и уже верил, что все в его жизни отныне образуется и будет день ото дня лучше.

Потом пили за Мумрикову, как единственную даму в этом мужском обществе, за второго секретаря Климова, за прокурора, за начальника райотдела милиции, за всех остальных поименно. Языки развязались, разговоры вспыхивали то здесь, то там, шум стоял неумолчный.

Две пожилые женщины под присмотром носатого повара-еврея, все трое в белых крахмальных куртках, молча сновали за спинами бражников, заменяя блюда, унося грязную посуду и объедки.

Когда покончили с заливным судаком, появился молочный поросенок, обложенный мочеными яблоками, нафаршированный всякой зеленью. Жареную картошку сменила отварная, которая прямо-таки таяла во рту; ей на смену подавали гречневую кашу, залитую гусиным жиром, котлеты по-киевски, гусиную печенку, говяжью вырезку. Соленые огурцы и помидоры соседствовали со свежими, только что с грядки; салаты источали пряные запахи, подливы обжигали рот; жареные в сметане боровики и подосиновики соперничали с солеными рыжиками и груздями.

Все эти продукты были выращены на этой земле, или выросли сами по себе, ничего завозного на столе не было: ни колбас, ни сыров, ни других каких деликатесов. Да и как иначе, когда народ недоедает, перебивается с хлеба на воду, и только теперь, когда сняли новый урожай, может на одну-две дырочки отпустить ремень и позволить себе лишний кусок хлеба и лишнюю картофелину.

И стол этот был собран в складчину, потому что за казенный счет сделать это практически невозможно: и нет этого казенного счета, и тысячи глаз следят за каждым твоим шагом, и чуть что — нагрянет комиссия, и сам потом горько пожалеешь, что разинул рот на чужой кусок…

Вот этого восхитительного молочного поросенка принес начальник районного отдела милиции Кокон Семен Андреевич, позаимствовав его у своего тестя. Потрошеного гуся принесла председатель райсовета Мумрикова Любовь Капитоновна, рыбу — директор райпотребсоюза. Остальные несли, что могли: кто картошку, кто квашенную капусту, кто грибы и всякие соленья. Только хлеб да спиртное купили в местном коопмаге, сбросившись, кто сколько мог в зависимости от зарплаты. Но лишь здесь, на райкомовской кухне, все эти продукты приняли привлекательный вид и были доведены до съедобных кондиций. И весь райцентр и его окрестности уже знали, кто что принес в общий котел, а завтра станет известно, как это приношение было воспринято остальными членами райкома и актива, и вполне одобряли, потому что и сами жили по тем же неписаным законам скудного своего существования.

Повар ревностно следил, как поедаются приготовленные им блюда, особенно — за районным прокурором Тёмкиным, большим любителем вкусно поесть. Этот Тёмкин вытащил повара год назад из лагеря, куда тот угодил за мелкое хищение, и пристроил при райкомовской кухне. Собственно, для Тёмкина повар и старался, потому что за добрые дела надо платить вдвойне, а то и втройне.

Судя по тому, как Тёмкин уплетал все подряд за обе щеки, повар старался не зря.

Леваков захмелел быстро. Может, оттого, что давно не пил и вообще забыл, что такое хороший стол. Или потому, что впервые за последнее время почувствовал себя раскованно, среди своих, то есть среди людей, которые не выше его и не ниже, следовательно, можно не чиниться, не строить из себя черт знает кого. От полноты чувств он все пытался спеть какой-то романс, запавший ему в душу еще на фронте. Романс этот исполнял капитан-артиллерист в каком-то заштатном немецком городишке, и в этом романсе рассказывалось про майора Левакова и санинструктора Ольгу Урюпину. Только в романсе погибал майор, а санинструктор оставалась живой. Но это дело не меняло. И Леваков с натугой выводил на высокой ноте:

Климентий Данилович Климов, второй секретарь, хмурился и чуть ли ни упирался носом в тарелку, когда Моторин слишком близко склонялся к Мумриковой, шепча ей что-то жирными губами. Климов не ревновал Мумрикову к Моторину или Левакову, хотя и сам год назад пытался приударить за этой слишком вызывающе аппетитной бабенкой, но, обжегшись, решил, что для партийного работника самое главное — моральная незапятнанность.

Нет, тут было другое. Новый секретарь с самого начала невнимателен к своему ближайшему помощнику, а это плохой признак. Однако Климентий Данилович — тертый калач, он пережил не одного первого секретаря, не без его участия они слетели со своих кресел, так что, бог даст, переживет и этого. Тем более что новый хозяин, похоже, бабник, а если он еще к тому же окажется не слишком принципиальным в других вопросах, то долго ему здесь не продержаться.

Начальник районного отделения милиции майор Кокон Семен Андреевич, забыв про гармошку, положив короткопалую руку на плечо капитану Вежликову, что-то рассказывал ему с настойчивостью пьяного человека. Вежликов слушал, щурился, кивал головой.

Климов хватанул полную стопку водки, сунул в рот маринованный масленок и стал прислушиваться к тому, что говорил Кокон.

— Ну мы им в феврале сорок пятого и врезали. Уж так врезали, что держись. А то говорят: они-и на-ас в сорок пе-ервом! Да, было. Но — шалишь: мы их тоже! В Восточной Пруссии… Ты, капитан, был в Восточной Пруссии? — спросил Кокон у Вежликова, снизу вверх заглядывая в его ничего не выражающие глаза.

— Не-а, — ответил Вежликов равнодушно. — Я в Карелии служил, в тундре.

— Э-э! Это совсем не то! Так вот, в Восточной Пруссии…

— Что там в Восточной Пруссии? — вскинулся Василий Силантьевич, отстранившись от Любови Капитоновны. — Мы вот с Николаем Порфирьевичем в Восточной Пруссии воевали.

— О-о! — обрадовался Кокон. — А у кого, позвольте вас спросить?.. Э-э, не-ет! — не дослушав, завертел непослушной головой начальник райотдела милиции. — Я — Второй Белорусский. Маршал Рокоссовский. Вот такой вот человек! — выставил Кокон свой большой палец. — Пятый корпус. Разведротой командовал. У них, значит, танковый разведбат, а у нас — разведрота. Садимся на броню и — вперед!

— Так чего вы там в Восточной Пруссии? — поинтересовался Моторин.

— Я вот рассказываю капитану, как мы им там врезали, — подобрался Кокон, польщенный вниманием первого секретаря и всей честной компании. — У них в Восточной Пруссии одни сплошные болота. А по болотам — дамбы, по дамбам — дороги. Ну а мы, естественно, наступаем… Тут, значит, воздушная разведка доносит, что по дамбам немцы драпают. Ну, командир нашего корпуса… генерал Гусарский, поворачивает все танки корпуса на эти дамбы. Впереди ИСы, за ними тридцатьчетверки. Выруливаем на дамбу, а по ней солдаты, машины, пушки, бронетранспортеры, повозки, бабы, ребятня, коровы, овцы, свиньи — все от нас драпают. Дамба узкая, две телеги едва расходятся, слева болото, справа болото — деваться некуда. Догоняем мы хвост колонны и сходу врезаемся в нее. На полном ходу… Вот как они нас давили в сорок первом, так и мы их…

Кокон замолчал, стукнул кулаком по столу и сглотнул слюну. Глаза у него блестели и блуждали по лицам слушателей, рот ощерился, дыханье сбилось, круглое и добродушное лицо стало жестким и будто даже похудело; видно было, что бывший солдат въяви переживал прошлое и будто снова сидел на броне танка.

Дернув головой, он продолжил захлебывающимся голосом:

— Головной танк прет и будто волну впереди себя гонит: кричат, орут, воют, визжат, вперед чуток подадутся, а куда дальше-то? Не-екуда! Впереди сплошная масса шевелится. А головной все себе под гусеницы, все под гусеницы. Забуксует в человеческом, так сказать, следующий за ним вперед выходит. А мы, значит, на броне. Сидим, смотрим, иногда постреливаем, если какой фриц трепыхнется. Или ихний «тигр» начнет пушку поворачивать в нашу сторону. Наш ИС… а у него пушка сто двадцать миллиметров… как долбанет этому «тигру» в зад… А там боеприпас, бензин! И кто впереди, и кто позади него — телеги там, грузовики и прочее — все к черту! Как корова языком! Смотреть на это жутковато было. Даже бывалым солдатам. Однако смотришь и сам про себя твердишь: «Это вам, гады, за сорок первый! Это вам, гады, за наших баб и детишек, что вы тогда подавили да побили…»

— Господи! — воскликнула Любовь Капитоновна, прижимая пухлые ладошки к полным щекам. — Какие вы ужасы рассказываете! Вам, Семен Андреевич, пить никак нельзя! Вы как выпьете, так вас на всякие ужасы так и тянет, так и тянет. И не верю я, и не поверю! Чтобы наша Красная армия — и такое? Этого не может быть! Не может быть ни-ког-да! И не говорите мне, и не говорите! — затрясла она головой, крепко зажмурив глаза.

— И правильно! И не верьте, голубушка Любовь Капитоновна! Это товарищ действительно спьяну, — подхватил Моторин, неодобрительно поглядывая на милиционера. — Вы… э-э… простите…

— Семен Андреевич, — подсказал Климов.

— Семен Андреевич! Да! Вы забываетесь, мой дорогой! Здесь, конечно, люди свои, мы все понимаем: тоже прошли фронт от звонка до звонка, тоже всякого повидали, но надо знать… с политической точки… с идеологической тоже… хотя вы и милиционер — преступность и все такое прочее, а все равно: дело у нас общее, за моральное состояние общества отвечает не только первый секретарь райкома, но и каждый коммунист… Тем более — руководящий! Война — она… а только советский воин, движимый передовой идеологией, под руководством партии и товарища Сталина — это вам не фашисты, а марксизм-ленинизм, пролетарская солидарность и, так сказать, интернационализм. Надо соображать, если вы соответствуете, так сказать… — совсем уж сердито заключил Василий Силантьевич.

— Так я все понимаю! — воскликнул Кокон, и круглое и добродушное лицо его сперва пошло густыми красными пятнами, а потом побелело. — Я ж в том смысле, что некоторые думают, будто это только на бумаге…

— Что на бумаге? — Василий Силантьевич сверлил милиционера немигающим взглядом близко посаженных глаз, лицо его закаменело и отлилось в суровый гранит. Под этим взглядом Кокон смешался еще больше, хмель, похоже, из него выветрился, и в наступившей жуткой тишине он пролепетал серыми губами:

— Так в смысле лозунга: «Смерть за смерть, кровь за кровь». Вот и, значит, на практике… Я только в этом смысле, Василий Силантьевич, только в этом!

— Все! — твердо остановил оправдания майора Моторин. — Надеюсь, что больше ни от кого подобное не услышу. Есть линия партии, соответственно с ней… а все остальное не должно. Опять же, здесь дама, можно сказать, цвет, а вы такие ужасы. — И, помягчав лицом, добавил: — Давайте лучше выпьем за нашу родную советскую власть, самую справедливую власть на всем свете в лице несравненной Любовь Капитоновны!

— За Любовь Капитоновну! За нашего секретаря! — торопливо подхватил Кокон. — Ур-рррааа!

Лицо его, все еще белое, покрылось крупными каплями пота, и капли скатывались по лбу, нависали на бровях и кончике широкого носа, падали с подбородка на форменный китель, в тарелку и в рюмку, но он то ли не замечал этого, то ли боялся стереть.

А в это время за стеной пиршественного зала, на кухне, шофер первого секретаря райкома партии Петька Петухов укладывал в свою большую кожаную сумку всяческую снедь. Носатый повар и две его помощницы ревностно следили за тем, чтобы он не взял себе лишнего, не обделил остальных.

— А тут чего? — спрашивал Петька и разворачивал очередной сверток. — А-а, годится бедному фрицу. Почаще бы наше начальство устраивало пирушки, с голоду бы не умерли. А, Наташа?

Повар-еврей, которого звали Натаном Бениаминовичем, а Петька из презрения звал просто Наташей, пожевал толстыми губами, но ничего не ответил. Этому Петьке чего не болтать — он при начальстве, а на Натане Бениаминовиче все еще висит срок и… и шестеро по лавкам.

— Будет тебе! — отодвинула от Петьки очередной сверток одна из поварих. — А то лопнешь.

— Ох и жадная ты, тетка Груня! Ох и жадная! У самой, небось, дома погреб трещит…

— Я в твой погреб нос не сую, и ты в мой тоже не суй! — отрезала повариха. — Нам их еще и завтрева кормить, да и ты с утра прискочишь…

— Ладно, ладно, я пошутил, — отвернулся Петька от разделочного стола и взял в руки свою знаменитую на весь район сумку. — Бывайте пока.

Петька вышел на крыльцо, в густую темень сентябрьской ночи, окутавшую пустынную площадь и, казалось, весь мир. Лишь звезды густо истыкавшие небесную твердь, пьяно подмигивали кому-то, время от времени посылая вниз острые светящиеся стрелы.

Держась рукой за перила, Петька покачался из стороны в сторону и сыто отрыгнул.

Внизу, у крыльца, кто-то переступил с ноги на ногу.

— Кто тут? — спросил Петька, перегибаясь через перила.

— Это я, Петр Иваныч! Колымагин. — ответили из темноты. — Дежурю вот. Не знаете, долго они еще там?

— Часа два — это точно. Они еще к сладкому не приступамши. Еще налима доедают. Здоровущий налимище. Вот такой! — показал Петька, широко раскинув руки, и в сумке его что-то звякнуло.

— Я знаю, — согласился Колымагин, выступая из тьмы под свет фонаря, висящего под козырьком крыльца. — Белянчиков налима того вчерась изловимши. Жуткий налимище. Чуть сетку не порвамши.

— А-а, Белянчиков… Белянчиков — этот может, — кивнул Петька и снова рыгнул. Он несколько секунд тупо смотрел на милиционера, переминающегося возле крыльца, на его худое мальчишеское лицо, на тщедушную фигурку. И, что-то вспомнив, спросил: — Выпить хочешь?

— Так нельзя же мне, Петр Иванович: при исполнении я… А как там майор наш, Кокон Семен Андреич? Мне его еще домой отвозить надо, — пояснил Колымагин и вздохнул.

— Тепленький уже. Да ты это… Ты, небось, жрать хочешь? А? Так ты это… давай на кухню. Там Наташа, скажи ему, что я велел, пусть покормит. Там жратвы этой и так останется — всю не унести, — и Петька снова рыгнул, будто подтверждая справедливость своих слов.

— Неловко как-то, — замялся Колымагин, однако поднялся на пару ступенек.

— Ловко, ловко! — все более воодушевляясь, заверил Петька и, взяв Колымагина за локоть, повел на кухню. — Пойдем провожу.

Из открытых окон купеческого особняка доносился шум угасающего застолья. Свет из них пятнал серые булыжники древней площади, пробившуюся между ними траву. Неподалеку тарахтел движок, вращая электрогенератор, с помощью которого и освещалось здание райкома партии.

Со стороны станции долетел требовательный гудок паровоза. Где-то на темной улице безостановочно и монотонно брехала собака. Ей иногда отвечали другие.

Городишко, погруженный во тьму, рано и тихо отходил ко сну. Очередной будничный день, один из дней российской погожей осени, миновал в трудах и заботах. Завтра нужно рано вставать, идти в контору или в поле, браться за плуг или становиться к печи.

С высокого неба сияли звезды, тек куда-то Млечный путь, воздух к полуночи был чист и прохладен, и звезды сияли ровно, почти не мигая.

В захолустном городишке Калининской области обмывали нового первого секретаря райкома партии, нового хозяина района. Жизнь была скудна на радости и развлечения, и люди, как могли, отводили душу.

На райкомовской кухне милиционер Колымагин с хрустом давил крепкими голодными зубами куриные кости. Натан Бениаминович, сложив руки на животе, с застывшим на лице страданием наблюдал, как ест милиционер. Он не мог ни во что вмешиваться, он мог только ждать и страдать.

— Подкинь еще человеку, — требовал Петька в пылу неожиданного великодушия и сам лез руками в кастрюлю и докладывал в тарелку милиционера, а тот, густо краснея и слабо сопротивляясь, торопливо глотал все, что ему подсовывал Петька, и старался ни с кем не встречаться глазами.

Петька шел по темной улице, громко насвистывая мелодию про трех танкистов, громко стуча подкованными каблуками хромовых сапог по булыжному тротуару. Он знал, что за закрытыми ставнями слышат его свист и шаги и говорят что-нибудь о нем. Петька уверен, что плохого о нем говорить не могут даже за закрытыми ставнями, потому что ничего плохого он никому не сделал, а, наоборот, иногда кому-нибудь чем-нибудь да помогал. Вот и сегодня — накормил этого олуха Лешку Колымагина, и тот этой Петькиной услуги никогда не забудет: нынче все, даже милиционеры, больше всего думают о жратве, а так как и сам Петька еще недавно ни о чем другом думать не мог, как только о том, чтобы хоть раз нажраться до отвала, поэтому направление мыслей Колымагина ему было известно доподлинно. Люди все одинаковы, будь ты хоть милиционером, хоть первым секретарем.

А вот в этом доме живет симпатичная вдова Алена Яхонтова, за которой когда-то, еще до войны, ухлестывали многие парни. И Петька в том числе. Но Алена взяла и выскочила замуж за Тимошку Яхонтова, который пропал без вести в сентябре сорок первого где-то под Вязьмой.

Сейчас Алена слышит Петькины шаги и свист и, небось, кусает локти, что вышла за Тимошку, а не за Петьку. Кому она теперь нужна — с дитем-то? Нынче мужиков — раз-два и обчелся, а баб — хоть пруд пруди. Петька не прочь закрутить с Аленой роман, но боится: городишко маленький, все на виду, а жена у него… она же и ему, и Алене глаза повыцарапывает. Да еще «хозяину» нажалуется, даже в обком может — у нее не заржавеет. Хотя все начальники, кого Петька знавал раньше и знает сейчас, имеют баб на стороне, но на то они и начальники, люди вольные, а Петька — он при машине, человек подневольный, ему разве что иногда перепадет какая кроха — и на том спасибо.

Возле дома Алены Петька лишь слегка замедляет шаги да свистит громче и заливистее, но в доме никак не откликаются на его свист и шаги: ни дверь не скрипнет, не засветится щель в ставне. Впрочем, Петьке это и не требуется. Ему хватает уверенности, что его не могут не слышать и не отметить тот факт, что он идет по улице, свистит и топает, а значит, доволен жизнью и собой.

Петька уверен, что весь район завидует его положению, его независимости и обеспеченности, и сейчас какая-нибудь мать говорит своей дочери, что вот идет Петька Лопухов, что вот как повезло Катьке, Петькиной жене, — и все в этом роде. Люди завистливы и злы.

А мужики — те ничего не говорят, но наверняка думают то же самое, и от представления всего этого широкое Петькино лицо расплывается в улыбке, так что он на какое-то время перестает свистеть от невозможности сложить губы трубочкой.

Впрочем, Петька Лопухов и сам давно и бесповоротно считает, что он человек везучий. Да вот хоть бы и войну взять. В армию его призвали в сороковом, но на фронт он попал только в сорок третьем: сперва учился на механика-водителя танка, потом — за усердие — был оставлен при школе инструктором по вождению, потом… потом вступил в партию… Здесь на какое-то время везение прекратилось: с партией он явно поспешил — замполит тут же предложил ему написать заявление, будто Петька горит желанием отправиться добровольцем на фронт. На самом же деле у Петьки такого желания не было, зато он знал, что на его место претендует кто-то другой, по линии начальства, и если он не напишет, отправят так и так, но с такой характеристикой, что не обрадуешься. И Петька написал заявление, сделав вид, что только о фронте он и мечтал все эти годы. Зато, благодаря своей партийности и хорошей анкете, по прибытии в действующую армию был зачислен в экипаж командира танковой дивизии, и в знаменитых танковых атаках участия не принимал, а ранение получил во время бомбежки, да и то по глупости и необстрелянности: надо было бы отсидеться в танке или отлежаться под ним, когда налетели самолеты, а он кинулся в щель, в которой его осколок и отыскал.

Но и с ранением Петьке повезло тоже: пока валялся по госпиталям, война подошла к концу, и, может, потому, что она подошла к концу, его взяли и комиссовали, хотя почти никаких особых неудобств от своего ранения Петька не испытывал, — и чем дальше, тем меньше. Осенью сорок четвертого Петька уже был дома, а то обстоятельство, что он служил в экипаже комдива, решило вопрос в его пользу, когда секретарю райкома партии, ездившему до этого на двуколке, влекомой низкорослой монгольской лошадкой, дали подержанную «эмку».

Так вот у Петьки цеплялось все одно за другое, и никаких разрывов в этом сцеплении не случалось, потому что везение везением, но нужна еще и голова. Скажем, если бы он отказался докладывать начальнику районного отдела государственной безопасности обо всем, что видит и слышит, то крутить бы ему быкам хвосты, а не баранку райкомовской «эмки».

Или взять позапрошлогоднюю историю с секретарской женой… Баба она, конечно, чуть ли ни вдвое старше Петьки, но ведь ей ничего не стоило шепнуть своему мужу что-нибудь такое, и тот, не задумываясь, турнул бы своего шофера куда-нибудь подальше, а так и Петькиного мужского естества не убыло, и развлекся, и должность сохранил, и будет что вспомнить на старости лет. Да мало ли что! В жизни всякий раз приходится шевелить мозгами и десять раз оглянуться даже тогда, когда тебе захочется просто чихнуть.

Живет Петька Лопухов не в центре, но и не на самой окраине. Вот минует школу-семилетку, свернет в переулок — и дома. Школа кирпичная, одноэтажная — буквой «П» с длинной перекладиной и короткими ножками. Построили школу перед революцией местные купцы, построили в складчину, строили на века, основательно, чтобы память о себе сохранить у потомков. Так она и стоит, но память о купцах изгладилась, а когда-то красовалась над входом мраморная доска с именами доброхотов и указанием, кто сколько рублей на школу пожертвовал. Впрочем, Петька этой доски уже не застал.

Школа вытянулась длинной черной дырой на фоне звездного неба. Она окружена черными же деревьями, кустами и невидимой чугунной оградой. Петька идет вдоль этой ограды и свистит уже еле-еле, потому что слушать его здесь некому. И по сторонам он не смотрит. А чего смотреть-то? Здесь он родился, вырос, в этом городишке он может ходить с закрытыми глазами и ни разу не споткнуться. Даже после двух стаканов водки и с такой вот тяжелой сумкой в руках.

Петька уже почти миновал школьный забор, когда между деревьями засветилось окошко. Неяркий свет керосиновой лампы, свет, который не прячется за ставнями и шторами, был неожиданен и странен. Петька остановился и поднял было руку, чтобы поскрести в затылке, но вовремя сообразил, что это светится окошко флигеля, в котором обитает директор школы Сашка Соловьев. Значит, Сашка вернулся из области, куда уезжал вчера по своим директорским делам.

Петька некоторое время стоит в раздумье, наконец решается, продвигается немного вдоль забора, безошибочно находит в нем дыру, в которую и протискивает свое большое тело. К Сашке Соловьеву он не заходил недели, почитай, две-три, и Петьку подмывает похвастаться перед ним последними районными новостями, то есть новым «хозяином» и теми переменами, которые ожидают район, но о которых известно пока лишь одному Петьке.

Хвастаться перед Сашкой Соловьевым Петьке доставляет особенное удовольствие: хотя его бывший одноклассник и закончил институт, читает каждый день газеты и книги, хотя в районе все его величают по имени-отчеству, а Петьку только изредка, жизни он все равно не знает и устроиться в ней как следует не способен. Разумеется, сам Сашка так не считает, но Петьку не обманешь: Петька знает цену жизни, ее настоящую цену, а не ту, о которой кричат по радио и пишут в газетах.

Но, странное дело, Петьке почему-то всякий раз заново надо доказывать Сашке свое над ним превосходство, и это иногда Петьку ужасно злит. Тем более что Петька не имеет права рассказывать Сашке обо всем, что ему известно о жизни районного начальства и кое-что — областного, и тем самым подтверждать это самое превосходство. А не может потому, во-первых, что давал подписку держать язык за зубами; во-вторых, трепотня до хорошего не доводит, потому что властям не нравится, когда о них треплются на каждом углу. Но, с другой стороны, носить в себе столько тайн и секретов Петька просто не в состоянии, и ему надо время от времени хотя бы намеками кому-то об этих тайнах и секретах поведывать. Жене нельзя: растреплется по всему свету. Капитану Вежликову — все что угодно и о ком угодно, только не о себе. А для Петьки важнее всего показать самого себя, а все остальное — только фон. Остается один лишь Сашка Соловьев, потому что Сашка — могила и стучать на Петьку не станет. Он еще в школе отличался замкнутостью и умением слушать других. К нему шли со своими тайнами все — и мальчишки, и девчонки. Но никто никогда не слышал, чтобы он рассказывал о ком-нибудь. И о себе тоже. Такой это человек.

Единственным недостатком Сашки Соловьева была неспособность понимать намеки. А еще он — по своей ученой глупости — считает, что чем выше человек стоит, чем больше у него власти, тем он умнее и святее. Насчет ума Петька готов согласиться, а что касается святости, то тут у него не только наличествуют сомнения, но и полная уверенность, что власть и святость — вещи совершенно не совместимые. Однако эта несовместимость вызывает у Петьки не осуждение, а восхищение, потому что рассуждения и идеи — это одно, а жизнь — совсем другое. И нечего над этим кажущимся противоречием ломать себе голову и свинчивать мозги всякими книжками: все и так ясно, как божий день.

Прежде чем толкнуть дверь, Петька приблизился к освещенному окну и посмотрел, что там, в комнате, делается.

Там, внутри, ничего особенного не делалось: Сашка Соловьев сидел за столом, накрытом синей клеенкой и заваленным всякими книгами и тетрадями, что-то читал сквозь толстые очки и пил чай из алюминиевой кружки. Скорее даже и не чай, а просто кипяток. Потому что откуда у Сашки чай? — его и в областных-то магазинах днем с огнем не сыщешь. Разве что в московских. Рядом с Сашкой на столе деревянная солонка, несколько ломтей черного хлеба, а в блюдце постное масло. Сашка макал хлеб в масло, посыпал солью и рассеянно жевал, скользя глазами по строчкам.

Петька оглядел комнату — в ней ничего не изменилось с тех пор, как он был здесь последний раз. С потолка свисала керосиновая лампа, прикрытая шелковым абажуром, прожженным в нескольких местах. На потолке от лампы темный круг копоти. Из полумрака выступает кособокий платяной шкаф, узкая холостяцкая кровать, накрытая тощим одеялом; рамки с фотографиями и картинами, нарисованными неумелой детской рукой, пятнают стену.

Не изменился и сам хозяин: все такой же худой, бледный и, можно сказать, несчастный. Да и откуда взяться у молодого мужика счастью, если от него в прошлом году ушла жена?

Петька поставил сумку на землю и тихонько постучал в окно толстыми и твердыми, как железо, ногтями: трам-тарарам-там-там-там-там!

Сашка Соловьев поднял голову, глянул в окно поверх очков. Хотя он по стуку должен догадаться, кто там стучит в его окно, но радости Петька на Сашкином лице не заметил. Впрочем, и досады тоже.

— Заходи, там открыто! — крикнул Сашка и показал на дверь.

Петька помедлил немного, не зная, идти ли ему с сумкой, или оставить ее здесь, но, подумав, решил, что оставлять опасно: собака какая-нибудь бездомная может распотрошить ее в два счета, и в комнату директора школы он вступил так, словно в сумке ничего нет — так, ерунда какая-нибудь.

— Чай будешь? — спросил Сашка, протягивая Петьке худую узкую ладонь.

— Да нет, я уже похлебамши маленько, — скромно отказался Петька, присаживаясь на Сашкину кровать. — А ты чего, ужинаешь никак?

— Да так… Приехал только что из области.

— Достамши что-нибудь? — поинтересовался Петька, уверенный, что Сашка проездил впустую.

— Кое-что, — ответил тот и показал на стопки в углу комнатушки. — Тетрадей немного достал, кое-какие учебники, книги.

Стопки были большие, явно тяжелые, и Петька, любящий во всем ясность, задал уточняющий вопрос:

— Как же ты допер все это?

— Где на попутках, а где и так, — и, смущенно подвигав по столу кружку с кипятком, Соловьев промолвил: — Ты извини, я за целый день поесть как-то… В общем, ты рассказывай, а я пока… вот…

И Сашка опустил в блюдце кусочек черного хлеба, повозил его там в остатках постного масла, перевернул и круто посыпал серой солью.

Петька смотрел-смотрел, как он гоняет хлеб по почти сухому блюдцу, и вдруг его опять, как и в случае с милиционером Колымагиным, что-то толкнуло: он встал, подошел к своей сумке, раскрыл, на ощупь выбрал сверток с жареной курицей, резаный пшеничный хлеб, какого и в области не всегда купишь, а пекут его в местной пекарни специально для райкома и райисполкома, и с этими свертками вернулся к столу, решительно сдвинул на край книги и тетради, развернул свертки и весело воскликнул, восхищенный своей непомерной щедростью:

— Чего-то, глядя на тебя, я и сам перекусить захотемши! Давай вместе!

— Да ты что? — испуганно отстранился от стола Сашка Соловьев. — Это же… Да нет! Как я могу! Нет-нет, и не думай!

Глаза его, сильно увеличенные очками, смотрели на Петьку с мольбой и в то же время горели голодным блеском: в последнее время в райцентре с хлебом туго, и Соловьев перебивался в основном картошкой и грибами-шампиньонами, растущими сами по себе вдоль школьной ограды, но у местных жителей считавшимися поганками.

Между тем Петька будто попал в какую-то струю, и эта струя понесла его, выплескивая из Петьки на своих волнах пьяную щедрость и бесшабашность — такое на него иногда находило. Он снова кинулся к своей сумке, вынул из нее початую бутылку водки, кастрюлю с салатом, кусок жареного налима. Делал он все это суетливо, поспешно, словно боялся, что кто-то остановит его или сам вдруг спохватится и передумает.

Пока Петька суетился и сновал между сумкой и столом, он все говорил и говорил без умолку:

— Да ты не думай, Сашок, ничего такого! Я случайно шедши, гляжу — свет! Дай, думаю, зайду. У нас сегодня первого обмывамши, ну вот… наготовимши больше, чем пузо вместит. Не выбрасывать же. Так что ты не сомневайся. А что говорят, будто я беру, так это брехня, потому что сами дают — из уважения… — Петька зубами выдернул из бутылки деревянную затычку, разлил по стаканам. — Давно мы с тобой вместе не сидемши, по-дружески, так сказать. Все-таки одноклассники. Сколько нас осталось? Ты да я, да Жерехов — и все. Держаться нам надо друг за дружку, как жиды держатся, а то мы все врозь да врозь, — при этом Петька имел в виду прокурора Тёмкина и повара Наташу, их более чем странный союз, о чем судачили в городке, но без осуждения, а как о само собой разумеющемся. — Терпеть за это я не могу русского человека, что он каждый сам по себе… Насчет нового секретаря слыхамши что-нибудь? Нет? Из области присламши. Мужик вроде ничего, в политруках воевал, в пехтуре. «Знамя» имеет, «Отечественную» второй степухи, «Звездочку». Ездимши с ним ноне по району. Страху он нагнамши кой на кого — будь здоров! Директору совхоза имени Калинина говорит: «Меня, — говорит, — не касается, как вы картошку и лен уберете. Хоть, — говорит, — ночью со свечами, а план чтобы был. Народ, — говорит, — голодает, а вы тут, — говорит, — как сыр в масле. Не потерплю, — говорит, — разгильдяйства в своем районе!» Во как! Соображаешь? Э-этот поря-ядок наведе-ет. Э-этот жилы выкрутит запросто. А чего? Так и надо. Из совхоза мы поехамши в колхоз «Заветы Ильича». Клямковский-то, председатель тамошнего колхоза, совсем обнаглел: тридцать процентов плана выдамши на сёдняшний день, а должон был восемьдесят. Соображаешь? Ну, и ему врезали. Потом, значит, оттуда дальше поехамши, а Клямковский, само собой, звякнумши остальным: мол, едет, распекает и все такое прочее. В колхозе имени Берии председатель Шумилин на поле с лопатой выскочимши и бабу свою приволочимши. Во как! Кино да и только! А мой-то ему: «Я, — говорит, — очковтирательства не потерплю!» Видал? Раскусимши в два счета. Одним словом, мужик боевой, правильный, порядок тут наведет. А то у нас некоторые зажрамшись, давно бы им острастку надо дать, да некому было. А без этого у нас народ не может. Вот и присламши из области на нашу голову… А я что? Я — ничего. Полностью одобряю.

Они выпили по полстакана. Петька поковырялся в салате, отложил в сторону вилку, закурил, принялся рассказывать, куда еще ездили и где кто и что говорил. И получалось так, что все говорили нечто несуразное, а новый секретарь — что ни слово, то сплошная мудрость.

— Вот чтоб мне с этого места не сойти, Сашок, — говорил Петька заплетающимся языком, — мой далеко пойдет. Может, аж до самой Москвы. А уж область — это ему тьфу!

Сашка Соловьев слушал, кивал головой и ел. Ел он аккуратно, не спеша, и все больше налегал на хлеб, приговаривая время от времени и покачивая головой:

— Ну, какой, право, хлеб! А? Я такой хлеб и не помню, когда последний раз ел. Пирожное, а не хлеб. Честное слово.

Петька смотрел на Сашку, как он ест, похлопывал его по плечу, потчевал. Соловьев всякий раз отказывался от налитой водки, но Петька не отставал, чуть ли ни силком вливал ему водку в рот, приговаривая с пьяной настойчивостью:

— Мне тоже завтрева на работу, а это тебе не диктанты диктовать, а ответственное дело. Задумает мой в область — повезу в область. Захочет в Москву — я и в Москву сумею. Главное — не боись, — внушал он приятелю. — Войны нету, а у нас — как на фронте: хлебнумши наркомовские — и вперед! Так что пей, пока есть что пить. Опять же, смотрю я на тебя — и вот как мне тебя жалко! Живешь один, без бабы, ни подать, ни постирать, ни в постели погреться… — И вдруг оживился: — Хошь, я за тебя Алену Яхонтову сосватую? Баба — во! Я б сам за ней приударил, да должность не позволяет. Хошь, счас к ней подвалим? — И дергал Соловьева за рукав, но тот лишь отбивался, испуганно тараща глаза сквозь толстые стекла очков.

Потом встрепенулся, начал собирать со стола хлеб и остатки курицы и заворачивать их в газету.

— Про Матрену-то, про Матрену совсем забыл, — бормотал Сашка Соловьев. — Приболела Матрена-то, совсем плоха…

— Это какая Матрена? — насторожился Петька, следя за Сашкиными руками.

— Техничка наша… Болеет она… Я ей и лекарства из области привез… И дочка у нее на сносях.

— Стешка-то? Так ей пузо не ветром надумши. Пусть хахаль еёный их и кормит. Знаю я его, на железке работает… ремонтником. Не из бедняков, чать… А я всех прокормить не могу. На всех у меня не хватит… Сам вот из куля в рогожку… Некоторые думают: чего этому Петьке Лопухову! А попробовали бы на моем месте — не то бы запемши. Мне вот по дому чего сделать, а когда? Весь день то туда, то сюда. И ни тебе выходных, ни праздников.

Петька и еще что-то говорил, жалуясь на свою судьбу, потому что уж так заведено в руководящих кругах — жаловаться на свою судьбу: на беспокойную работу, на умопомрачительную ответственность, на недосып и недоед, на людскую неблагодарность и черную зависть.

А Сашка Соловьев, отяжелев и разомлев от еды и выпитой водки, забыв о Матрене, спал, сидя за столом, положив кудлатую голову на согнутый локоть. Его очки, свалившись с носа, лежали среди объедков.

Из-за своего слабого зрения в армию он не попал даже добровольцем, но был оставлен на подпольную работу. Однако подпольной работы не получилось никакой: немцы в городишке пробыли меньше месяца, а среди подпольщиков оказался доносчик, выдавший четверых руководителей во главе с секретарем райкома. Выдал он их, скорее всего, от испуга, что если не выдаст сам, то выдаст кто-то другой. Подпольщиков, которые ничего не успели сделать, немцы повесили, а доносчика расстреляли уже свои. Про Сашку Соловьева либо забыли, что он тоже подпольщик, либо не приняли его всерьез. Правда, после того, как немцев изгнали, его некоторое время мурыжил районный особист, но и тот отстал от него после того, как окончательно прояснилась судьба всех несостоявшихся подпольщиков.

Сашка Соловьев спал и видел во сне Алену Яхонтову.

В Кремлевском кабинете Сталина только что закончилось заседание комиссии по присуждению Сталинских премий в области литературы, изобразительного искусства, музыки, театра и кино. Сам хозяин кабинета прохаживался по ковровой дорожке, предоставив членам комиссии самим разбираться, кто из их коллег какой премии достоин. Он еще до заседания просмотрел представленные списки, поставил вопросительные или восклицательные знаки напротив некоторых фамилий и особенно внимательно прислушивался, когда отмеченных им кандидатов в лауреаты представлял тот или иной член комиссии.

Едва закончил свое выступление генеральный секретарь правления Союза писателей СССР Александр Александрович Фадеев, Сталин остановился и спросил:

— Вы всех учли в своем списке?

— Как будто всех, товарищ Сталин, — ответил Фадеев и замер, по опыту зная, что Сталин имеет в виду еще кого-то, не вошедшего в списки.

— А как вы относитесь к последней книге писателя Алексея Задонова?

— Лично мне, товарищ Сталин, его книга понравилась, хотя в ней имеются существенные недостатки, — дипломатично ответил Фадеев.

— Так она вам понравилась или нет? — настаивал Сталин, остановившись напротив Фадеева.

— Понравилась.

— Мне она тоже понравилась. Даже и с недостатками. Более того, мне кажется, что это одна из лучших книг о войне. Если не лучшая из них.

— Да, товарищ Сталин, вы абсолютно правы.

— Странно, что при таком совпадении наших взглядов на книгу писателя Задонова вы не включили его в список лауреатов.

Фадеев промолчал. Он знал: оправдываться нет смысла. Более того, разгромная статья о книге Задонова была написана не без участия самого Фадеева, а сама статья писалась по требованию Сталина.

— Вот так всегда бывает, — произнес Сталин, ни к кому не обращаясь. — Стоит появиться где-нибудь критической статье о ком-то из писателей, даже очень хорошем, как он уже считается писателем нехорошим… А между тем ошибки случаются у всех. Даже у товарища Фадеева. Хотя в целом его деятельность нас вполне удовлетворяет… — Помолчал, сделал несколько шагов к двери, повернулся, спросил: — Так что будем делать с писателем Задоновым?

— Я думаю, что его надо включить в список лауреатов, — произнес Фадеев.

— Так включите, — ткнул в его сторону черенком трубки Сталин. И добавил: — Хороших писателей надо поощрять особенно, иначе они могут подумать, что их творчество никому не нужно. Берите пример с товарища Михоэлса: он всегда четко обосновывает свои кандидатуры, никого не забывает и даже включает в список таких артистов и режиссеров, о которых сам знает понаслышке. Остается пожалеть, что казна у нас не резиновая и всем дать премии мы не можем. — И, после короткой паузы: — Думаю, на этом заседание можно закрыть.

Все встали и потянулись к выходу, произнося одно и то же:

— До свидания, товарищ Сталин.

Но Сталин никому не отвечал, иногда лишь кивал головой, набивая табаком трубку.

Лишь Михоэлс задержался, остановившись возле Сталина, и попытался разъяснить свою позицию:

— Что касается львовского театра, товарищ Сталин, то я как раз собирался туда поехать и лично убедиться в том, что рецензии на его постановки вполне объективно отражают…

— Так почему же не поехали? — перебил Сталин Михоэлса.

— Да все как-то то одно, то другое, — стал оправдываться Михоэлс.

— Однако на премию все-таки выдвигаете, — не принял оправданий Сталин. — Впрочем, у вас еще имеется время убедиться в своей точке зрения.

— Да-да, товарищ Сталин! Большое спасибо! — воскликнул Михоэлс, кивая головой после каждого слова. — Сейчас же и отправлюсь, — пообещал он и решительно зашагал к двери. И уже оттуда, открыв дверь и повернувшись к Сталину всем телом: — До свидания, товарищ Сталин! Большое спасибо!

Но Сталин уже стоял к двери спиной, продолжая возиться со своей трубкой.

Едва члены комиссии по присуждению покинули кабинет, как заглянул Поскребышев и доложил, что в приемной ждет Абакумов.

— Проси, — тихо произнес Сталин.

Абакумов вошел стремительно, прижимая левой рукой к бедру красную папку. На нем зеленый приталенный китель с широкими генеральскими погонами и орденскими планками, черные брюки с красными генеральскими лампасами, начищенные до блеска ботинки. Приблизившись к Сталину, он произнес приятным баритоном:

— Здравия желаю, товарищ Сталин.

Сталин кивнул головой, протянул руку, слегка пожал широкую крестьянскую ладонь министра и указал на стул.

Абакумов сел, раскрыл папку, стал докладывать. Сталин слушал, прохаживаясь вдоль стола: десять шагов к двери, десять шагов обратно.

— Я собрал все данные о лидерах еврейских организаций, пользующихся наибольшим влиянием на территории Палестины, и возглавляющих государство Израиль, в соответствии с резолюцией ООН, принятой в октябре этого года, — докладывал министр госбезопасности. — Большинство из них так или иначе связаны с сионистскими организациям. Но одни, наиболее радикальные, настаивают на вооруженном захвате всей территории так называемой Цизиордании, в том числе Иерусалима, который тем же решением ООН получил статус самостоятеного города, другие рассчитывают на поддержку ООН и мировых держав. Однако в одном они сходятся бесспорно: поскольку евреи являются богоизбранным народом, народом Библии, постольку имеют право владеть всеми библейскими землями. При этом на них не должны проживать никакие другие народы, кроме еврейского. Эту расовую политику нетерпимости наиболее последовательно пропагандируют такие лидеры сионистов, как Менахем Бегин, Ицхак Шамир, Бен Гурион, Голда Меир, Леви Эшкол и другие, известные своими связями с нацистами и сотрудничеством с ними, задолго до начала войны. Ицхак Шамир, например, был арестован англичанами в 1941 году «за терроризм и сотрудничество с нацистским врагом». В ту пору они открыто поддержали Гитлера и его притязания на главенство в Европе. Сионисты, как известно, во главу угла ставят чистоту крови. Расовая идеология сионизма стала в свое время основой для расовой идеологии нацизма, — пояснил Абакумов и посмотрел на Сталина. Однако тот никак не прореагировал на его пояснение. И Абакумов продолжил: — Добиваясь своих целей, Бегин и Шамир организуют террористические акты против англичан и арабов. Так, они недавно взорвали гостиницу, в которой проживали английские офицеры и их семьи. Погибло несколько сот человек. Антисемитские погромы в некоторых странах, призванные запугать евреев и понудить их к бегству в Палестину, — тоже дело рук сионистов. Когда иракские евреи отказались переселяться в Палестину, люди Бегина из террористической группы под названием «Иргун» устроили там несколько взрывов в синагогах. И напуганные евреи ринулись в Палестину…

Сталин остановился возле стола, вялым движением руки прервал ровный поток слов министра госбезопасности, заговорил:

— Для нас не столь важно, какими методами действуют евреи в Палестине, добиваясь создания своего государства, товарищ Абакумов. Для нас важно, чтобы это государство с момента своего создания ориентировалось на дружбу с Советским Союзом. Пусть Бегин с Шамиром убивают кого угодно и сколько угодно, пусть провозглашают любые лозунги, лишь бы мы могли оказывать на них такое влияние, которое делало бы их нашими союзниками, нашим форпостом на Ближнем Востоке.

— Я понимаю, товарищ Сталин, и мы по линии разведки и контрразведки внедряем в Палестину наших людей еврейского происхождения, которые нацелены именно на это. Но надо иметь в виду, что сионисты Палестины пользуются особой поддержкой сионистов США, а это самая активная часть тамошних евреев. Более того, это еще и самая сплоченная, самая закрытая организация, проникновение в которую практически невозможно.

— Для того чтобы влиять на эту организацию, нет необходимости проникать в ее структуры, — перебил Сталин Абакумова. — Есть тысячи других способов оказывать влияние и даже устанавливать контроль над подобными организациями… — Пыхнув пару раз дымом, выпустив его через ноздри, спросил: — А что думают наши евреи и евреи зарубежные о так называемой крымской автономии?

— Они считают создание государства Израиль в Палестине своей первостепенной задачей. По их твердому убеждению, будущий Израиль станет стержнем всей мировой политики, нервом и даже сердцем всего мира. Именно так они убеждают себя и других. Именно туда из Соединенных штатов идут все деньги по линии всемирных еврейских организаций. На крымскую автономию пока не выделено ни копейки.

— А что Михоэлс — он тоже так считает?

— Насколько нам известно, Еврейский антифашистский комитет целиком и полностью стоит за создание Израиля, как первоочередной задачей евреев всего мира. Но и от Крыма не отказывается тоже.

— Это ваши предположения? Или у вас есть факты?

— Есть, товарищ Сталин: Михоэлс все еще носится с идеей Крымской автономии. Но это исключительно потому, что власти Америки против создания государства Израиль. Там в последнее время вообще наблюдается разгул антисемитизма. Особенно после казни супругов Розенберг. Евреям выказывается большое недоверие комиссией конгресса по выявлению антиамериканской деятельности, возглавляемой сенатором Маккарти. У нас есть данные, товарищ Сталин, что… — Абакумов сделал небольшую паузу, затем продолжил тем же ровным голосом: —…что Михоэлс пытается для реализации крымской идеи использовать вашу дочь, воздействуя на нее через ее мужа… Бывшего мужа, товарищ Сталин, — поправился Абакумов. — Он также активно использует свои связи с Аллилуевыми…

Сталин тяжело опустился в кресло, махнул рукой, предлагая сесть и Абакумову.

В кабинете повисла настороженная тишина.

Абакумов, прямой и не гнущийся, даже сидя походивший на столб, молча смотрел прямо перед собой сузившимися глазами.

Сталин размышлял.

Собственно говоря, это было не первое сообщение подобного рода о Михоэлсе и его связях. Они шли не только по линии ведомства Абакумова. Власик тоже намекал на подобные связи. В том-то и дело, что намекал. А этот режет правду-матку прямо в глаза. Но именно своей откровенностью, неспособностью скрывать даже самые невыгодные для его ведомства факты — в том числе и неприятные для товарища Сталина — и нравился ему Абакумов. И даже такие, как связь его дочери с сионистами. Хотя Светлана, скорее всего, об этой связи даже и не подозревает.

Подняв голову, Сталин некоторое время смотрел на министра, как бы пытаясь проникнуть в его тайные мысли, затем спросил:

— Как далеко зашел он в этом деле?

— Он очень настойчив, товарищ Сталин. Он несколько раз встречался с вашей дочерью, пытаясь примирить ее с Морозовым. Пробовал и через Аллилуевых оказать на нее нажим в этом же направлении. Пока у него ничего не получилось. Насколько нам известно, его торопят из Америки, где он в сорок третьем встречался с сионистскими кругами. Там, судя по всему, считают, что таким образом можно оказывать влияние на некоторые структуры нашего правительства. Особенно если учесть, что Михоэлс пользуется доверием и поддержкой весьма влиятельных личностей…

— Кого именно?

— Жемчужиной, например. Лозовским. Товарищем Берия…

Сталин в раздумье несколько раз провел концом трубки по усам: в последнее время что-то слишком часто ему, Сталину, напоминают о Берии, что он будто бы ведет какую-то свою игру. Не исключено, что в этом сказывается соперничество между некими группами в Цэка и даже в Политбюро.

Продолжая в упор смотреть на министра, Сталин произнес с усмешкой:

— Вы забыли покойного Калинина, а также Ворошилова… с их женами, — добавил он. — Исходя из ваших слов, можно сделать вывод, что у нас все крутится вокруг Михоэлса.

— Вокруг палестинской и крымской проблемы, товарищ Сталин, — уточнил Абакумов. — Официальный Вашингтон, как вам известно, стоит за создание Крымской автономии и против государства Израиль. Для Америки Крымская автономия — окно для проникновения в СССР их агентуры. Американские евреи стоят за Израиль. В нашей стране Михоэлс как бы олицетворяет обе эти проблемы. И еще одну: так называемый холокост, что переводится на русский язык как сожжение. Они настаивают, что Гитлер истребил шесть миллионов евреев, проживавших перед войной в Европе. В том числе и в нашей стране. При этом выделяют гибель евреев как отдельную страницу в списках жертв исключительно антисемитской политики нацизма во время Второй мировой войны. Включая туда гибель евреев в результате бомбежек и боевых действий. И даже в следствии старости и болезней. А между тем, товарищ Сталин, по данным ООН, из еврейских жертв нацизма, которые нашли убежище за рубежом в период с 1935-го по 1943 год лишь 8,5 % устроились в Палестине. США ограничили прием евреев 182 тысячами (менее 7 %), Англия — 67 тысячами (менее 2 %). Огромное большинство, 75 %, нашло убежище в Советском Союзе. А теперь выясняется, что политика сионистов заключалась в том, что евреи, как народ малочисленный и особенный, должны сохранять себя, для чего избегать участия в военных действиях… — Абакумов замолчал: ему показалось, что Сталин хочет что-то сказать по этому поводу, но тот сидел, смотрел в сторону и тоже молчал. И Абакумов продолжил: — И, наконец, последнее, товарищ Сталин… По Москве ходят настойчивые слухи, что всех советских евреев в ближайшее время министерство внутренних дел собирается депортировать в Еврейскую автономную область. Мы полагаем, что цель этой провокации — направить энергию советских евреев на решительную поддержку обоих проектов создания еврейского государства. Мы прилагаем все усилия, чтобы выяснить источники этих слухов.

— У вас все?

— Так точно, товарищ Сталин!

— Что ж, все может быть… — пробормотал Сталин, однако недоговорил, выбрался из-за стола и пошел шаркающей походкой к двери. Там постоял в раздумье, вернулся к столу и, тыча трубкой в направлении вскочившего Абакумова, продолжил: — Нам кажется, товарищ Абакумов, что пора олицетворению этих проектов со стороны товарища Михоэлса положить конец. У него и без них хватает забот со своим театром.

— Да, товарищ Сталин, — вытянулся Абакумов, не отрывая взгляда от лица Хозяина.

— Это хорошо, что вы правильно понимаете свою задачу, товарищ Абакумов. В советской стране не должно быть какой-то одной привилегированной нации. Ни еврейской, ни русской, ни любой другой. Такую национальную политику завещал нам великий Ленин. В то же время вы должны сосредоточить особое внимание на Палестине. Там гвоздь всей проблемы. Ввязываться не стоит, но контролировать каждый шаг тамошней еврейской верхушки необходимо, чтобы избежать ненужных нам сюрпризов. И следите, чтобы ваши информаторы как в самой Палестине, так и в нашей стране, не водили вас за нос. Евреи, в соответствии со своими взглядами, считают, что имеют право врать всем, кто не еврей, несмотря ни на какие клятвы и заверения. Что касается слухов о перемещении евреев в Биробиджан, то не мешайте их распространению. Тогда вам легче будет найти источник этих слухов. Хотя и так ясно, что они распространяются сионистами, чтобы подтолкнуть наших евреев к эмиграции в Палестину. Ищите подпольную сионистскую организацию в Москве.

— Постараемся, товарищ Сталин.

— И еще. Я хотел бы почитать те материалы, которые касаются сотрудничества сионистов с Гитлером. Кое-что, насколько мне известно, есть в материалах Нюренбергского процесса над фашистскими главарями. И разыщите мне все, что касается взглядов основателя сионизма Теодора Герцля и его последователей. Он, кстати, утверждал, что антисемиты являются самыми преданными друзьями евреев, потому что своими действиями способствуют их объединению и созданию государства Израиль. Нет ничего удивительного, что сионисты сами способствуют разжиганию антисемитизма… — Помолчал, добавил: — Если нет писаний этого Герцля на русском языке, пусть ваши люди сделают перевод… в одном экземпляре. — И отвернулся, вяло махнув рукой.

— Будет исполнено, товарищ Сталин, — произнес Абакумов в сутулую спину Сталина, повернулся кругом и покинул кабинет.

Михоэлс вышел из кремлевских ворот вместе со всеми. Мела поземка. Что-то говорил Эренбург, кто-то сзади рассыпался мелким смешком. Предстояла поездка в Минск, где в театре имени Янки Купалы шла пьеса о партизанах, выдвинутая «белорусской общественностью» на Сталинскую премию. Пьеса была так себе, даже, можно сказать, весьма слабая, но режиссер ее расхваливал, рецензия тоже была хвалебной, а все оттого, что одними из главных героев там выступают евреи. Конечно, этот факт не выпячивается, но он и без того бросается в глаза своим несоответствием с действительностью и безусловно льет воду на мельницу антисемитов.

Ехать не хотелось. Из головы не выходила реплика Сталина о том, что товарищ Михоэлс выдвигает на премию такие постановки, о которых знает понаслышке. И даже не сама реплика, а тон, каким она была произнесена: тон был каким-то брюзгливым. А тут еще полная неопределенность с Крымом: американские евреи-толстосумы не дают денег под крымский проект, их заботит создание государства Израиль в Палестине. Сталин, судя по всему, без американских денег не ударит палец о палец. К тому же неизвестно, каким образом решать проблему гоев, живущих в Крыму. На их выселение из Крыма тоже понадобятся большие деньги. Опять же, Севастополь… Но если даже Крымская еврейская автономия без этой военно-морской базы — во что превратится сама автономия? В новое гетто? А нужно ли это советским евреям? И как к этому отнесутся остальные народы СССР? Куда, наконец, девать уже существующую Еврейскую же автономию на берегу Амура, в которую евреи не очень-то и рвутся?

И вообще все так неясно, так смутно. Похоже, его втравили в дело, у которого не было и не может быть перспектив. Тем более что ото всюду только и слышишь, что в стране нарастают антиеврейские настроения: из-за того, что будто бы большая часть евреев отсиживалась в тылу, что у евреев будто бы имеются какие-то привилегии по сравнению с другими народами. А какие, прости господи, у них привилегии? Так, мелочь какая-то. Хотя евреи заслужили значительно большего благодаря своему вкладу в революцию и народное хозяйство. Чего б эти русские делали без евреев? Без их математиков, ученых, инженеров, писателей, артистов, музыкантов и прочих? До сих пор бы щи лаптем хлебали. Не зря Петр Первый призывал в Россию иностранцев, которых впоследствии заменили евреи. Вот попробовал Сталин в тридцать седьмом отделаться от евреев. Сколько невинных отправил на тот свет! Сколько уморил в лагерях и тюрьмах! И что из этого вышло? Полный швах. Пришлось возвращать почти всех, кто уцелел. Но никто этого не ценит: ни народ, ни власть. На Украине, например, между евреями, возвращающимися из эвакуации, и хохлами происходят столкновения из-за жилья. То же самое в Молдавии и в Одессе. Все это, конечно, от зависти, от вековой неприязни к евреям. Не исключено, что эти настроения подогреваются извне, чтобы посеять у евреев страх и толкнуть их к эмиграции в Палестину. Об этом без обиняков пишут в западной прессе, говорят по радио. А тут еще добавится Крым… И к чему это приведет?.. А может, Сталину только того и надо, чтобы устроить антиеврейский погром? Тем более странно, что Еврейский антифашистский комитет, обосновавшийся в Москве, упорно настаивает на Крыме. Их, членов комитета, видишь ли, пугают волны антисемитизма, разбушевавшиеся в Америке. Не дай бог, эта эпидемия перекинется на СССР. Однако жена Молотова уверяет, что если чуть поднажать на Сталина, вопрос может быть решен положительно не только в пользу Палестины, в которой всем евреям не поместиться. Она считает, что решение крымского вопроса снимет все остальные проблемы. Однако сама Жемчужина что-то не торопится нажимать на Сталина. Хотя бы через своего супруга. А тут еще намечающийся приезд в Москву министра торговли США Гарримана и его желание непременно встретиться с Михоэлсом. И наверняка по тому же вопросу. И что в таких условиях делать ему, Михоэлсу? Он и так залез слишком глубоко во все эти дрязги. Остается, пожалуй, единственная надежда, что все как-то образуется само собой — в русском, так сказать, духе…

Возле машины Михоэлса ждал Фефер.

— Что с тобой, Соломон? На тебе лица нет.

— На мне давно уже нет таки лица, Ицек. А ты только сейчас это заметил. Твой шеф вряд ли тебя за это похвалит.

Фефер деланно засмеялся, пряча лицо в бобровый воротник шубы.

— Ничего, Соломон. Вот съездишь в Минск, потом можно будет и отдохнуть.

— Что-то не очень меня тянет уже в этот Минск, — проворчал Михоэлс, забираясь в машину. — У меня такое предчувствие, что Фарбер слишком уже переоценил достоинство Минского театра. И что я тогда скажу Сталину?

— Как что? — удивился Фефер. — Что театр достоин его премии.

В Минск Михоэлс поехал вместе с театральным критиком Голубевым, считающимся человеком как бы нейтральным, то есть не принадлежащим ни к одной из театральных группировок, и, более того, сугубо принципиальным товарищем: некогда он в большой статье раздраконил репертуар Московского еврейского тетра: мол, и репертуар отстает от велений времени, и актеры играют плохо… Не по своей воле, разумеется, раздраконил, но это мало кого интересовало. Зато все антисемиты потирали руки…

Пьеса о белорусских партизанах действительно оказалась слабой. Хотя актеры старались. После спектакля вся труппа театра, режиссеры, критики и прочая «белорусская общественность» собрались в зале за накрытыми столами. Михоэлс устроил подробный разбор спектакля и самой пьесы, но не критически, а как бы в расчете на будущее: тема-то актуальная и далеко не исчерпана. Опять же, неизвестно, как Сталин отнесется к самому Михоэлсу и его роли в Комитете по премиям, если пьесу раздраконить. Но если над пьесой хорошенько поработать, то есть усилить роль партии и самого товарища Сталина в развертывании партизанского движения в Белоруссии, если особой строкой выделить интернационализм и патриотизм всего белорусского народа, если более наглядно показать зверства фашистов…

Пили, ели, провозглашали тосты за здоровье товарища Сталина, за партию, за дружбу народов, за здоровье самого Михоэлса… — в общем, все вполне пристойно, не придерешься.

Потом провожали Михоэлса с его спутником до гостиницы.

В номере люкс застолье продолжилось, но уже в тесном еврейском кругу. Здесь разговоры велись более откровенные, кто-то даже утверждал, что здесь нет прослушки и можно говорить, не стесняясь. Не обошли и самый острый вопрос: реально или нет заиметь советским евреям Крымскую еврейскую автономную республику. Одни были решительно за, другие нерешительно против. Против было меньшинство. Сетовали, что недавно принятая резолюция ООН о разделе Палестины на Израильское и Палестинское государства и о выделении древней столицы Израиля в отдельный город под управлением независимой от этих стран администрации, никак не может отвечать интересам всемирного еврейства. Говорили и о возможной репатриации всех евреев в Биробиджан. Но при этом мало кто верил, что такое возможно в принципе хотя бы потому, что отличить еврея от нееврея весьма затруднительно.

Однако слишком долго разговаривать на такие опасные темы — большой риск. Да и Голубев, отговорившийся усталостью и закрывшийся в своем номере, может что-нибудь заподозрить. Если же иметь начавшуюся в СССР борьбу с космополитизмом, то и подавно. Поэтому разговор свернулся сам собой, и представители общественности приуныли.

Тут кто-то вспомнил, что было приглашение на еврейскую свадьбу. Загомонили. Пошли будить Голубева — как же без него? Вытащив критика из постели, куда-то долго ехали на трамвае, потом шли, чертыхаясь, по глубокому снегу среди развалин и пустырей. Наконец вдали показался дом, ярко освещенный огнями. Оттуда с порывами ветра доносились звуки скрипок и барабанов.

Свадьба была в полном разгаре. Там тоже пили и ели. И спорили о том же, уже не заботясь о прослушке, наседая на Михоэлса: как же, и в Америку он ездил, и к самому Сталину вхож. Михоэлс ничего определенного сказать не мог, на вопросы отвечал общими фразами. Однако общие фразы оставили впечатление у пирующих, что он знает обо всем, но выложить все не может, потому что связан какими-то тайнами. И от него отстали. И даже почти перестали обращать на него внимание.

Потом… потом, уже глубокой ночью, Михоэлс вместе с Голубевым очутился на улице. И, странное дело, вдвоем, без сопровождения общественности. То ли потому, что все закончилось, то ли сами они так решили, то ли что-то произошло. И не удивительно: столько было выпито, что и сам себя уже не упомнишь.

Здесь, как и в Москве, мела поземка. Хотя Михоэлс столицу Белоруссии знал хорошо еще по довойне, однако долго блуждали среди развалин, пока не вышли на улицу с трамвайными рельсами, лишь кое-где едва выступающими из-под снега. Шли, прикрываясь от ветра и колючего снега бобровыми воротниками. Смотрели под ноги. Ни машин, ни трамваев, ни прохожих.

— У меня такое ощущение, — прокричал Михоэлс в ухо своему спутнику сквозь вой ветра и шорох колючего снега, — что сейчас из-за поворота покажется немецкий патруль. «Хальт! Хенде хох! Фойер!» И куда нам уже бежать?

— Типун тебе на язык, Соломон! — ответил Голубев, отогнув воротник. — У тебя слишком разыгралось воображение! К тому же, поговаривали, тут не столько немцы зверствовали, сколько прибалты и хохлы… Кстати сказать, мне один знающий товарищ как-то признался, что минское подполье ничем себя проявить не успело, как было выдано предателем, схвачено и развешано по столбам. А в пьесе, между прочим, ничего об этом нет.

— Ничего этого и не может быть! — прокричал Михоэлс в воротник спутника. — Когда пишется не о том, что было на самом деле, а что должно было быть, тогда, сам знаешь, ничего хорошего не получается.

— И все-таки, Соломон, я бы на твоем месте не поддержал эту пьесу, — заговорил Голубев, беря своего спутника под руку. — Ты учти: если Сталин послал тебя в Минск, это значит, что до него дошли слухи о полном провале этой пьесы. И сам ты свидетель: театр полупустой, хлопали еле-еле. И вдруг ты приезжаешь и говоришь, что если пьесу тут ужать, там расширить, внести изменения в режиссуру, то, пожалуй… и так далее. И что тебе на это скажет Сталин?

— Откуда я уже знаю, что скажет мне Сталин, — проворчал Михоэлс. — Мы с тобой всего этого не видели — и слава, как говорится, господу! Так что не нам и судить…

— Что? Что ты сказал? А-а, ну да! Я и не сужу. Что касается товарища Сталина, Соломон, могу предположить с точностью до девяноста девяти процентов, что он скажет следующее: «Я вижю, что товарища Михаельса слишком настойчиво уговаривали товарищи из Минска. Можит бить, товарищу Михаельсу поработать в Минске и навести там порядок?» — вот что он тебе скажет, — засмеялся Голубев дребезжащим смехом, потому что ему показалось, будто он очень здорово скопировал товарища Сталина.

Они переходили какую-то улицу. Михоэлс остановился, хотел ответить, но не успел: раздался визг тормозов, удар, короткий вскрик… Шофер «студебеккера» открыл дверцу машины, высунулся, не покидая кабины, заглянул под передние колеса и, видимо, испугавшись содеянного, рванул с места и вскоре исчез в метельной круговерти.

Через несколько дней в газетах появилось сообщение «о внезапной и безвременной кончине» выдающегося деятеля театрального искусства, народного артиста СССР, лауреата Сталинской премии Соломона Михайловича Михоэлса.

О «внезапной и безвременной кончине» театрального критика Голубева в газетах не было ни слова.

Между тем жизнь шла своим чередом. Решение ООН о разделе Палестины и придание Иерусалиму особого статуса не устраивало ни палестинцев, ни евреев. Но если первые надеялись на Лигу арабских государств, созданную в 1945 году, объединившей двадцать стран, то евреям надеяться в ту пору было не на кого, кроме как на самих себя, на американских покровителей и на бога, который, если верить Библии, когда-то привел их на земли древнего Ханаана из «египетского плена», дав обет, что земли эти будут принадлежать только Израилю, как одному из колен Авраама, в ту пору даже не знавшим, что в будущем они станут прозываться евреями. И в начале 1948 года боевые группы сионистов, проживавших в Палестине, начали готовить захват земель, населенных палестинцами. До этого они вели террористическую борьбу против англичан, имевших мандат на управление Палестиной и не желавших даже слышать о создании государства Израиль. Взрывы гостиниц, в которых проживали офицеры британских войск и их семьи, пароходов с беженцами, неугодными будущему государству Израиль, убийства отдельных английских чиновников — вот путь, по которому шли сионисты. Многие из них воевали в составе союзнических войск против армии Роммеля в Ливийской пустыне, высаживались в Нормандии и дошли до Эльбы. Так что боевой опыт у них имелся, было чему учить еврейскую молодежь.

Вечером 8 апреля 1948 года, едва начало смеркаться, во дворе одного из окраинных домов восточной части Иерусалима начали собираться евреи, одетые так, как одеваются арабы. Они бесшумными тенями скользили вдоль высоких глиняных дувалов, дергали за железное кольцо, укрепленное на глухой дощатой калитке, называли пароль и, едва калитка приоткрывалась, исчезали в темной глубине двора под густыми кронами смаковниц, покрытых нежной весенней листвою. Во дворе становилось тесно от прибывающих людей, однако ни единый звук не выдавал их присутствия.

До начала комендантского часа оставалось совсем немного времени, улицы Иерусалима стремительно пустели, между тем английские патрули не забредали в темные лабиринты узких улочек и проулков городских окраин, предпочитая освещенные улицы вполне европейского центра.

Последними явились руководили боевыми группами Менахем Бегин и Ицхак Шарон, в тридцатые годы пытавшиеся договориться с Гитлером об идеологическом и военном союзе против Англии. Они о чем-то пошептались с встретившими их людьми, затем вышли на свободный от людей пятачок утрамбованного глинистого двора. Зажглись несколько керосиновых фонарей, вырвав из тьмы плотную массу сидящих на земле людей.

И в мертвой тишине зазвучал голос Менахема Бегина:

— Завтра мы с вами перевернем первую страницу будущего государства Израиль, которое целиком и полностью зависит от нашей решительности, бесстрашия и неумолимости. Ибо если у нас есть Библия, если мы считаем себя народом Библии, мы должны владеть всеми библейскими землями. Ибо богом нашим, выбравшим народ Израиля из всех народов земли, сказано: «Потомству твоему даю Я землю сию, от реки Египетской до великой реки, реки Евфрат». И разве не сказано в книге Чисел, когда началось завоевание нашими предками Палестины: «Господь услышал голос Израиля и предал Хананеев в руки ему, и он положил заклятие на них и на город их». А позже об аморреях и их царе: «И поразили они его и сынов его, и весь народ его, так что ни одного не осталось, и овладели землею его». И далее: «И предал Господь Лахис в руки Израиля, и взял он его на другой день, и поразил его мечом и все дышащее в нем, что было в нем… И пошел Иисус и все Израильтяне с ним из Лахиса к Еглону. И взяли его в тот же день, и поразили его мечом, и все дышащее, что находилось в нем… И пошел Иисус и все Израильтяне с ним из Еглона к Хеврону и воевали против него. И взяли его, и поразили мечом и царя его, и все города его, и все дышащее, что находилось в них; никого не оставили, кто уцелел бы…» Таков пример, подаваемый нашими предками. Только идя этим путем, мы можем осуществить вековечную мечту бездомного народа, рассеянного по всему миру, гонимого аборигенами, проживаемыми в странах рассеяния, народа унижаемого и ограбляемого ими. Завтра мы с вами атакуем арабскую деревню Дейр-Ясин. Это небольшая деревушка и стоит она на отшибе. В ней проживает чуть больше двухсот человек. Они, как и все хананеи-палестинцы, живут в сонной одури минувших веков, довольные своим прозябанием. Мы не имеем права ждать, пока они очнутся от этой одури, вооружатся и выгонят нас с земли наших предков, завещанной нам богом. История шла и продолжает идти мимо презренных хананеев. Для нас эти люди не существуют. Они пережиток далекого прошлого. Им нет места на нашей земле. Мы должны истреблять их без всякой жалости. Пусть ужас объемлет их всех и вынудит их бежать без оглядки с нашей земли. Если мы не сделаем этого завтра, мы не сделаем этого никогда! Наш бог будет идти впереди нас и вкушать кровавую жатву. Готовы ли вы к этому?

— Готовы! — прозвучало в ответ.

— Теперь о том, как все должно произойти. Нас сто двадцать человек. Мы разделимся на три отряда и войдем в деревню ранним утром с трех сторон, когда все в ней еще будут спать. Вы получите автоматы и карабины, вы получите гранаты. Вы много тренировались перед этим решительным днем. Все, чему вас научили ваши командиры, вы должны проявить на практике. Впереди идут гранатометчики. Приблизившись к тому или иному дому, они бросают в окна и двери гранаты. И стремительно движутся к следующему дому. Те, кто идет следом, врываются в дома и добивают тех, кто остался в живых. Пусть это будет мужчина, женщина или ребенок. Пусть это будет даже кошка, курица или собака. Все дышащее в этой деревне должно придаваться смерти. Мы должны вызвать такой ужас среди хананеев, чтобы они, проклятые нашим богом, кинулись бежать без оглядки с этой земли со всех ног. Ибо сказано в Библии, что богоизбранный народ не должен смешиваться с другими народами. «И не вступай с ними в родство, — сказано во Второзаконии. — Дочери своей не отдавай за сына его, и дочери его не бери за сына твоего». И далее: «Если вы пристанете к оставшимся из народов сих, которые остались между вами, и вступите в родство с ними и будете ходить к ним и они к вам, то знайте, что Яхве, бог ваш, не будет уже прогонять от вас народы сии, но они будут для вас петлею и сетью, бичом для ребер ваших и терном для глаз ваших, доколе не будете истреблены с сей доброй земли, которую дал вам Яхве, бог ваш».

9 апреля 1948 года, ранним утром, когда в окрестных селениях еще не пели вторые петухи, когда заря едва осветила землю, вооруженные автоматами и карабинами боевики группы «Иргун», которой командовал Менахем Бегин, с трех сторон ворвались в спящую палестинскую деревню Дейр-Ясин и начали убивать «все дышащее» в ней: мужчин, женщин, стариков, детей, скот, собак, кошек, птицу.

Грохот от взрывов гранат и стрельбы, крики объятых ужасом женщин и детей, неистовый лай и визг собак разбудили окрестные арабские и еврейские селенья. Люди выскакивали из домов, собирались на окраинах, таясь в тени смаковниц и апельсиновых деревьев, вглядывались в сторону деревни Дейр-Ясин, откуда и доносились эти страшные звуки, не понимая, что там происходит.

Грохот разрывов, стрельба и крики продолжались недолго. Затем все стихло так же неожиданно, как и возникло. Издалека какое-то время было заметно движение множества каких-то людей в сторону Иерусалима, но и оно вскоре прекратилось. Но там, где на холме едва проступали очертания деревни Дейр-Ясин, на фоне неба стали видны столбы дыма и отблески пожаров.

Только когда солнце поднялось над древними холмами, мужчины из близлежащих арабских и еврейских селений, вооружившись чем попало, осторожно двинулись к деревне. Картина ужасного разгрома, представшая перед ними, заставила остановиться даже тех из них, кому довелось воевать в прежние годы. На тесных улочках в лужах крови лежали женщины и дети, пытавшиеся, судя по всему, куда-то убежать, у ворот своих домов застыли немногие мужчины, вооруженные кетменями, и лишь один из них сжимал в руках старинное ружье, каким воевали когда-то против турок. А еще собаки, куры, овцы. Посреди деревни лежал осёл. Из его распоротого живота вывалились сизые кишки, морда оскалена, ноги вытянуты в окоченелом порыве, а возле головы его все еще изгибалась в предсмертных конвульсиях серая кошка.

Еще страшнее открылись картины в самих домах: изуродованные взрывами гранат тела едва одетых людей, разбросанная утварь, глиняные черепки, тлеющие одеяла, ковры, одежда на самих трупах.

И на многих домах выцарапана штыком звезда Давида.

Постепенно все стянулись к деревенской площади, к дому мухтара (старосты).

— Это сионисты! — воскликнул кто-то звенящим от ненависти голосом.

И толпа начала делиться — на евреев и арабов.

— Да, это сионисты, — подтвердил старый еврей с длинной бородой и пейсами. — И мы в ужасе от содеянного ими. Мы всегда жили с вами в мире и согласии. Как добрые соседи. Мы против насилия. Поверьте мне, старому еврею!

Но в глазах арабов горела ненависть и только ненависть.

Когда евреи ушли, арабы собрали убитых на площади. Не было ни одного дышащего среди изуродованных тел. Всего насчитали убитыми 254 человека.

Весть об этом страшном побоище быстро распространилась по всему Арабскому Востоку, а палестинцы, объятые ужасом, кинулись бежать в Ливан, Сирию, Иорданию, Египет, и у всех на устах было всего два слова: «Дейр-Ясин!», которое вскоре превратится в знамя, зовущее к отмщению.

Через месяц на землях Палестины было провозглашено государство Израиль.

Буквально на другой день это государство официально признал Советский Союз.

Но арабский мир не смирился, и некоторые его страны послали против Израиля свои войска. Израиль бы не выстоял, если бы Сталин не распорядился продать ему оружие. Арабы войну проиграли, но нельзя выиграть войну против униженного и оскорбленного народа, и война, приняв другие формы, шагнула в будущие десятилетия. СССР от этой победы Израиля ничего не выиграл: тот не стал его союзником, хотя самого Сталина долго еще чтили там за оказанную поддержку…

Зато Израиль, опираясь на еврейских банкиров, обрел себе могущественного покровителя в лице США, которая, войдя во вкус, решила править миром, предоставив Израилю по-своему решать вопросы взаимоотношений со своими соседями.

Однако больше всего проиграли евреи СССР: был распущен еврейский антифашистский комитет, а его руководство арестовано, были закрыты еврейские газеты и журналы, борьба с космополитизмом обрела второе дыхание. Правда, 37-й год не повторился: и время было другое, и Сталин стал другим. Тем более что на первый план в СССР вдруг выдвинулся «русский вопрос», затмивший собой «вопрос еврейский». Но «русский вопрос» возник в партийных верхах СССР, а «еврейский» продолжал тлеть и время от времени взрываться за его пределами, втягивая в свою орбиту различные страны.

Мужичонка со спины выглядел лет на пятнадцать, и если бы не седые волосы, свалявшиеся и давно не стриженные, да голос, скрипучий, не детский, но по-детски испуганный, то впечатление, что это мальчишка, было бы полным.

Мужичонка сидел к капитану Красникову спиной, а к капитану-особисту Обручеву боком, и тот уже с полчаса бился с ним, пытаясь получить вразумительные ответы, кто он и откуда. Мужичонка путался, врал, понимая, что его вранье очевидно для этих русских офицеров, но с каким-то непонятным упрямством продолжал выкручиваться и петлять. От мужичонки воняло давно немытым телом, заношенным бельем. Он то и дело скреб себя то в одном месте, то в другом, по-видимому, уже и не замечая этого, и чистенький Обручев брезгливо морщился и отстранялся от стола.

Керосиновая лампа под жестяным абажуром, висящая над головой капитана, освещала его льняные волосы, похожие на пух, высокий лоб и белесые брови, — остальное пряталось в тени. И только когда Обручев откидывался к стене, сложенной из дубовых плах, потрескавшихся от времени, только тогда открывалось его еще очень молодое лицо, припухлые губы, светлые усики и ровный тонкий нос, круто спадающий прямо ото лба.

В профиль капитан Обручев похож на викинга, какими их рисуют в книжках, но за то короткое время, что Красников с ним знаком, он узнал, что тот родился в сибирском городке со странным названием Ирюм, а это где-то южнее Тюмени, и викинги туда забрести вроде бы не могли. Хотя одному богу известно, кто и куда забредал по своей и не своей воле.

Мужичонку минут сорок назад взяли на хуторе, где была устроена засада, и это был, скорее всего, связник из банды Крыля. Ну, если и не связник, то, по крайней мере, человек из леса, потому что стоит глянуть на него, чтобы понять, в каких условиях он жил длительное время: завшивевший, провонявший дымом костра и прелой сыростью, которая всегда держится в бандитских схронах.

Сразу же, как взяли мужичонку, прочесали окрестности хутора, но никого и ничего не обнаружили. Впрочем, ни на что особенно и не рассчитывали, да и быстро наступившая темнота помешала. Мужичонка мог придти за продуктами, мог придти на разведку, — да мало ли зачем! — но наверняка в каком-нибудь не столь отдаленном от этих мест селении находится его семья, родственники, и вот он теперь темнит, выкручивается, врет, и все это безнадежно тупо, как может врать только крестьянин любой национальности.

Красникову было странно и грустно наблюдать, как мужичонка сперва делал вид, что не понимает по-русски, а только по-польски, а когда Обручев заговорил с ним по-польски, долго растерянно молчал, неуверенно перешел на местный, западно-украинский, диалект, но Обручев и здесь припер его к стенке, заговорив и на этом языке, — и тогда мужичонка сник окончательно и перестал отвечать на вопросы, только чесался и вздыхал.

Обручев поднялся из-за стола, обошел мужичонку, постоял несколько секунд у него за спиной, кашлянул — мужичонка втянул голову в плечи, ожидая удара, но капитан повернулся и вышел из комнаты.

Через минуту в проеме двери показалось испуганное лицо хозяина хутора. Его черные глазки некоторое время рассматривали мужичонку, сидящего боком к двери, потом скользнули по капитану Красникову, но на нем не задержались, обежали комнату — и лицо пропало.

Вернулся Обручев, прикрыл за собой дверь, занял за столом свое место.

— Ну что ж, — произнес Обручев равнодушно, — не хочешь говорить, не надо. Утром повезем тебя по округе и выясним, кто ты и откуда. Сегодня у тебя еще есть шанс подпасть под указ о помиловании для тех, кто добровольно сдастся советской власти. Завтра этого шанса уже не будет. Выясним, кто ты такой — и под трибунал. А семью — в Сибирь.

— А вона и так у Сибири, — тихо произнес мужичонка, не поднимая головы. Однако через минуту, вздохнув, спросил: — А шо я должен зробыть, паночку? — и остановил на Обручеве затравленный взгляд.

— Ответить на все мои вопросы.

— Пытайте, — согласился мужичонка.

Выяснилось, что зовут мужичонку Микола Жупан, что он из соседнего села, но живут там только его дальние родственники, потому что весь многочисленный род Жупанов — отца, мать, их братьев и сестер, их сыновей и дочерей с зятьями, снохами, внуками весной сорок первого раскулачили и отправили в Сибирь, в Красноярский край. Миколу и многих других молодых Жупанов и их свояков в сорок втором забрали в армию, но воевать Миколе пришлось не долго: под Харьковым их полк попал в окружение, и Микола очутился в плену.

Немцы сразу же отправили его в лагерь, расположенный неподалеку от Львова, куда собирали уроженцев Западной Украины, еще не зараженных советизмом и большевизмом, но уже от них пострадавших. Там его определили в национальное формирование, которое вело борьбу с партизанами и парашютистами, и Микола с легкостью сменил красноармейскую форму на немецкую. Когда же немцы ушли, он, как и многие другие, подался в лес, ни на что, в общем-то, не надеясь, а просто потому, что податься больше было некуда. Кто смог, тот ушел с немцами, а вот у него не получилось. Впрочем, он и не выбирал: делал то, что приказывали.

Микола Жупан рассказывал свою историю на довольно сносном русском языке, и капитан Красников, слушая его, испытывал к нему презрение, смешанное с жалостью. И тихий голос, и поникшая фигура, и затравленные глаза — все говорило о покорности судьбе, о безысходности.

— Много людей у Крыля? — спросил Обручев, избегая выражений типа «бандит», «предатель» и тому подобное.

— Та ни, паночку капитан, — мотнул головой Микола. — Осьмнадцать чоловик усего.

— Какое вооружение?

— Усе германьске: автоматы та два кулымета… Тильки патронив трохи зусталось, — дополнил он со вздохом.

— А с продуктами как?

— Та нема продуктив. Зовсим немае. Тильки кукуруза.

— На хутор зачем приходил?

— Та за салом же.

— Понятно. Ну а какие планы у Крыля?

— Та нема нияких планив, паночку капитан. Нема нияких. Була думка сходить до Дрибници, но забоялись.

— Чего ж испугались?

— Та вас же…

— Про указ об амнистии известно?

— Звестно, паночку капитан, звестно.

— Почему же не выходите?

— Та хто ж его знае, почему не выходимо. Боимось.

— Чего ж боитесь?

— Та вас же боимось.

— Ясно, прошлое не пускает, — заключил Обручев и спросил: — Что ж нам с тобою делать, Микола Жупан?

Микола Жупан не ответил, только еще ниже опустил голову.

— Ну а если мы тебя отпустим, дадим сала, ты пойдешь к своим и скажешь, что солдаты были, но ушли? Как ты на это смотришь?

— Та як на це я можу дывытись? Нияк я на це не дывлюся. Як вы скажете, так я и зроблю.

— А не обманешь?

— Та якый ниякый, а усе конець. Чотыре роки усе у лесе та у лесе. Вши ось, чирьи замурдувалы. Нема нияких сил. Шо там помирать, шо тута.

Когда Микола Жупан ушел, а провожавший и инструктировавший его капитан Обручев вернулся, оба офицера некоторое время сидели молча. Первым нарушил молчание капитан Красников.

— Ты веришь этому Жупану?

— А что ты предлагаешь?

— Я предлагаю пойти за ним по следу. С собаками. Они нас приведут на их базу.

— Никуда они нас не приведут. У них отработана целая система запутывания следов. Он знает в лесу каждый кустик, каждый камушек, а у тебя в роте одна молодежь, ребята все городские — их за версту и глухой услышит.

— Тогда пусть бы он сам повел нас к базе… Или как там она у них называется…

— Тоже не получится. У них наверняка есть промежуточные посты, которых нам не миновать. Нет, Андрей, если он их приведет, то приведет, а нет, придется нам самим искать их схроны. Судя по карте, путей отхода у них только два: на запад, к польской границе, и на юг. Перекрыть эти пути в непосредственной близости от их схрона мы сумеем. Если успеем, конечно. А там освободится рота курсантов погранучилища — просеем лес сквозь пальцы. Нам главное не допустить банду в ближайшие села: без продуктов они долго не продержатся и обязательно куда-нибудь да сунутся… Кстати, а где твой замполит? — свернул Обручев на другую тему.

— Во Львов уехал: жена у него родить вот-вот должна. Ну, командование и отпустило.

— Как он, ничего?

— Мальчишка еще. В этом году только училище закончил. А так, что ж, дело свое знает.

— Ладно, давай спать.

Они легли в той же комнате, где допрашивали Миколу Жупана, подстелив под себя большие мешки с сухими кукурузными листьями. Донимали блохи, во дворе без умолку брехала собака; иногда выходил хозяин хутора, цыкал на нее, но через минуту она начинала снова: видать, никак не могла успокоиться оттого, что на хуторе вдруг объявилось так много чужих людей.

Под окнами чавкали шаги часового, в ветвях деревьев и кустов шумел ветер, время от времени в серое окошко хлестал косой дождь.

Красников представил себе, как Микола Жупан пробирается сейчас по темному лесу — маленький затравленный человечек, которому куда ни пойди, везде плохо.

Почему-то вспомнился подполковник Дудник, так неожиданно исчезнувший во время боя в начале января сорок пятого. Странный человек. Вот и этот Микола Жупан — будто оторванный от газеты клочок, на котором непогода стерла печатные строчки, превратив бумагу в серый и грязный обрывок, который гонит ветер и кружит вода, наступит кто-нибудь и втопчет в грязь, и исчезнет этот клочок, ничего после себя не оставив.

Красников вздохнул, заворочался на своем шуршащем матрасе.

— Не спишь, Андрей? — спросил Обручев.

Щелкнул портсигар, чиркнула зажигалка, огонек осветил лицо особиста, его тонкий, прямой нос.

— Да так что-то, — не сразу ответил Красников и тоже полез за папиросами.

— У меня вопрос к тебе… — Обручев затянулся дымом. — Не для анкеты, из любопытства: ты как попал в эти края?

— А я думал, тебе известно…

— Откуда! Вызвали, сказали, что майора Ясельника ранило и что я должен срочно отправляться на его место. А там, мол, на месте, капитан Красников, он в курсе дела. Взял вещички — и к тебе.

— Да как попал… После войны два года служил на Кавказе, на границе с Турцией. Должность — замначальника заставы. Оттуда направили сюда… с повышением. Приехал в округ, а мне говорят: «Застава от тебя не уйдет, надо с бандами кончать». Дали под команду роту новобранцев, поучил малость, ну и…

— Женат?

— Да. Жена сейчас в Москве, у матери. Ждет, когда вызову. А куда вызывать, я еще и сам не знаю… Сынишке полгода всего, — вздохнул Красников. И добавил: — У жены молоко пропало.

— Да, от такой жизни не только молоко… — посочувствовал Обручев. — Я вот женат три года, дочери скоро два, а, собственно, как не было семьи, так и нет: она в Минске, я — черт знает где, и неизвестно, когда все это кончится.

— Ты считаешь, что с бандами — это надолго? — приподнялся на локте Красников.

— Не знаю. Я как в сентябре сорок четвертого начал, так вот до сих пор. Сперва в Польше — против Армии Крайовой, потом в Литве — против «лесных братьев», теперь — против бандеровцев. Вот так вот надоело.

В противоположном углу зашуршало, и Красников догадался, что Обручев провел у себя под подбородком ладонью.

— Я ведь всю войну, — снова заговорил Обручев, — все больше по немецким тылам шастал. Сперва в дивизионной разведке, потом во фронтовой, потом… потом с партизанами работал… С кем только не работал! В этих краях, между прочим, тоже бывать приходилось.

— А что, в Прибалтике — до сих пор еще? — осторожно спросил Красников. И поправился: — Если нельзя, не отвечай.

— Похлеще, чем здесь, — с готовностью откликнулся Обручев и снова завозился, зашуршал своим матрасом, закуривая очередную папиросу.

Помолчали.

— О чем задумался, ротный? — спросил через минуту Обручев.

Красникову послышалась в его голосе усмешка. Он не ответил, лишь пожал плечами.

— Да, действительно, думай не думай, а ничего, кроме головной боли, не придумаешь… Кстати, майор Ясельник тебе ничего не говорил насчет оперативной обстановки в районе?

— Н-нет, не говорил, — осторожно ответил Красников, пытаясь понять, куда клонит особист. — Да у нас и времени на разговоры не было: прибыли сюда — через два дня бой, а еще через день Ясельника ранило.

— Понятно. Ну и тебе, разумеется, все равно, что делать и как, — заключил Обручев.

— В штабе мне сказали: майор Ясельник ищет банду, используя свои средства. Моя задача — эту банду уничтожить, — отчеканил Красников.

— Ясно: службист, человек не любопытный, каждый сверчок знай свой шесток. Ну и так далее, — гнул свое Обручев.

— Что-то я тебя не пойму, капитан. — В голосе Красникова послышалась угроза. — Да, я службист, но при этом очень не люблю, когда кто-то пытается совать нос в мои дела.

— Ты меня не так понял. Извини, — засмеялся в темноте Обручев. — Я вовсе не собирался тебя обидеть. В то же время мне не хотелось бы, чтобы ты смотрел на меня, как на человека, который выискивает в твоем поведении компромат.

— А какое значение имеет, как я на тебя смотрю? У тебя свои задачи, у меня свои. Я не лезу в твои дела, ты — в мои.

— Но и в бутылку тоже лезть не обязательно, — примиряюще произнес Обручев. — Еще неизвестно, что день грядущий нам готовит. Зато всегда полезно знать, с кем завтра идти на дело.

Красников ничего не ответил, и некоторое время они курили молча. В темноте огоньки от папирос вспыхивали попеременно то в одном углу просторного полупустого помещения, то в другом. Они легли в разных углах, поместив между собой поставленный на ребро стол, — на тот случай, если в окно бросят гранату: больше шансов уцелеть хотя бы одному.

Это был их первый неофициальный разговор за те сутки, что Обручев сменил раненного майора Ясельника, и разговор этот явно не получался. Обручеву очень хотелось понять, что из себя представляет капитан Красников: была у него такая привычка — знать об окружающих его людях как можно больше, чтобы уметь предсказывать их поведение в той или иной обстановке. Это всегда помогало ему в прошлой жизни армейского разведчика. Но капитан Красников почему-то не хотел раскрываться, все время держался с Обручевым настороженно, не выходя за официальные рамки.

— Кстати, тебе не казалось странным… во время войны, что немецкий солдат зачастую обладал большей информацией, чем не только наш солдат, но и офицер? — снова заговорил Обручев, но уже раздумчиво, даже с каким-то философским оттенком. — Что там в твоей голове возникало на сей счет?

— В моей голове? — усмехнулся Красников. — В моей голове ничего не возникало, потому что допрашивать немцев мне доводилось раза два-три, не больше. Брать в плен доводилось, а потом они попадали… Сам знаешь, куда они попадали, — не принял философского тона Обручева Красников. Более того, он даже не сбавил резкости в своем голосе.

Обручев сделал вид, что не замечает нежелания Красникова говорить по душам, и продолжал в том же рассудительно-философском духе:

— Между прочим, в сорок первом я знавал одного пехотного капитана, который из пленных вытряхивал всю информацию, какой они располагали, а уж потом отдавал их… сам знаешь, куда он их отдавал. И войну закончил генерал-майором, начальником штаба армии… Инструкции, капитан Красников, выполнять, разумеется, надо, но с головой, — закончил Обручев нравоучительно.

— Благодарю за совет, — проворчал Красников и зевнул, давая понять, что уже не в силах бороться со сном.

— Спать, так спать, — добродушно откликнулся Обручев и заворочался, устраиваясь поудобнее.

Через несколько минут из его угла послышалось равномерное, но негромкое похрапывание.

А капитан Красников долго еще таращился в темноту, пытаясь понять, чего добивался от него особист.

Странный парень — этот Обручев. И ведет себя странно: то намекает на что-то, то задает вопросы, на которые не знаешь, как ответить. С майором Ясельником было спокойнее: тот в душу не лез, занимался своими делами и командира роты Красникова в них не посвящал. Наконец, капитан Красников не мог забыть старшего лейтенанта Кривоносова из «Смерша», прикомандированного к их штурмовому батальону, который всюду совал свой нос и даже самого Красникова подозревал в связях с будто бы существующим заговором бывших офицеров. Так что с этими людьми из органов надо держать ухо востро, хотя, если взять Обручева, то на вид он парень симпатичный и свойский, не чета Кривоносову.

Красников то мысленно спорил с Обручевым, то вспоминал прошлое, а когда наконец уснул, то увидел жену — как она медленно снимает с себя шелковую сорочку, при этом в комнате полно мужиков, а он, Красников, почему-то наблюдает за этим в какую-то дыру из другой комнаты… и больно ему, и душно, но ни закричать, ни пошевелиться он не может.

Отойдя немного от хутора, Микола Жупан вынул из дупла старого явора свой «шмайссер» с полупустым рожком, привычно повесил его на шею и зашагал дальше. Солдатский вещмешок с кукурузной мукой, салом и бутылью самогонки оттягивал плечи, но не радовала Миколу его добыча, совсем не радовала. Он еще до конца не осознал, что с ним приключилось на хуторе Степана Гарнюка, и, вспоминая лица молодых офицеров-москалей, время от времени передергивал плечами и хмыкал от крайнего изумления: ему казалось, что эти офицеры-москали отпустили его по своей неопытности и самоуверенности, свойственной офицерам вообще, а молодым — в особенности.

Микола Жупан за свою жизнь сталкивался со многими офицерами разных национальностей — всех и не упомнишь. Но чьи бы они ни были — польские, немецкие или русские, — все они похожи друг на друга, будто родились от одних отца-матери. Все они уверены, что за их спиной стоит такая сила, с которой не сладить никому, и никто из них не понимает той простой истины, что перед лицом Смерти человек всегда одинок, что пуля не знает ни страха, ни сомнения, что ей все равно, один ты или в окружении сотен солдат, танков и самолетов.

Миколе казалось, что он обвел офицеров вокруг пальца — и вот он снова на свободе и волен делать все, что захочет. Но почему же тогда не радует его неожиданно полученная свобода и оттягивающий плечи вещмешок? Почему так тоскливо и тревожно на душе?

Ответы на эти вопросы Микола искал не с помощью логических построений, а в совершенно не связанных между собой деталях: в скрипе табуретки, на которой он сидел во время допроса, в шраме на руке белобрысого капитана, в неожиданном «кхе!» за своей спиной и еще в каких-то мелочах.

Зря, конечно, он назвал им свою настоящую фамилию. Просто сам не понимает, как она слетела с языка. Но значения большого это не имеет: Жупанов в округе проживает много, родные его все еще в Сибири, и эти русские офицеры ничего не смогут с ними поделать, потому что это так далеко — почти на другом конце света, и только ехать туда надо много-много дней… сперва на поезде, потом на пароходе по одной широченной реке, потом по другой, тоже широкой, но не такой, и тоже очень долго. Течение у реки сильное, вода закручивается воронками, пароход древний, колесный, берега проплывают мимо еле-еле, народу на пароходе прорва, забиты все палубы и трюмы…

Микола бредет по темному лесу, но видит картины из прошлого, такого далекого, что и не верится, было ли оно на самом деле. Он вспоминает, как его и других ссыльных парней забирали на войну, как они плыли по тем же рекам в обратную сторону, но это почему-то вспоминается смутно, а отчетливо всплывает в памяти то, как плыли туда, — и это длилось так долго, что кажется, будто он в пути провел большую часть своей жизни и теперь уже никогда не остановится. Видно богу и деве Марии так угодно, чтобы он двигался и двигался… А Крыль считает, что бог тут ни при чем, а виноваты одни москали, которые захапали столько земли, что ее за полжизни не обойти, но им все мало и мало, им нужно, чтобы весь мир принадлежал одним москалям, чтобы все народы, какие есть на свете, работали на них, а они бы пановали.

Может, так оно и есть: Крыль — человек ученый, ему лучше знать. А только для самого Миколы все едино, что москали, что поляки, что немцы, что свои. Для него всякая власть — это молодые и самоуверенные офицеры. До тридцать девятого года — польские, польских сменили русские офицеры-энкеведисты, этих — армейские… Потом были немецкие и свои, местные. Но всем им надобился Микола Жупан: польским — чтобы платил подати и налоги, москалям — чтобы убивать немцев, немцам — чтобы убивать москалей, своим — чтобы убивать всех подряд, и никто из них не интересовался, что надобно самому Миколе Жупану.

Езус Мария, а ему-то совсем ничего уже не надобно: он так устал за все эти годы, что лучше всего лечь и умереть…

Но Микола не ложится, а все идет и идет… Над его головою шумит лес, шумит дождь, и шум этот то усиливается, то ослабевает. Овчиный кожух намок, тяжело давит на плечи. Ноги, обутые в драные сапоги со стертой подошвой, оскользаются на мокрой глине, натыкаются на корневища и камни, но Микола не замечает этого, как не замечает городской житель неровностей асфальта.

Когда Микола выходит на более-менее ровный участок тропы, он позволяет себе закрыть глаза и бредет в полудреме. Русские накормили его кашей со свиной тушенкой, дали стакан самогонки. Желудок Миколы давно уже не был таким полным и сытым, из него отрыгивается сивухой и лавровым листом. А на сытый желудок не хочется ни о чем думать, а хочется добраться поскорее до места и завалиться спать…

В последнее время они только и знают, что спят да спят, потому что округа наводнена солдатами и курсантами, в воздухе летают истребители, причем они время от времени выключают моторы и появляются над головой совершенно неожиданно, и если летчикам что-то кажется подозрительным, они не задумываясь кидают мелкие бомбы и открывают огонь из пулеметов. В таких условиях лучше всего отсиживаться под землей и не высовываться наружу. Тут уж не до активных действий, а лишь бы уцелеть, переждать трудные времена, хотя времена такие, что чем дальше, тем труднее. Однако Крыль почему-то уверен, что через пару недель солдаты уйдут, и тогда они свое наверстают.

Только Миколе давно все надоело и ничего наверстывать не хочется. Как, впрочем, и остальным членам их отряда, хотя об этом никто не говорит. Но иногда на людей находит что-то такое, — находит на всех сразу и без всякого вмешательства Крыля, — и тогда бери и веди, и будут жечь, убивать, лютовать, пока не иссякнет это звериное наваждение, пока не насытится желание отомстить за свою неудавшуюся жизнь, отомстить тем, кто живет жизнью другой, той жизнью, какой могли бы жить и они сами, но от которой отрезаны своим прошлым. А кто виноват в их прошлом, в том, что на каждом из них кровь и человеческие жизни? Москали же и виноваты, но повернули так, что виноватыми оказались Микола Жупан и тысячи других.

Между тем вспышки озлобления охватывают Миколу и его товарищей по несчастью все реже и реже, безразличие к себе и своей судьбе окутывает их души плотным покрывалом, через которое почти не проникают увещевания Крыля. Более того, озлобление в последнее время почему-то все чаще обращается на своего соседа. Скандалы и даже драки в отряде случаются все чаще, и Крыль, несмотря на свой авторитет и властность, ничего с этим поделать не может. До убийств еще не дошло, но два самоубийства уже были, и застрелились самые тихие и незлобивые.

Микола бредет по темному лесу и борется со сном. Он бы приткнулся в каком-нибудь закутке, но надо идти: он и так задержался дольше положенного, а это может вызвать у Крыля подозрение.

Семен Хмара появляется перед Миколой неожиданно, вышагнув из-за разлапистого корневища поваленного бурей дерева.

— Чего так долго? — спрашивает он.

— Сам бы сходил быстрее, — огрызается Микола.

— Як там Гарнюк?

— Все так же, — неохотно отвечает Микола, стаскивая с себя вещмешок.

Хмара принимает его, осторожно встряхивает.

— Горилки дал?

— Дал трохи.

Микола помогает Хмаре укрепить у себя на спине мешок, и они пускаются в путь. Хмара идет следом и продолжает выспрашивать, что там и как.

Степан Гарнюк, хуторянин, к которому Микола ходил за харчами, приходится Хмаре родственником. Микола видел Гарнюка мельком, видел его виновато-испуганные глаза и догадался, что Степан имеет прямое отношение к засаде на своем хуторе. Да оно и понятно: прижали, пригрозили — куда денешься? А ведь Гарнюк хорошо знает лес и знает место, где находится схрон отряда Крыля. Так что если Микола сделает вид, что с ним на хуторе ничего не приключилось, Крыль не уведет отряд в другое место, на запасную базу, что километрах в десяти от этой, солдаты не сегодня-завтра будут здесь, и тогда у Миколы не останется никаких шансов, о которых говорил белобрысый москаль-офицер. А Микола согласен на что угодно, даже на тюрьму, лишь бы снова когда-нибудь очутиться в сибирском селе под названием Островки и увидеть свою жену и детишек, своих родителей… если они живы. А там, бог даст, выпадет воля, и они все вместе вернутся на Львовщину, станут крестьянствовать, как до войны, пусть даже и в колгоспе… чтоб ему было пусто!

Сонливость Миколина куда-то подевалась, и он лихорадочно соображает, как ему поступить. В его беспросветной жизни забрезжило, он готов поверить, что все обойдется, если последовать совету офицера-москаля… то есть просто русского офицера… офицера, одним словом. И не такие уж они звери лютые, а тоже люди как люди, молодые только и самоуверенные. Видать, жизнь их не мяла так, как она мяла Миколу и его товарищей.

Впрочем… Впрочем, какие они ему товарищи! Тот же Хмара, например. Хмара в батальоне СС, в котором они служили вместе, лютовал без всякого удержу. И потом, когда немцы ушли — тоже. Хмаре все едино, что солдат Червоной армии, что жинка какая-нибудь, что дитя малое. Нет, Хмару Миколе не жалко. Да и Крыля тоже. И всех остальных. С чего бы их ему жалеть? Если им рассказать, как Микола разговаривал с офицерами-москалями, они, не задумываясь, порежут его на куски, хотя он совсем не виноват в том, что попал в засаду, и москали, то есть русские офицеры, накормили его и отпустили. Ведь они даже не взяли с него никакой бумажки и вообще вели себя так, будто им и без Миколы известно все, что им положено знать об отряде Крыля.

— Ты, видать, у свояка моего и наелся, и горилки хлебнул, — с завистью говорит Хмара, шагая вслед за Миколой. — А я тут замерз, тебя дожидаючись.

Хмара явно хочет, чтобы Микола дал ему хлебнуть из бутылки, но не говорит это напрямую, потому что знает: все добытое они должны до последней капли и крошки принести на базу, а там все будут ревниво следить, не попользовались ли они харчами дорогой.

Еще через час Микола Жупан и Хмара спускаются в глухую лощину, и тут, на подходе к базе, их встречают двое — это на тот случай, если Жупан с Хмарой приведут за собой хвоста. Один из встречающих остается на месте, остальные идут дальше. Обычно постов отряд не выставляет, а лишь в том случае, когда кто-то отлучается с базы по заданию: москали хитры и коварны, от них можно ожидать любой пакости.

Едва Микола разделся, а принесенные харчи были выложены на стол, как из своего закутка высунулся Крыль и поманил его к себе пальцем. Здесь, в закутке, отгороженном от остальной землянки бревенчатой стеной с массивной дверью, хранятся ценности, деньги, документы и боеприпасы; здесь у Крыля спальня и кабинет.

Микола переступает порог закутка и по знаку Крыля плотно прикрывает за собой дверь. Некоторое время он стоит и жмурится от яркого света керосиновой лампы, потом садится на лавку у стены, складывает на коленях руки, подбирает под лавку босые ноги, прицеливается взглядом в сучок на одной из досок стола и начинает этот сучок изучать.

Крыль сидит напротив на своей лежанке. На нем грязное исподнее, на плечи наброшен бараний кожух. С минуту он сверлит Миколу черными глазами из-под кустистых бровей. И весь он черен и лохмат, как тот леший: и волосы на голове, и борода, и усы — все курчавится и топорщится в разные стороны. Только крючковатый нос высовывается из волосатой черноты, как клюв у филина.

За глаза его так и зовут: Филин. Крыль знает о своей кличке и, похоже, гордится ею.

В черных глазах Крыля светятся яркие точки, и Миколе кажется, что тот видит его насквозь. Но обычного страха он почему-то перед своим командиром не испытывает, словно заручился защитой офицеров-москалей, и когда Крыль начинает его выспрашивать, что он видел и слышал, что делал на хуторе, как шел туда и обратно — все шаг за шагом, минута за минутой, — отвечает на его вопросы уверенно и дотошно.

— Ну а в поведении Гарнюка ты ничего такого не заметил? — спрашивает Крыль, приближая в Миколе свое лешачье лицо.

Микола делает вид, что вспоминает, морщит лоб и наконец говорит, пожимая плечами:

— Та вроде ничого такого… Даже не торопил дюже, як то всегда було.

— Шо так?

— Та я так думаю, шо, як я вже докладал, рота пограничникив пишла до Мовчаны, а бильш в округе никого немае. Гарнюк гутарил, шо зеленофуражечники обложили курень Нескиды. Ще гутарил, шо офицера-москали гутарили, шо силов у них на усих зараз немае.

— Прямо так они при Гарнюке и гутарили? — недоверчиво спрашивает Крыль.

— Та ни-и. Вин гутарил, шо у них рация и шо вони по той рации связувалысь со своим начальством, а вин чув… скризь стенку. А там кто ж его знае.

— Так, гутаришь, вчера враньци и пишлы?

— Прямо вот як развиднялось, так зибралысь и пишлы.

— А может, и не пишлы, а сховалысь у лесочке и нас, дурней, поджидают?

— Кто ж их, москалей, знае. Мабуть, и сховалысь. Я ж не проверял.

— Ну а что Гарнюк советует?

— Та ничого вин не советуе. Вин каже, шо москали першим дилом Нескиду порешат, а потим вже нас. А колы б мы шумнули туточки, то, може, и Нескиде було б трошки полегче.

— Шумнуть, говоришь? А чего москали у Гарнюка робили?

— Та ничого не робылы: ели та спали.

— Целая рота?

— Та ни-и! Взвод, мабудь.

— А что в селе?

— А чого в сели? Гарнюк каже, два милиционера в сели — вот и все.

— А не продался ли Гарнюк коммунякам?

— Кто ж его знает, — вздыхает Микола. — В середку ему не заглянешь.

— А чого ты у Гарнюка ел-пил?

— Та чого ж ел-пил… Кашу ел, горилку пил.

— Ну-к дыхни! — и Крыль придвинулся к Миколе, ноздри его хищного носа раздулись, глаза сузились и спрятались под густыми бровями.

Микола округлил рот и осторожно дунул в лицо Крылю. Тот, пошевелив ноздрями, молча отодвинулся от стола, поправил сползший с плеч кожух, промолвил ворчливо:

— Ладно, иди, отдыхай… пока.

Микола выбирается из-за стола, открывает дверь и вступает в душный полумрак землянки, освещаемой коптящим фитилем. Еще какое-то время он возится возле горящей буржуйки, в которой потрескивают дрова, развешивая свою мокрую одежду, переодевается в сухое и лезет на нары. Там зарывается в сено, укрывается немецкой шинелью и засыпает.

Сомнения его не мучают: он сделал все, что ему приказал сделать белобрысый офицер, а там что бог даст.

Миколе снится сибирское село Островки, расположенное на высоком берегу реки, и как он удит в реке рыбу. Островки кажутся Миколе недостижимым раем, и он готов отправиться туда хоть пешком.

Михайло Крыль лежал на спине, заложив за голову руки, не открывая глаз и не чувствуя своего тела. За стеной гомонили, булькало варево, шкварчало жарящееся сало, шлепали по доскам стола карты. День только начался, и пока он тянется, необходимо обдумать, что предпринять в ближайшее время. А предпринимать что-то надо — тут и думать нечего, хотя и ему самому все давно опротивело, и лишь положение командира отряда заставляет внушать себе и другим, что они существуют не зря, что их борьба с коммунистами-москалями и жидами рано или поздно увенчается успехом. Правда, это может случиться тогда, когда их уж и на белом свете не будет, а значит, и ничего не будет, потому что мир существует, пока существую я сам, но это ничего не значит: еще существует святая месть, а она не нуждается ни в будущем, ни в надежде.

Мысли Крыля текут уныло и то обрываются, когда он впадает в дрему, то возникают вновь. Что-то мешает ему сосредоточиться, выбрать одно направление и заставить мысли следовать в этом направлении. Все время, разрывая мысли, в голове толкутся, как мошкара перед дождем, кусочки разговора с Миколой Жупаном: что-то осталось в этом разговоре недосказанного, невыясненного.

То, что Жупан задержался на хуторе на целый час дольше, чем это диктовалось необходимостью, еще ничего не доказывает: Жупана он знает много лет, бывал с ним во всяких передрягах, человек он, конечно, недалекий, к идеям невосприимчивый, но на предательство не пойдет уже хотя бы потому, что на прощение от советов рассчитывать ему нельзя. И потом, что такое час? По раскисшей дороге, под дождем, да с холода, да в тепло обжитого жилья, да сытный ужин, да стакан горилки — разморить может кого угодно. Опять же, прямо с ходу на хутор не сунешься: надо высмотреть, убедиться, что там нет чужих, а на это тоже нужно время, и сам бы он, может, и не час высматривал, выжидал и выслушивал, а больше. Но даже если предположить, что Жупан попал в руки москалей, то… что они сделают с ним за час? Ничего сделать они не могут. Сутки — другое дело, а какой-то час… Беда, что никак слова Жупана не проверишь: кого бы ни послал сейчас на хутор, любой — и все вместе — поймут, что речь идет о недоверии, а в отряде обстановка и так хуже некуда — люди взрываются по пустякам.

С другой стороны, если даже Жупан говорит с чьих-то слов и он, Михайло Крыль, поведет отряд в село и приведет его в засаду, то, значит, так угодно господу и деве Марии.

И пусть будет бой, пусть этот бой окажется неудачным, но он всколыхнет людей, сплотит их, а лично он, Михайло Крыль, получит моральное право увести остатки отряда за кордон. А за кордоном… а там через Венгрию в Австрию, и дальше… дальше от этих проклятых богом мест.

Раньше была хоть какая-то связь с внешним миром: приходили связники из-за кордона, приносили деньги, оружие, питание к рации. Да и отряд у него был в добрую сотню человек, окрест еще несколько отрядов, общее командование и почти безраздельная власть над округой. Казалось, еще немного поднажать — и коммунисты отступятся, можно будет зажить по-старому, по-довоенному. Признаться, он и тогда не очень-то верил в такой исход борьбы, но было до слез, до исступления обидно, что вот жили-жили, худо-бедно, но по-своему, а потом пришли москали-коммуняки и все начали переворачивать вверх ногами.

Был когда-то Михайло Крыль одним из уважаемых людей в округе, держал лесопилку, сыроварню и две мельницы, но в одночасье превратился в нищего. Даже хуже, чем в нищего: тот хоть может идти куда захочет, а Михайлову семью посадили на подводы и под конвоем повезли на станцию. Что ожидало их в дальнейшем, догадаться было не трудно: слухами земля полнилась, но покидать родную землю — лучше смерть. И бежал Михайло с этапа, бросив жену и детишек, престарелых своих родителей, бежал, чтобы мстить, потому что ничего другого ему не оставили. И с тех пор, с самого сорокового года, он не выпускает из рук оружия.

Но, видно, не судьба собирать ему урожай с политой кровью земли. Зарастает родная земля крапивой — густой, ядовито-зеленой, и чем больше льется крови, тем пышнее она разрастается, и уже голыми руками ее не истребить. Только когда эта крапива заполонит все поля, только тогда, бог даст, люди опомнятся и всем миром изведут крапиву, и останется она лишь в сырых и темных оврагах, заросших никчемным ольшаником.

Тоска, тоска, тоска…

Даже поговорить толком не с кем.

Полгода назад при налете на районный городишко погиб Иосиф Негуда, бывший учитель местной гимназии, с кем Михайло Крыль отводил душу в бесконечных спорах и рассуждениях. С Негудой они когда-то вместе учились в Краковском университете…

Господи! Да было ли это на самом деле или прошлая жизнь ему только приснилась?! Студенческие вечеринки, балы у подгороднего шляхтича пана Свидлевского, которые тот давал по окончании каждого курса для наиболее успевающих студиумов, звонкоголосые паненки, мраморные плечи, обнаженные спины…

А были еще планы устроить свое хозяйство на европейский лад, завести конеферму: приезжают из города паны и панночки — вот вам верховые прогулки. В перспективе виделся фарфоровый завод на местных глинах, путешествие в заморские страны… Где все эти мечты?

Свою сыроварню Михайло Крыль спалил собственными руками, мельницы порушил тоже, но крестьянам надо было где-то молоть зерно, и они всякий раз восстанавливали то одну мельницу, то другую под охраной энкеведистов… или эмведистов… черт бы их всех побрал!

Да, многое он за эти годы делал не так, как надо бы делать. И мельницы зря рушил, и сыроварню сжег тоже зря. Негуда не раз говорил ему об этом, да он, Михайло, его не слушал. Хорошо Негуде говорить — у него своего почти ничего не имелось. А когда видишь, как твоим добром пользуются другие, тогда слушаешь не голос разума, а голос сердца… Может, и лютовали тоже зря — москалям на руку. Но прошлого не вернешь. Вот и остались ни с чем. Народ на заступников смотрит косо, считают дурни, что не станет заступников, уйдут и москали… Быдло, быдло, быдло, думающее только о своем брюхе! И в его отряде — тоже одно быдло. Вон уже гремят ложками, нажрутся, разляжутся и начнут пускать газы — кто громче и вонючей. Перестрелять бы их всех своею рукою. Да с кем тогда останешься? — вот в чем загвоздка. Без пана нет бога, а без быдла нет и пана.

Удушливая волна ненависти захлестнула мозг и тело Михайлы Крыля. Он с силой сжал веки и стиснул зубы, чтобы не застонать или даже не завыть во весь голос. Нервишки совсем ни к черту. Уже несколько раз ловил себя на мысли, на желании, с которым все труднее справляться: взять пару гранат и бросить за дверь, а потом смотреть, как они будут корчиться в предсмертной агонии, — до такой степени он ненавидел не только этих людей, с кем свела его судьба, но и людей вообще. И начинал бояться самого себя, бояться, что когда-нибудь не выдержит и сорвется. А ведь, собственно говоря, он и сам от них практически ничем не отличается, ничем их не лучше, разве что образованнее…

Скрипнула дверь, приотворилась, в щель просунулась бородатая рожа услужливого Олеся Вайды.

Сколько Крыль знает Вайду, он все такой же, не меняется, а мужику, поди, уже под шестьдесят. Вайда служил конюхом еще у старого Крыля, и в сороковом, не колеблясь, пошел за Михайлой в лес, хотя Вайде от москалей не только ничем не грозило, а даже наоборот: такие, как Вайда, у них становились первыми людьми и заводилами.

— Добре почивали, пан атаман, — бормочет Вайда и ставит на маленький столик миску с мамалыгой и торчащей из нее деревянной ложкой.

Свет из землянки колеблется на стенах каморки Крыля, тень от Вайды огромна и зловеща. Вайда зажигает лампу и услужливо замирает возле столика.

Михайло Крыль молча спускает ноги с лежака, трет ступни одну о другую: ноги поражены грибком, зудят постоянно. Потом вытирает руки и лицо мокрым полотенцем, приготовленным Вайдой, и садится к столу.

Крыль давно не мылся в бане, забыл, когда в последний раз чистил зубы. Иногда он становится противен самому себе. А что же говорить о тех женщинах, с которыми он, вонючий и потный, имел дело! Все мерзко, все опротивело, все бессмысленно! Пора кончать эту жизнь, пора начинать новую, пока еще есть силы и теплятся какие-то желания. Вот только в последний раз пустить кровь, чтобы помнили, чтобы ничего здесь, кроме крапивы, не росло.

От миски идет горячий пар, напитанный запахом жареного сала и лука. Почти не жуя глотая горячую мамалыгу, Крыль решает, что поведет-таки отряд в Мятицу. И выйдут они сегодня же вечером. К полуночи будут на окраине села, успеют все выведать, тихонько войдут, подожгут сельсовет, дома активистов, возьмут продукты и уйдут. На этот раз навсегда. Остается решить, какой дорогой идти к Мятице. Если его будут где-то ждать, то, скорее всего, невдалеке от хутора Степана Гарнюка. Там, где на развилке старых дорог стоит дот, построенный москалями еще перед войной, но так им и не пригодившийся. Удобнее места для засады трудно придумать. Но, с другой стороны, если москали не окончательные дураки, то должны понимать, что именно поэтому лесовики по этой дороге не пойдут. А если они это понимают, то, следовательно, засаду устроят где-нибудь на подходе к Мятице. Например, у моста или у брода через речку. Места там открытые и с одним пулеметом можно перестрелять всех. Значит, к селу надо подойти со стороны плотины. Это несколько дальше, зато вернее. Можно, наконец, отряд разделить надвое: большую часть самому повести через плотину, а меньшую послать к мосту. И вообще: лучше будет, если в этом последнем деле погибнет как можно больше его людей. Они ему не нужны, да и границу переходить в малом количестве проще. Он возьмет с собой только Олеся Вайду, человека преданного ему и безропотного. А остальные… остальные себя исчерпали. К тому же они ничего не умеют делать — только грабить, убивать, насильничать. Пусть они и не виноваты в этом, но и он, Михайло Крыль, не виноват тоже. Следовательно, греха на его душе не будет. Да и не грех это вовсе — борьба с коммунистами, а святое дело. Наконец, придет время молитвы — и он замолит свои грехи. И грехи тех, кем командовал и кто не успел замолить свои грехи сам.

Михайло Крыль ест мамалыгу и прислушивается к тому, что делается в землянке. Там тоже едят и лениво перебрасываются грубыми шутками. Не слышно только Миколы Жупана: нажрался вчера у Гарнюка и дрыхнет теперь без задних ног…

Так побывал он в лапах у москалей или нет? Уж очень вчера он был какой-то не такой: спокойный и самоуверенный. И в глазах светилось что-то… не поймешь что, но будто ему известно, что его ждет и что ждет всех остальных, будто приговор какой виделся в его глазах Михайле Крылю. И хотя Михайло знал за собой болезненную подозрительность и недоверчивость, которыми его попрекал еще Иосиф Негуда, и старался смирять их, но он знал также и то, что благодаря своей подозрительности и недоверчивости, доходящих до маниакальной мнительности, он до сих пор не попал в лапы москалей, и отряд его, хотя и уменьшился впятеро, все еще жив, в то время как другие…

Снова появляется Вайда, забирает пустую миску и ставит перед Крылем кружку с кипятком, заваренным липовым цветом.

Крыль слегка повел глазами — и Вайда склонил голову к его лицу, так что их бороды и волосы соприкоснулись.

— Что там Жупан?

— Спит.

— Одежу проверил?

— Ничого немае.

— А Хмара?

Вайда качает головой и преданно смотрит в глаза Крылю.

— Жупан продался коммунякам-москалям, — цедит сквозь зубы Крыль. — От него пахло тушенкой и лавровым листом.

— Пахло, — тихо соглашается Вайда.

Крыль кивком головы отпускает своего ординарца и, держа кружку обеими руками, пьет чай и усмехается. Только сейчас, какую-нибудь минуту назад, он понял, что мучило его все это время: странный, полузабытый запах изо рта Миколы Жупана — запах лаврового листа, который москали не жалеючи кладут в свою свиную тушенку; запах, который не перебила даже самогонка.

У Гарнюка лаврового листа отродясь не водилось, а консервы взять ему неоткуда, как только у москалей. Если же они дали ему свиную тушенку, то не зазря. Только Гарнюк тушенкой кормить Жупана не станет, значит — кормили москали, и Жупан за эту тушенку продался им с потрохами. Вот тебе и объяснение задержки, вот тебе и объяснение странного поведения всегда послушного и робкого Жупана. Ай да коммуняки, ай да москали! За какой-то час обтяпать такое дело! Но, увы, это лишний раз доказывает, что борьба с Москвой проиграна окончательно и надо выходить из игры, пока тебе на шею не накинули удавку. Свои же и могут накинуть. Но перед уходом просто необходимо хлопнуть дверью, да так хлопнуть, чтобы слышно стало не только во Львове.

Отряд Михайлы Крыля выступил на Матицу поздним вечером. В схроне, в который они уже никогда не вернутся, на столе, где бандеровцы плотно поели перед дорогой, осталось истерзанное тело Миколы Жупана, в котором еще теплилась жизнь. Но даже если москали пришли бы туда утром и успели бы застать Жупана в живых, они уже ничем ему помочь не смогли бы. Да и не дотянет он до утра — истечет кровью. Зато москали пусть содрогнутся при виде кары, постигшей отступника: выколоты глаза, отрезаны уши, язык, нос, половые органы; раздробленные кисти рук и ступни ног пригвождены к доскам стола ржавыми немецкими ножевыми штыками.

Дорого заплатил Микола Жупан за свое предательство. Никогда уже ему не увидеть ни сибирского села Островки, ни жены, ни детей, ни престарелых родителей.

Из Львова лейтенант Иван Задонов выехал ранним утром в кабине одного из «студебеккеров» воинской колонны, направляющейся в сторону польской границы. До Самбора он доедет с этой колонной, а в Самборе военный комендант определит его на какую-нибудь попутку, и, если все сложится удачно, где-нибудь во второй половине дня он окажется на месте.

Лейтенант торопился. Он чувствовал неловкость оттого, что целых пять дней был оторван от своей роты, а за это время там могло случиться все что угодно, и все это без него, лейтенанта Задонова. Правда, в пятидневный отпуск он поехал не по своей инициативе, а по ходатайству тещи, вдовы известного боевого генерала. Теща связалась с окружным командованием, бог знает что наговорила, и — звонок из штаба округа. Но дела это не меняло: он оставил роту перед решающими событиями, в то время как рождение сына вовсе не требовало его присутствия во Львове. Спасибо капитану Красникову, командиру роты особого назначения, у которого лейтенант Задонов заместителем по политической части, — он с пониманием отнесся к своему заму и, отпуская его, был вполне искренен:

— Не война, лейтенант, а дети у нас рождаются не часто. Так что поезжайте со спокойной совестью.

И это было тем более важно, что капитан Красников не знал ни про сановитую тещу, ни про отца лейтенанта Задонова, известного писателя и журналиста, а как то, так и другое всегда доставляло Ивану Задонову массу неприятностей, лишало его естественного общения сперва со своими сверстниками, а потом и с сослуживцами. Ему казалось, что его личная тень всегда несколько длиннее, чем она должна быть на самом деле, ибо это была не только и не столько его тень, сколько тень его предков. Эту тень почему-то особенно отчетливо видели другие, хотя относились к ней по-разному, и это было тем более неприятно, что он жил в такой стране, где на человека должно смотреть с точки зрения его личных способностей и заслуг, а не заслуг его родственников.

Когда колонна замедляла движение или совсем останавливалась по каким-то причинам, Задонов страдальчески морщил свое румяное мальчишечье лицо, открывал дверцу машины и выглядывал из нее, пытаясь определить, что произошло впереди.

Впереди один раз шоссе переходило стадо коров, в другой раз остановились вообще непонятно почему, но оба раза простояли недолго. Однако всякий раз лейтенанту казалось, что из-за этой задержки он опоздает к чему-то важному, и это важное произойдет совсем не так, как может и должно произойти в его присутствии и под его непосредственным влиянием. К тому же у него имелись весьма веские причины торопиться в свою роту и полагать, что без него там может произойти что-то не то и не так.

Дело в том, что перед самым отъездом из Львова лейтенанта вызвал к себе заместитель начальника политотдела округа полковник Лизунов и посвятил его в кое-какие детали новых обстоятельств, которые сложились в районе действия их роты, да и в самой роте за минувшие пять дней. Оказывается, в стычке с бандитами ранен майор Ясельник, вместо него руководит операциями присланный из отдела по борьбе с бандитизмом капитан Обручев, а сама рота готовится к бою.

— Ваша рота сейчас нацелена на уничтожение банды Крыля, ярого антисоветчика и антикоммуниста, человека в прошлом весьма состоятельного, — неторопливо цедил слова полковник Лизунов, озабоченно разглядывая училищный значок лейтенанта Задонова, словно не веря в его подлинность.

— У нас есть некоторая информация о Михаиле Крыле, — осторожно вставил лейтенант Задонов, давая тем самым понять полковнику, что тот может приступить прямо к делу, не тратя зря своего времени.

— Иметь информацию — это еще не все, — наставительно произнес Лизунов. — Надо уметь этой информацией пользоваться. Так вот, обстановка… политическая обстановка, я имею в виду, — подчеркнул он, продолжая все тем же неторопливым голосом, — обстановка такова, что мы дальше не можем мириться с существованием национализма в любой форме. Центральный комитет нашей партии, лично товарищ Сталин… поставили перед нами задачу ликвидировать остатки националистических формирований в ближайшие месяцы с тем, чтобы с весны будущего года приступить к массовой коллективизации сельского хозяйства в западных областях… Что касается непосредственно банды Крыля, то она, как вы понимаете, должна быть уничтожена непосредственно в бою…

Полковник сделал паузу и многозначительно посмотрел на лейтенанта, пытаясь понять, надо ли ему расшифровывать сказанное. Поскольку лейтенант не шелохнулся и в лице его не произошло никаких изменений, Лизунов, слегка поморщившись, продолжил:

— С политической точки зрения сегодня нам не выгодно брать бандитов в плен, содержать их, устраивать судебные разбирательства и тем самым лишний раз будоражить местное население. Давно, еще с библейских времен, известно: живой преступник вызывает у простого народа сострадание, а мертвый — только любопытство. Отсюда вытекает ваша задача как политработника, проводника политики партии к непосредственным исполнителям: вы должны внушить солдатам и офицерам — офицерам в первую очередь, — внушить им ту непреложную истину, что бандиты поставили себя вне закона и подлежат уничтожению… По-го-ло-вно-му уничтожению… Вам ясна задача?

Полковник Лизунов оторвал свой почти немигающий взгляд от значка и медленно перевел его на чистый лоб лейтенанта.

— Так точно, товарищ полковник! — ответил Задонов и, помедлив, спросил: — А если раненые?

— Далее, — не отвечая на вопрос лейтенанта, продолжал полковник. — Все трупы бандитов провезти по близлежащим селениям и хуторам, организовать совместно с капитаном Обручевым их опознание. Помимо выявления связей, этот акт должен показать местному населению, что сопротивление советской власти бесполезно, что советская власть своих врагов карает жестоко, а друзей поощряет и заботится о них… Я мог бы еще раз напомнить вам о тех задачах, которые возложила история на нашу партию, наш народ и его армию. Однако считаю это излишним. В то же время вы должны постоянно напоминать солдатам и офицерам о нашей великой миссии. Судьба любого из нас — ничто по сравнению с этими задачами. И если мы не щадим себя, тем более не должны щадить своих врагов. Никаких сомнений, жалости и половинчатости. Решительность, решительность и еще раз решительность!

— Я все понял, товарищ полковник, — негромким, но твердым голосом произнес Задонов, глядя прямо в глаза Лизунову своими большими серыми глазами.

— Я ни минуты не сомневался, лейтенант, что вы все поймете, как надо. — И Лизунов приподнял тяжелые веки. — Мы полностью доверяем вам и рассчитываем на вас. Поэтому я хотел бы обратить ваше внимание еще на одну тонкость, которую вы должны постоянно иметь в виду. Тонкость эта касается капитана Обручева. Дело в том, что капитан много времени провел среди наших идейных врагов, вынужден был подстраиваться, мимикрировать, что вполне естественно для разведчика. Как естественно и то, что сам разведчик подвергается непосредственному воздействию окружающей его враждебной среды, и это накладывает на его психику, его взгляды и даже политическую ориентацию определенный отпечаток… э-э… я бы сказал, гнилого буржуазного либерализма… — Подполковник помолчал, внимательно вглядываясь в лицо лейтенанта, точно решая, сообщать ему нечто секретное, или воздержаться. Решил, что, пожалуй, можно сообщить, и продолжил, подавшись к лейтенанту всем телом: — Еще до войны было замечено, что разведчики-нелегалы, привыкнув к жизни в буржуазном обществе, адаптировавшись в нем, в конце концов решают не возвращаться на родину, встав на путь предательства. Таких людей было не так много, но они, к сожалению, были. И принесли нашей стране неисчислимый вред… Я говорю вам об этом строго конфиденциально, чтобы вы всегда помнили о такой возможности. Это, разумеется, не доказывает, что капитан Обручев склонен к предательству. Я не призываю вас к политическому недоверию, я призываю вас к политической бдительности. Она всегда должна быть с вашей стороны на высоте…

— Я понимаю, товарищ полковник, — встрепенулся лейтенант Задонов. — И благодарю вас за доверие.

— Благодарить не стоит, — не изменил доверительного тона полковник Лизунов. — Я обязан был предупредить вас о такой возможности. При этом вы не должны вмешиваться в служебные функции капитана Обручева. Его задача — агентурное обеспечение уничтожения банды. В этом он большой профессионал. Задача вашей роты — техническое исполнение, а оно должно ориентироваться — еще раз повторяю — на полное физическое истребление бандитов. В этом направлении и должно осуществляться ваше политическое влияние как на личный состав роты, так и на оперативную группу капитана Обручева. Всякое отклонение в сторону либерализма со стороны кого бы то ни было должно вами решительно пресекаться.

С этими словами полковник Лизунов медленно поднялся из-за стола. Вскочил лейтенант Задонов, вытянулся, прижимая ладони к бедрам. Его румяное мальчишечье лицо светилось готовностью и решимостью хоть сейчас идти на смерть. И хотя он твердо сжимал свои полные губы, щурил глаза и хмурил чистый лоб, стараясь придать себе облик, соответствующий важности происходящего, все же не мог скрыть сияния глаз и удержать в неподвижности мускулы лица.

Полковник протянул ему через стол руку и крепко — неожиданно для лейтенанта — сдавил его пальцы. Задонов четко повернулся кругом и пошел к двери, но у самой двери неторопливый голос полковника остановил его:

— Надеюсь, ваша жена и сын чувствуют себя хорошо?

Лейтенант Задонов обернулся.

— Благодарю вас, товарищ полковник. Жена и сын чувствуют себя прекрасно. — Наклонил голову и резко вскинул ее, продолжая разглядывать полковника.

— А ваш отец… Как у него со здоровьем?

— Еще раз благодарю вас, товарищ полковник! Отец тоже вполне здоров и чувствует себя прекрасно. — И, помедлив, добавил: — Я только вчера разговаривал с ним по телефону.

— Я почему вас спросил, — уже несколько другим, домашним тоном продолжил Лизунов. — Во время войны мне посчастливилось сотрудничать с Алексеем Петровичем на фронте. Его статьи у нас читали с большим интересом. А в последнее время я что-то не встречаю его фамилию в центральной прессе. Вот я и подумал: не заболел ли он…

Лейтенант Задонов слегка расслабился и смотрел теперь на хозяина кабинета с нескрываемым любопытством: полковник Лизунов не первый, кто официальную часть разговора сводит к упоминанию о Задонове-старшем, всякий раз ставя Задонова-младшего в затруднительное положение.

— Я и не предполагал, что вы знавали моего отца, — произнес он. — А что касается газет, то это объясняется просто: отец пишет книгу о войне и ни на что больше не отвлекается.

— А-а, вон оно что! С удовольствием почитаю, как только книга выйдет из печати. Впрочем, я читал одну такую книгу года два назад, и, должен вам признаться, она произвела на меня огромнейшее впечатление. Я читал в «Правде», что вашему отцу присуждена Сталинская премия. Очень рад за него. При случае кланяйтесь Алексею Петровичу от моего имени: мы с ним ни один пуд соли съели вместе и ни одну рюмку водки выпили… И еще хотел у вас спросить: вам не трудно там… в роте? У нас здесь, в политотделе, есть, между прочим, вакансии…

Но лейтенант Задонов, густо покраснев, перебил полковника Лизунова:

— Благодарю вас, товарищ полковник, но в политотделе я послужить еще успею. Разрешите идти?

— Да-да! Желаю успеха!

Разговор с полковником Лизуновым сразу же отсек и оставил позади все, чем жил лейтенант Задонов все предыдущие пять дней, и все, что казалось ему какой-то час назад значительным и имеющим прямое отношение к делу, которому он себя посвятил. Даже рождение сына. Но теперь оно выглядело второстепенным и сугубо личным.

И лейтенант начал подводить философскую базу и под разговор с заместителем начальника политотдела, и под ожидаемые события, в которых ему предстоит участвовать. Ему нравилось отыскивать логическую тропинку в хитросплетении фактов и находить любому из них, даже самому незначительному, его законное место в историческом процессе, а вместе с ним и свое место в нем и линию своего поведения. Сегодня этим местом была борьба с бандами бандеровцев и других националистов, жалких и ничтожных людишек, не понимающих, что историю нельзя повернуть вспять, что их потуги бессмысленны, а сами они обречены на гибель.

«В конце концов, — думал лейтенант, глядя прямо перед собой в запыленное лобовое стекло кабины, — мгновенная смерть лучше медленного умирания и для того, кому суждено погибнуть, и для всего человечества. Борьба неизбежна, следовательно, неизбежны жертвы, а всякое интеллигентское чистоплюйство только мешает трезвой оценке событий. Иван Грозный и Петр Первый тоже были жестоки, но история давно их оправдала, потому что результатом их вынужденно жестокой деятельности стало великое государство Российское… Или взять того же Наполеона… Хотя он и задушил революцию, но зато показал всем последующим поколениям революционеров, что они должны действовать решительнее, не останавливаясь ни перед какими жертвами, иначе саму революцию утопят в крови, а на поверхность выплывет очередной Наполеон или Гитлер… Наконец, мне самому необходимо избавиться от того интеллигентского слюнтяйства, которое я унаследовал от своих родителей».

И еще много самых разных мыслей приходило в голову лейтенанту Задонову. Он был уверен, что ничего подобного не может придти в голову ни капитану Красникову, ни капитану Обручеву. Они умеют воевать, но вряд ли умеют глубоко мыслить. К тому же человек, подверженный влиянию среды, в которую он попадает, попросту не владеет основами диалектики. Впрочем, это дается не каждому. Умение логически мыслить — это талант, сродни таланту поэтическому и любому другому, а талант логика и диалектика у Ивана Задонова обнаружился еще в детстве. Не зря же ему все — в том числе и отец — советовали идти в университет. А он — вопреки ожиданиям окружающих — выбрал военно-политическое училище, потому что, основываясь на своей способности, пришел к выводу, что только в армии особенно тесно переплетается теория и практика созидания нового общественного строя, только через армию на современном этапе можно оказывать наиболее существенное влияние на все остальное общество, потому что армия — это наиболее здоровое и дееспособная часть населения страны, которое, пройдя армейскую школу, понесет в себе ростки нового в гражданское общество, в свою очередь постоянно требующее соответствующего воспитания и политического регулирования, и, следовательно, место его, Задонова, только в армии.

Равномерно и мощно гудел мотор машины, мимо проплывали голые деревья, телеграфные столбы. Иногда чуть в стороне от шоссе и обязательно на взгорке покажутся разномастные крестьянские постройки в окружении яблонь, усыпанных поздними плодами, так что ветки согнуты в дугу, а над ними высокая кирха, устремленная в небо; или в глухом распадке над ручьем возникнет кряжистая каменная мельница перед замшелой запрудой, — чудной и непонятный мир, который еще переделывать и переделывать.

Вскоре лейтенанта потянуло в сон, глаза закрывались сами собой, мысли путались и рвались, теряли логическую стройность, а вместо них в размягченном мозгу возникало то зареванное лицо жены, то розовое сморщенное лицо сына… Чудно: он, Ванька Задонов, уже отец! А давно ли бегал в школу, топал по училищному плацу! Время, время… Или почудится сквозь рокот мотора торопливый голос отца в телефонной трубке, перескакивающий с пятого на десятое, будто отец спешит выполнить формальность и произнести положенные по случаю слова, чтобы снова заняться своим делом, которое он считает не только главным для себя, но и важнейшим вообще, так что если его послушать, весь мир существует для того, чтобы Алексей Задонов черпал из него образы и конфликты для своих книг.

Однако Ивану кажется с некоторых пор, что главным конфликтом у его отца есть конфликт между тем, что он пишет, и тем таинственным и самому ему непонятным, которое всегда ускользает от него и которое одно бы могло выразить в нескольких строчках всю сущность мира, на что ему — и другим тоже — приходится изводить тома и тома. По-видимому, это есть свойство интеллигента, оторванного от действительности, преломляющего эту действительность сквозь призму своей индивидуальности. А ведь давно известно, что всякое преломление сопровождается искажением действительности, ее мистификацией.

В сущности же, нет ничего таинственного в тех явлениях и фактах, которые большинство человечества считает таинственными. Просто нужна смелость и способность видеть мир таким, каков он есть… «Живые вызывают сострадание, мертвые — лишь любопытство», — так, кажется, сказал подполковник Лизунов. Вот это и есть голая и неприкрытая правда, которую можно назвать цинизмом, если оторвать ее от действительности…

Интересно, откуда Лизунов взял этот афоризм? Из Библии? Заместитель начальника политотдела читает Библию?.. А почему бы и нет? Надо хорошо знать не только то, что относится к действительной науке, но и то, что ей противостоит. Следовательно? Следовательно, надо и самому почитать Библию. А еще «Майн кампф» Гитлера. Только где их достать? И как читать, не вызывая ничьего подозрения? Впрочем, это потом… потом, когда появятся новые условия, в которых ты будешь менее зависим от обстоятельств и окружающих тебя посредственностей.

Да, афоризм весьма интересен. Уж во всяком случае, его придумал не сам Лизунов… Ну да, он сказал: «древние». И потом: эта его неторопливая манера излагать свои мысли — явное подражание Сталину… Неужели все мы в этом мире только тем и заняты, что кому-нибудь подражаем? А отец? Его книги вроде бы не похожи на книги других писателей, но вот странность: они забываются почти сразу же после прочтения. А может быть, это потому, что я — его сын, привык к нему, земному и чудаковатому, и он не кажется мне такой уж особенной личностью, какой кажется полковнику Лизунову? И потом, отец явно завидует Шолохову и даже Алексею Толстому, хотя и скрывает это от других. Впрочем, зависть — это, пожалуй, не так уж и зазорно, если она стимулирует творческий процесс…

А вот он, Иван Задонов, никогда и никому не завидовал. А кому, собственно, завидовать? В школе он был одним из первых, в старших классах перед ним пасовали даже учителя. В училище? И в училище некому было завидовать. Его нынешнее окружение тоже состоит далеко не из блестящих личностей. Капитан Красников? Его преимущество заключается лишь в том, что он родился на несколько лет раньше и поэтому успел попасть на войну. Между тем первый свой бой с бандитами провел из рук вон плохо: стрельбы было много, но ни одного бандита не убили и не ранили, а отговорки, что солдаты в роте неопытны, а бандиты воюют уже много лет, вряд ли можно считать основательными…

Кстати, капитан Обручев — не родственник ли он академика Обручева?

Лейтенант проваливается в дрему, роняет голову на грудь, просыпается от толчка, машинально хватается за кобуру и оглядывается на водителя, молодого смуглого парня с еще не отросшими черными волосами, прикрытыми мятой пилоткой, — скорее всего, армянина. Лейтенант не против поговорить с этим парнем, узнать, откуда он, что думает, какое у него настроение, но солдат неотрывно смотрит вперед, на маячащий перед глазами кузов машины, он, видать, еще не слишком опытен, отвлекать его внимание не стоит.

Да, о чем это думалось перед тем, как задремать? Обручев, Красников, первый бой… В училище бои представлялись совсем не такими. Надо признаться, он, лейтенант Задонов, в этом первом своем бою вел себя не лучшим образом и, если не струсил, — с чего там трусить? — то растерялся — это уж совершенно точно.

Да и как тут не растеряться, когда стреляют со всех сторон, и пули, кажется, летят в тебя тоже со всех сторон, а капитан Красников вдруг исчез куда-то, и никто не командует, и неизвестно, брать ли команду на себя и поднимать бойцов в атаку, или еще обождать. Наконец, кого атаковать? В какую сторону? Пока он разбирался, стрельба так же неожиданно прекратилась, как и началась, и среди деревьев, в той стороне, где, по идее, должны быть бандиты, вдруг появился капитан Красников с прутиком в руке. Он шагал не спеша, шурша опавшей листвой и беспечно помахивая прутиком, будто ему до бандитов нет никакого дела. А как же с атакой, преследованием?

Задонов тогда ничего у Красникова не спросил, ничего ему не сказал, но до сих пор так и не может решить, бой это был или что-то другое, струсил он или растерялся по неопытности? В любом случае, похвастаться нечем, еще больше — командиру роты, который пустил этот бой на самотек.

И тут лейтенанту вспомнился давний разговор с отцом, разговор о смелости и трусости и о том, как это проявляется у тех или иных людей в различных обстоятельствах. Случился этот разговор еще в Москве, то есть до командировки отца (так он это называл) в глухую провинцию, командировки, которая длится уже почти три года.

Они тогда, помнится, выпили по нескольку рюмок коньяку, а подвыпивший отец любит вслух порассуждать о том, о чем трезвым он рассуждает сам с собою за письменным столом в своем кабинете. Вернее сказать, тогда рассуждают его герои: солдаты и генералы, рабочие и колхозники, партийные работники и всякий другой люд, но рассуждают так, как им и положено по их общественному и социальному положению, а, подвыпив, отец рассуждал сам от себя, — и Ивану бывало любопытно и интересно его слушать, потому что отец умел рассуждать — это же его отец! — и делал это как-то по-особому красиво.

— Безрассудно смелыми, мой дружок, — говорил отец, двигая по скатерти рюмку, — бывают только люди, не сознающие своего предназначения. И не потому, что они не боятся смерти, а потому, главным образом, что им как бы нечего терять. Не в материальном, а в сугубо интеллектуальном смысле. Посуди сам: человек, скажем, владеет несколькими языками, пишет хорошие книги, знает, например, историю Древнего Египта — он ведь для чего-то учил эти языки, учил историю, он собирается написать книгу, и больше, заметь, в мире никто такую книгу написать не способен. О том же самом другую — да, но не такую! Такой человек уже как бы и не принадлежит самому себе, он должен чувствовать ответственность перед человечеством и историей за то, что он еще не сделал, но что сделать обязан. Такой человек боится смерти и не может не бояться ее. Более того, он интуитивно избегает ситуаций, которые могли бы привести к преждевременной смерти. Это трусость? — Помолчал, разглядывая рюмку, и, как всегда, не рассчитывая на ответ сына, продолжил: — С точки зрения примитива — да, трусость! С точки зрения интеллекта — нет! Я бы это состояние назвал даже мужеством, поскольку он, интеллект, сознает, что его поведение расходится с установившейся нормой. Но сегодня норма одна, завтра другая, а интеллекту не имеет смысла следовать установившейся морали, он вне времени и традиций. Вся беда в том, что интеллект не значится в табели о рангах, и если, скажем, генералу положена охрана и не рекомендуется рисковать жизнью на том основании, что он имеет определенную ценность для государства, то интеллект обязан охранять себя сам. А такое «охранение», с позволения сказать, вернее — неспособность к самоохранению, чревато трагическими последствиями. Тому примером Пушкин, Лермонтов, Маяковский…

Отец надолго замолчал и, кажется, позабыл о существовании сына. Не трудно было догадаться, что его рассуждения построены на каких-то фактах из собственной биографии, о которых мы не любим распространяться, но которые саднят и постоянно требуют нашего объяснения и оправдания. Возможно, что отец когда-то струсил, может, этой его слабости никто даже и не заметил, но не исключено, что трусость его имела какие-то трагические последствия для других, — и вот он мучится и пытается подвести под свою трусость моральную и философскую базу. Но как бы там ни было, а слушать его и следить за поворотами его мысли всегда интересно. Тем более что несколько боевых орденов, пожалованных отцу, доказывают нечто совершенно противоположное.

Ивану очень хотелось расспросить отца, с чем связаны эти его рассуждения, но он благоразумно удержался, понимая, что есть вещи, о которых лучше не спрашивать. И вообще — не всегда надо показывать, что ты догадываешься об истинных мотивах тех или иных рассуждений. Если они не твои собственные.

Ну, а он, Иван Задонов, имеет право на самосохранение? Что потеряет человечество, если он завтра погибнет? И поток не оскудеет, и никто не заметит, что из общей массы выпала маленькая частичка? Неужели огромный мир каждый носит в своей душе и с уходом кого-то этот мир не становится беднее? Да? Нет? Но почему он вдруг сам впал в такой пессимизм? Неужели в нем так еще сильна интеллигентская мягкотелость? «Мертвые вызывают лишь любопытство…» Значит, когда его убьют… Но ведь речь идет совсем не о нем, а о людях, которые стоят на пути прогресса, мешают развитию. Конечно, каждый из них в своей душе носит тоже целый мир, но это мир вражды и ненависти, с уничтожением которого расправят крылья другие — лучшие — миры. Да, только так. Всегда надо видеть перед собой конечную цель. А цель эта — благородна. И все, и точка, и никаких сомнений! «Живые вызывают сострадание…» Че-пу-ха!

В расположение роты лейтенант Задонов добрался в два часа пополудни — значительно раньше, чем рассчитывал. В Мятице, небольшом селе дворов на пятьдесят, откуда он уезжал шесть дней назад и где в то время стояла рота особого назначения, он застал лишь ротного старшину Абдуллаева с поварами и обозниками, которые маялись от безделья. Старшина доложил, что рота находится в пяти километрах от села, что всем выдан сухой паек и ему туда соваться не велено, а велено оборонять Мятицу, если банда вдруг сюда сунется. Что же касается товарища лейтенанта Задонова, то на его счет никаких распоряжений от капитана Красникова не поступало, но если товарищ лейтенант прикажут, то он, старшина Абдуллаев, даст ему провожатого. Однако раньше чем стемнеет, идти туда нельзя, потому что рота находится в засаде, и появление там товарища лейтенанта средь бела дня может ее демаскировать.

Старшина Абдуллаев, скуластый и слегка раскосый татарин, лет тридцати с небольшим, увешанный орденами и медалями, с самого начала относился к лейтенанту Задонову покровительственно и запанибрата, будто имел на это право, но сегодня он явно переборщил и своим тоном, и идиотской ухмылочкой, так что лейтенант Задонов вынужден был, не теряя при этом своего достоинства, поставить старшину на место и потребовать проводить его в роту немедленно.

Старшина кликнул одного из солдат: «Артюхов!» — явился Артюхов, жуя на ходу, в накинутой на плечи шинели, без ремня, с расстегнутым воротничком гимнастерки.

Пришлось сделать замечание и Артюхову.

После этого лейтенант Задонов распорядился принять газеты, листовки и брошюры, которые он привез с собой из политуправления, несколько листовок расклеить по селу, а газеты «Правду», «Известия» и «Красную звезду» вывесить возле сельсовета.

— Вы, товарищ лейтенант, только скажите товарищу капитану Красникову, что это вы приказали сопровождать вас до темноты, а то товарищ капитан…

Но Задонов оборвал старшину, заявив, что он не мальчик и сам знает, что ему делать. С тем и отправился к месту засады.

Московский курьерский поезд, с чисто вымытыми вагонами и новеньким паровозом, стоял на первом пути. У Алексея Петровича Задонова билет в мягкий вагон. Носильщик-татарин тащит его чемоданы, жена Алексея Петровича, Мария Ивановна, виснет на руке мужа и не отнимает от глаз надушенный платочек.

— Алеша, — говорит она прерывистым голосом, стараясь сдержать рыдания, — будь там осторожен. Зайди или позвони… лучше зайди к Ивану Нефедычу: он всегда к тебе относился с симпатией. И Гурий Афанасьевич тоже. Гурий Афанасьевич сейчас член цэкака, он многое может… Я тебя умоляю… будь сдержан в выражениях, — торопливо шепчет жена Алексею Петровичу и тут же оглядывается по сторонам. — И сразу же поезжай к Ляле, посмотри, как она живет, сам поживи у нее какое-то время… Ляля так редко пишет… И позвони тете Вере… И обязательно узнай, кем и где служит Ваня. Он пишет, что во Львове, но я не верю. Чует мое сердце: там опасно, всякие нацмены, бандеровцы, а он еще совсем ребенок. Может, его лучше перевести в Москву… Я тебе там все написала, чтобы ты не забыл… — торопится Мария Ивановна, суя в карман пальто Алексея Петровича какую-то бумажку. — О-о, Алеша-ааа! — чуть не взвыла она от каких-то своих ужасных предчувствий и обвисла на руке Алексея Петровича.

— Маша, Ма-аша, — уговаривает жену Алексей Петрович. — Я тебя прошу успокоиться. Неудобно: люди смотрят. Да и что со мной может случиться? Не война же…

— Но пленум, Алеша, пле-енум! Таких людей, таких людей!

— Ну что — таких людей? — теперь и Алексей Петрович быстро и воровато оглядывается по сторонам и понижает голос почти до шепота. — Не такие уж это и люди. И я тут совсем ни при чем. Они там, я здесь. И совсем не обязательно вызывать меня в Москву, чтобы… И хватит об этом, хватит! — решительно сжал он жене руку. — Все будет хорошо, я это чувствую, знаю, а интуиция меня ни разу не подводила. Так что успокойся. Приеду, осмотрюсь, вызову тебя. Ты там все потихоньку складывай, складывай… Не перепутай мои рукописи… Я в горкоме предупредил, чтобы тебе помогли с отъездом…

Алексей Петрович наморщил свой высокий лоб, вспоминая, все ли он сказал, что надо. Вроде бы все. Хотя более чем уверен, что в поезде непременно вспомнит о чем-то несказанном, но весьма существенном.

Прозвучал второй звонок, Алексей Петрович заторопился. Он чмокнул жену в щеку, попятился к вагону, но Мария Ивановна обхватила его шею руками и принялась тыкаться мокрым от слез лицом в его лицо, всхлипывая и причитая. Чувствуя, что этому не будет конца, Алексей Петрович оторвал руки жены от себя и полез на подножку вагона. Тотчас же к Марии Ивановне подошла женщина в черном платке, которая следовала за ними в нескольких шагах, взяла ее за руку, зашептала что-то успокаивающее. Задонов спохватился, словно только сейчас заметил эту женщину, соскочил с подножки, подошел, неловко сбоку ткнулся губами куда-то возле уха женщины в платке, пробормотал:

— Ах, извините, Варвара Михална! Совсем замотался, — и снова полез на подножку.

Мария Ивановна протянула к нему руки, лицо ее искривилось мукой, сделалось некрасивым, безобразным даже, Задонов снова дернулся было к ней, но тут звякнул последний, третий, звонок, что-то такое прохрипело радио, проводник вагона шагнул на подножку и загородил своей спиной Алексея Петровича. Свистнул паровоз, выпустил облако пара, вагоны поплыли, громыхнули на стыках. Алексей Петрович над головой проводника помахал рукою, вздохнул с облегчением и пошел в вагон.

Слава богу, проводы наконец позади, а впереди дорога и Москва. О нем вспомнили и призвали в столицу как человека, без которого нельзя обойтись в переломные моменты истории. Хотя телеграмма редактора газеты «Правда» была лаконична и ничего не объясняла, Алексей Петрович слишком долго проработал в этой системе, чтобы не догадаться — точнее, не знать наверняка, — какие выводы надо сделать из этой телеграммы. Он даже не стал заходить в редакцию областной газеты, за которой числился, а лишь позвонил главному редактору. Как он и предполагал, тот уже знал о вызове из Москвы своего именитого сотрудника, пообещал позаботиться о жене и помочь ей с отъездом. Мог бы, конечно, придти проводить, но явно помешал снобизм местного значения.

Впрочем, это даже хорошо, что никто не пришел провожать: начались бы тут всякие речи и прочая чепузуха, Машу бы оттерли в сторону, а так спокойно и благородно и никаких чепузух. Слово это, изобретенное самим Алексеем Петровичем, составленное из «чепухи» и «показухи», он произнес про себя с особым удовольствием: как знать, не станет ли оно со временем тем общепринятым и общеупотребительным словом, которое, в ряду других слов, придуманных другими писателями, станет как бы символом нынешней эпохи. Все может быть, все может быть…

И все-таки где-то внутри у Алексея Петровича скребли кошки. Хотя он и уверял свою жену, что интуиция его не говорит ему об опасности, следовательно, этой опасности не существует, но вот же — не пришел никто проводить, а почему? Не потому ли, что списали его со счетов, решили, что вызов в Москву связан с пленумом ЦК партии и грядущими для Алексея Петровича неприятностями? Трусливый и жалкий народец! Но что делать, если он действительно чувствует, что пронесшаяся над творческой интеллигенцией гроза его не коснулась и коснуться не может? Более того, он уверен, что она для него вполне может оказаться благодатной, открывающей новые перспективы, — в этом все дело. А что Маша боится, так она всегда за него боится, независимо ни от чего.

И все-таки кошки скребли.

Алексей Петрович, вспомнив о жене, остановился в проходе и посмотрел в окно: так и есть — Маша семенит рядом с вагоном и высматривает его в окне. Алексей Петрович опустил раму, высунулся, Мария Ивановна заметила его, наддала шагу, поравнялась с ним, протянула руку. Алексей Петрович коснулся своими пальцами ее пальцев и закричал, чтобы она остановилась и не бежала вслед поезду: мало ли что. Но Мария Ивановна еще какое-то время семенила рядом, глядя на мужа зареванным лицом, и все это молча, молча, как собачонка, которую бросили, а она хочет, чтобы ее непременно взяли с собой.

Поезд увеличил ход, Мария Ивановна стала отставать и наконец совсем остановилась, маленькая и одинокая.

Вот так всегда она его провожает в каждую его поездку уже после войны, и всегда будто в последний раз. Ох, как он не любит эти проводы, эти ее с трудом сдерживаемые рыдания, хотя могла бы уж привыкнуть к его частым отлучкам и не рваться всякий раз на вокзал. Алексей Петрович не очень-то понимает свою жену, считает это блажью, женскими штучками, хотя эти «штучки» стали таковыми после выхода книги, в которой он описывал свои скитания по немецким тылам.

Странная вещь: когда Маша читала книгу в рукописи, она воспринимала эти его похождения более-менее спокойно, может быть, не веря, что он написал правду о себе. Но вот вышла книга — и в ней что-то надломилось: она увидела своего мужа совсем не таким, то есть умным, мудрым и осмотрительным, каким его знала, а до последней крайности безрассудным, способным пускаться на всякие авантюры. Именно поэтому Алексей Петрович, оставив всякие попытки воспрепятствовать Маше в ее стремлении проводить своего мужа до дверей вагона, постарался приехать на вокзал с предпоследним звонком, чтобы сделать сцену прощанья покороче.

Но откуда же сегодня такая тоска, словно они и вправду больше никогда не увидятся? «Стареем, брат, стареем», — сказал сам себе Алексей Петрович, продолжая незрячими глазами смотреть в открытое окно, но, противу обыкновения, объяснение не дало ему успокоения и чувства уверенности.

Конечно, как для самого Алексея Петровича, так, тем более, для всех остальных, вызов его в Москву явился полной неожиданностью: еще вчера статьи Задонова, посылаемые в центральные газеты, клались под сукно, хотя в этих статьях не было ничего такого, чего не печатали в этих же газетах в это же самое время. Просто у него свой, задоновский, стиль, свой способ изложения тех же самых мыслей и идей. И дело вовсе не в том, что он в своем захолустье оторван от той кухни, где варится политическое хлебово, рассчитанное на широкую массу, и поэтому чего-то не знает и не понимает. Все он доподлинно знает и отлично понимает, потому что для умного человека знать и понимать тут особо нечего: все одно и то же изо дня в день. Вот и книгу его о войне — продолжение предыдущей — все не печатают и не печатают. Значит, он все еще в опале, все еще не угоден Верховному, будто живет не при советской власти, а при императоре Павле I. Да и в опалу Алексей Петрович попал ни за что: разгромная статья на первую книгу в «Литературке» стала лишь поводом, а основная причина, надо думать, заключалась в том, что водил дружбу с людьми, которые кому-то почему-то стали неугодны. Ему даже не предъявили никаких обвинений, его ничем не укорили, не читали нотаций и нравоучений, а просто отодвинули в сторону, как ненужную мебель, предложив сменить место жительства. Временно. До лучших времен.

И надо сказать, что ему еще чертовски повезло — в сравнении с теми, кто сгинул либо тихо и таинственно, либо с шумом и треском…

Алексей Петрович отошел от окна и принялся всматриваться в номера купе. Ага, вот и его. И загадал: если его спутницей окажется женщина, то все будет хорошо, жизнь его вернется в старое русло и потечет по-прежнему.

Он постучал, нажал на ручку, услыхав разрешение войти (слава богу — женщина!), и открыл дверь.

— В попутчики принимаете? — спросил Алексей Петрович бодренько у круглолицего мужчины в бархатной куртке, едущего, судя по всему, издалека, и не находя в купе больше никого, точно женский голос ему померещился.

В купе, действительно, больше никого не было. Да и не могло быть.

Мужчина внимательно оглядел Алексея Петровича с ног до головы, изобразил любезную улыбку, произнес тоненьким голоском кастрата:

— Пожалуйста, пожалуйста! В Москву?

— В нее самую, — ответил Алексей Петрович, чувствуя, как беспричинная веселость начинает охватывать его душу, вытесняя недавний приступ тоски и неуверенности. Он хохотнул ни с того ни с сего, увидев свои чемоданы, стоящие на багажной полке, зная, что это вовсе не от вида знакомых чемоданов и даже не от детского голоска попутчика, а просто оттого, что он снова в поезде, снова едет куда-то, потому что Москва — это лишь начало нового пути, снова начинается для него та жизнь, от которой он уже начал отвыкать за два с лишком минувших года.

— В нее, родимую, в нее! — еще раз повторил Алексей Петрович и принялся снимать с себя пальто. Раздевшись и повесив пальто в шкафчик на плечики, Алексей Петрович щеточкой привел в порядок свои густые каштановые волосы, отливающие благородной сединой и уложенные на голове крупными волнами, отряхнулся, одернулся, поправил галстук и только после этого повернулся к своему попутчику и представился с той неброской фамильярностью, с какой он привык обращаться ко всем людям, какой бы пост они ни занимали, потому что видел в этих людях предмет для изучения и последующего описания…

— Задонов… Алексей Петрович… Прошу, как говорится, любить и жаловать.

Человек с круглым лицом, как для начала окрестил его Алексей Петрович по всегдашней своей привычке отыскивать в людях нечто характерное, не был военным, не походил и на ученого, но поскольку ехал в этом двухместном купе мягкого вагона, куда допускались люди лишь с определенным общественным положением, то, скорее всего, состоял в когорте партийных работников областного уровня, начинавших свою карьеру от сохи, то есть из грязи в князи, и очень этим гордились. Поднимаясь по партийной лестнице, они наскоро приспосабливались к новым условиям, припомаживались и прилизывались, но родовой суглинок нет-нет да и выступал при случае сквозь тонкий слой глянца. Много таких людей поднималось, как грибы после дождя, на глазах у Алексея Петровича, достигали определенных высот и неожиданно пропадали, уступая место другим, более восприимчивым, более пластичным.

Человек с круглым лицом слегка оторвал зад от дивана, протянул короткопалую ладошку, вяло ответил на пожатие руки Алексея Петровича, явно не признав в нем известного всей стране Алексея Задонова, писателя и журналиста, и, только снова угнездившись на прежнее место, произнес пискляво и со значением:

— Птахин, Зиновий Лукич, — помедлил малость, словно давая Алексею Петровичу придти в себя, и добавил почти торжественно: — Второй секретарь обкома.

Алексей Петрович расплылся в радостной улыбке: он угадал. А вот Птахин этот в людях явно не разбирается. К тому же, видать, принадлежит к тому сорту читателей, которые никогда не помнят авторов прочитанных книг и статей; либо ему даже в голову не приходит, что знаменитый Задонов и этот его попутчик в поношенном пальто и костюме есть одно и то же лицо, хотя именно в таких комфортабельных вагонах и можно встретить всякую знаменитость. Возможно, если бы Алексей Петрович назвал ему свою профессию, все прояснилось бы сразу же, но он никогда этого не делал, коли в этом не возникало необходимости, и, сколько мог при таких случайных знакомствах, старался оставаться как бы инкогнито.

Зиновий Лукич, назвав себя, некоторое время внимательно изучал лицо Алексея Петровича, рассчитывая, видимо, на соответствующую реакцию своего случайного спутника, и Задонов — не сразу, правда, — округлил глаза, всплеснул руками и воскликнул:

— О-о! Мне весьма и весьма приятно иметь такого попутчика! Я всегда считал, что наши вторые секретари любого уровня, хотя и являются вторыми, на самом деле это самые первые лица по той роли, которую они выполняют на практике! Безропотные лошадки, которые тянут воз партийной работы на местах!

— Если бы только партийной, — проворчал, вернее, пропищал Зиновий Лукич, но более низким тембром. Однако взгляд его серых глаз значительно потеплел, хотя в них продолжало светиться сомнение: говорит ли его попутчик со знанием дела, вкладывает ли в свои слова еще и какой-то другой смысл, или просто пытается сделать приятное?

— Имен-но так! Вы совершенно правы! — восхищение в голосе Алексея Петровича взлетело еще выше. С этими словами он присел на диван напротив Птахина и быстрым круговым движением потер руки, словно отжимая с них воду после мытья. — И-именно! — с тем же восторгом повторил он, заражаясь собственным восторгом и предвкушая удовольствие от предстоящей игры, забыв предостережения жены выбирать слова, забыв все горькие уроки, преподанные ему жизнью. — Потому что партийная работа всегда направлена на достижение определенной практической цели: победа в войне, восстановление хозяйства, повышение благосостояния народа, его морально-политического и, я бы сказал, нравственного уровня… Вы полагаете, что я не прав? — спросил он, чтобы предупредить возможный вопрос самого Птахина, что-нибудь вроде: «О, вы тоже по партийной линии?», после которого пришлось бы раскрывать свое инкогнито.

— Ну что вы, что вы! — поспешно согласился Зиновий Лукич, и Алексей Петрович увидел, как тот, наморщив свой гладкий белый лоб, мучительно пытается понять, что за человек сидит перед ним и почему он завел разговор на такую, можно сказать, скользкую и скучную тему.

Алексей Петрович между тем то посматривал на своего собеседника, то поглядывал в окно, как бы давая понять, что для него такая тема разговора вполне обыденна, что тут ничего такого нет, но, в то же время, что-то такое и есть, не без этого, так что разговор и не совсем пустой, не из праздности: пусть-ка этот чинуша поломает голову, подрожит своими внутренностями.

За окном, все убыстряясь, проплывали запыленные и закопченные станционные строения, убогие и жалкие в своем убожестве серые бараки железнодорожников; кривые и грязные улочки окраин хаотически взбегали на бурые глинистые возвышения: здесь, в глинобитных хибарках жили переселенцы с Кавказа, люди недружелюбные и озлобленные, сюда опасно было заходить не только ночью, но и днем.

Только сейчас, при виде этой унылой картины, до Алексея Петровича дошло окончательно и бесповоротно, что он уезжает и уезжает навсегда, что в этих местах он бездарно провел более двух лет, успев в самом начале написать книгу, которую не печатают, хотя и хвастается всем, что провинция более всего располагает к творчеству («Вспомните, вспомните Болдинскую осень Пушкина!»), а на самом деле он здесь почти ничего не создал, ничего путного, все какие-то кусочки и обрывки. Нет, провинция не для него! И бог с ней!

Прощание с бездарным прошлым и ожидание плодотворного будущего — вот откуда в нем эта радость, пришедшая на смену тоске и неуверенности.

А еще этот кругленький и самодовольный тупица, для которого поездка в Москву такое же событие, как для Задонова поездка в Лондон, Париж или в Нью-Йорк: из него так и прет сознание собственного величия, желание облагодетельствовать кого-нибудь своим вниманием и самый элементарный страх. Быть может, его вызывают в Москву, чтобы назначить куда-нибудь «первым» или оставить при ЦК, и он, в тревожном ожидании перемен в своей судьбе, боится собственной тени. Не исключено, что он подозревает в Задонове подсадную утку, обязанную проверить его, Птахина, в такой неофициальной обстановке.

И Алексею Петровичу захотелось разыграть какой-нибудь спектакль, поимпровизировать, довести самодовольство и страх этого дурачка до высшей точки, чтобы потом если и не описать этот эпизод в какой-нибудь будущей книге, то рассказывать или… или хотя бы вспоминать и тем скрашивать горькие минуты. Впрочем, Маше рассказать можно: она любит такие истории, слушает с удовольствием, переживает, хотя и боится, что это не доведет ее мужа до добра.

Алексей Петрович давно уже знал, как ему казалось, о себе все: и свои способности, и свои упущенные возможности. Он мог бы стать знаменитым артистом, как, впрочем, и политическим деятелем, и администратором, и ученым, и полководцем — и это, последнее, отмечали некоторые генералы во время войны, — потому что был человеком по-русски широко талантливым, широко образованным и по-русски же разбросанным в своих желаниях и стремлениях. Ему ничего не стоило прикинуться ученым, имея дело с учеными, военным — с военными, простым рабочим или колхозником — с рабочими и колхозниками, хотя на последних походил меньше всего. Он в совершенстве владел сословными языками, манерой поведения, а более всего — способностью к перевоплощению. Алексею Петровичу не раз доводилось разыгрывать людей вполне умных и проницательных, которые о розыгрыше догадывались лишь много времени спустя. Что уж говорить об этом провинциальном партийном чиновнике! Но коль скоро он ему подвернулся, а дорога впереди длинная и скучная, то упустить такой шанс было бы непростительным.

— К сожалению, общество не всегда по достоинству оценивает людей вашей профессии, — покачал головой Алексей Петрович, будто эту мысль ему навеяли заоконные пейзажи. — А все потому, что работа ваша невидна, неброска, и людям несведущим кажется, что вы являетесь лишь исполнителями чужой воли.

— Э-э… Тут я с вами… как бы это сказать… — осторожно начал Птахин, — не могу согласиться целиком и полностью. Партия, как вам хорошо известно… Вы, надеюсь, член партии?

— Разумеется, разумеется! В наше время вне партии могут оставаться лишь окончательные тупицы и непризнанные гении, но… (пауза)… но так как и те и другие со временем сведутся к нулю, то партийность в отдаленном будущем станет нормой, и, видимо, возникнет необходимость в создании внутри партии как бы партии более высокой ступени, как примера для подражания, как образца поведения, но… (пауза)… но вы извините, Зиновий Лукич, что я вас перебил. Я вас внимательно слушаю, — и Алексей Петрович подпер голову рукой и уставился на Птахина с тем подобострастием, с каким студентка третьего курса смотрит на обожаемого, еще не слишком старого профессора.

— Так о чем это я? — Птахин потер ладонью гладкий лоб, ошарашенный неожиданными и незавершенными пассажами своего попутчика.

— Вы начали развивать мысль о том, что самостоятельность мышления людей такого масштаба, как ваш, оказывает непосредственное влияние…

Алексей Петрович замолчал, наблюдая за Птахиным. Он видел, что уже почти сбил того с толку, что тот не понимает, зачем он завел этот разговор и куда клонит, что он боится продолжать его и боится промолчать, потому что не знает, кто перед ним сидит. Алексей Петрович слишком хорошо знал этот тип людей, так широко распространенный среди партийных работников, сортируемых, отбираемых и формируемых их средой и направленностью их деятельности, и ему лишний раз хотелось убедиться в своей наблюдательности, в своих незаурядных способностях, которые то выручали его, то… кхе-кхе… подводили в прошлой жизни, полузабытой им и такой желанной.

И Птахин повел себя так, как и ожидал от него Алексей Петрович.

— Ну да, ну да! Самостоятельность мышления… Партия всегда призывает… Товарищ Сталин в своем выступлении на пленуме, например… — с трудом нащупывал Птахин верную дорогу, пытаясь по выражению лица Алексея Петровича понять, то или не то он говорит. — А только партия, как вам известно, — вдруг вспомнил он свою оборванную фразу и обрадовался, — только партия, вырабатывая коллективные решения, требует от своих членов, какой бы пост они ни занимали, неукоснительного выполнения этих решений, и в этом смысле… каждый на своем месте, проявляя разумную инициативу…

— Совершенно верно! — перебил Птахина Алексей Петрович, стараясь сбить его с проторенной дорожки. — Вы прекрасно сформулировали мысль о единстве коллективного разума и индивидуальных факторов, которые под воздействием коллективного фактора приобретают общественное звучание, нивелируя индивидуалистические черты, как проявление буржуазной ограниченности, — сыпал Алексей Петрович, не слишком-то вдумываясь в смысл произносимых им слов, но вполне уверенный, что они располагаются в нужной последовательности, не нарушая гармонию привычного восприятия.

— Не будучи партийным работником, не имея соответствующих качеств для такой многотрудной и многогранной деятельности, — сыпал дальше Алексей Петрович, — я всегда с восхищением следил за титаническими усилиями ваших коллег. И поражаюсь, как такую громадную и неповоротливую, сонную и дремучую, дикую и полудикую, варварскую Россию партийные работники-большевики смогли за такой короткий срок повернуть и повести в совершенно противоположную сторону. Перед столь грандиозным свершением мой ум всегда пасует. Ему не хватает масштабности! — патетически воскликнул Алексей Петрович, чувствуя, что перегибает палку.

Увы, ему явно недоставало былого вдохновения. Снова пришла мысль о старости, мысль, как ни странно, спасительная и утешительная. И Алексей Петрович, слегка запнувшись, сделал новый скачок в сторону:

— Вот мы с вами сидим в вагоне поезда и видим из окна разрозненные картинки, хотя каждая из них за внешней безмятежностью скрывает свои жизненные коллизии. А если подняться над всем этим? Глянуть с самолета? С Луны? Совсем другие масштабы! («Господи, чего я несу?») Вам не приходилось подниматься? — и Алексей Петрович произвел в воздухе парящий жест своими нервными и подвижными руками.

— Ну как же, как же! — с радостью и облегчением подхватил Птахин, совершенно растерявшийся от града запутанных мыслей, обрушиваемых на его голову. — Я ведь сибиряк! Таежник! Бывало, подымешься на гольцы — внизу целый океан. И думаешь: сколько же у природы всяких богатств!.. как слабы человеческие руки!.. вот бы эти богатства да сразу бы полной горстью отдать людям!.. тогда бы люди смогли подняться над обыденностью, перестали бы думать о куске хлеба, и преобразование мира приняло бы совершенно другие масштабы!

Птахин вдруг заговорил с таким вдохновением, какого от него Алексей Петрович никак не ожидал. Глаза его засветились, в них исчезла настороженность, а появилась будто бы даже какая-то мечтательность. И Алексею Петровичу сразу стало так скучно, что он с трудом подавил зевоту. С лица его сошло подобострастное выражение, оно угасло, и он лениво подумал, что вот на его пути еще один восторженный дурак, который сидел в своем кабинете, перебирал всякие ненужные бумажки, зевал на заседаниях и совещаниях, исход которых был ему известен заранее, и, видя, как его практическая деятельность натыкается то на одно, то на другое, как она бесполезна, потому что все, что будто бы находится в его власти, на самом деле зависит от чиновников, сидящих в Москве, в ЦК и в министерствах, понемногу впадал в мечтательность, тем самым скрашивая свое чиновничье существование… Боже, как все это знакомо Алексею Петровичу, как часто оно повторяется на его глазах! Неудивительно, что такие люди, как Задонов, вынуждены впадать в юродство и тем самым хоть как-то защищаться от давления на их интеллект.

И тут Алексей Петрович вдруг отчего-то вспомнил Варвару Михайловну, помогавшую жене по хозяйству и ставшую как бы членом их семьи, — вспомнил ее внимательный и усмешливый взгляд, подумал, что, помогая жене укладываться в дорогу, она получит доступ к его рукописям, а там записки, дневники, хотя… хотя она и без того могла… при желании… И почему у нее всегда такой усмешливый взгляд, словно она смотрит на Алексея Петровича, как он минуту назад смотрел на Птахина? Она значительно умнее, чем хочет казаться… Наконец, откуда в эмгэбэ узнали о записках генерала Угланова и военных дневниках Матова, переданных ему на хранение генералом Матовым же? Не от Варвары ли Михайловны? И как же он, дурак, не догадался сразу?

И холодный пот запоздалой догадки покрыл спину Алексея Петровича, так что через секунду рубашка прилипла к спине.

— Да-а, тайга-а! Это, знаете ли, целый мир, который, однако, лучше познается изнутри, — говорил между тем Птахин. — Конечно, иногда просто необходимо подниматься на гольцы, чтобы получить более широкий обзор и чтобы ничто не мешало естественной тишине, но изнутри она все-таки понятнее и ближе. Каждая травинка, знаете ли, каждая веточка… А сверху — это привилегия богов. Это им надо мир видеть как бы вообще, в неразделенном виде… Да вы, я смотрю, и не слушаете меня! — всполошился вдруг Птахин. — И лица на вас нету! Что с вами, Алексей Петрович?

— Ничего, ничего, — вяло улыбнулся Алексей Петрович. — Сердце что-то шальнуло. Это пройдет, сейчас пройдет.

Однако Птахин почти насильно уложил Алексея Петровича на диван, вытряхнул из стеклянной колбочки таблетку валидола. Он порывался даже позвать врача через громкоговорящую связь: должен же быть в поезде хотя бы один врач, и Алексею Петровичу стоило большого труда отговорить своего попутчика от этого шага.

Птахин поил его минеральной водой, подтыкал подушку, загородил окно, чтоб не дуло, и вообще на глазах превратился в заботливого дядьку, будто всю жизнь только тем и занимался, что ухаживал за больными.

Алексей Петрович довольно быстро пришел в себя. Он решил, что если бы Варвара Михайловна была тем, кем он ее заподозрил, то ТАМ давно бы стало известно о хранящихся у него тетрадках генерала Угланова и дневниках Матова, да и вызов в Москву не последовал бы — во всяком случае, в той форме, в какой он осуществлен. Как знать, быть может, рукописи как раз и ускорили его вызов и избавление от опалы. Если же он в чем-то и виноват перед генералом Матовым, то лишь в том, что не предупредил его, что рукописи пришлось отдать. Но он, Задонов, слабый человек, а генерал не должен был давать ему рукописи, зная их содержание. Это именно с его стороны проявилась элементарная подлость по отношению к Задонову — подставить под удар человека, талант которого принадлежит человечеству.

Наконец, вряд ли что-нибудь изменилось, если бы Алексей Петрович и предупредил генерала. Да и какой смысл в этих рукописях, если их нельзя опубликовать? Конечно, там есть много такого, о чем Алексей Петрович только догадывался, а есть вещи совершенно поразительные, заставляющие смотреть на ход войны другими глазами, но из этого не извлечешь никакой пользы. Даже в роман не вставишь. Более того, прочитав дневники Матова и записки генерала Угланова, Алексей Петрович почувствовал раздражение, почти физическую неприязнь к их авторам, которые не покидают его до сих пор, будто он, любитель тонко разыгрывать всех и вся, сам попался на розыгрыш, но розыгрыш грубый и пошлый, унизивший его достоинство. В то время как он с пеной у рта доказывал в своих статьях и репортажах с театра военных действий, в своих рассказах и книгах, что мы, честные и порядочные, были подло и коварно обмануты, оказывается, нам тоже далеко и до честности, и до порядочности. Во всяком случае, глубокой прозорливостью похвастаться не можем. А ведь все было на виду, если верить дневникам генерала Угланова: и сосредоточение немецких войск на наших границах, и предупреждения разведки, исторический опыт, в конце концов, и здравый смысл. Нет, прошляпили, проглядели, поддались на уговоры и самовнушение.

Алексей Петрович вспоминал задушевные беседы за рюмкой водки с ныне всем известными военачальниками как в горькие минуты их поражений, так и в сладкие минуты торжества после одержанных побед, когда сама обстановка заставляла быть предельно откровенными, а если что-то недоговаривать, то по понятным причинам. И вот оказывается — ему просто врали, самым наглым образом развешивали перед ним клюкву, хотя Алексей Задонов — это вам не какой-то там репортеришка из фронтовой газетенки. Значит, и сам Алексей Задонов врал и даже подличал, развешивая перед своими читателями еще более увесистую клюкву, врал, несмотря на очевидные факты, свидетелями которых был, несмотря на свою информированность о положении в целом… Что это? Самовнушение? Ну да, политические установки, необходимость воздействия на массы определенным образом. Это-то он отлично понимает. Но, судя по всему, те, кто стоял и стоит выше, тоже считали и считают до сих пор, что им, Задоновым, надо руководить, направлять его мысли и чувства, то есть врали и продолжают врать ему в глаза и за глаза без зазрения совести. Чувствовать себя униженным и облапошенным — что может быть более отвратительным в его положении! И что может быть более оскорбительным, когда тебя твоим же любимым рылом сунут в твое же собственное дерьмо!

Прочитав записки генерала Угланова, Алексей Петрович ни на минуту не усомнился в том, что автор написал в них правду: настолько все было изложено доказательно и убедительно. Тем тяжелее было сознавать, что тысячи страниц, под которыми стоит твое имя, со временем будут выброшены на свалку истории, что тень от этих лжесвидетельств падет и на те твои произведения, в которых потомкам не к чему будет придраться. Для чего же он тогда работал и работает? И кто такой этот генерал Угланов, почему именно он взял на себя право судить всех остальных? Разве талант подсуден? Разве Алексей Задонов врал и подличал по своей доброй воле? Конечно, нет! Почти исключительно по незнанию, и лишь в незначительной части — из-за невозможности говорить правду. Но и тогда он старался не говорить неправду, находя для этого множество всяких способов. Тем более что он просто писал о войне, какой видел ее со своей колокольни. Но если бы он знал то, что знал генерал Угланов, он бы… Да ничего бы он не смог сделать больше того, что сделал! И, пожалуй, хорошо, что не знал. Но вот совесть… И что тут поделаешь, если судьбы всех русских писателей построены как раз на том, что судьбы маленьких людей, описываемых ими, как бы стоят особняком от того Большого, что будто бы должно вмещать в себя все эти судьбы. А Оно, Большое, не вмещает. Оно рвется под напором маленьких судеб, и надо быть большим мастером, чтобы совместить несовместимое и не сойти с ума.

А что касается изъятия записок двух генералов, так Алексею Петровичу прямо и откровенно посоветовали ничего об этом генералу Матову не говорить. Если же Матову они вдруг понадобятся, хотя это и мало вероятно, то сослаться на какие-нибудь непредвиденные обстоятельства и сразу же позвонить вот по этому телефончику. Но главное — ему не ставили в вину, что он взял к себе на хранение эти бумаги. А ведь могли. Очень даже могли.

Еще у Алексея Петровича спросили, читал ли он эти тетрадки, на что Алексей Петрович ответил, что да, пытался читать, однако с трудом осилил лишь несколько страниц: и почерк слишком мелкий, и написано скучно, да и временем не располагает — пишет книгу. Он вел себя настолько естественно, что ему, похоже, поверили. А если и не поверили, то сделали вид. Так или иначе, но он потом месяц ходил сам не свой, мучась неизвестностью и ожидая нового вызова. И вызов последовал… из Москвы, от главного редактора «Правды». А это такая величина, которую не станут использовать в качестве провокатора. Скорее всего, все как раз наоборот: Алексей Задонов им снова нужен, а в таких случаях они даже способны проявить чуткость и такт, чтобы лишний раз не травмировать полезного им человека.

Алексей Петрович мысленно представил, как это все происходило: после пленума ЦК полетели некоторые головы, которые вообразили, что именно им позволено больше других в русской литературе, а другие решили, что все как раз наоборот, в результате образовались вакансии, начали собирать людей, вспомнили и о нем, и кто-то в ЦК, оформляя его вызов в столицу, сообразил, что вызываемого может от неожиданности хватить удар, что, в лучшем случае, наделает в штаны, и чтобы этого не случилось, позвонил редактору «Правды», и тот уже от своего имени… — все-таки несколько лет работали бок о бок.

И новая мысль: а ведь если бы он, Задонов, в это время был в Москве, то не исключено, что попал бы в разряд тех, на кого обрушили свой державный гнев сильные мира сего, заметив, что их, сильных мира сего, как бы перестали слышать. Следовательно, что бог ни делает, все к лучшему, сделал утешительное заключение Алексей Петрович, проделав нехитрые манипуляции с известными ему фактами и событиями, и тем успокоился. Да и то сказать: что он может? Ничего. Слава богу, что смог лишь то, что позволили. Тем более что он и сам знал, — чего уж врать-то самому себе! — что можно, а что нельзя писать, и когда писал, попросту не делал обобщений и не называл имен. Народ на войне — вот о ком он писал, а все, что выше, от лукавого.

Лежа на диване, слушая погромыхивание вагона и перестук колес, Алексей Петрович попытался — уже более спокойно, без истерики — вспомнить, как в их квартире появилась Варвара Михайловна, но вспомнить почему-то не мог. Ему казалось, что она появилась в их квартире в первый же день их приезда в Ташкент, или даже была там всегда на каких-то правах: то ли хозяйки, то ли домработницы. До переезда в эту квартиру он ее не замечал, тем более что хлопоты по дому всегда лежали на плечах Маши, а вокруг Маши всегда кто-то крутился. И только тогда, когда она не могла решить какой-то вопрос своими силами, обращалась к нему, он звонил куда надо — и все решалось, как по мановению волшебной палочки.

Варвара Михайловна, скорее всего, тоже появилась в результате мановения «волшебной палочки», когда Маше стало невмочь вести в тех специфических условиях их немудреное хозяйство. Может быть, поэтому он и заметил домработницу не сразу, и не подумал, откуда она взялась и кто такая: обычная невнимательность к мелочам жизни. Или, скорее всего, собственный «вес» в собственных глазах помешал. А ведь такой «вес» он имел не всегда. Утяжеление «веса» началось где-то в середине тридцатых, и он так быстро привык к своему новому положению, будто обретался в нем всю свою жизнь.

Так ведь так оно и было: до революции его отец был виднейшим в Российской империи специалистом по строительству железных дорог и мостов, дом их в Москве — полная чаша, перед самим Алексеем Петровичем открывалось широчайшее поле деятельности; следовательно, в тридцатых он всего-навсего вернул то, что ему принадлежало по праву. А Варвара Михайловна — что ж, коли нельзя ее выкинуть из весьма смутного прошлого, так ведь можно забыть ради светлого будущего…

И Алексей Петрович тут же и погрузился в сочинение этого будущего. В нем известная роль отводилась и его новому знакомому, который оказался несколько не таким, каким показался в самом начале, то есть в нем чиновник еще окончательно не загубил человеческие качества, что, следовательно, надо будет произвести на него самое благоприятное впечатление: авось пригодится. В свете этого будущее рисовалось уже вполне благополучным. С тем Алексей Петрович и задремал. А когда открыл глаза, почувствовал себя бодрым, полным сил и энергии.

Поезд уже катил в ночи, свет от вагонных окон то скользил по насыпи, время от времени выхватывая из тьмы телеграфные столбы, то вдруг взметался на откос, то вообще пропадал, и тогда казалось, что вагон летит по краю пропасти и вот-вот сорвется в нее; то в желтых прямоугольниках света вдруг начинали мелькать темные развалины исчезнувших миров, редкие деревья и кусты, рельсы и шпалы, уложенные на козлы, канавы, глинобитные домишки, дувалы… — тысячи и тысячи раз повторяемые кадры из его недавней жизни, проведенной в значительной части на колесах. Какие-то из этих дорог строил его отец, о каких-то писал Алексей Задонов, его сын…

Алексей Петрович вдруг вспомнил свою поездку в Березники в тридцать втором году, раскачивающееся высокое бедро спящей на боку женщины на соседнем диване, бурные ночи, проведенные с нею в гостинице, тайные встречи в Москве… Мысленно он уже почти перенесся на шестнадцать лет назад, и даже не только мысленно, но и физически, почувствовав то же необоримое желание обладать этой женщиной, но ему помешали…

Отворилась дверь, и появился Птахин. Заметив, что Алексей Петрович не спит, он возбужденно принялся рассказывать вагонные новости, перечислять, кто в каком купе едет, и получалось, что едут люди все известные и даже знаменитые. И Алексею Петровичу очень захотелось, чтобы Птахин полюбопытствовал, кто же такой сам Алексей Петрович, и тогда бы второй секретарь обкома перестал восхищаться всякими там генералами и партийными же секретарями.

— Генерал Валецкий? — переспросил Алексей Петрович. — Знавал я генерала с такой фамилией. Он у Жукова командовал армией. Не тот ли?

— Именно, именно! Петр Вениаминович! Тоже в Москву. — И, помолчав: — А вы, Алексей Петрович, не тот ли самый… простите бога ради! — не тот ли самый Алексей Задонов, статьи которого… и книжки тоже!.. я имел удовольствие читать на протяжении длительного времени?

— Может, и тот, — безразлично согласился Алексей Петрович. — Если не его однофамилец.

— Ну что вы, что вы, как можно! — засуетился Птахин. — А я-то, грешным делом, все думаю: тот или не тот? А вы, значит… Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, уже значительно лучше. Видно, переутомился: в последнее время было много работы, — врал Алексей Петрович, сознавая, что врет, но угрызений совести при этом не испытывал, полагая, что писатель — настоящий писатель! — не может не привирать, потому что живет как бы в двух измерениях: в действительной жизни и в жизни, им выдуманной, в жизни своих героев, что в этой своей выдуманной жизни он совсем другой человек — честный, сильный, отважный и, конечно, работающий не покладая рук.

— А как вы, Алексей Петрович, насчет перекусить? У меня коньячок отличный, грибочки, икорка собственного посола, омуль копченый, байкальский… — И Птахин принялся хлопотать вокруг стола, расставляя на нем банки и стаканы, разворачивая свертки и сверточки. — А там и пулечку распишем… Как вы насчет пулечки, Алексей Петрович?

— С большим удовольствием я и насчет перекусить, и насчет пулечки, — похохатывал Алексей Петрович, тоже доставая из чемодана приготовленные Машей припасы, и в голосе его звучал здоровый оптимизм и жизнерадостность.

Капитаны Обручев и Красников решили устроить засаду на развилке лесных дорог неподалеку от хутора Степана Гарнюка. Двоих сержантов с рациями из оперативной группы, подчиненной Обручеву, послали вперед, чтобы они следили за дорогой и предупреждали о движении банды. Одного из них зарыли под корнем старой липы в нескольких метрах от тропы и в двух километрах от развилки, другого втиснули в расщелину скалы на километр ближе.

Взвод автоматчиков расположили влево и вправо от дота и так замаскировали, что и в двух шагах не разглядишь торчащий меж корней старого пня ствол пулемета или автомата, что какая-нибудь кочка скрывает еще одного стрелка. Два других взвода развернули веером за спиной у засадного, — на тот случай, если кто из бандитов умудрится прорваться через первую линию, тогда неминуемо наткнется на вторую.

Капитан Обручев оказался мастером на всякие хитрости, вобрав в себя, как он сказал с обычной усмешечкой, и опыт белорусских партизан, и польской Армии Крайовой, и литовских «лесных братьев», и оуновцев. Они вдвоем с Красниковым прошли по предполагаемому маршруту банды, и оба остались довольны приготовлениями.

День выдался погожим. Дождь, ливший всю ночь, под утро прекратился, и теперь лишь редкие облака проплывали над головою куда-то на юго-восток по синему-синему небу. Солнце ярко освещало бурые лесистые холмы; редкие деревья, еще не сбросившие золотистую листву, весело сияли, как начищенные к празднику самовары.

Капитаны остановились под огромным раскидистым дубом, который за многие десятилетия отвоевал себе право расти в гордом одиночестве, и даже рука человека не поднялась на этого кряжистого великана. Отсюда хорошо видна развилка дорог, по которым когда-то ездили часто, сейчас — от случая к случаю, и поэтому дороги поросли травой, кое-где меж колеями уже торчали прутики вездесущей ольхи.

Отсюда хорошо виден и мрачный даже при ярком солнце бетонный блин дота, черные щели его амбразур. Дот построили до войны, как и сотни других дотов на развилках других дорог, у речных бродов и мостов, но лишь немногие из них пригодились. Из этого, судя по всему, тоже никогда не стреляли: ни снарядных, ни бомбовых воронок вокруг, ни пулевых отметин на его замшелых щеках, ни стреляных гильз внутри.

— Типичный пример нашего головотяпства, — произнес капитан Обручев с едкой ухмылкой, кивнув в сторону дота. — Если посчитать, сколько по нашей необъятной стране понатыкано такой… глупости, то хватило бы на десяток Днепрогэсов.

Капитан Красников быстро глянул на Обручева и промычал что-то неопределенное: не то «да», не то «может быть», но через несколько секунд, устыдившись своей подозрительности по отношению к Обручеву, неуверенно заговорил:

— Так ведь в тридцатых годах трудно было определить, в каком направлении и какими силами немец будет наступать. К тому же в тридцать девятом граница передвинулась на запад, и вообще тогда считали, что не они будут наступать, а мы, и не с немцами будем воевать, а с поляками… Вот и строили на возможных направлениях.

— Ты, Андрей, рассуждаешь, как молодая жена старого генерала: не зна-ала, не ве-едала… возможные направле-ения! — передразнил Обручев Красникова. — У нас имеется Генштаб, у Генштаба есть разведка, в Генштабе сидят дяди с академическим образованием, они обязаны не предполагать, а знать с точностью до почти ста процентов: куда, когда и сколько. Не знаю, чему вас учили в училище, чему учат в академиях, но если там учат гадать на кофейной гуще, то все это надо разгонять и создавать заново.

— А ты что, не в том же училище учился? — обиделся Красников. — Во время войны я тоже встречал всяких критиков, а как доходило до боя, то у них не шибко-то получалось.

— Ну, кричать ура и переть дуриком на амбразуру — ума много не требуется. А что касается училища, то, как говорится, не имел счастья. Все мое образование — три курса института. Омского педагогического, — уточнил Обручев. — И там у нас был один старый профессор, который считал, что главное — не знание, а умение думать. И ты, ротный, в бутылку не лезь. И не считай, что я тебя провоцирую. Мне это ни к чему. Я тебе говорил, что служу совсем в другой конторе. И привык работать на доверии. А тебя, видать, однажды так крепко напугали, что ты собственных мыслей боишься.

Капитан Красников слушал Обручева, упрямо потупившись и вороша носком сапога опавшую листву. Вот он поднял голову — их глаза встретились, серые — Красникова, голубовато-зеленые — Обручева.

— Я тоже за полное доверие, — произнес Красников. — Только ты, как я понимаю, на нашу жизнь с той стороны смотрел, а я — с этой. Для тебя важнее всего было, чтобы тебя не раскрыли, а для меня… — Красников запнулся, потрогал рукой кору дуба, точно просил у него поддержки. Затем продолжил, осторожно подбирая слова: — У меня в роте был один лейтенант. Николаенко фамилия. Ему то одно в нашей действительности не нравилось, то другое. И все это в письмах к своему дружку, а дружок — ему. Ну и… сам знаешь: цензура. И пропал человек… Жизнь — сложная штука. Есть государство, есть политика, есть армия и есть просто жизнь. Жизнь без всяких затей. Ворчать да скулить — ничего этим не добьешься… Каждый должен делать свое дело, а время все расставит по своим местам, — закончил Красников.

Ядовитая усмешка сошла с лица Обручева.

— А я разве против? — произнес он. — И вовсе я не ворчу, а констатирую факт и пытаюсь делать выводы. На будущее. Авось пригодится.

— Не ты один делаешь выводы, да не все о них говорят.

— Согласен. Кстати, мне в конце сорок третьего довелось пообщаться с одним немецким обер-лейтенантом. Два университета закончил: один в Германии, другой в Англии. К тому же — очень неглупый человек. Понимал, что война проиграна. Тогда, после Сталинграда и Курска, они почти все это понимали. И Гитлера многие поругивали. И несколько покушений на него устроили. И все неудачные. Но это никак не влияло на их решимость драться до последнего патрона. С русскими потому, что мы варвары и несем гибель Германии. С англичанами потому, что те беспрерывными бомбардировками уничтожают их города и мирное население. Хотя начали немцы. При этом Геббельс постоянно каркал о неминуемой гибели немецкого народа в результате поражения.

— К чему ты мне это рассказываешь? — спросил Красников.

— В качестве пояснения к вопросу о той и этой стороне.

— Меня, Обручев, в ту пору мало интересовала та сторона. Да и сегодня, признаться, тоже. Когда я воевал, к немцам ничего кроме ненависти не испытывал. И мои товарищи тоже. И шли мы в Германию мстить. Я, правда, не дошел. Но это неважно. Знаю я и другое: были и есть такие, которые смотрят на меня и других и удивляются, отчего это мы так на немцев озлоблены, отчего не можем войти в их положение? Мол, подневольный народ, да к тому же с вывихнутыми мозгами, а так — вполне нормальный, даже культурный и прочее. А что этот нормальный и культурный вытворял на нашей земле, это вроде так и должно быть, а что мы у них натворили, так это варварство и никакому прощению не подлежит, — на злой ноте закончил капитан Красников.

— А я-то все думаю, какая блоха тебя укусила, что ты на всех смотришь с настороженностью и недоверием. Конечно, ты прав: жизнь все расставит. Так ведь жизнь только тем и занимается, что расставляет. Однако процесс этот долгий. Да он еще тормозится всяким дерьмом, которого и среди нас хватает. Так ведь дерьмо не так уж трудно определить: бросил в воду — не тонет, значит, дерьмо. — И Обручев хохотнул тем сдержанным хохотком, когда смеются не над тем, что сказано, а что под сказанным подразумевается.

И Красников ответил ему добродушной улыбкой.

— А мы с тобой на фронте случайно не встречались? — спросил он. И пояснил: — Лицо твое кого-то напоминает.

— Боюсь, что встретиться мы с тобой не могли. Даже в госпитале.

— Это почему же?

— Да потому, что ранен я был всего один раз, да и то пострадал не от пули или осколка, а от зубов немецкой овчарки. — И Обручев показал небольшой шрам на левой руке.

— Везучий ты парень, — мотнул головой Красников.

— Да, это уж точно, — усмехнулся каким-то своим мыслям Обручев.

Несколько минут они стояли молча, курили и озирались по сторонам. Дорога была пустынна, лес просвечивал далеко сквозь голые ветви кустарников, только молодые дубки стояли, густо облепленные ржавой листвой, и когда налетал легкий ветерок, со стороны дубков долетал тревожный жестяной шелест.

— Если они все-таки пойдут, то непременно остановятся прямо вот здесь, — первым нарушил молчание Красников. — Ну и… пошлют кого-нибудь разведать.

— Да, это уж как водится, — откликнулся Обручев.

— Мне кажется, они пошлют Жупана.

— Почему ты так думаешь? — сощуренные глаза особиста уперлись в лицо Красникову.

— Потому что, если Жупан привел их в засаду, в его поведении проявится нечто настораживающее… Мне в Закавказье приходилось иметь дело с контрабандистами, они поступают именно так.

— А если ночью? Как они тогда определяют? — заинтересовался Обручев.

— По-видимому, они слишком хорошо знают своих людей, чтобы по каким-то малейшим отклонениям от нормы определить, в чем тут дело.

— Любопытно. Вообще-то я слыхал, что на Востоке психоанализу уделяется большое внимание. Только Жупан вряд ли придет. Если, разумеется, информация о Крыле, которую я получил в особом отделе округа, соответствует действительности.

— Что ты этим хочешь сказать?

— А то, что я не зря накормил Жупана пшенной кашей с нашей тушенкой. Крыль должен это учуять. Или кто-то из его окружения. И сделать из этого соответствующие выводы. А выводы, на мой взгляд, должны быть такими: москали на чем-то поймали Жупана, сумели его припугнуть или взяли на посулы, но они все-таки порядочные кретины, если накормили его тушенкой. А раз так, то засаду они устроят возле Мятицы, а на хуторе Степана Гарнюка если и оставят солдат, то немного. Крыль — человек хотя и крайне осторожный, но и весьма азартный. Говорят, недурно играет в шахматы и в Краковском университете был вторым… после одного еврея. Учёл я и то, что в его отряде начался развал, остановить который — или задержать — можно лишь хорошей встряской. При этом Крылю в сложившейся ситуации должно быть безразлично, удачным будет этот бой, или нет. Он считает, что инициатива за ним, а не за нами, москалями, хотя нам — по глупости нашей — кажется наоборот. Вот почему я думаю, что Жупана с ними не будет и что Крыль приведет сюда свою банду сегодня ночью. Всегда лучше действовать, когда что-то знаешь о противнике… Но это, повторяю, при условии, что Крыль действительно умный человек.

— А если он уйдет к границе? — в голосе Красникова снова послышалось так знакомое Обручеву отчуждение, которое он начал было преодолевать.

— Вести свою банду к границе ему не резон, — терпеливо принялся объяснять дальше Обручев. — Он, разумеется, может распустить ее, но психология кучности сыграет против него: возникнет конфликт, найдется человек, который в этой ситуации может перехватить инициативу и подмять Крыля под себя. А у них есть награбленные ценности, роспуск банды может вызвать на этот счет подозрения, что Крыль хочет присвоить их себе или разделить с немногими. Нет, не дав последнего боя, они не уйдут. Ты учти, что Крыль с сорокового года тянет эту лямку и просто не может перед уходом не хлопнуть дверью. Весь смысл их существования — месть, а она диктует свои законы.

— Но если Крыль действительно умен, он должен просчитать все варианты. Майор Ясельник говорил, что Крыль крайне подозрителен и еще ни разу не лез на рожон.

— Именно на подозрительность я и рассчитываю: она должна быть удовлетворена разоблачением Жупана. А от Жупана ниточка тянется к Степану Гарнюку. Как же он уйдет, оставив Гарнюка в живых? Вот тут-то азарт его и проявится. Он, между прочим, фаталист: верит в предсказание цыганки, что умрет в девяносто два года в постели, тихо и без мучений. Люди, которые любят помучить других, очень боятся испытать это на себе.

— И все же мне не нравится, как ты поступил с Жупаном, — нахмурился Красников и отбросил травинку. — Это непорядочно.

Обручев запрокинул голову и прижался затылком к коре дерева. Заговорил он не сразу, но голос его оставался все таким же спокойным и рассудительным.

— Ну, во-первых, у нас не было времени: мы и так задержали Жупана на целый час восемь минут. Во-вторых, чем детальнее мы стали бы прорабатывать его версию, тем больше бы он напутал, а результат предсказать я бы уже не взялся. Наконец, перед тем, как ехать сюда, я заглянул в ориентировку по банде Крыля. В ней собраны подробные описания их подвигов за несколько лет. В том числе и Жупана. Расстрел ему так и так обеспечен…

— Все равно: отдавать человека, который нам поверил, — это не по мне. Да и… Если бы они просто его расстреляли — еще куда ни шло. Они же из него ремней нарежут.

— Нарежут или не нарежут, а наше с тобой дело все равно джентльменским не назовешь… с лавровым листом или без оного.

— Это почему же? — вскинулся капитан Красников и весь напрягся в ожидании ответа.

Но Обручев принялся не спеша закуривать очередную папиросу. Он сидел к Красникову боком, тень от дуба падала на его лицо. Обручев всегда выбирал для себя такое положение, чтобы оставаться в тени, а собеседника подставить под свет лампы ли, солнца ли — не важно чего. Служба на границе дала Красникову кое-какой опыт, и он, понаблюдав за Обручевым, только сейчас пришел к окончательному выводу, что эта манера держаться не случайна, она выработана годами и уже сама по себе может наводить на определенные мысли. Разглядывая лицо Обручева, Красников заметил в нем что-то хищное, и как раз в полумраке, когда глянешь на это лицо со света и еще не различаешь детали, а только нечто общее.

Обручев размял папиросу, постучал мундштуком о портсигар, смял мундштук зубами, чиркнул зажигалкой, затянулся дымом.

— А ты, Андрюха, говорят, штрафниками на фронте командовал, — произнес он, не то спрашивая, не то утверждая, но не поворачивая головы.

— Нет, не штрафниками. Я, к твоему сведению, командовал ротой в отдельном штурмовом стрелковом батальоне. Слыхал о таких?

— Да что-то поговаривали такое… о штурмовых группах.

— Кто поговаривал?

— Немцы, Андрюха, немцы. У меня во время войны других собеседников не было. Со своими-то больше молчать приходилось.

— Штурмовые группы — это совсем другое. — Голос Красникова несколько помягчал. — Штурмовые группы, насколько я знаю, появились в Сталинграде. А штурмовые батальоны начали формироваться только в сорок третьем или сорок четвертом. И состояли почти сплошь из бывших офицеров, освобожденных из немецких концлагерей или оказавшихся на оккупированной территории. Сперва их направляли в фильтрационные лагеря НКВД, а уж потом — не всех, правда, — в штурмовые батальоны. Боевое крещение эти батальоны получили в сорок четвертом же у Рокоссовского, а в более широких масштабах — в сорок пятом у Жукова и Конева. Может и еще где. Задача нашего батальона — атаковать передовые позиции немцев за огненным валом…

— Ну и что?

— Что «ну и что»?

— Ну, командовал, ну, атаковали…

— Я с ними, собственно, провел только два боя. Во втором бою, при прорыве немецкой обороны с Магнушевского плацдарма, от батальона осталось всего несколько десятков человек. Ну и — моя война на этом кончилась.

— Это что же, вроде смертников?

— Получается, что так.

— И как ты на это смотришь?

— В ту пору смотрел нормально. Хотя и было какое-то чувство… неловкости, что ли. Трусов и предателей среди них я не встретил. Не повезло людям — так я на это тогда смотрел. С одним из них до сих пор переписываюсь. Умнейший мужик. Бывший капитан второго ранга Пивоваров. Ему втройне не повезло: попал в плен, остался без ноги, семья погибла… Трудно ему сейчас приходится.

— Сейчас всем трудно приходится, — поправил Обручев и уточнил: — Почти всем. А что касается везения… Я тут, весной еще, два месяца прожил в лагере аковцев — в отряде польской Армии Крайовой. По заданию, конечно. Ну, ел с ними, пил, спал, разговоры всякие разговаривал. Народ там, конечно, всякий. Есть и такие, которым лишь бы убивать. А кого — значения не имеет. Иные как взяли в руки автомат лет в четырнадцать-пятнадцать, другого дела и не знают. Они так и говорят: здесь не получится, подадимся в Африку или в Южную Америку, войн на наш век хватит. Конченые люди. Но я не о них. Много среди аковцев людей порядочных, по-своему честных, думающих, по-человечески симпатичных. И я, живя с ними, должен был постоянно себя убеждать, что, хотя люди они хорошие, но все равно — враги, поэтому, чем лучше они как люди, тем опаснее для нашего дела, для идеи. А какое такое, спрашивается, у меня дело, какая такая идея? Если отбросить философию и все такое прочее? А такая, чтобы — в теории — сделать человечество счастливым. Не человека, а именно человечество. А что такое счастье всего человечества? Вот ты, капитан Красников, знаешь что это такое?.. Ну, чего молчишь?

— Думаю.

— Давно?

— С весны сорок пятого. Кавторанг Пивоваров тоже над этим вопросом мучится. Так что как сажусь писать ему письмо, так и начинаю ломать голову.

— Странная штука получается, капитан Красников. Вот мы с тобой оба коммунисты, следовательно, счастье наше, если по Марксу, в борьбе. Следовательно, далее: чем больше мы с тобой убьем бандитов и всяких там идейно с нами не согласных, тем выше наше счастье. А когда начинаешь копаться в своей душе — полнейший разлад. С тобой не случалось?

— Случалось, — ответил Красников. — Только… только разлад в душе не может быть плодотворен. Он неминуемо ведет к разладу с самой жизнью. А в жизни надо прибиваться к какому-то берегу. Берег этот, может, не такой обустроенный, но его обустройство зависит от нас. Пивоваров так считает, и я с ним согласен.

— Умный мужик этот твой Пивоваров… А я вот подружился у аковцев с одним парнем. Адамом Забродой… звали, — раздумчиво продолжал Обручев. — Стихи писал. Хорошие стихи, между прочим. Это я тебе говорю как несостоявшийся филолог. А главное, что в нем особенно мне нравилось, нет у него ненависти к русскому народу, как у подавляющего большинства поляков. Иных аж трясет при одном слове «русский». Эти люди все свои беды связывают с русским народом, с нацией, будто бы носительницей определенной имперской идеи. Заброда так не думал и частенько люто спорил со своими. Другого бы пристукнули, а ему прощали. Потому что любили. Поэт — что с него возьмешь… Иногда начнет читать стихи… Начнет с Мицкевича, а кончит Пушкиным, Лермонтовым, Некрасовым. Ну а все думают, что он либо свои читает, либо кого из поляков же. Слушали, как слушают Евангелье. Молитвенно, со слезами. Да-а… У нас такого я не замечал. Может, не доводилось. Я, между прочим, от Заброды же узнал, какой это мощный был поэт — Сергей Есенин. Стыдно признаться, но мне он был почти не известен. У нас ведь как: кабацкий поэт, певец умирающей деревни. Но Есенина Заброда прилюдно не читал: все-таки это был очень русский поэт. А еще Клюев, Волошин, Васильев… Я о них только слышал. Так вот, что русского было высшей пробы, этот парень принимал сердцем.

Обручев раскурил потухшую папиросу и продолжал:

— Два месяца в той обстановке — это, брат, срок. Я, разумеется, больше помалкивал да поддакивал, но думать-то мне никто не мешал. И вот я думаю: а кто, собственно, мы такие? Кто дал нам право навязывать другим ту жизнь, которой мы живем сами? Может, кто-то от этого стал счастливее? Ты, например? Или я? Или кто еще? У себя пока одни несчастья, а мы другим пытаемся доказать, что это-то и есть настоящее счастье.

Обручев говорил, не глядя на Красникова, и казалось, что ему не так уж и важно, как командир роты особого назначения воспримет его слова. Обручев, видимо, слишком долго носил в себе свои размышления, и вот нашел собеседника, который если и не поймет всего, как того хотелось бы Обручеву, то, по крайней мере, выслушает со вниманием и не побежит доносить.

День ли, тихий и по-осеннему печальный, близость ли предстоящего боя, которого с покорной обреченностью как бы ждала сама природа, желание ли найти отзвук в чужой душе, тоже изломанной долгой войной, или все вместе взятое заставляло капитана Обручева, забыв осторожность, рассуждать вслух впервые за многие годы; а может быть, он видел своим внутренним взором, взором далеко наперед рассчитывающего человека, как в это самое время, в нескольких километрах отсюда, в темном схроне принимает мученическую смерть доверившийся ему простоватый человек…

— У меня иногда такое ощущение, — снова заговорил Обручев, — что я член семьи, в которой отец — алкоголик, мать — проститутка, братья и сестры поворовывают, наушничают, а между тем истинную свою жизнь друг от друга скрывают, меж собой говорят умные речи и сами — вот что особенно удивительно! — верят в истинность этих слов, в чистоту своих помыслов и намерений, но едва переступают порог своего дома, как начинают жить совсем другой жизнью. И если бы кто-то из членов семьи попытался заявить, что они совсем не те, за кого себя выдают, его бы разорвали на месте… Тебе не кажется, Андрюха, что мы запутались? — Обручев поднял голову, повернул ее и посмотрел на Красникова тоскливыми, какими-то безжизненными глазами. — В семнадцатом вроде все было ясно, а чем дальше, тем сумрачнее.

— Мне кажется, что ты идею отрываешь от ее содержания! — горячо возразил Красников, и не столько потому, что не был согласен со словами Обручева, сколько из желания погасить в его глазах тоску, вдохнуть в них жизнь: так поразили Красникова эти глаза. — Не может идея существовать сама по себе! Идея-то как раз в том и состоит, чтобы сделать человека счастливым — сам же говоришь! Потому что счастье человечества состоит из счастий отдельных личностей. А как же иначе? Но беда в том, что средства для реализации этой идеи человек может выбирать — по своей неопытности и нетерпеливости — как бы не отвечающие духу этой идеи, в чем сама идея не виновата. Да и в выборе средств мы не всегда вольны, — добавил Красников, имея в виду Жупана.

И Обручев понял Красникова и все же упрямо мотнул головой.

— Я выбирал средство вполне сознательно. Нечего меня оправдывать. Боюсь, что и другие поступают точно так же. Потому что маленькая, конкретная цель, стоящая перед отдельно взятым человеком, становится самоцелью, с главной целью никак не стыкуется, но всегда при желании может быть ею оправдана с помощью заурядной демагогии.

— По-моему, счастье человека, если по большому счету, заключается в умении соединить свои личные цели с общественными, и даже подчинить их…

— Да, но при этом каждый человек должен выбирать себе счастье сам! Как он его понимает! — горячо возразил Обручев. — Не могут люди быть одинаково счастливыми. Иначе всех людей придется делать на одну колодку, по стандарту. Чтобы все любили Пушкина, но не любили, скажем, Есенина. Чтобы любили черный хлеб и водку, но не пряники и коньяк. Ты представляешь себе, какая наступит тоска, когда каждый в каждом будет видеть самого себя! Пропадет надобность в литературе: исчезнут конфликты, противоречия, антагонизм, соперничество, различия в характерах — о чем писать? Одинаковые люди создадут по всему миру одинаковые ландшафты, художники станут писать их одинаковыми красками. Композиторы… Да что там говорить! Неужели именно такой мир мы и создадим, пренебрегая счастьем отдельного человека!? Ну, ладно: я чего-то недопонимаю, Адам Заброда чего-то недопонимал. Но если ты такой умный и все понимаешь, сделай свою жизнь такой, какой хочешь, но не за счет меня и других, покажи ее людям, чтобы они сравнили и сами пришли к выводу — следовать твоему примеру или идти своим путем. Нет, этот умник считает, что для того, чтобы сделать Заброду счастливым, я должен его убить. И Миколу Жупана, и Крыля, и тысячи остальных. А зачем, капитан Красников? Зачем? Ты станешь после этого счастливее?

— Н-не знаю. Вот и Пивоваров тоже… Но есть же люди, у которых не возникает подобных вопросов…

— Ты считаешь, что это выход?

— А что ты предлагаешь?

— Думать. Сейчас, когда война позади, многие стали задумываться над нашей действительностью, многие пытаются разобраться, и почему войну мы начали так бездарно, и почему за каждого немецкого солдата платили двумя-тремя своими. Только беда наша в том, что каждый пытается разобраться в одиночку, а это значит, что до конца никто так и не разберется.

— Пока я знаю только одно: я — офицер и должен выполнять присягу, — жестко расставлял в ответ слова Красников. — И сегодня нам мимо Крыля никак не пройти, потому что — по нашей вине или еще по чьей — он мешает людям жить нормальной жизнью. Разумеется, о жизни я сужу с колокольни командира роты или погранзаставы. Но чтобы судить шире, надо знать больше, и не понаслышке, а достоверно, а я многого не знаю.

— Так достоверно судить тебе и не дают. Кому-то очень невыгодно, чтобы ты поднялся выше своего ротного бугорка… Между прочим, когда мне давали досье на банду Крыля, то прямо при мне изъяли из него какие-то бумаги. Я не знаю, что в этих бумагах, но знаю наверняка, что в нашем деле имеет значение всякая мелочь, а от меня скрыли явно не мелочь. И при этом хотят, чтобы я работал квалифицированно. Действительно, с иными врагами чувствуешь себя свободнее и проще, чем с некоторыми товарищами.

Красников молчал, машинально накручивая на палец сухую травинку и глядя в пространство остановившимся взором. Он думал о последнем письме Пивоварова, в котором звучали почти те же самые вопросы. Поначалу он считал, что эти вопросы как-то связаны с неудачной жизнью самого Пивоварова, но вот Обручев — его-то неудачником никак не назовешь, а на жизнь они смотрят почти одинаково.

Эти вопросы пугали капитана Красникова своей обнаженной определенностью, вызывали в нем чувство досады: мне бы ваши заботы! А искать ответы на эти вопросы на перекрестке двух дорог, затерявшемся среди бескрайних просторов огромной страны, казалось ему занятием бессмысленным и даже вредным. Но даже если они с капитаном Обручевым найдут ответ хотя бы на один из этих вопросов, ничего не изменится ни в их судьбе, ни в судьбе банды Крыля, ни в судьбе миллионов и миллионов других людей. А коли так, то стоит ли засорять себе голову тем, что не имеет практической ценности? И потом… Обручев: в нем есть что-то непонятное, чужое, странное. Свой вроде бы, русский, однако…

Красников покосился на особиста, задал давно мучивший его вопрос:

— Скажи, капитан, а тебе приходилось ходить с ними на операции… против своих?

— А ты как думаешь? — вопросом на вопрос ответил Обручев, не поворачивая головы. И пояснил: — Среди немцев я был немцем и поступать должен был соответственно, среди поляков — поляком. Ты хочешь знать, убивал ли я своих?

Жесткий взгляд серо-голубых глаз Обручева испытующе замер на лице Красникова, холодные огоньки мерцали в его глазах, но Красников не отвел своих, ждал ответа, и огоньки в глазах Обручева погасли.

— Конечно, убивал. И не раз. Но если мог помочь или спасти, помогал и спасал. Впрочем, — уточнил он, — такое случалось редко. Чаще — наоборот. Ты хочешь знать, жалею ли я, испытываю угрызения совести?.. Нет, не жалею и не испытываю: моей вины в гибели наших людей нет. То есть она минимальна. Но результат моей работы, вернее — ее смысл, назначение, дает мне надежду предполагать, что спас я наших людей значительно больше, чем вынужден был убить. Наконец, обстоятельства иногда складывались так, что на то, чтобы все обдумать и взвесить, времени не оставалось ни секунды. С точки зрения профессионала я всегда поступал так, как должен поступать тот человек, за которого я себя выдавал. Поэтому ни разу не прокололся: иначе бы не сидел здесь перед тобой, — заключил Обручев.

Красников положил свою руку ему на плечо.

— Ты не думай, что мой вопрос… Разумеется, это вопрос дилетанта, но мне показалось, что весь предыдущий разговор как-то с этим связан.

— Каждое наше слово — итог нашей прожитой жизни, — подтвердил Обручев. — Не исключено, что новый опыт заставит нас говорить другие слова в подобных же обстоятельствах. — Посмотрел на Красникова и улыбнулся краешками губ, устало и благодарно.

Красников был рад состоявшемуся разговору: он раскрыл перед ним капитана Обручева и показал, что этому человеку можно доверять, следовательно, и все дальнейшие события будут иметь спокойный и четкий характер, что ему не придется зря рисковать жизнями своих солдат. Красников уже хотел было поделиться с Обручевым этими своими соображениями, как вдруг почувствовал, что в лежащем перед ними ландшафте что-то изменилось. Он очнулся от своих трудных мыслей, вгляделся: рядом с дотом чуть потряхивал ржавой листвой молодой дубок — условный знак, что они зачем-то понадобились.

— Нас зовут, — произнес Красников.

— Да, я вижу, — откликнулся Обручев, засовывая окурок в прелую листву. — Скорее всего, прибыл твой замполит.

Они поднялись и пошли вдоль опушки леса, не выходя на открытое пространство, ступая так, чтобы не оставлять следов. Удалившись метров на триста от перекрестка дорог, пересекли одну из них и густым подлеском вернулись к доту, в котором был оборудован узел связи.

Здесь-то их и встретил радостно улыбающийся лейтенант Задонов, сияющий с ног до головы, как новый пятак.

Микола Жупан умирал и молил бога и пресвятую деву Марию, чтобы это случилось скорее. Боль корежила и ломала его тело, он хрипел, глотал кровь, сочащуюся из остатка языка и из того, что еще недавно было носом. Время от времени он заходился в кашле, дергаясь избитым, в синих кровоподтеках, телом, и тогда страшная боль перемещалась к рукам и ногам, и между ног, где на месте половых органов зияла безобразная рана. Перехватывая дыхание и отдаваясь в преждевременно изношенном сердце, боль нарастала и нарастала, тело Миколы выгибалось и начинало дрожать мелкой дрожью, из открытого рта вместе с кровавыми брызгами вырывался звериный вопль; боль ударяла в голову — и Микола на какое-то время терял сознание.

Тогда в могильной черноте схрона наступала тишина, и становилось слышно, как смачно капает на земляной пол кровь.

Через несколько минут в каком-то углу подавал голос сверчок, начинала скрестись мышь…

В себя Микола приходил тоже от боли, но уже ровной и будто бы разлитой по всему телу. С минуту он лежал, не понимая, где он и что с ним, потом все повторялось сначала.

«Пресвятая Дева, смилуйся!» — пытался молиться Микола и, забывшись, шевелил во рту обрубком языка. Следовал ожог, боль взвинчивалась и переходила от одной части тела к другой. Когда он ощущал боль у себя между ног, к горлу подступал спазм от сознания того, что его лишили мужского достоинства. Все остальное принималось как должное, потому что и сам он присутствовал при таких истязаниях, и если не выступал в роли палача, то и не противился другим, полагая, что так оно и должно быть: пытали захваченных пограничников, милиционеров, коммунистов и комсомольцев, служащих, просто крестьян, выполнявших указы местных властей. Были в отряде любители и специалисты пыточного дела, но Олесь Вайда среди них выделялся особой изощренностью.

Когда боль немного отпускала Миколу, мозг его начинал работать с поразительной отчетливостью, высвечивая картины недавнего и далекого прошлого. И тут вдруг вспомнилось — он увидел это во всех деталях, — как насиловали в Мовчанах городскую учительницу.

Случилось это в начале сорок седьмого, где-то в марте или апреле. Тогда они были еще сильны и могли ввязываться в бои даже с крупными воинскими подразделениями.

Мовчаны их отряд захватил под утро. Поблизости крупных воинских частей не было, значит, до вечера их никто потревожить не мог.

Вообще говоря, Микола что-то не припомнит случая, чтобы новые власти тут же кидались выручать захваченные заступниками местечки и села: то ли власти такие неповоротливые, то ли у них были свои расчеты.

Двое милиционеров, которые оказались в селе, вскочили на неоседланных лошадей и утекли, так что сопротивления никто никакого не оказал, и заступники разбрелись по хатам.

Несколько человек вместе с Миколой Жупаном вломились в одну довольно просторную хату и потребовали горилки и жратвы. В этой-то хате и оказалась молоденькая учительница, недавно присланная из Львова и определенная сюда на постой. Она успела одеться и застелить постель и сидела теперь в своей маленькой комнатке за столом, зябко кутаясь в шерстяной платок. Хлопцы заглядывали в комнатенку, скалили зубы, но никто ее не трогал, даже порог ее комнаты никто не переступил.

Заглянул к учительнице и Микола, но ставни на единственном окне ее светелки были закрыты, и он молодую женщину как следует не разглядел: силуэт только, до боли напомнивший ему жену.

Хозяйка, между тем, собрала на стол, хозяин принес трехлитровую бутыль самогонки, и об учительнице забыли. Во время шумной трапезы в хату зашел Вайда и молча проследовал прямиком в комнату учительницы. Пробыл он там недолго и вскоре ушел, наказав, чтобы учительницу из хаты не выпускали, но и не трогали. Через какое-то время Вайда вернулся уже вместе с Крылем, они прошли к учительнице, через несколько минут оттуда раздался женский крик, визг, потом все стихло, вышел Вайда, прикрыл за собой дверь и прислонился спиной к притолоке, как всегда молчаливый и угрюмый.

Крыль вышел не скоро. А когда вышел, борода и волосы его были растрепаны. Он оглядел сидящих за столом притихших заступников, усмехнулся и вышел из хаты.

После Крыля к учительнице пошел Вайда. За ним пошли другие, уже по жребию.

Микола Жупан переступил порог ее комнаты восьмым или девятым. Он прикрыл за собой дверь и в полумраке разглядел белое тело учительницы, распростертое на кровати, слабо освещенное горящей в углу возле иконы лампадкой. Руки и ноги женщины привязаны рушниками к спинкам железной кровати, под зад подсунута подушка. Подушка и голые ноги женщины измазаны кровью, и Микола догадался, что у женщины месячные. В такую интересную пору он никогда свою жену не трогал. Но перед ним лежала не жена. К тому же он давно не имел бабы, они ему снились по ночам, обязательно голые, но почему-то ни разу во сне он не мог добиться своего, всегда что-то мешало, и так было тяжко просыпаться, не удовлетворив желания. И вот она, баба, не во сне, а наяву.

Раздумывать было некогда: своей очереди дожидалось еще несколько человек. Микола поспешно снял с себя пояс, на котором болтались две гранаты, нож и сумка с рожками для автомата, скинул короткий кожух, спустил штаны и полез на учительницу.

Едва он дотронулся до ее белого тела, как по нему прошла судорога, учительница открыла глаза, повернула голову, взгляды их встретились, и Микола, смутившись отчего-то, пробормотал:

— Ничого, дивчина, потерпи трохи, я швидко.

Учительница застонала и снова отвернула голову в сторону. Из угла ее рта потянулась тоненькая струйка крови. Микола рассмотрел наконец, что губы у нее разбиты, и, пожалев, углом простыни отер ей рот. Она мотнула головой, прохрипела:

— Бандиты! Убийцы! Сволочи! Ненавижу! Не-на-ви-жу-у! И вам, выродкам, смерти лютой не избежать! Не избежать… не избежать…

Что-то еще она бормотала, мотая головой из стороны в сторону, пока Микола, снедаемый тоской и жалостью, делал свое дело, стараясь не слишком налегать на учительницу и не смотреть ей в лицо…

После Миколы к учительнице пошел Петро Грач, кривоногий горбун, злой до бабского роду. Он и в отряд-то попал только потому, что до смерти изнасиловал какую-то малолетку, которая умерла от потери крови. О Граче поговаривали, что он с бабами ведет себя как-то не так, как положено от природы. Грача не хотели пускать по выпавшему ему жребию, нехай бы шел последним, но связываться с ним опасно: силы он неимоверной, и ему убить человека — раз плюнуть.

Скоро из комнаты стали доноситься громкие стоны учительницы, потом раздался дикий рев Грача, затем жуткие крики женщины. Когда Микола вслед за другими протиснулся в дверь, он увидел Грача со спущенными штанами, полосующего одной рукой тело учительницы ножом, а другой, сквозь пальцы которой сочилась кровь, зажимающего себе нос.

Выяснилось, что дурень, забравшись на учительницу, полез к ней целоваться, и она вцепилась зубами в его толстый и бугристый, как кукурузный початок, нос и почти откусила его у самого основания. Еле вырвавшись, он стал избивать ее огромными кулачищами, а потом, схватив нож, принялся резать ее тело.

Учительница умирала трудно. Кто-то, сжалившись над ней, выстрелил ей в голову…

А над Миколой Жупаном сжалиться некому. И ни бог, ни дева Мария его не услышат, потому что грешен. Уж не учительница ли напророчила ему такую лютую смерть? Грач тоже мучился перед смертью месяца два, пока лицо его не пошло трупными пятнами и не сожрал его антонов огонь. Из тех, кто побывал тогда в комнатенке учительницы, в живых осталось трое: Крыль, Вайда да Микола Жупан. Вот пришел и его черед, а скоро отольются, видать, слезы учительницы и на остальных.

Адская боль снова схватила тело Миколы железными когтями.

— Иисусе великий и святый! Пошли мне смерти! — промычал Микола Жупан, теряя силы.

На этот раз сердце его не выдержало и остановилось: внял-таки Христос его последней молитве.

Снова в кромешной тьме завел свою песню сверчок, заскреблась мышь, смачно шлепнулся на пол сгусток крови, с потолка просыпалась струйка сухой земли…

— Товарищ капитан! — раздался громкий шепот радиста. — Васильчиков передает, что мимо него прошла группа людей… человек пятнадцать.

— Ну, слава богу! — облегченно вздохнул Обручев. И тут же обратился к Красникову: — Что ж, капитан, командуй! Бери дело в свои руки.

Красников кивнул головой, произнес:

— Всем приготовиться!

Послышалось жужжание аппаратов и сдавленные голоса телефонистов, повторяющих команду. Через несколько секунд все стихло, а слабые попискивания и шорохи рации лишь подчеркивали наступившую напряженную тишину, да зеленый огонек сигнальной лампочки на ее панели мерцал в кромешной темноте, как волчий глаз.

Сообщение сержанта Васильчикова означало, что банда идет по дороге в направлении развилки, а поскольку Васильчиков находится от дота километрах в двух, то банду надо ждать примерно через полчаса. Если она не свернет в сторону. А свернуть она может только по руслу ручья, но там и днем-то пройти не так просто из-за поваленных деревьев, а ночью — и говорить нечего. Все же, на всякий случай, в русле ручья поставили три противопехотные мины. Так что если свернут, то минут через пять об этом станет известно.

Время тянулось медленно, и капитан Красников то и дело поглядывал на светящийся циферблат трофейных швейцарских часов. Через узкие щели амбразур внутрь дота проникало голубоватое свечение, но внутри дота светлее от этого не становилось. Только если напрячь зрение, начинает казаться, что темнота будто бы мерцает и колышется, хотя мерцать может от напряжения в глазах.

Красников глянул в амбразуру: все тот же темный лес, нависший над серой дорогой, да слабые тени от луны, которая висит где-то за спиной. А то вдруг засветится капелька росы на стебельке травы или голой ветке кустарника. И ни малейшего движения, безжизненно и пусто.

Из угла, где расположились связисты, снова шепот:

— Куделько передает: мимо проследовала группа людей в количестве семнадцати человек. Идут цепочкой, без интервалов, скорость движения — пять-шесть километров в час.

Куделько — это уже примерно в километре от развилки. Значит, минут через пятнадцать. Нет, значительно раньше. Потому что Куделько они уже миновали, да он подождал еще, чтобы отошли подальше и не расслышали его шепота.

— Минутная готовность! — прозвучала команда капитана Красникова, и телефонисты повторили ее будто эхо. И снова голос капитана: — Радисту выключить рацию. Всем замереть.

Щелкнул рычажок — погасла сигнальная лампочка, стихли трески и шорохи, подвывания и попискивания. Красников и Обручев приникли к амбразурам, вглядываясь в черный провал между деревьями, куда впадала серо-голубая лента дороги.

Прошла минута, другая… десять минут, но никто не показывался. Ясно, что бандиты где-то там, на опушке леса, возле старого дуба, затаились и тоже наблюдают, вглядываясь в темноту, пытаясь определить, что ждет их на развилке.

И вдруг возникла темная тень. Она вычленилась из глухой тени леса, продвинулась немного, замерла, еще продвинулась и снова остановилась, слившись с каким-то кустом. Постояв несколько секунд, тень быстро и совершенно беззвучно двинулась по дороге, вырастая в размерах, обретая отдельные черты, уже не таясь и будто дразня.

Дойдя до развилки, человек остановился как раз посредине треугольника, на самом открытом месте, освещенный луной. Одет он не то в пальто, не то в шинель, на голове высокая шапка, спина горбилась сидором, в опущенной руке автомат. Что-то такое он произнес — Красников не разобрал, — по-видимому, сам себе или тем, кто прятался за его спиной в черноте леса. Потом громко высморкался, зажимая пальцем то одну ноздрю, то другую. И будто кому-то кланяясь.

Наконец, сойдя с дороги, быстро и решительно пошел прямо к доту, громко шурша сухой травой и опавшей листвой, с треском ломая ветви кустарника. Уже слышно его хриплое, нездоровое дыхание, слышно, как он что-то бормочет себе под нос.

Вот человек поднялся на взгорок, к самому доту, вырос до чудовищных размеров, закрыв собой амбразуру. Он присел на корточки и заглянул в узкую щель — и Красников непроизвольно отшатнулся чуть в сторону. С полминуты человек не двигался и будто даже не дышал, вслушиваясь в тишину, исходящую из черной щели дота.

— Ну, иде вы там, бисовы москали? — спросил человек хриплым голосом, сунув голову в амбразуру, и в голосе этом Красников уловил плохо скрытый страх перед неизвестностью.

— Ось я вам сейчас гранату, коммуняки проклятые! — и что-то стукнуло в бетонный пол дота и покатилось…

Красников замер и напрягся, но не из страха, что вот сейчас рванет и… а из боязни, что кто-то из молодых солдат-связистов не выдержит этого испытания и обнаружит себя голосом или движением, потому что вряд ли сумеют определить, что это не граната, а всего-навсего булыжник: и звук удара о пол не металлический, и не слышно, чтобы предварительно вырвали кольцо, и не шипит запал, и сам бандит не только не отпрянул от амбразуры, остерегаясь осколков, а, наоборот, влез бы и внутрь, если бы амбразура не была такой узкой. Да и нельзя банде поднимать шум и обнаруживать себя раньше времени, а уверенности, что ее ждут именно на развилке дорог — такой уверенности нет, вот разведчик и пытается проверить, как говорят, на вшивость, взять на испуг, спровоцировать.

Капитан Красников не мог не оценить смелости и изобретательности этого человека: бандит дергал за хвост тигра, вполне сознавая, что стоит ему этого тигра раздразнить, и страшных когтей ему не миновать. Но всего этого могли не сообразить его солдаты, да и сам Красников не столько анализировал умом действия бандита, сколько каким-то седьмым-десятым чувством, выработанным годами войны и службы на границе.

Однако он напрасно переживал: никто не шевельнулся в дальнем углу, не издал ни единого звука, будто там никого и не было.

Бандит послушал-послушал немного, выругался, кряхтя поднялся на ноги и будто пропал, растворился в лунном свете. Через полминуты послышалась возня со стороны одной из двух дверей дота, которые были давно когда-то и неизвестно кем и зачем, привалены большими камнями да вдобавок еще и заперты на висячие амбарные замки. Бандит погремел замком, выругался. Через какое-то время те же звуки повторились и возле второй двери. Вот он снова появился перед амбразурами, потоптался немного, оглядываясь и прислушиваясь, вдруг сорвался с места и шумно кинулся бежать к перекрестку, петляя из стороны в сторону, словно что-то разглядел такое, какую-то оплошность, допущенную москалями, и теперь ожидал выстрела в спину.

Добежав до дороги и немного пробежав по ней к лесу, бандит резко остановился, постоял, прислушиваясь, негромко свистнул.

Прошла, быть может, еще минута, и вот из черного провала появились густые тени — одна, другая… пятая… Тени стали расти и сливаться, приближаясь к разведчику, достигли его, поглотили и свернули на дорогу, ведущую к хутору Степана Гарнюка.

Банда двигалась бесшумно, слегка раскачиваясь, словно плыла над поверхностью земли. Когда передний поравнялся с гранитным валуном обочь дороги, раздалась команда капитана Красникова:

— Свет!

Несколько ярких лучей света уперлись в тени с разных сторон, и стали видны заросшие лица, ремни и висящее на груди оружие. Вопреки ожиданию, бандиты не бросились врассыпную, их будто парализовала неожиданно открывшаяся засада. Скорее же всего, они были слишком опытны, чтобы предпринимать необдуманные поступки.

Капитан Обручев взял в руки мегафон и крикнул:

— Михайло Крыль и все остальные! Вы окружены! Приказываю сложить оружие! В противном случае будете уничтожены! Оружие складывайте там, где стоите, и по одному отходите на развилку! Руки держать на голове! Начали!

Но банда не шелохнулась. Люди стояли, будто их поразило столбняком.

Красников скомандовал:

— Предупредительный!

Телефонисты повторили приказ, и почти одновременно с двух сторон от дота поверх голов бандитов ударили пулеметы, и нити трасс вонзились в черноту леса.

Пулеметы, выпустив по десятку пуль, замолчали, и в наступившей тишине стало слышно, как что-то металлическое брякнуло о дорожную щебенку.

— Не стреляйте! — раздался с дороги крик. — Сдаемось!

Снова бряцание металла о металл, и первые бандиты, сцепив на затылке руки, побрели к развилке.

На дороге все делалось неспешно, люди медленно подходили к куче оружия, медленно стягивали через голову автоматы, бросали, расстегивали пояса.

— Быстрее! Быстрее! — командовал Обручев. — Пошевеливайтесь!

Но на бандитов его окрики не действовали, они продолжали двигаться будто в полусне.

Красников, следя за бандитами, отрывисто бросил телефонистам:

— Передать по цепи: не ослаблять внимания, держать на прицеле!

Едва телефонисты продублировали его команду, как бандиты кинулись в разные стороны, стреляя по фонарям. Тотчас же ожили огневые точки, подковой охватывающие развилку дороги, нити трасс сошлись на пятачке, некоторые пули, рикошетя от камней, взмывали вверх, оставляя за собой светящийся след. Распустились над лесом и дорогой осветительные ракеты, в их мертвенном свете стали различимы каждый камушек и каждая веточка, и видно было, как несколько человек бегут к лесу, петляя и падая, перекатываясь по земле и отстреливаясь. Вокруг них мечутся красные и зеленые трассы, бегущих все меньше, меньше… пятеро… двое… упал последний, не добежав до дуба.

Все.

Стрельба прекратилась сама собой. Некоторое время длилась тишина, нарушаемая лишь хлопками ракетниц да шипением ракет. В этой тишине раздался спокойный голос Обручева:

— Ну что, капитан, пойдем, посмотрим, что мы там натворили. — И телефонистам: — Передайте по цепи, что мы выходим.

Вспыхнули фонарики, выхватывая из темноты меловые лица связистов.

— Что, Косенко, штаны, небось, мокрые? — хохотнул Обручев.

Рядовой Косенко, молоденький телефонист, в ответ на шутку офицера тоже хохотнул и ответил неестественно бодрым голосом:

— Никак нет, товарищ капитан! Сухие! Только спина вот… Это когда он камень кинул, так по спине и потекло. Чую, что булыжник, а не граната, а все равно…

— Ничего, молодцом, ребята, — похвалил Красников. — На гражданке будет что девкам рассказывать.

Связисты дружно рассмеялись. Капитан Обручев подошел к одной из дверей, выдернул деревянный клин, вбитый в том месте, где петли, из которых предварительно были выбиты оси, вставил в образовавшуюся щель саперную лопатку, надавил — дверь отошла немного, а дальше они уже вдвоем с Красниковым сдвинули ее и в образовавшуюся щель выбрались наружу, в небольшой окопчик, давно осыпавшийся и заросший травой и кустарником.

Не выходя из окопчика, Обручев поднес ко рту мегафон и прокричал:

— Всем, оставшимся в живых, встать!

Но ни на дороге, ни на обочинах, ни на поляне, примыкающей к лесу, ничто не двинулось, не шевельнулось. Обручев повторил приказ — безрезультатно. Он положил мегафон на траву, вытащил из кармана пистолет, привычным движением загнал патрон в канал ствола. Красников сделал то же самое. Они выбрались из окопчика и пошли к дороге.

«Ну вот и все, — думал Красников, шагая рядом с Обручевым. — А все наши рассуждения и философствования — это лишь попытка оправдаться перед самим собой. Остается один голый факт: эти люди шли творить свое неправое дело, а мы их остановили. Следовательно, мы — правы, а они — нет. История выбирает кого-то своим орудием против тех, кто противится ее естественному развитию. История выбрала нас — вот и вся философия».

Как профессионал, Красников чувствовал удовлетворение и даже гордость за то, что хорошо сделал свое дело и не потерял никого из своих солдат.

Они шли к дороге, а за их спинами методично взлетали осветительные ракеты, и тени от двух офицеров метались из стороны в сторону, то укорачиваясь, то удлиняясь.

Темные и неподвижные бугорки как на самой дороге, так и обочь ее, все ближе. Уже видны ноги в растоптанной обуви, раскинутые по сторонам руки, лохматые головы… Вдруг одно из тел дернулось, и в сторожкой тишине раздался хриплый вскрик:

— Коммуняки проклятые! Шоб вам…

Два пистолета — Обручева и Красникова — выстрелили почти одновременно, и короткая автоматная очередь захлебнулась, уйдя в землю.

Сзади, по дороге, затопало торопливо, капитаны резко обернулись и увидели бегущих к ним лейтенанта Задонова и старшего сержанта Воловцева, секретаря парторганизации роты.

— А мы уж подумали… — начал было лейтенант Задонов, останавливаясь в двух шагах от капитанов, но Обручев не дал ему досказать, что они там такое подумали, и приказал сержанту:

— Давай, сержант, за подводами! Фельдшера сюда и санитаров: здесь наверняка есть раненые.

Сержант Воловцев закинул автомат за спину и выжидательно посмотрел сперва на командира роты, потом на замполита.

— Идите, товарищ сержант, — произнес Задонов. — Мы здесь сами разберемся.

— В чем вы, комиссар, собираетесь разбираться? — недовольно спросил Обручев, когда сержант отошел от них шагов на двадцать.

— Дело в том, товарищи офицеры, — официальным тоном заговорил лейтенант Задонов, — что у меня есть инструкции относительно членов банды Крыля.

— Почему же вы их нам не показали до сих пор?

— Это устные инструкции. Я получил их вчера в политотделе. В соответствии с этими инструкциями у нас не должно быть пленных… И раненых тоже. Ну-у, вы понимаете, что я имею в виду. Впрочем, — торопливо добавил он, — судя по всему, их и не будет. Я, во всяком случае, надеюсь.

В это время за их спиной, там, где проходила вторая линия засады, раздались две короткие и одна длинная автоматные очереди. Офицеры обернулись на выстрелы, подождали немного, но выстрелы не повторились, и Обручев пробурчал:

— Ну, кажется, действительно все. — И, обернувшись к Задонову: — Значит, раненых добивать собираетесь?

— Нет, что вы! — отшатнулся лейтенант. — Я ничего не собираюсь. Я просто сказал вам, что меня проинструктировали… К тому же, я полагаю, нам и не придется…

— Не знаю, как капитан Красников, — резко отчеканил Обручев, — а я этим грязным делом заниматься не собираюсь!

— Я тоже, — откликнулся Красников и добавил бездумно: — Без письменного приказа я этого делать не стану. — И вдруг, словно до него только сейчас дошел ужасный смысл сказанного замполитом, взорвался: — Да вы хоть представляете, что это такое — добивать раненых? Это же… это… (он хотел сказать: фашизм, но отчего-то не решился и теперь никак не мог найти нужного слова)… Это же варварство! — наконец-то нашелся Красников.

— Я все понимаю, — растерянно оправдывался лейтенант Задонов, не ожидавший такого отпора. — Я уверен, что нам не придется… В политотделе… полковник Лизунов… он меня специально вызывал перед моим отъездом… Вы понимаете, товарищи, население не должно… Как сказал один мудрец: «Живые вызывают сострадание, а мертвые — любопытство». Мы с вами не знаем всех обстоятельств, побудивших политотдел… Это, судя по всему, диктуется какими-то высшими политическими соображениями…

— Плевать мне на эти соображения! — презрительно бросил Обручев. — Я — офицер. Я — русский, советский офицер! А не фашист! Я руки марать не стану! Все! Пошли! — И шагнул к первому, скрюченному возле дороги, телу бандита.

Лейтенант Задонов неопределенно пожал плечами и зашагал рядом с капитаном Красниковым.

Обручев наклонился над телом, пощупал, выпрямился, произнес равнодушно:

— Этот готов, — и перешел к следующему.

Возле пятого бандита он задержался дольше обычного, включил фонарик, двумя пальцами поднял веко у лежащего перед ним бородача, потом шлепнул того по щеке — бандит застонал. Выпрямившись, Обручев оглянулся.

— Где там санитары застряли, черт бы их побрал! — выругался он.

— Санитары не придут, — торопливо вставил лейтенант Задонов, сделав шаг к Обручеву.

— Ах, вот оно что! Ну что ж, лейтенант, пистолет у вас в руке, стреляйте!

— П-пп-почему я? — растерянно пролепетал Задонов. — К тому же это не входит в мои функции. Я сейчас позову солдат, они и сделают…

— Значит, девятнадцатилетнего мальчишку хотите сделать убийцей? Хотите сделать соучастником преступления? Вы, заместитель командира роты по политической части, хотите, чтобы о нас потом говорили, что мы, коммунисты, хуже фашистов? Вы этого хотите вместе с этим… с вашим… как его там… Лизуном? И вам не стыдно, лейтенант? Ведь вы, насколько мне известно, сын писателя Алексея Задонова! Как же вы потом будете смотреть в глаза своему отцу? — И, обращаясь к Красникову: — А вы, капитан Красников, почему молчите? Или тоже руки чешутся пострелять?

— Капитан Обручев! — зло, сквозь зубы процедил Красников.

— Что — капитан Обручев?

— Вы не имеете права разговаривать со мной в таком тоне! Я вам не мальчик! Я — тоже офицер и понятие об офицерской чести имею не менее вашего! Раненых никогда не пристреливал и никогда этого не сделаю!

— Ну-ну, — усмехнулся Обручев и пошел дальше.

Среди пятнадцати обнаруженных ими тел, живы были только четверо. Но ни среди мертвых, ни среди раненых не было ни Крыля, ни Жупана. Закончив осмотр, Обручев предложил:

— Теперь пойдемте посмотрим, что у нас произошло во второй линии, — и решительно, не оглядываясь, зашагал по дороге.

Красников, помедлив, пошел за Обручевым. Ему хотелось что-нибудь сказать своему замполиту, посоветовать, помочь, ободрить. Красникову было жаль этого славного парня, он понимал, в каком дурацком положении тот очутился, но он и сам не знал, как выпутываться из этой истории, решив отложить окончательное решение на потом.

Когда они с Обручевым прошли метров сто, их встретил старший сержант Воловцев и доложил, что убит еще один бандит, похоже — сам Михайло Крыль. А один все-таки сумел вырваться и уйти.

Офицеры пошли смотреть убитого.

Лейтенант Задонов шагнул было за капитанами, но какая-то сила удержала его на месте. Он стоял, сжимая в руке ребристую рукоятку пистолета, и растерянно смотрел в спину удаляющимся офицерам. Ни один из них не подумал оглянуться, предложить помощь, что-то посоветовать, хотя оба отлично знают, что не лейтенант Задонов придумал «не брать пленных», что он такой же исполнитель, как и они сами. Ну ладно бы этот белобрысый особист, а то ведь и капитан Красников — уж он-то не имеет права бросать своего заместителя.

Задонов смотрел вслед удаляющимся офицерам и не знал, как их остановить.

Из-за стены густого кустарника позади дота кто-то методично выпускал вверх осветительные ракеты. Они с шипением, оставляя за собой дымный след, достигали определенного предела, на какое-то время зависали там, разгорались, а потом, сперва медленно, но все больше разгоняясь, скользили вниз, и так же быстро разбегались по сторонам черные тени, чтобы через мгновение слиться с чернотой ночи. В предчувствии этой черноты хотелось зажмурить глаза и сделаться маленьким-маленьким, не выше травы. Но не дав окончательно потухнуть одной, взлетала новая ракета — и все повторялось сначала.

Задонов вспомнил изучающий, но в целом равнодушный взгляд полковника Лизунова, услышал его доверительную интонацию, вспомнил собственный восторг, который вспыхнул в нем от сознания, что ему, молодому лейтенанту, едва начавшему самостоятельную службу, доверили исполнение такого деликатного и, вместе с тем, такого важного для партии и рабоче-крестьянского государства дела. Ведь, в сущности, Лизунов не входил ни в какие подробности, а Задонов не только понял, как это важно, но и почувствовал эту важность всем своим существом. Почему же этого не поняли капитаны?

Наконец, куда подевались все те убедительные слова, которые приходили ему на ум в кабине армейской машины и которыми он собирался сразить капитанов? И почему они так решительно отстранились от него, будто он предложил им залезть в чужую квартиру или еще что-то в этом роде? Ведь наверняка среди старослужащих солдат есть такие, которые… которым ничего не стоит несколько раз нажать на спусковой крючок автомата. Тем более что в этих бандитов они только что стреляли, а в самих бандитах давно не осталось ничего человеческого, и, следовательно, убивать их не только не марает чести солдата, но даже наоборот. И офицера, между прочим, тоже…

А этот капитан Обручев — он сразу лейтенанту Задонову не понравился. И лицо у него какое-то жесткое… жестокое даже. Да-да! Именно жестокое! В своей жизни этот бывший шпион наверняка убил ни одного человека и при этом никогда не мучился угрызениями совести, а тут вдруг напустил на себя этакого благородного рыцаря. Вот в этом, наверное, и сказывается так называемый мелкобуржуазный либерализм, который есть ни что иное, как прикрытие безыдейности и двуличия…

Недогоревшая ракета, пущенная по слишком отлогой траектории, упала в нескольких шагах от лейтенанта Задонова. Он вздрогнул, огляделся.

Возле дота и в других местах копошились солдаты, покидающие свои потаенные убежища, слышались негромкие голоса и смех, еще не привыкших к новой обстановке людей. Лейтенанту показалось, что смех относится к нему, зачем-то одиноко стоящему на дороге среди трупов убитых бандитов.

Господи, что же ему делать? Вот-вот придут подводы, санитары — тогда будет поздно. Может, позвать кого-нибудь из солдат и приказать? Ведь он имеет право не только на убеждение, но и на прямой приказ… И почему он целых полдня не решился сказать о данных ему инструкциях? Все откладывал и откладывал. Вот и дооткладывался. На что он рассчитывал? На то, что все разрешится само собой? Конечно, плотность огня на поражение позволяла быть уверенным — и капитан Красников подробно объяснил ему, как все произойдет, — что среди бандитов никого не останется в живых. Но бандиты могли просто сдаться. Сдаться — и все тут. Без всякого сопротивления. Что тогда? Подполковник Лизунов как бы и не допускал подобный вариант. А раненых допускал. Потому что раненые остаются всегда. Даже при расстреле.

В училище рассказывали, что одного дезертира расстреливало отделение из двенадцати человек, все двенадцать пуль попали в грудь, а человек остался жив. Так это — расстреливали! А тут хаотичный огонь по движущимся мишеням… Господи, о чем это он! Разве об этом надо сейчас думать! На нем такая ответственность! Не исключено, что если он не выполнит возложенную на него задачу, это повлечет за собой какие-то нежелательные последствия, — быть может, даже политические, — и эти последствия вызовут другие, уже более крупные, и так пойдет дальше, как снежный ком, разрастаясь и разрастаясь. А когда станут разбираться, с чего все началось, то неминуемо придут к нему, лейтенанту Задонову, заместителю командира роты особого назначения по политической части. По-по-ли-ти-чес-кой! И кто-то скажет: «Да какой он политик? Сопляк!» А кто-то непременно вспомнит, что лейтенант Задонов является сыном того самого Алексея Задонова, писателя и журналиста, которого знает вся страна и даже весь мир. И хотя отец сейчас в опале, но это ему даже полезно, потому что позволяет себе всякие глупости, непростительные с политической точки зрения такому человеку…

И опять я не о том! Вот я — лейтенант Задонов, вот раненый бандит, вот мой пистолет! У этого бандита не дрогнула бы рука, окажись лейтенант Задонов на его месте. Да он бы его, меня то есть, даже не пристрелил, а порезал бы на кусочки. А я перед ним исхожу сентиментальными соплями! Глупо! Тем более глупо, что в этом акте есть элемент гуманности: один выстрел — и человек перестает мучиться. То есть и не человек даже, а бандит…

Лежащий у ног Задонова бандит застонал и вытянулся. Лейтенант вздрогнул и отступил на шаг.

Догорела последняя ракета, и стало так темно, хоть глаз коли.

Лейтенант поднял голову к небу, уставился на равнодушную луну и вдруг почувствовал, как на глаза его наворачиваются слезы, и луна, и звезды начинают расплываться. Он казался себе одиноким и заброшенным, презираемым даже самым захудалым солдатом его роты. Он представил себе, как после всего этого станет относиться к нему старшина роты Абдуллаев — наверняка еще более фамильярно; представил его раскосые глаза, мерзкую ухмылку тупого и необразованного человека с весьма ограниченными потребностями — и застонал от нахлынувших на него ненависти и отчаяния.

А еще вспомнились слова полковника Лизунова о вакансиях в политотделе, и Задонов пожалел, что так легкомысленно отмахнулся от фактического предложения занять одну из этих вакансий. Наверняка ему бы предложили не самую худшую. Что, собственно, для него служба в этой роте, хотя бы и особого назначения? Что он может дать солдатам, большинство из которых имеет четырехклассное образование? Что может он дать офицерам роты, которые давно разучились думать? Что, наконец, сам он почерпнет от них полезного? Ни-че-го! Эти люди стоят на такой ступени развития, что им доступны лишь самые примитивные знания и самые вульгарные чувства. И ничего тут не изменить, потому что человеческий материал подвержен изменению лишь в своей массе, при этом масса сама формирует определенный тип, отвечающий ее коренным потребностям. А он, Иван Задонов, призван формировать не отдельного человека, а самою массу. Но для этого надо оторваться от повседневности, уйти от конкретного человека, чтобы за отдельными деревьями не потерять леса. Надо быть выше людских страстей и слабостей, надо…

У них, видите ли, честь! А? У них честь, а у лейтенанта Задонова чести нету! А что такое честь, позвольте вас спросить, товарищи капитаны? Дело чести любого офицера — выполнить приказ, но еще больше чести тому, кто выполнит приказ не слепо, а осознанно, понимая все значение своих действий и возможных последствий от невыполнения приказа… В письменной форме? Да кто же отдает такие приказы в письменной форме! Надо быть политическим импотентом, чтобы не понимать этого. Наконец, отдающий приказ как бы снимает часть ответственности с исполнителя. Потому что руководствуется высшими соображениями. Что же касается его самого, лейтенанта Задонова, то он попросту не имеет права ставить под удар свою карьеру, свой интеллект, который на первых порах может оценить только он сам и никто другой. И не только в собственных интересах, но и в интересах государства, общества, даже отдельно взятого человека. Никто за Ивана Задонова не сделает того, на что способен только Иван Задонов, его индивидуальность. Как прав был отец, ограждая себя от других! Только сейчас Задонов понял эту высшую его правоту, правоту человека, стоящего над людьми, даже над обществом.

К черту! К черту всякие сомнения! К черту интеллигентскую мягкотелость! Нет ничего важнее принципов, сочетающихся с реальными делами. Пусть эти капитаны с их пресловутой честью, в которой они ни черта не смыслят, пусть они увидят, что есть люди, которые ради великой идеи готовы на все… во всяком случае, на такие поступки, которые этой идее не противоречат. Идет жестокая борьба между новым, молодым миром, и миром отживающим, а это вам не в бирюльки играть, здесь либо они нас, либо мы их. Другого не дано.

Стон раздался где-то сзади, за спиной, на поляне. Звякнуло что-то металлическое.

Лейтенант Задонов повернулся на звук, постоял несколько секунд в нерешительности, потом стиснул зубы, сдержал рвущийся из груди всхлип, тыльной стороной ладони провел по глазам, стирая непрошенные слезы, вернулся к раненому, над которым только что стоял, присел на корточки, принялся ощупывать его лицо.

Ладонь скользнула по чему-то липкому, и лейтенант отдернул руку с омерзением, не сразу догадавшись, что это кровь. Он вытер растопыренную пятерню об одежду бандита, приставил к его виску пистолет и нажал на курок…

Длинная вереница крестьянских подвод медленно втянулась на площадь села, запруженную народом, и остановилась, когда передняя подвода достигла большого по здешним меркам, двухэтажного дома, принадлежавшего когда-то местному богатею, сбежавшему с немцами. Над крыльцом дома развивается красный флаг с серпом и молотом. Флаг полощется на свежем осеннем ветру, шелестит и хлопает. Под ним, на высоком крыльце, несколько человек военных и гражданских. Чуть впереди — высокий, статный майор; за ним, на полшага в сторону, женщина в городском пальто и берете, мужчина в высокой бараньей шапке — из местных, а среди офицеров — лейтенант Задонов.

Высокий майор, поворачиваясь то влево, то вправо, громко выкрикивает фразы на местном наречии, рубит воздух сжатым кулаком. Толпа молча и скорбно смотрит на майора, на гражданских и военных, стоящих рядом с ним на крыльце. Площадь оцеплена солдатами с автоматами на груди, цепь солдат отделяет толпу от крыльца, и в этот-то узкий промежуток между солдатами и домами въехали подводы.

Всего подвод семнадцать, и на каждой из них по одному мертвому бандиту из банды Михайлы Крыля. Сам атаман покоится на передней подводе. Его лицо, заросшее до самых глаз черной бородой, ничего не выражает, совиный нос еще больше заострился и изогнулся. Упав на землю еще до выстрелов, он пополз не в сторону леса, куда кинулись остальные, а в промежуток между двумя огневыми точками, и уже во второй линии, почти миновав ее, был замечен солдатом-первогодком и изрешечен автоматными очередями. Лишь одному Олесю Вайде удалось преодолеть и вторую линию и уйти в лес, оставляя на бурой листве алые капли крови.

На одной из последних подвод лежит Микола Жупан, но, в отличие от других, его изуродованное тело накрыто мешковиной.

К боковине каждой подводы прикреплен фанерный щит с наклеенными на нем фотографиями. На фотографиях пепелища домов, сожженных бандитами за несколько лет, трупы замученных ими людей. Есть там и фотография учительницы из Мовчан, изнасилованной и убитой год тому назад. И даже фото изуродованного тела Миколы Жупана, пригвожденного штыками к столу.

Идея создания такой фотовыставки пришла в голову лейтенанту Задонову, пришла тогда, когда он добивал раненых, она наглядно оправдывала его поступок в глазах капитанов Красникова и Обручева, была одобрена в политуправлении округа, поэтому опознание бандитов задержали на четыре дня, и от подвод уже сильно попахивало трупным.

Но толпа не смотрела на подводы и фотографии, а матери прижимали своих детей к юбкам, закрывая ладонями их лица.

События той ночи не прошли бесследно для лейтенанта Задонова: он возмужал, поперек его мальчишеского лба легла упрямая складка, губы потеряли наивную припухлость, да и на мир лейтенант смотрел теперь с высоты человека, узнавшего нечто такое, что само по себе разрешало в его глазах извечный конфликт между жизнью и смертью. Он понял, что никакого такого конфликта нет и в помине, что выдуман он людьми из страха перед неминучей смертью. В народе этот страх выражается с помощью всяких небылиц, в образованных кругах — у так называемой интеллигенции — поэтической дребеденью. Но реальность такова, — с философской и политической точек зрения, что практически одно и то же, — что эту дребедень и небылицы нельзя не только устранять, а наоборот, следует культивировать их, придавая необходимые формы, отвечающие стоящим задачам. И делать это должны такие люди, которые сумели заглянуть за пресловутую черту и обнаружили ее полнейшее отсутствие. А что капитаны перестали подавать ему руку, так не велика честь пожимать их руки, тоже обагренные кровью, а при каких обстоятельствах, не имеет значения.

К тому же лейтенант Задонов уже знал, что ему досрочно присвоили звание старшего лейтенанта, что его отзывают для работы в политуправлении округа, поэтому в голове лейтенанта рождались планы, ничего общего не имеющие с тем, что совершалось перед его глазами.

Среди офицеров на крыльце не было ни капитана Красникова, ни капитана Обручева. Они в это время ходили взад-вперед по узенькому переулку между двумя плетнями, за которыми сиротливо торчали ободранные сухие кукурузные и подсолнечные будылья, размахивали корявыми ветками голые яблони и сливы. Отсюда не видна площадь, сюда не доносится с нее ни единого звука. Переулок выходит одним концом на сельскую улицу, на которой плотно, один к другому, стоят военные грузовики с брезентовым верхом. В машинах уже сидит часть солдат роты особого назначения, которую капитан Красников должен привести в Мокшаны и передать другому командиру, поскольку сам получил-таки долгожданное назначение на заставу.

Уезжал и капитан Обручев. Его вызывали во Львов, в управление госбезопасности. Эти скоропалительные перемены в их судьбе не явились для капитанов неожиданностью и связаны были, скорее всего, с их нежеланием добивать раненых бандитов.

За четверо суток, прошедших после истребления банды Михайлы Крыля, они о многом переговорили между собой и сейчас молча мерили пустынный переулок шагами, каждый думая о своем. Они знали, что расстаются навсегда, что если и встретятся, то случайно, поэтому не договаривались ни о чем и не обменивались адресами. Лица обоих капитанов, внешне так не похожие одно на другое, выражали суровую печаль.

С улицы послышался нетерпеливый сигнал легковушки, капитаны остановились, глянули в глаза друг другу, молча обнялись.

— Ну, бывай, Андрей, — пробормотал Обручев со своей обычной усмешечкой. — Живы будем — не помрем.

— Счастливо, Никита, — впервые назвал Красников Обручева по имени. И еще раз повторил: — Счастливо.

Обручев повернулся и решительно зашагал к машине, а Красников стоял и смотрел ему вслед.

За «пулечкой» собрались вчетвером. Помимо Алексея Петровича и Зиновия Лукича, были еще генерал-полковник Валецкий и академик Четвериков, седенький маленький старичок лет семидесяти, с живым, подвижным лицом, чем-то напоминающим не то Репина, не то Павлова в их последние годы. В академике не было заметно ни чопорности, ни такого чего, что говорило бы о его большой учености и знаменитости. Но Птахин поглядывал на Четверикова с недоверием и подозрением, будто ему вместо академика подсунули очень на него похожего дворника, и когда старичок открывал рот, смотрел в этот рот так, как смотрит деревенский мужик на фотоаппарат в ожидании, что вот-вот вылетит из него птичка. Но птичка не вылетала, и Птахин разочарованно похмыкивал и пожимал плечами.

Генерал Валецкий Задонову обрадовался чрезвычайно и все вспоминал, как принимал Алексея Петровича и еще нескольких фронтовых корреспондентов в роскошном баронском замке неподалеку от Берлина, и какое тогда было положение на фронте, и что буквально за полчаса до приезда корреспондентов его по телефону выматерил сам командующий 1-м Белорусским фронтом маршал Жуков, которому, надо думать, досталось от начальства повыше, — и Валецкий показал глазами на потолок вагона, так что все сразу же догадались, кого он имел в виду, хотя и без намека знали, что у Жукова в те поры был один единственный начальник, выше которого только бог.

Говорили об атомной бомбе, имеющейся у американцев и которыми они разбомбили два японских города. Предполагали, но с уверенностью, что наверняка и у нас такая же имеется, только держится в секрете, и при этом все многозначительно и хитренько поглядывали на академика, который тоже поглядывал на всех хитренько и сыпал при этом учеными анекдотами.

Птахин поначалу потел от вольности в речах, которую позволяли себе его спутники, хотя в этих речах не содержалось ничего конкретного, но вскоре и сам осмелел настолько, что рассказал несколько «обкомовских» анекдотов, один из которых был о том, как первый секретарь обкома, прочитав в «Правде» об отсутствии в магазинах какой-то области подушек и понимая написанное в газете как понуждение к принятию соответствующих мер в своей области, отправился на птицеферму, прошел ее насквозь и, не обнаружив места, где стригут кур, возмутился и велел такое место организовать немедленно, но не в ущерб яйценоскости.

Коньяк не переводился: следовавший вместе с генералом Валецким молодой и очень скромный майор то и дело появлялся в купе с очередной бутылкой и нарезанными аккуратно лимонными дольками. Время летело быстро и незаметно, разговор перескакивал с одного на другое.

Вспомнили и о последнем пленуме ЦК, о котором Алексей Петрович знал в основном из газет, потому что, хотя в высших ташкентских кругах и принимали его с почтением, однако в смысле неофициальной информации держали на голодном пайке, а письма из Москвы от дочери и немногих друзей, оставшихся у него после опалы, были редки и не содержали ничего значительного. Попутчики же именно от Алексея Петровича ждали чего-то необыкновенного по поводу пленума, так что Алексей Петрович вынужден был отделываться общими фразами.

— Да что я? — воскликнул Алексей Петрович. — Знаю только то, что публиковалось в «Правде». Зато товарищ Пта-ахин! — вот кто знает все и даже больше! — И разводил руками, слегка приподнимаясь и закатывая глаза.

— Оно, конечно, наверху виднее, как и что, — сдавая карты, говорил Птахин своим уморительно тоненьким голоском, — а только, если взять меня… или вот народ… так он ведь, народ-то, в оперу не ходит. Да у нас в области и нету оперы-то, и ничего — живем и здравствуем себе помаленьку. Нет, я, конечно, понимаю, что искусство должно идти рука об руку с политикой, а только если, к примеру, взять русскую народную песню или частушки, так их и при крепостном праве пели, и при капитализме, и теперь, при социализме… поют тоже, потому что в ней, в русской песне, душа народная заключена, и каким бы ты там композитором ни был, а до народа тебе далеко…

— Вы что же, милейший мой Зиновий Лукич, — хитренько поддел Птахина академик Четвериков, — хотите сказать, что революция никоим образом не отразилась на душе нашего народа? Ай-я-я-я-яй! Вот уж не ожидал от партийного работника.

Но Птахина трудно было сбить с толку такими штучками.

— Беда в том, — горячился он, наваливаясь мощной грудью на столик, — что многие не понимают, как увязать народную песню с политикой…

— Ну-тес, ну-тес, ну-тес! — подзадоривал его академик.

— Да, с политикой! И с идеологией рабочего класса, с мировой революцией и текущим моментом, — жал на свое Птахин, все более возбуждаясь. — В этом сказывается недостаток воспитательной работы партийных организаций среди интеллигентов и простого народа. Надо не просто лекции проводить про оперы и композиторов, про другое искусство, а чтобы вместе с лекциями читали стихи, пели бы песни и оперные арии. С одной стороны — песня про Ермака, с другой стороны — арии того же Мурадели. И сразу станет видно, насколько политически и идеологически, чтобы, так сказать, в самом зародыше. А то ведь этот Мурадели — он что? Он себе сидит дома, пианино там, жена, детишки, теща… Они, конечно, тоже народ, но не глубинный, может даже, оторванный от общей массы по стечению, так сказать, обстоятельств. А где, спрашивается, была партийная организация композиторов? Во-ооот! А вы говорите… Корень проблемы заключается в том, что социализм построили, фашистов победили, народное хозяйство вот-вот восстановим — и что дальше? Можно почивать на этих… на лаврях? Так, что ли? А враг не дремлет, он тут как тут. Отсюда пессимизм и все такое прочее…

— А вы бы, любезнейший Зиновий Лукич, статейку тиснули бы об этом в «Правду». Вот Алексей Петрович — он бы вам составил протекцию, — не отступал академик, и Алексей Петрович даже с какой-то завистью наблюдал, как тот тонко раскручивал недалекого Зиновия Лукича.

— А я и написал, — выпятил грудь Птахин. — Только не в «Правду», а в ЦК… лично товарищу Сталину. — И посмотрел на всех с вызовом. — Поэтому и еду в Москву, что товарищ Сталин… что в ЦК согласились с моей точкой зрения.

— Поздравляем вас, голубчик вы наш! — всплеснул руками академик. — И давайте-ка дерябнем, как говаривает наш мудрый, пьюще-поющий народ, по этому случаю, чтобы ваша благотворная идея побыстрее воплотилась в жизнь. Уж тогда-то, я думаю, Мурадели точно напишет что-нибудь стоящее. Не говоря о всяких там Дунаевских и Долматовских.

Дерябнули, с шумом и криками. Тут же Птахин снова стал развивать свою мысль об искусстве и руководстве им партийными организациями. Его перебивали, отвлекали на анекдоты и женщин, но он упорно возвращался к захватившей его теме, так что генерал Валецкий не выдержал:

— Да брось ты, Лукич, с этой чертовой музыкой! По мне хоть бы ее вообще не было! Есть Утесов с Шульженкой — мне за глаза хватит. Я бы всех певцов и композиторов послал на военную переподготовку. А то у нас в армии марши — так почти все с прошлого века. И строевые песни почти все про соловья-пташечку, про канареечку жалобно поем, — и генерал громко расхохотался своей шутке.

— Ай да генерал! — восхищался академик Четвериков. — Ну, молодец из молодцов! Вы, Зиновий Лукич, учтите это мнение наших военных, ибо они тоже люди. Есть у нас, например, военный ансамбль полковника Александрова, — на батальон, а то и на полк потянет, а вот композиторской роты нету. Нету — и все тут! Недосмо-отррр… Явный недосмотр! А представьте себе, как здорово бы выглядело: военный парад, впереди взвод дирижеров, за ними рота композиторов и поэтов-песенников, а там уж и батальоны и полки всяких ансамблей. Крас-сотища! Ей-богу!

И снова Алексей Петрович подумал с завистью, улыбаясь академику: «Хорошо ему: во-первых, без него что-то не сделается, сколько бы на его работу ни посадить других академиков и докторов; во-вторых, возраст — уже ничего не страшно. А тут…»

— Я, конечно, извиняюсь, — оправдывался Птахин, и в глазах его читалось неистребимое упрямство, которое не своротить никакими силами. — Может, я чего недопонимаю, а только с точки зрения…

— Э-э, дорогой Зиновий Лукич, — перебил его Алексей Петрович, — этого не понимает никто: ни те, кто пишет музыку, ни те, кто ее слушает, ни те, кто ее хвалит или критикует.

— Вот-вот! В этих делах, как говорят в народе, без поллитры не разберешься, — подхватил Валецкий, раскрасневшийся, потный, без кителя, в нижней рубашке, перекрещенной красными подтяжками. — Давайте, друзья мои, еще по маленькой! Коньячок, доложу я вам, вот музыка и для души, и для честной компании.

А в это же самое время на другом конце страны, в сыром и мрачном схроне, несколько человек, сопя и ругаясь, прижимали к доскам стола, уже скользким от крови, дергающееся и извивающееся тело Миколы Жупана. Олесь Вайда, рыча, ржавыми клещами тянул изо рта его язык и совал в рот окровавленный нож…

Когда же честная компания разошлась, и Алексей Петрович, уже в полосатой пижаме, тяжело нагруженный коньяком и всякими деликатесами, засыпал на мягком диване и видел первые кошмарные сны, его сын, лейтенант Задонов, вытерев слезы, нажал на спусковой крючок пистолета. А через минуту, отупев от собственной решимости и от чего-то такого, что в покорном ужасе корчилось в его душе, с каждым мгновением становясь все меньше и меньше, в то время как образующаяся пустота ничем не заполнялась… — через минуту лунатиком бродил среди разбросанных на темной земле зловеще-неподвижных фигур, склонялся над ними, отыскивал на ощупь голову, прижимал к ней ствол пистолета и… пока и в запасной обойме не кончились патроны…

Москва встретила снегом и метелью. После четырех дней пути и непрекращающейся попойки Алексей Петрович Задонов чувствовал себя отвратительно и поэтому, остановившись на первое время у дочери, два дня никуда не выходил, наслаждаясь тишиной и покоем, по нескольку раз в день принимая душ или ванну, постепенно привыкая к тому, что горячая вода есть постоянно и свет не отключают в самое неподходящее время.

Сидеть дома как бы на привязи заставлял Алексея Петровича и состоявшийся в первый же день телефонный разговор с заместителем главного редактора «Правды», который, поздравив с приездом, посоветовал как следует отдохнуть с дороги и никуда не отлучаться, потому что Алексей Петрович может понадобиться каждую минуту.

Обзвонив друзей, Алексей Петрович на третий день достал из чемодана привезенную с собой рукопись и принялся за работу. Однако работалось с трудом: то ли сказывалась дорожная попойка, то ли не давала покоя неопределенность положения, то ли он отвык работать в своем захолустье. Кое-как он высидел за столом пару часов, перепортил кучу бумаги, но всякое возвращение в прошлое натыкалось на генерала Матова, и воображение Алексея Петровича рисовало ему черт знает что такое, что могло с этим генералом приключиться в связи все с теми же дневниками генерала Угланова. Не то чтобы Алексей Петрович испытывал угрызения совести, — нет, этого-то как раз и не было, — но какой-то неуют все-таки имел место и мешал ему сосредоточиться на своей работе.

Наконец Алексей Петрович понял, что дело не в Матове, а в тех знаниях, которые он, Задонов, получил из дневников Угланова: они-то и мешали ему продолжать книгу о пережитом на войне. Лучше бы ему и не открывать этих дневников, не знать того, чего не положено знать, чем он, к тому же, не может воспользоваться, но что мешает ему теперь спокойно продолжать в том же духе, в каком он когда-то начал.

Так и не написав ничего путного, Алексей Петрович во второй половине дня не выдержал и позвонил известному писателю Константину Симонову, узнал, что тот по-прежнему устраивает приемы по пятницам, собрался к вечеру и поехал, волнуясь, будто мальчишка, которого впервые допустили в общество, дотоле для него закрытое, радуясь и в то же время опасаясь, что допустили по ошибке, и едва он перешагнет заветный порог, ошибка тотчас же раскроется, и его бесцеремонно вытолкают за дверь.

Однако встретили Алексея Петровича так, словно и не было трех лет, проведенных им бог знает в какой глуши. Разве что Тихонов иронично хмыкнул и произнес что-то в том роде, что русскому писателю иногда полезно провести годок-другой вне столиц; Симонов, понимающе сощурив глаза и посопев трубкой, выпустил облако дыма; Твардовский насупился и что-то смахнул с рукава, а кто-то хихикнул… — и Алексей Петрович почувствовал себя среди своих, где все всё понимают с полуслова, с полувзгляда, с полужеста.

Тут же он узнал и причину своего вызова в Москву. Оказывается, он и еще несколько именитых писателей и поэтов включены в комиссию, которой собираются поручить создание художественной летописи Великой Отечественной войны, что вопрос этот будто бы уже решен в идеологическом отделе ЦК партии, что в ближайшее время все станет известно доподлинно, и, наконец, не исключено, что комиссию в полном составе может принять сам Сталин. Это сообщение окончательно развеяло всякие опасения Алексея Петровича относительно своего будущего, и он вынужден был признаться самому себе, что опасения эти были в нем сильны и не давали ему чувствовать себя свободно и раскованно.

Как и в былые годы, народу у Симнова собралось много, было шумно, и ничто не напоминало о недавнем пленуме ЦК партии, о той грозе, что пронеслась над головами присутствующих. Здесь собрались в основном знакомые лица, но много встречалось и лиц совершенно неизвестных, по преимуществу молодых, которые слонялись от одной группы к другой, молча слушали споры именитых писателей, поэтов, журналистов и актеров, не выпускали из рук рюмок с коньяком, но пили мало. Алексей Петрович, ставший подозрительным в своем захолустье, особенно после истории с дневниками генерала Угланова, замечал значительно больше того, что мог заметить два-три года назад.

Столкнувшись с одним из известных московских литераторов Григорием Садомским, который, как и встарь, бродил по комнатам и тоже от одной группы к другой, поддерживая разговоры или подбрасывая новые темы, Алексей Петрович спросил у него, кивнув в сторону одного такого молодого человека, подпирающего со скучающим видом дверной косяк, что это за люди, на что Садомский с удивительным легкомыслием ответил:

— Кто его знает! — И добавил: — Могу сказать только одно: посторонних здесь нет.

Может быть, до опалы Алексей Петрович вполне удовлетворился бы этим ответом, но не теперь: он знал, что Садовский когда-то работал у Дзержинского и у Ягоды, потом особенно активно способствовал проведению первого съезда советских писателей, занял в новой организации одно из руководящих мест, был вхож к Горькому, награжден юбилейным чикистским знаком, и прочая и прочая, но каким-то образом уцелел во время Большой чистки.

К тому же к Симонову с некоторых пор шли как на смотрины, чтобы засвидетельствовать свою лояльность власти и поддержку политики партии. Алексей Петрович лишь после войны стал вхож в этот избранный круг, но не очень в него стремился, уверенный, что каждый шаг, взгляд, не говоря уже о словах, здесь фиксируются и передаются куда следует. Не исключено, что именно здесь из-за своей несдержанности он попал под подозрение, следствием которого явилась опала и ссылка. А может быть, и статья выскочила отсюда же, а дальше уж все покатилось по проторенной колее.

Но даже зная все это, его властно тянуло в этот омут, попав в него вновь, он не смог удержаться от того, чтобы не спросить у хозяина, почему не видно такого-то и такого-то из завсегдатаев здешних пятниц, однако Симонов сделал вид, что не расслышал вопроса и сам стал расспрашивать Алексея Петровича, что тот написал за минувшие годы, собирается ли издавать, когда и где. Алексей Петрович начал было объяснять, что сперва писал рьяно, настрочил вторую книгу о войне, рукопись сейчас пылится где-то, а потом как отрезало: так вот и жил, и не писалось, и не было видно никакого просвета, но Симонов недослушал и потянул Алексея Петровича в зал, где в это время поэт Соколов-Сухой начал читать свои стихи.

Соколов-Сухой, человек огромного роста, но с маленькой и сильно вытянутой головой, к которой был как-то несколько сбоку приделан крупный утиный нос, уже в летах, но не потерявший здорового детского румянца, распространявшегося даже на его обширную лысину, перекрытую жидкими прядями «внутреннего займа», читал свои стихи, как читают почти все поэты, то есть подвывая и пришепетывая. Иногда в его голосе прошибала слеза, и было странно видеть этого двухметрового верзилу, с таким восторгом и надрывом читающего стихи. Еще труднее укладывалось в голове, что эти стихи написал сам Соколов-Сухой. Казалось, что так читать и умиляться, да при такой комплекции и возрасте, можно читая разве что стихи своего внука, который от горшка два вершка, а поди ж ты, что выдумывает, шельмец этакий!

Однако стихи были о Сталине, и слушали поэта со вниманием. Более того, чем дальше Соколов-Сухой читал, тем умильнее становились лица плотной стеной окружавших его людей, тем ярче блестели их глаза. Под конец все, кто еще сидел, встали. Даже дамы.

Поэт выкрикнул последние слова, потрясая в воздухе листками бумаги, и прослезился от дружных аплодисментов и восторженных криков.

Тут же к нему подскочил маленький и толстенький композитор Неманский и стал смешно и нелепо подпрыгивать, стараясь выхватить из поднятой руки поэта листки со стихами. Наконец это ему удалось, он кинулся к белому роялю, расталкивая все еще хлопающих людей, загремели аккорды, рояль окружили, какое-то время звуки бились в некотором беспорядке, словно отыскивая никому не видимую тропу среди всем известных мелодий, но вот тропа уткнулась в нечто, никому неведомое, начала петлять вокруг него, сбиваясь то в одну сторону, то в другую, натыкаясь на знакомые ритмы и целые музыкальные фразы, отскакивая от них с испугом, затем прорезалось нечто новое и вполне определенное.

Мелодию подхватило, развивая и варьируя, знаменитое сопрано, взлетел под потолок голос знаменитого же тенора… — и Алексею Петровичу вдруг стало так тоскливо, что он беспомощно огляделся, увидел огромный буфет с бутылками, поднос с рюмками и бокалами и, забыв о своем зароке, решительно шагнул на призывный блеск стекла и этикеток.

Наливая в рюмку коньяку, Алексей Петрович вспомнил жену, маленькую и уютную квартирку с видом на широкий парк и далекие горы на горизонте, виноградную беседку и журчанье воды в арыке — и ему почему-то захотелось назад, туда, где он так тосковал по Москве. А еще вспомнился Птахин с его доморощенными теориями; представилось, как этот живчик с тонким голоском снует сейчас по коридорам Старой площади, и из этого его снования обязательно должно получиться нечто, очень похожее на то, что происходило сейчас на глазах Алексея Петровича. Через какое-то время это и то сольются вместе — но все останется на своих местах, то есть ничто никуда не двинется, все будет топтаться вокруг рояля, рюмок с коньяком, нелепыми словами и движениями подтверждая свою никчемность и свой разрыв с действительной жизнью, идущей за этими стенами на широких просторах страны.

Алексей Петрович вздохнул, выпил рюмку, другую, налил третью, сунул в рот дольку лимона, поискал глазами, куда бы сесть.

У рояля в это время несколько голосов, уже довольно слаженно, запели только что родившуюся кантату о Сталине. Красивая мелодия, одухотворившая весьма банальные слова, гремела в тесном для нее помещении и просилась под своды Колонного зала, под его сверкающие люстры. Певцы пели с листа, вокруг их голосов плескались звуки рояля, народ стоял в немом благоговении, и Алексей Петрович замер возле кресла с рюмкой в руке, незаметно двигая челюстями и перетирая вставными зубами лимонную дольку.

Неизвестно, какие думы и ассоциации вызвало это пение у других, а у Алексея Петровича в торжественные минуты всегда в голове возникали совершенно неуместные мысли и картины. После Птахина, который в сознании Алексея Петровича преобразился в толстую белую личинку жука-короеда, прогрызающую ходы внутри дерева, он почему-то увидел гроб посреди маленькой комнатки, а в нем своего отца, умершего в тридцать третьем от чахотки. «Помяни мои слова, — говорил отец незадолго до смерти, задыхаясь и то и дело прижимая к губам платок, — развалят твои большевики Россию, изведут под корень. Кругом, куда ни кинь, одно дурачье и лизоблюды. В двадцатом была возможность уехать — не уехали. Все думал: все уедут, кто в России останется? Кто поднимать ее будет? Не на пользу мы ей, не на пользу…»

Тогда хотелось думать, что отец просто брюзга, что все образуется, что не имеет значения, большевики или кто другой, а Россия — она ведь Россия, она вечна, она за здорово живешь не позволит себя развалить и уничтожить. И вот миновали годы, вроде бы все на месте и вынесена такая война, и в народе не погашен оптимизм, однако все более чувствуется какая-то незавершенность, нет былой сцепки, все разжижается и расползается. Вот и дневники генерала Угланова — они о том же. И даже дневники генерала Матова. И эта сцена вокруг рояля, и внимательно-молчаливые молодые люди, и неугомонный Садовский, и добродушно-ироничный Симонов — все о том же, все о том же…

Алексей Петрович опрокинул еще одну рюмку и снова потянулся за бутылкой.

А песня, набирая силу невозможную, продолжала греметь и греметь…

Домой Алексей Петрович возвращался поздно — в третьем часу ночи. Такси он остановил не возле дома, а несколько не доезжая. Расплатившись, выбрался из машины, вдохнул крепкого морозного воздуха, глянул на окна квартиры дочери — окно на кухне светилось, значит, не спят, ждут, волнуются. Решил, что пора перебираться в свою квартиру на улице Горького, которая два года уже стоит опечатанная и ждет своих хозяев. И надо вызывать в Москву Машу: без нее, как без рук.

Алексей Петрович потоптался немного, разминая затекшие от сидения в машине ноги, и пошел к дому, пересекая по протоптанной тропинке маленький скверик. Он шел нетвердой походкой много выпившего человека, шумно вдыхая и выдыхая морозный воздух, кляня себя за несдержанность, обещая больше не брать в рот ни капли, а если и брать, то действительно по капле, потому что не брать вообще нельзя: коньяк или водка — это так приятно, а иногда просто необходимо, чтобы снять нервное напряжение, как бывало на фронте…

Вдруг от дерева отделилась темная фигура и, скрипя по снегу башмаками, решительно направилась навстречу Алексею Петровичу.

Это был молодой человек в драповом пальто и шапке-ушанке с опущенными ушами. Руки он держал глубоко засунутыми в карманы пальто, а его движение было настолько целеустремленным и не вызывающим сомнений, что Алексей Петрович остановился и попятился, тут же вспомнив, что его именной пистолет лежит в чемодане, что он после войны ни разу не вынимал его из кобуры…

Молодой человек не дошел трех шагов до Алексея Петровича, остановился, спросил сиплым, замерзшим голосом:

— Алексей Петрович Задонов?

— Д-да, д-да, — заикаясь ответил Алексей Петрович. — Ч-чем могу служить?

— Вас просят завтра прибыть вот по этому адресу, — произнес молодой человек и протянул Алексею Петровичу сложенную вдвое бумажку.

Алексей Петрович взял бумажку двумя пальцами и уставился на молодого человека, очень похожего на тех молодых людей, которых он видел сегодня у Симонова. Только вдрызг закоченевшего.

— Очень прошу вас бумажку эту сохранить и никому не показывать, — добавил молодой человек, слегка дотронулся правой рукой до шапки, отвесив легкий поклон. — Спокойной ночи, товарищ Задонов, — повернулся через левое плечо и быстро пошел по тропинке, куда-то свернул и пропал из глаз.

Уже в подъезде Алексей Петрович, все еще не пришедший в себя от неожиданной встречи, развернул бумажку и прочитал на ней адрес — это было совсем недалеко отсюда, то есть от улицы Первомайской, где он остановился у дочери. Значит, завтра… то есть уже сегодня, в одиннадцать часов…

Сердце Алексея Петровича заныло, во рту сделалось сухо, будто он хватанул неразведенного спирта.

Ночью Алексей Петрович спал плохо, ворочался, вставал, курил, сосал валидол, тер ладонью левую сторону груди, повторял время от времени ставшее привычным заклинание: «Все, больше ни кап… больше так не напиваться. И пора серьезно браться за работу. Годы уходят…» — и все в этом же роде, зная, что не это его сейчас беспокоит, а нечто другое, что в каком-то закоулке мозга притаились ужасные мысли, связанные с полученной запиской из рук молодого человека с военной выправкой. А это стало лишним подтверждением тому, что вокруг все так мерзко, что никто никому не верит, особенно властей предержащие. Или речь идет о каких-то частностях, которые раздуваются до вселенских размеров. Ясно одно: эта гнетущая атмосфера не может держаться вечно, закончится каким-нибудь взрывом, но что из этого взрыва воспоследует, не знает даже господь бог.

Лицо молодого человека, посиневшее от холода, возникало перед мысленным взором Алексея Петровича с необъяснимой настойчивостью, вызывая недоумение: зачем нужно было морозить его, заставляя ждать на улице, когда эту дурацкую записку можно было передать и другим способом. Он гнал от себя видение посиневшего лица, боясь, что оно откроет щелочку, из которой хлынут еще более ужасные мысли, и, спасаясь от них, то начинал думать о жене (как-то она там?), то о сыне, от всего этого в груди ныло еще сильнее.

Вместе с тем Алексей Петрович мысленно уже шел по пути, указанному в записке. Ему виделось, как он сворачивает в переулок… часовая мастерская… еще один молодой человек, только на этот раз делающий вид, что он часовой мастер… тяжелая дверь… дальше… Дальше — провал, но не потому, что нельзя продолжить маршрут по какому-нибудь темному коридору, мимо шумящего худым сливным бачком вонючего туалета, мимо каких-то ящиков, мимо облупленных стен и свисающей с потолка паутины — все это Алексей Петрович видел, но видел уже несколько другим зрением, как бы сквозь пыльное стекло.

Видеть он себе запретить не мог — это было выше его сил, но назвать истинным своим именем предстоящий визит и все, что с ним будет связано, боялся до холода в животе, и когда мысли сами собой пытались выползти из своего темного закоулка, Алексея Петровича начинала охватывать паника, руки тряслись, дыхание сбивалось, сам себе он казался ничтожным человечком, попавшим в хитро расставленные сети.

«Зачем, зачем я им понадобился? — думал он, все более тупея от безысходности. И тут же обреченно соглашался с неизбежностью: — Все к этому шло и пришло, товарищ Задонов, и нечего дергаться и паниковать. Не ты первый, не ты и последний».

Алексей Петрович сидел на кухне, сидел не зажигая света, и смотрел в окно на заиндевелые ветви деревьев, подсвеченные уличным фонарем, на снег, на темные окна противоположного дома. Люди везде спали сном праведников, и никому не было дела до знаменитого писателя и журналиста; им всем, если кого спросить, наверняка думается, что у писателя Задонова не жизнь, а разлюли-малина. И дочери, наверное, кажется то же самое, и зятю, и они тоже спят себе, и ни у кого ни одна мыслишка не повернется подумать, как ему тяжело и как не хватает доброго участия и настоящей дружбы.

Порывшись в аптечке дочери, Алексей Петрович нашел снотворное, проглотил сразу две таблетки, запил водой и лег в постель. Он прилежно закрыл глаза, подложил под щеку кулак и стал ждать действия снотворного. Через какое-то время отрывочные и беспорядочные картины в его воображении приобрели стройность кинематографической хроники, смонтированной из разрозненных кадров. Он вступил-таки в темный узкий коридор, зацепился за педаль велосипеда, висевшего на стене, который упал с ужасающим грохотом на какие-то тазы и корыта. На этот грохот открылась дверь, из нее выглянул генерал Матов с пистолетом в руке. Алексей Петрович кинулся по коридору, все время на что-то натыкаясь. Сзади слышались топающие шаги, гремели выстрелы, пули с пронзительным визгом проносились мимо уха, ударялись в стену, выковыривая из нее куски штукатурки.

Распахнулась еще одна дверь, и теперь уже Варвара Михайловна высунулась ему навстречу и закричала истошным голосом: «Вот он! Держите его, держите! Французский шпион!» И тут Алексей Петрович, теряя силы, вбегает в огромный зал, в зале стоит стол, за столом покойный Алексей Толстой, рядом с ним Симонов, Михаил Шолохов, Твардовский, Фадеев, и еще, и еще, и все показывают на него пальцем и кричат, что его надо исключить из Союза писателей, а все его книги сжечь на Красной площади…

Алексей Петрович проснулся в поту, открыл глаза — за окном уже светло. Он тут же снова смежил веки и принялся додумывать виденный сон, переживать его и редактировать. Он создал в своем воображении картину сожжения книг: Лобное место, Василий Блаженный, Кремль, брусчатка площади, писательский корпус в черных мантиях, себя в рубище, привязанного к столбу, Садовского в качестве судьи — и глаза его наполнились слезами, а к горлу подступил комок. «Странно, почему французский шпион? Американский — куда ни шло, но французский…»

Горестно вздыхая, Алексей Петрович некоторое время наслаждался видением, созданным своим воображением, но в нем, этом видении, не хватало завершенности, то есть полного и окончательного трагизма, и тогда он заставил свои мысли перенестись на сотню лет вперед, в некое будущее, возможно даже — коммунистическое. Он увидел прекрасного молодого человека с ясными глазами на чистом лице, такую же прекрасную девушку — людей умных, образованных и все понимающих… представил себе этих людей и что они совершенно ничего не слыхали о писателе Алексее Задонове, не читали ни одной его книги — и снова на глаза навернулись слезы, Алексей Петрович даже всхлипнул, отер глаза концом простыни, вздохнул, как вздыхают малые дети, — глубоко и судорожно, и тут же уснул, и проспал еще два часа, тихо и без всяких снов.

Проснулся Алексей Петрович поздно и долго не мог понять, где он находится. Ему казалось, что он лежит в своей постели, что рядом жена и он никуда не уезжал из ссылки. Но обстановка была другой, незнакомой, и до него не сразу дошло, что он в Москве, у дочери.

Встав, Алексей Петрович долго и бесцельно слонялся по квартире: дочь с зятем были на службе, внук — у бабки, матери зятя, небольшая квартирка пуста и глуха. На кухонном столе Алексей Петрович нашел записку дочери, в которой говорилось, что и где он может найти себе на завтрак и обед. Повертев записку в руках, он вспомнил о другой записке, лежащей в кармане пальто, глянул на часы и обомлел: они показывали половину одиннадцатого.

Алексей Петрович, будучи человеком обязательным и законопослушным, засуетился, начиная то чистить зубы, то бриться, то одеваться, потому что записка была хотя и выдержана в вежливых тонах, но не допускала и мысли, что ее каким-то образом можно отбросить в сторону и не исполнить того, что в ней предписывалось.

Он суетился самым паническим образом, и по мере того, как суета нарастала, в нем нарастало что-то еще, противное этой суете, и суета как-то сошла, улетучилась, и осталось странное ощущение самого себя в совершенно голом виде, и этот сам собой, то есть он, Алешка Задонов, стоит и вертится во все стороны, вокруг пустыня — и ни души. И стало смешно и противно. Выругавшись, он отложил в сторону помазок, сел на стул, сложил на груди руки и, глядя в стену, произнес вслух:

— А какого черта я должен спешить? Я никому и ничем не обязан. И потом: кто кому нужен — я им или они мне? Могут и подождать. Я — Алексей Задонов все-таки, а не какой-то там…

Впрочем, последнюю фразу он произнес не столько в уверенности, что он действительно что-то представляет из себя в глазах тех, кто правит этой страной, а из обычного противоречия, чувствуя в то же время в груди все нарастающий холодок.

Но с этой минуты все его действия приняли организованный характер. Он быстро, по-военному, побрился и умылся, оделся и подогрел черный кофе, оставшийся от завтрака дочери с зятем, и в начале двенадцатого, все сильнее впадая в панику от одной мысли, что его могут отчитать за опоздание, как мальчишку, отправился по указанному адресу.

Это оказалось, действительно, совсем недалеко. Но часовая мастерская была самой настоящей, то есть с вывеской над подъездом старинного дома, большим окном на первом этаже из двойного толстого стекла, за которым виднелся старичок-еврей с лупой во лбу, склонившийся над столом под двумя яркими настольными лампами. За его спиной виднелся стеллаж с разными часами: стенными, каминными, будильниками.

Алексей Петрович с минуту постоял напротив окна, разглядывая старичка-еврея, но тот ни разу не поднял головы, усердно ковыряясь в чем-то, что было разложено у него на столе. «Идиотизм какой-то» — подумал Алексей Петрович, медленно поднимаясь на крыльцо из трех истертых каменных ступенек. Он открыл тяжелую дверь, выкрашенную суриком, и попал в полутемный тамбур, лишь слегка освещаемый тусклой лампочкой: здесь, видать, очень заботились об экономии электричества.

Пройдя тамбур, Алексей Петрович толкнул еще одну дверь — и над его головой раздался мелодичный звон колокольчика. Старичок-еврей, сидящий у окна и отделенный от посетителей деревянным барьером, поднял голову, сдвинул в сторону маленькую лупу и уставился выпуклыми глазами на вошедшего.

Алексей Петрович неуверенно дотронулся рукой до полей шляпы и вымолвил несколько в нос, чувствуя, что ему совсем не хочется быть похожим на самого себя и говорить своим голосом:

— Добрый день, — прогнусавил Алексей Петрович с отвращением к самому себе.

— Здравствуйте, — откликнулся старичок, продолжая выжидательно смотреть на Алексея Петровича, может, совсем даже и не узнавая в нем Алексея Задонова, хотя наверняка не раз видел его в кинохронике. — Вы в починку?

— Э-эээ, в некотором роде… У меня… э-э… — и с этими невразумительными словами Алексей Петрович протянул старичку бумажку.

Тот взял бумажку, внимательно прочитал и, кивнув на дверь сбоку от Алексея Петровича, произнес довольно равнодушно:

— Вам уже туда. По коридору вторая дверь направо, — сунул бумажку в стол, опустил лупу на глаз и снова склонился над работой.

Алексей Петрович пожал плечами и несмело толкнул дверь, но она не подалась. Сзади послышался бесстрастный голос старичка-часовщика:

— На себя, пожалуйста, — и Алексей Петрович поспешно дернул дверь на себя — и она легко отворилась.

Точно, дальше, как он себе и представлял, шел коридор, но неожиданно просторный и светлый от сияющих под потолком нескольких белых стеклянных шаров. В глаза бросились вощеный паркетный пол, зеленая ковровая дорожка, чистые стены, выкрашенные почти до потолка салатовой масляной краской, зеленая полоса бордюра, а до уровня груди — дубовые панели. Ну и, наконец, четыре двери — по две с каждой стороны, обитые черным дерматином с толсто подложенной под него ватой. Все это напоминало коридоры министерств или Моссовета, но в миниатюре, а какими они были на Лубянке, Алексей Петрович не знал, ни разу там не побывав, но наверняка такими же.

Ему вдруг почему-то захотелось толкнуться в первую же дверь и посмотреть, а кто может быть там, кого еще приглашают для тайных бесед? Он даже задержался на мгновение и протянул руку к бронзовой ручке двери, но испугался своего желания и руку отдернул.

Вот и вторая дверь направо.

Алексей Петрович потянул на себя ручку, чувствуя, что ладони у него липкие от пота и в то же время холодные, как у мертвеца, а из тела будто ушла жизнь — оно сделалось ватным, непослушным, колени противно подрагивали и подламывались.

Ему ни раз за время войны приходилось попадать под бомбежки, артиллерийские и минометные обстрелы, было страшно — чего там скрывать! — но никогда он не испытывал такого страха — страха совершенно особенного, ни на что не похожего, что сковал его тело за те немногие мгновения, пока он тянул слабевшей рукой холодную ручку таинственной двери.

В эти короткие мгновения Алексей Петрович почему-то позавидовал старичку-часовщику, который спокойно делает свое дело и не мучится никакими страхами и сомнениями. И тот же Садовский не мучится, и многие другие садовские: это их дело, в нем их тайный и явный интерес. Но он-то, Задонов, потомственный дворянин! — он-то с какого боку у них обретается?

И еще успел Алексей Петрович заметить, что в последнее время слишком часто кому-нибудь да завидует, а это плохой признак, только признак чего? — так и не додумал. Потом всплыло зареванное лицо жены, белое лицо с горошинами-слезинками на нем, и Алексею Петровичу до щемящей тоски стало ясно, что Маша этого не переживет.

Чего именно такого-этакого не переживет и откуда Маше станет известно об этом, он не успел для себя определить словами, хотя уже с ночи знал, как оно называется, — дверь вдруг сама собой распахнулась перед ним, и в ее проеме возник человек: примерно одинакового с Алексеем Петровичем роста, пожалуй, чуть пониже, абсолютно лысый и, что самое неожиданное, натуральный русак: серые глаза, узкие губы и толстый нос с широкими крыльями, бородавка на подбородке.

Человек внимательно заглянул Алексею Петровичу в глаза, улыбнулся широкой доброжелательной улыбкой, отступил на шаг и произвел плавный приглашающий жест рукой.

— Прошу вас, уважаемый Алексей Петрович, — проговорил он успокаивающим голосом, пропуская вперед своего гостя.

Правда, Алексею Петровичу показалось, что слово «уважаемый» было произнесено с каким-то подтекстом, вроде даже как с насмешкой, но на это не стоило, пожалуй, обращать внимания, тем более что могло лишь показаться по причине собственной мнительности.

А хозяин этого «заведения», не переставая двигаться, не переставал и говорить:

— Вы уж извините, любезный Алексей Петрович, — говорил он своим чудным успокаивающим голосом, — что заставил вас тратить свое драгоценное время на хождение и посещение этого не столь уж… шикарного места, но, поверьте, у нас с вами не было другого выхода: ведь не на Лубянку же вас приглашать! — дело совершенно невозможное. — И глянул на Алексея Петровича смеющимися глазами, будто приглашая его посмеяться вместе с ним над тем совершенно невозможным положением, в каком они, два умных и интеллигентных человека, оказались в силу независящих от них обстоятельств. — Присаживайтесь, милости прошу. — И снова широкий жест рукой. — Сейчас организуем чаю: вы наверняка в спешке не успели дома позавтракать как следует. У меня самого после соответствующим образом проведенного вечера с утра глаза ни на какие кушанья не смотрят, но где-то ближе к полудню, — а сейчас именно такое время, — аппетит разгорается зверский. Тем более что вы прогулялись по свежему воздуху… Да, кстати, я вам еще не представился… прошу покорнейше простить.

И сделал извиняющийся жест руками, склонил на миг плешивую голову, продолжил с еще большей иронией:

— Меня зовут Иваном Аркадьевичем. Мне поручено работать с вами в качестве, скажем так, куратора, и я испытываю от этого истинное наслаждение.

Пока Иван Аркадьевич все это говорил, Алексей Петрович медленно приходил в себя. Он не заметил, как оказался без пальто и шляпы, как уселся за стол, как перед ним задымилась большая чашка с крепко заваренным чаем, на столе появилась сахарница с колотым сахаром, тарелка с бутербродами — с сыром и колбасой. Сыр будто светился изнутри кремовым светом и аппетитно мерцал многочисленными дырочками, от колбасы шел одуряющий запах чеснока и всяких специй. Да и хлеб был белый, пышный, с глянцевой коричневой корочкой, один из самых любимых Алексеем Петровичем и почти им позабытый.

Плавная, без взлетов и падений, речь Ивана Аркадьевича завораживала, и хотя в речи его проскальзывали будто бы насмешливые интонации и странные выражения, такие, например, как «у нас с вами», или «у нас, у русских», словно Алексей Петрович уже и не Алексей Петрович, а один из молодых людей с военной выправкой. Или, например, упоминание о вчерашнем вечере — тоже, если подумать, вещь совершенно странная… — так вот, если не обращать внимания на эти вещи, которые, кстати, Алексей Петрович просто не успевал осмысливать, то в остальном все шло очень мило и вселяло вполне оптимистические надежды.

Алексей Петрович для себя исповедовал ту простую истину, что отдельный человек, если он не облечен большой властью, не может оказывать решающего влияния на события, скажем, государственного масштаба, следовательно, нечего и рыпаться, а поскольку Мать-Природа или Господь Бог, если таковой имеется, наделили его даром письменного слова, то он и обязан следовать исключительно своему предназначению, должен стремиться по возможности правдиво отражать в своих писаниях окружающую действительность, не входя в конфликт с этой действительностью, то есть ни с обществом, ни с властями, потому что это тоже бессмысленно… и тем более бессмысленно, что такой конфликт может лишить его возможности следовать своему предназначению. И это при том, что герои рассказов, повестей и романов Алексея Задонова не разделяли точку зрения Алексея Петровича, были людьми деятельными и действующими с совершенно других — прямо противоположных — позиций.

Впрочем, сам Алексей Петрович не видел в этом никакого противоречия, полагая, что инженер или генерал должны проповедовать активную жизненную позицию в соответствии со своим мировоззрением и профессией, стараясь оказывать влияние на события именно в рамках своей профессии путем ее усовершенствования, но никак не писатель, художник или композитор — деятели искусства, одним словом, для которых активная жизненная позиция не имеет четко очерченных границ, есть служение музам, которое, как известно, не терпит суеты, то есть не разменивается по мелочам, воздействует на душу, но не на выбор той или иной догмы.

И, надо сказать, в одной из своих повестей, так и не увидевших света, Алексей Петрович попытался было создать образ человека-созерцателя, человека-бога, который все видит, все понимает, однако ни во что земное не вмешивается, но запутался в обосновании позиции своего героя — и повесть так и не дописал. И это был не выдуманный герой, не взятый с потолка, а вполне реальный, потому что своим писательским инстинктом Алексей Петрович видел этого героя буквально во всех слоях общества, чувствовал, как этот человеческий тип становится все более распространенным, но в то же самое время все более мельчающим, теряющим что-то важное в себе, какой-то стержень, духовную связь как с прошлым, так и с будущим. В минуты просветления Алексей Петрович вполне сознавал, почему это происходит, хотя и не представлял, как это отзовется на будущем страны и русского народа, но именно такие минуты и становились убийственными для его творчества: подступала тоска, уныние, отвращение к бумаге и самому себе. Подобное состояние в последние два-три года длилось не часами, а днями и неделями, наваливалось быстро и неожиданно, а отпускало медленно и неохотно.

Как раз в таком состоянии — в состоянии творческой прострации — Алексей Петрович и пребывал в последнее время. А тут еще история с дневниками генерала Угланова, возвращение в Москву, где, несмотря ни на что, работают другие писатели, предполагаемое членство в комиссии или комитете по созданию художественной летописи войны, из чего должно следовать что-то еще и еще. Он не знал, как это все отзовется на нем, хотя, не исключено, должны вывести его из состояния прострации и вернуть к творчеству.

Однако приглашение в «часовую мастерскую» и все, что этому предшествовало, на что он обратил внимание только сейчас, посеяло в душе Алексея Петровича такой страх, что он уже не был рад ни Москве, ни членству в комиссии. Он вспомнил разговоры об этом заведении, намеки на то, как здесь обращаются с людьми, что люди, однажды попав сюда, уже не возвращаются, а если и возвращаются, то сломленными, с каиновой печатью на лице и в душе, и голос «любезного человека», как окрестил Ивана Аркадьевича Задонов, уже не только не успокаивал, а начал вызывать какие-то смутные и мучительные ассоциации.

Беспомощно и затравленно оглядывая комнату, Алексей Петрович почему-то попытался представить здесь Константина Симонова или Михаила Шолохова, — как они сидят, разговаривают, пьют чай из этих же чашек и о чем думают, — попытался представить и не смог. И хотя себя он считал талантом ничуть не меньшим, продолжая верить, что еще создаст нечто потрясающее и поднимется даже выше, но это в будущем, а в настоящем… в настоящем — вот он, Алексей Задонов, вот Иван Аркадьевич, и никуда от этого не деться…

Алексей Петрович пил обжигающе горячий чай, ел бутерброды, но вкуса не чувствовал, как не чувствовал, голоден он или уже сыт. Он все делал механически, почти в полном отупении, и в то же время часть его сознания бодрствовала: в ней, в этой части, то всплывали отрывочные мысли, то отмечались всякие мелочи. Это бодрствовала его писательская сущность, и если бы Алексея Петровича потянули сейчас на виселицу, он бы и в этом случае отмечал всякие мелочи и связанные с ними свои душевные переживания в расчете, что когда-нибудь это пригодится ему в его новом произведении.

Алексей Петрович, вопреки совету Горького, никогда не записывал отмеченные им там и сям детали и ощущения про запас, полагая, что глупо, приступая к новой повести или роману, рыться в этих записях и примерять, что сгодится сейчас, а что оставить на потом. Эти мимолетные детали и ощущения сидели в нем крепче всяких записей и извлекались из памяти каждый раз в самую нужную минуту.

При этом Алексей Петрович мог вполне определенно сказать, с чем эти детали или ощущения были связаны, мог описать обстановку, людей, кто и что говорил, хотя ни имен, ни фамилий не помнил и много еще не помнил такого, что было бы важно, скажем, для следователя, но совершенно не важно для писателя, который из деталей и ощущений сам может создать жизненный эпизод и включить его в логическую, психологическую и какую угодно другую цепь эпизодов, составляющих событие-сюжет.

Вот и сейчас, мучаясь неизвестностью и несправедливостью по отношению к своей персоне, сознавая полное отсутствие способности к сопротивлению, все более тупея от неизбежности и запланированности происходящего, он все-таки вместе с тем отмечал, что комната обставлена не как кабинет, а как жилая: кожаный диван с резной спинкой и длинным, узким зеркалом на ней, буфет с недорогой посудой, занавески на окнах, венские стулья числом четыре, натюрморт — и весьма приличный, даже не копия, а оригинал, — обои в цветочек, салфеточки… — все это ему что-то напоминало, где-то он подобное уже видел, и тот факт, что он не может вспомнить, где и когда, угнетало Алексея Петровича ужасно.

По своему обыкновению Алексей Петрович рад был уйти от реальности, уйти в какие угодно воспоминания, ассоциации, лишь бы не думать, не думать, не думать, но реальность настойчиво стучалась в его сознание ласковым голосом «любезного человека», который — явно для создания этакой душевной близости — рассказал пару анекдотов, очень забавных, и рассказал их мастерски, будто и не пытаясь насмешить, но Алексей Петрович, несмотря на свою скованность и панический страх, смеялся заразительно и отмечал при этом, что смеется именно заразительно, хотя ему совсем было не до смеха.

Когда Алексей Петрович допивал третью чашку чая, в его настроении наступил некоторый перелом: ему начало казаться, что его посещение этого странного заведения так и закончится чаепитием и анекдотами, и он начал поддакивать Ивану Аркадьевичу, сам бросал какие-то реплики и изо всех сил старался попасть в тон и показать, что он воробей стреляный и его на мякине не проведешь.

Он помнил, как в той, далекой уже квартире, где остались Маша и Варвара Михайловна, он сидел дома один, потому что женщины ушли на рынок или еще куда-то, что-то писал, в дверь позвонили, он открыл, вошли четверо, один из них предъявил удостоверение, в котором Алексей Петрович от ужаса, объявшего все его существо, ничего не разглядел… помнил, как они заполнили собой всю их маленькую квартирку, и старший сразу же заговорил о рукописях генерала Угланова, заговорил тоном оскорбительным, наглым, когда не знаешь, что отвечать и как себя вести. Алексей Петрович растерялся, заюлил, чувствуя, что должен что-то сделать, чтобы отвести угрозу от себя, от Маши, от Варвары Михайловны, от генерала Матова. Но главное все-таки — от себя.

Это уже потом, когда они ушли, он понял, что приходили они только за рукописями, а не за ним, что никакие его ухищрения ему бы не помогли, а хамили они, чтобы морально его подавить, запугать, хотя он и без запугивания, без хамства… — задним умом мы все сильны невероятно.

А Иван Аркадьевич — совсем другой человек. Конечно, он тоже лишь выполняет приказ своего начальства, но он, по крайней мере, вполне воспитан и культурен, он знает, с кем имеет дело и ведет себя соответствующим образом. Надо отдать ему должное. И еще: если бы Алексей Петрович сам оказался на его месте, то наверняка вел бы себя точно так же. Наконец, они оба — члены одной и той же партии, оба с полным сознанием своего, так сказать, долга и ответственности перед… ну да, и, естественно, перед партией, перед народом, перед человечеством, если уж на то пошло… кто-то же должен делать и это дело, если без него никак не обойтись… тот же Бомарше, например… а кто помнит, что он был кем-то там еще, зато все знают его пьесы и тому подобное…

«Господи, о чем это я, о чем?»

Буквально через несколько минут Алексей Петрович уже чувствовал себя совершенно разбитым, раздавленным и не способным понять, кто он и что он такое, и почему ему в голову лезут всякие несуразные мысли о ком-то и о чем-то, когда думать в первую очередь надо о самом себе и о том, как выкрутиться из этого положения. Ему было жалко себя, Машу, но себя жальче, и чтобы как-то приглушить в себе эту нахлынувшую на него жалость, он продолжал глотать горячий чай, обжигаясь и находя в этом какое-то мстительное удовольствие…

— Вы знаете, дорогой Алексей Петрович, — говорил между тем Иван Аркадьевич, будто бы и не глядя на Алексея Петровича, а весь занятый рассматриванием чайной ложки, — я тут прочитал повесть Вольцеровского «Два шага до победы»… Не читали? — И стрельнул своими веселыми глазами, не поднимая головы.

— Н-нет, нет! Не успел еще! — испуганно ответил Алексей Петрович, с трудом отвлекаясь от своих переживаний, в то же время механически отмечая и свою испуганность, и торопливость, и быстрый внимательный взгляд Ивана Аркадьевича, точно такой же, как у старичка-часовщика, хотя больше ничем Иван Аркадьевич на старичка не был похож…

Алексей Петрович напряг свою память — и тут же увидел смуглое лицо Абрама Вольцера, известного в литературе как Александр Вольцеровский, болезненное лицо тихого и застенчивого еврея, с которым однажды, в ноябре сорок первого, уже значительно восточнее Калинина, попал под бомбежку, не первую для Задонова, но первую для Вольцеровского. Он вспомнил его меловое лицо, расширенные от ужаса глаза, мелко вздрагивающие губы и слезы — слезы, которые Вольцеровский, видимо, не замечал, слезы человека не столько испуганного, сколько униженного, — и пожалел, что не прочитал его повесть.

— Она, наверно, недавно вышла? — спросил Алексей Петрович, тем самым как бы снимая с себя ответственность за непрочтение повести.

— Да, напечатана в последнем номере «Нового мира», — благодушно отпустил Алексею Петровичу грех непрочтения повести Иван Аркадьевич. — Так вот, в этой повести слишком преувеличен трагизм человека, попавшего на войну. Человек показан как жертва войны, а не ее вершитель. Я бы назвал это бабелевщиной. У того в «Конармии» то же самое. («Странно, неужели он это искренне? Или это для отвода глаз? Чтобы показать свою будто бы беспристрастность?» — промелькнуло в голове Алексея Петровича). А для нас с вами, для коммунистов, — продолжал Иван Аркадьевич, — важен именно человек-творец, человек-вершитель не только собственной судьбы, но и судьбы всего человечества. Как, например, в вашем романе «Свершение»… Хотя и там есть… Но я сейчас не об этом. Да! Так вот, мы строим новое общество, распространяем свое влияние на весь мир, мы делаем это сознательно, как сознательно шли с гранатами под танки, закрывали грудью амбразуры дотов. Художественная литература, извините меня за назидательный тон, должна воспитывать беззаветных бойцов за великую идею, которые не дрогнут ни перед какими трудностями и опасностями. Так определено на последнем пленуме ЦК нашей партии, а мы — ее рядовые бойцы, призванные исполнять ее волю… Надеюсь, материалы пленума вы читали…

— Да, да, разумеется! — поспешил заверить Алексей Петрович и с горечью отметил в себе эту ненужную поспешность.

— А что почерпнет простой советский читатель из повести известного вам Абрама Вольцера? — спросил Иван Аркадьевич сердито, будто Абрам Вольцер обидел его лично, и сам же ответил себе все в том же назидательном тоне: — А простой советский читатель сделает вывод, что война — это сплошной ужас, какой бы эта война ни была: захватнической, освободительной или революционной, и, следовательно, пацифизм, который заклеймил еще Ленин как отрицание всякой войны вообще, имеет право гражданства. А пацифизм, между прочим, рождает страх, потому что от отрицания всякой войны до страха перед нею всего один шаг. Советский же человек должен идти в бой с песней и знать, что смерть его не будет напрасной.

— Все это так, — неожиданно для себя возразил Алексей Петрович, снова почему-то увидев лицо Вольцеровского из сорок первого года. — Все это так, но когда попадаешь под бомбежку, а тем более под прицельный минометный огонь, то, извините меня, как-то не до высоких материй, и чувствуешь себя не борцом, а маленьким червячком, которого ничего не стоит раздавить… Вам не приходилось бывать под бомбежкой? — спросил Алексей Петрович, совсем уж осмелев, и тут же пожалел о своем вопросе, заметив в глазах Ивана Аркадьевича тусклый огонек совсем другого человека, каким, наверное, тот бывает в других обстоятельствах и каковые обстоятельства может накликать на свою голову Алексей Петрович своей неосторожностью. А ведь Маша предупреждала…

Но тусклый огонек светился в глазах Ивана Аркадьевича всего одно мгновение, хотя и этого мгновения вполне хватило, чтобы у Алексея Петровича похолодели пальцы рук и ног.

— Именно поэтому! — воскликнул он, погасив в себе тусклый огонек и не отвечая на вопрос. — Мы с вами призваны воспитывать советских людей в том духе, что они являются вершителями судеб мировой цивилизации, а не какими-то там червячками! Червячок — это субъективное ощущение испуганного человека, дорогой мой Алексей Петрович. Но вас я не имею в виду, отлично зная, что на фронте вы вели себя достойнейшим образом. Могли же в Спарте воспитать у своих граждан презрение к смерти и восприятие ее как нечто само собой разумеющееся! Могли! А между тем у спартанца не было той великой идеи освобождения человечества от пут эксплуатации, какой обладаем мы, коммунисты. Спартанский дух плюс идея — вот идеал советского человека-борца, и советские писатели должны следовать этому предназначению. Сама история повелевает нам, коммунистам, идти этим путем, а не ваш покорный слуга. В этом историческом русле писатель может проявлять свои индивидуальные черты во всем их многообразии… Тем более что творческий процесс совершается не под бомбежками и минометным обстрелом.

С этими словами Иван Аркадьевич откинулся на спинку венского стула и улыбнулся светло и радостно, а глаза его заблестели восторженным блеском, так что и Алексей Петрович не мог не поддаться этому восторгу.

— Я все понимаю, Иван Аркадьевич! — воскликнул Алексей Петрович, подаваясь вперед. — Но вы, извините меня, наверное не совсем представляете себе творческий процесс! Еще раз извините меня, если я обидел вас своим предположением! — молитвенно сложил руки Алексей Петрович, испытывая к себе уже самое настоящее отвращение.

— Ничего, ничего, — отмахнулся Иван Аркадьевич. — Какие могут быть обиды между коммунистами!

— Да, так вот что я хочу сказать, — заторопился Алексей Петрович, будто желая словами заглушить в себе отвращение и тоску. — Я хочу сказать, что когда вы садитесь за письменный стол, то вы уже не вы и не вы управляете процессом, а процесс вами. Вы как бы вновь попадаете под бомбы, испытываете те же чувства, что испытывали на самом деле… Тот же Лев Толстой или, скажем, Гоголь… Как только они отвлекались от писательской сущности и привносили в творческий процесс философию и рассудочность, так сразу же — и это, смею напомнить, отметил еще Ленин в своем «Зеркале русской революции» — впадали в противоречие с жизненной правдой. И так, по существу, каждый писатель. Писать на заданную тему, с заданным результатом хорошо статьи в газеты и журналы: составил планчик, набросал тезисы — и готово! А художественное произведение — это нечто другое. Во мне, например, бродит тема, как в мехах бродит вино, возникают и пропадают лица, ситуации, события, — уже искренне, увлекшись, и даже вдохновенно говорил Алексей Петрович, развивая давно вынашиваемую им тему писательского творчества. — Но я боюсь, боюсь словами назвать эту тему, боюсь полной ясности ее. Не тема должна дозреть во мне, а я должен дозреть до своей темы. В то же время она должна оставаться для меня тайной до самой последней страницы, потому что ни одну тему нельзя раскрыть до конца, ни один писатель, каким бы гениальным он ни был, не способен это сделать, ибо та же тема любви — это вечная тема, неисчерпаемая и неиссякаемая. То же самое относится к политике, идеологии — к любым проявлениям жизни. Совершенствуется в известном смысле человек, совершенствуется в том же смысле человечество, а писатель — он ведь тоже человек, только отмеченный определенными способностями, и если нравственные начала у него совершенствуются точно так же, как и у всех других членов общества, то его талант задан ему еще в утробе матери, он неизменен, им надо только научиться пользоваться. И когда писатель или художник безраздельно отдается своему таланту, как бы вверяет себя этому чуду природы, только тогда и рождаются бессмертные произведения…

Алексей Петрович вдруг почувствовал на себе испытующий взгляд Ивана Аркадьевича, взгляд, в котором помимо любопытства вновь засветился тусклый огонек другого Ивана Аркадьевича, сбился с мысли, испугался, что наговорил лишнего, и снова вспомнил жену и ее заклинание: «Алеша, ради бога, следи за своей речью!», понял, что опять не уследил, закашлялся и уткнулся носом в пустую чашку.

— Там нет чаю, давайте я вам налью… Впрочем, он уже остыл, — произнес Илья Аркадьевич с нескрываемой брезгливостью — и это было страшно. Тем более что в голосе его пропали убаюкивающие нотки. — Видите ли, уважаемый Алексей Петрович, — заговорил Иван Аркадьевич, поставив локти на стол и уткнув подбородок в сложенные чашечкой пухленькие ручки, отчего голос его стал воркующее-вкрадчивым. — Видите ли, дорогой мой, я тоже допускаю наличие стихии в творческом процессе. Но отнюдь не потому, что такой процесс существует на самом деле, а потому, что он еще до конца не познан, что ему не дано окончательное марксистско-ленинское толкование. Но это, так сказать, вопрос времени. Между тем ждать, пока ученые такое толкование отыщут, мы не можем. Партии уже сегодня нужно, чтобы этот процесс был управляем. Вы знаете, что вас вернули… — тут Иван Аркадьевич сделал довольно длительную паузу, и Алексей Петрович, помимо воли, понимающе закивал головой, — Да, что вас вернули в Москву для участия в создании художественной летописи Великой Отечественной войны, а в этом процессе не должно быть места стихии, как в самой летописи — животного ужаса перед грядущим. Нам, быть может, — будем смотреть правде в глаза, — скоро придется сразиться со всем миром капитала еще раз, хотя мы, конечно, и стоим за мир и не собираемся ни на кого нападать. Но загнивающий, смердящий империализм не собирается уступать место новой исторической формации, он будет сопротивляться, более того, он собирается напасть первым. И эта война будет пострашнее второй мировой. Вы своим творчеством должны готовить наш народ к этой войне, чтобы наш народ смотрел на нее не как на трагедию, а вполне сознавал, что если эта война случится, она будет последней войной на земном шаре, — жестко закончил Иван Аркадьевич.

— Но, простите, я не понимаю, при чем здесь я, — залепетал Алексей Петрович. — Не могу же я заставить того же Вольцеровского переделать свою повесть.

— Ну, это вы зря. Сейчас стоит вопрос о том, что даже Фадеев в «Молодой гвардии» допустил известные отклонения от исторической правды и будет работать над их устранением. А вы, простите, о Вольцеровском… Не такой уж крупный писатель, как я понимаю. Впрочем, писатели нужны всякие, большие и маленькие. Но над летописью будут работать такие авторы, которые составляют цвет советской литературы. И уж поверьте, Вольцеровских там не будет. Однако, элита элитой, а отпускать ее на самотек тоже, извините меня, не гоже… Стихами вот заговорил, — хихикнул Иван Аркадьевич, и его глаза заблестели, подернулись влагой, словно в душе он хохочет во все горло, а наружу выходят лишь слезы.

Алексей Петрович подивился этой неожиданности в характере собеседника и отложил ее, как одну из диковинных деталей, в своей емкой памяти.

— Так вот, процесс этот, — продолжал Иван Аркадьевич, вволю нахохотавшись сам с собою, — должен быть не только управляем, но и предсказуем. Согласитесь, дорогой мой Алексей Петрович, что лучше предупредить какое-то нежелательное событие, какое-то даже, я бы сказал, малейшее отклонение от нормы, чем потом, когда болезнь разовьется, осуществлять хирургическое вмешательство. Партия бережно относится к писательским кадрам, считает их наиболее действенным рупором своей идеологической политики, поэтому терять даже Вольцеровских нам не с руки. Однако иногда приходится считаться с фактами. Я полагаю, что подобных фактов мы не допустим. Мы… с вами!.. не допустим.

После слова «мы» Иван Аркадьевич сделал многозначительную паузу, — а он, как уже заметил Алексей Петрович, был мастер на многозначительные паузы, — прибавил к этому «мы» остальные слова на высокой ноте и принялся убирать посуду. Делал он это быстро и без видимого неудовольствия.

Алексей Петрович отметил про себя именно этот факт, потому что сам как-то очень уж не любил возиться с посудой, из которой ели и пили, и когда ему все-таки приходилось этим заниматься, на лице его возникала брезгливая гримаса. Глядя на ловко снующие над столом пухлые руки Ивана Аркадьевича, Алексей Петрович вспомнил и других из этого ведомства, обладающих подобными же способностями, и мысленно сконструировал фразу, в которой попытался отразить отмеченную особенность поведения хозяина этого дома свиданий: «Несмотря на свою занятость и положение в обществе, он любил при случае… посвятить несколько минут самому обычному, будничному делу, которое свойственно… нет!.. которое пристало бы… опять не то!.. которым обычно занимается жена или домработница…»

Поскольку голова Алексея Петровича была занята этой словесной конструкцией, он как-то не вник в последнюю фразу, произнесенную с таким значением Иваном Аркадьевичем, отметив лишь многозначительную паузу, и когда тот снова уселся напротив, подперев голову руками, ответил на его выжидающий взгляд невинным взглядом своих близоруких глаз.

— Да, так вот я и говорю: мы с вами… не должны допустить неверного развития событий, — жестко надавил Иван Аркадьевич на слова «не должны допустить», подавляя невинный взгляд Задонова.

— То есть, простите, как это? — смешался Алексей Петрович, до которого наконец-то дошло, зачем он сидит здесь, пьет казенный чай и ест казенные бутерброды. — Вы хотите сказать, что я… в том смысле, что…

— Да не волнуйтесь вы так, дорогой мой Алексей Петрович! — мягко коснулся Иван Аркадьевич своими теплыми пальцами холодной руки Задонова. — Ничего предосудительного совершать вам не придется. Поскольку меня назначили курировать это мероприятие, то мы, посовещавшись с товарищами, решили, что вы, как член партии, участник войны, писатель и журналист, который пользуется авторитетом среди собратьев по перу и огромной популярностью у читателей… А о вас, между прочим, вспоминал недавно сам товарищ Сталин, который — не исключено — пожелает встретиться с членами вашей комиссии или лично с вами, как ее председателем, и пожелает высказать свои пожелания… в смысле замечания и предложения. Так вот, мы и решили наделить вас как бы особыми полномочиями… Сами понимаете, я, как не писатель, не могу быть включен в вашу комиссию, но ответственность, возложенная на меня, требует постоянного как бы присутствия… Партийная дисциплина — вам, надеюсь, это понятие знакомо. Поставьте, наконец, себя на мое место… Кого бы вы выбрали? Я выбрал вас, как отвечающего всем требованиям… — И снова нажим, и снова многозначительная пауза. — И в Цэка этот выбор одобрили.

— Да почему именно я? — упавшим голосом спросил Алексей Петрович, понимая в то же время, что вопрос его глуп, что его кандидатура решена давно и не Иваном Аркадьевичем, а кем-то, кто стоит значительно выше, то есть сперва ЦК и Союз писателей, а уж в самую последнюю очередь…

И наверняка Иван Аркадьевич получил соответствующие инструкции и на тот случай, если Задонов откажется, и лучше ему, Алексею Петровичу, не знать, что это за инструкции. Они и Ивана Аркадьевича подобрали для этой беседы с писателем Задоновым по каким-то своим критериям, но имея в виду характер и прошлое именно Алексея Петровича, а не кого-то другого. Все было ясно и вполне очевидно, но он никак не мог поверить в эту ясность и очевидность, продолжая нести чепуху, очевидную самому себе.

— Я не понимаю, чем я заслужил такое высокое доверие, — лепетал Алексей Петрович, безуспешно пытаясь придать своим словам если не саркастическую, то хотя бы ироническую окраску, при этом теребил скатерть и старался не встречаться взглядом с хозяином кабинета, потому что в серых глазах Ивана Аркадьевича, похоже, окончательно утвердился тусклый блеск другого человека, вовсе не благодушного и не мягкого, способного в определенных условиях, если собеседник пойдет наперекор, проявить даже не столько собственный характер, сколько присущую его ведомству беспощадность.

— Нет, вы положительно зря волнуетесь, дорогой Алексей Петрович, — усмешливо произнес Иван Аркадьевич. — Честно говоря, я не думал, что мне придется объяснять вам элементарные вещи. Я предполагал, что вы и сами догадаетесь, почему именно вас. Но если вам так угодно…

— Простите, но я не в том смысле, — совсем уж потерялся Алексей Петрович, чувствуя, что сейчас будет сказано нечто ужасное, в чем он не признавался самому себе, или, лучше сказать, о чем он даже не догадывался, но что жило в нем долгие годы. Он понял, что предотвратить удар уже нельзя, и напрягся весь, сжался, закоченел.

— Нет ничего проще, — продолжил Иван Аркадьевич, изучающе разглядывая застывшего в ожидании удара Алексея Петровича. — Как я уже говорил: партийность, опыт войны… ведь вы, говорят, даже участвовали в бою, стреляли… авторитет, популярность. Это с одной стороны. С другой — вы человек, который, выражаясь языком прошлого века, какое-то время находился в немилости, в опале, а это придает известный шарм, как говорят французы. Учитывая, наконец, определенные отношения в вашей среде, вашу всегдашнюю вольность в выражениях, учитывая также…

— Нет, нет, извините, но я положительно не могу… не способен… не представляю, как это у меня получится…

— Ну, полноте, полноте, Алексей Петрович! Не способен, не представляю! Очень даже способны и представляете. Я это говорю не по наитию, а после тщательного изучения вашей биографии, характера — во всех, как говорится, ипостасях. Вспомните хотя бы вашего коллегу Игната Алексеенко, известного когда-то более как Гнат Запорожец. В тридцать седьмом вы написали статью о творчестве этого Запорожца, обвинив его в украинском национализме и сепаратизме. Признаться, мы в ту пору как-то и не разглядели этого, а прочитав вашу статью, словно прозрели. Я недавно еще раз внимательнейшим образом перечитал повести и рассказы Запорожца и вашу статью и понял, что вы обладаете поразительным чутьем на всякие там завуалированные штучки. А Запорожец свой национализм скрывал очень тщательно и умело. На допросах, между прочим, отрицал полностью, и только с помощью вашей статьи мы приперли его к стенке. Конечно, можно было проявить по отношению к нему некоторую снисходительность, — человек он безусловно талантливый, — но мы поняли… после того как отпустили его, как бы реабилитировали… что он неисправим и что, оставаясь на воле, принесет вреда для нашего дела больше, чем пользы… Так что, дорогой мой Алексей Петрович, мы учитывали и этот ваш опыт… Да вам ничего такого и делать-то не придется! — воскликнул Иван Аркадьевич, добродушно улыбаясь. — Ну-у, разве что одна-две статейки. И то лишь в том крайнем случае, когда кто-то из ваших коллег станет слишком упорствовать. Опять же, согласитесь, судьба этого Запорожца была бы менее печальной, если бы мы распознали его завихрения на ранней стадии: вовремя подсказали бы, направили в нужное партии и народу русло. В результате и человека бы сохранили, и талантливого писателя.

Алексей Петрович дернулся с мучительной гримасой на лице, выставил ладони, будто защищаясь от Ивана Аркадьевича, но тот снова мягко тронул его теплыми пальцами и поспешил успокоить:

— Что вы, что вы, дорогой мой, вас никто не обвиняет! Через годик-другой, видя полную безнаказанность, тот же Запорожец встал бы на путь оголтелой проповеди национализма, сомкнулся бы с ярыми врагами советской власти и рабочего класса, а результат оказался бы тем же самым! Более того, вы можете записать эту статью себе в большую заслугу перед литературой и советской властью именно в плане моральном, нравственном: вы как бы показали всем остальным писателям, что даже тщательно скрываемые намеки не останутся незамеченными и партийность в нашей литературе восторжествует в любом случае. Я еще и еще раз готов вам повторить, что все ваши действия должны трактоваться только с такой благороднейшей позиции — с позиции сохранения нашего золотого писательского фонда. Каждого человека, тем более талантливого, наша партия рассматривает как свой ценнейший капитал, который необходимо беречь, и часто беречь людей от них же самих, ибо как сказано в писании: человек слаб душой и телом и подвержен многим соблазнам. Что поделаешь, мы с вами живем в эпоху жестокой борьбы и непрекращающегося тлетворного влияния мира буржуазии.

— Да, да, конечно, — поддакивал Алексей Петрович, уже почти снова ничего не соображая. Перед ним возникло лицо Запорожца, и даже не столько его лицо, сколько шевченковские усы — густые, наползающие на нижнюю губу, усы явно нарочитые и вызывающие, доставляющие их обладателю множество хлопот, и всегда, как казалось Алексею Петровичу, увешанные хлебными крошками и почему-то капустой из борща.

Алексей Петрович настолько погрузился в свои мысли, что очнулся лишь тогда, когда Иван Аркадьевич еще раз упомянул Запорожца. Он некоторое время непонимающе смотрел на хозяина кабинета, потом пошарил взглядом по стенам, уперся в стенные часы и наморщил лоб: часы, как и вся обстановка комнаты, напомнили ему что-то — что-то такое… такое…

И тут он ясно увидел почти такую же комнату, но не в Москве, а в Париже, куда ездил с еще двумя писателями на встречу с французскими писателями-коммунистами, ездил почти сразу же после Потсдамской конференции глав правительств держав-победительниц. Были встречи, разговоры, музеи, рестораны, а потом… потом комната с такой же обстановкой, в которой он не помнит, как очутился, тоненькая женщина лет тридцати, смятая постель, круглый же стол, натюрморт на стене и все остальное, очень похожее вот на эту комнату, будто их обставлял один и тот же человек.

В той, парижской, Алексей Петрович провел больше суток. Та женщина — в ней было столько страсти, неистовства даже, она напомнила ему Ирэну Яковлевну из поездки в Березники в тридцать втором… А еще Алексей Петрович вспомнил, как там, в Париже, среди ночи, у него вдруг появилось желание остаться во Франции, в той комнате, с той женщиной, остаться навсегда… И знал, что не останется. Уже хотя бы потому, что ему было известно, чем это может для него обернуться: где-нибудь напоят, сунут в мешок и вернут на родину…

Да и кем бы он был на чужбине? Дома все-таки известность, знаменитость даже, обеспеченность. Правда, за это приходится платить почти постоянным страхом за свое будущее, но человек привыкает ко всему, и он привык тоже, так что менять один страх на другой… Нет, то была просто писательская блажь, фантазия сродни той, когда стоишь на краю пропасти и представляешь себе в деталях, как ты, бросившись головой вниз, летишь… летишь, а потом шмяк! — и ничего больше.

— И потом, согласитесь, как только во главе какой-то комиссии оказывается еврей, так некоторые начинают коситься и думать, что их опять жиды заездили. А стоит назначить русского, он, этот русский, отбивается руками и ногами, не желая брать на себя ответственность. Нелогично, товарищ Задонов, получается. Очень нелогично, — говорил Иван Аркадьевич, закуривая папиросу.

«Что он сказал про евреев?» — спросил у себя Алексей Петрович, все еще оставаясь в парижской комнате, так похожей на эту.

Парижские воспоминания не отпустили, и он вновь погрузился в них.

Может, тогда он фантазировал вслух?

Только сейчас Алексей Петрович связал эту комнату с той, парижской, Мадлен (или как там ее?) с Иваном Аркадьевичем. И судорожно втянул в себя воздух, будто и вправду собирался броситься с обрыва…

— Заседания вашей комиссии начнутся послезавтра, — продолжал Иван Аркадьевич деловитым тоном. — Мне представляется первый том сборника как апофеоз напряжения всех наших физических и духовных сил перед решающей схваткой с фашизмом. Этот том можно было бы назвать «Накануне». Дарю вам это название из одной любви к литературе, — растянул он узкие губы в широкой улыбке. — Список произведений вы получите завтра. Посмотрите, подумайте, может, у вас возникнут какие-то предложения, замечания. Разумеется, предложения ваших коллег-писателей тоже будут учитываться. Так что с богом, Алексей Петрович, с богом, дорогой мой. Проявите свои способности, такт, чувство меры, писательскую прозорливость. Все это будет оценено по заслугам.

Алексей Петрович не заметил, как очутился на улице. На лице его все еще блуждала понимающая ухмылка, всем телом своим и мыслями он все еще находился в мещанской обстановке покинутой им комнаты, а руки все еще ощущали теплую, но на этот раз жесткую ладонь Ивана Аркадьевича.

Шел снег. Куда-то спешили прохожие, ничего не подозревающие о том, что скрывается за этой массивной дверью, за этой безобидной вывеской и витриной, за которыми…

Алексей Петрович оглянулся на окна часовой мастерской: часовщик-еврей все так же сидел за столом, в глазу у него торчала лупа, лысина отсвечивала в ярком свете двух настольных ламп. В позе часовщика было столько безмятежности и сосредоточенности на каком-то маленьком, ничтожном деле, столько отрешенности от остального мира… в то же время он сам и все его окружающее так естественно вписывалось в этот мир — в мир снега, домов, магазинов, прохожих, трамваев, черных деревьев, — что светлый коридорчик с дубовыми панелями в четыре двери, пухлые от ваты, казались выдумкой больного воображения.

Алексей Петрович пожал плечами, хмыкнул. Ощущение, что его только что разыграли, разыграли тонко, умно, не поскупившись обставить розыгрыш всякими мелкими и поэтому весьма правдоподобными подробностями, — ощущение этого все еще не покидало его. Казалось, стоит найти в этих подробностях одну единственную, незаметную на первый взгляд фальшивую деталь или фразу, как все хитросплетение слов и деталей рухнет и разлетится, не оставив после себя ни малейшего следа.

Что же получается? Получается, что он, писатель Задонов, только что прошел инструктаж на предмет того, как ему вести себя в дальнейшем со своими собратьями по перу. И от кого? От какого-то тайного агента, который даже не удосужился назвать свою фамилию. А что будет дальше, после этого инструктажа? ЦК? Встреча со Сталиным? Или это все?

Алексей Петрович в растерянности топтался на углу, озирался по сторонам, будто отыскивая в повседневной обыденности городской жизни затерявшийся ключик.

«Так что же такое этот мир и что такое я в этом мире? — возник в нем старый вопрос, на который, казалось, он когда-то знал исчерпывающий ответ. — Кто ты теперь? — спросил у Алексея Петровича другой Алексей Петрович, выступавший всегда в роли ироничного и снисходительного судьи-адвоката. — Кто ты такой есть: агент, осведомитель, провокатор, стукач? Или коммунист, свято выполняющий свой долг перед партией и народом? Что он там такое говорил насчет евреев? Что как только еврей, так мы, русские… а если нас самих на место еврея… Увы, он прав. Но ты никогда никем не командовал, кроме самого себя. И то не самым лучшим образом… Не получится ли так, что превратишься в чиновника, в бюрократа, перестанешь писать? Горький, Фадеев… кто там еще? — став чиновниками, переставали быть писателями. Партийность? Но ты сам знаешь, почему вступил в партию в двадцать пятом. Народ и долг перед обществом? Тогда почему так тошно и не хочется жить? Не зря же тебе почудилось, что ты стоишь на краю пропасти… Господи, неужели это происходит со мной? Неужели это теперь навсегда?»

— Вам плохо?

Алексей Петрович поднял голову — перед ним стояла молодая женщина с очень простым, но милым лицом. В руках женщина держала потертую хозяйственную сумку.

— Да, голубушка, очень плохо, — произнес Алексей Петрович скорбным голосом. — Только вы мне, к сожалению, ничем не поможете.

— Вы ошибаетесь, — мягко и терпеливо, как ребенку, возразила женщина. — Я — врач, иду по вызовам… На вас лица нет, я же вижу… С сердцем что-нибудь?

— Спасибо, голубушка, я здоров. Душа болит, душу лечить медицина пока не научилась.

Алексей Петрович улыбнулся милой женщине грустной и обворожительной улыбкой, отмечая про себя и эту грусть, и улыбку, и желание понравиться.

— Извините, — произнесла женщина, попятилась, пристально вглядываясь в лицо Алексея Петровича, потом повернулась и пошла, покачивая бедрами и поскрипывая старенькими ботиками.

«У нее такая прелестная фигурка… и ноги», — со вздохом подумал Алексей Петрович.

Встреча эта несколько отвлекла его от неприятных размышлений и явилась как бы доказательством того, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается.

«Ты не должен забывать о своем предназначении, — уныло повторял он привычную фразу. — Все это мелочи, на которые потомки не обратят ни малейшего внимания. О тебе они будут судить по твоим книгам, а твои книги кроме тебя никто не напишет. Да, и вот что еще: надо будет как-то аллегорически попытаться отобразить свое нынешнее состояние. Через встречу с незнакомой женщиной, которая своим простым женским сердцем… С одной стороны — жестокая необходимость классовой борьбы в лице ложно-добродетельного Ивана Аркадьевича, готового ради идеи… или еще там чего… ну и так далее; а с другой стороны — глубинная и неизбывная доброта простого народа, готового приносить жертвы на алтарь… и что-нибудь в этом же роде. Надо будет хорошенько продумать. По-моему, так вопрос еще никто не ставил…»

И Алексей Петрович, загоревшись, решительно повернул к дому. Скорее, скорее за стол! Положить перед собой стопку чистой бумаги и погрузиться в мир вымысла, более реального, чем сама жизнь.

Доктор, добродушный здоровяк лет пятидесяти, безжалостными волосатыми руками ощупал культю, опухшую, посиневшую, покачал большой головой.

— Где вас, батенька мой, резали? — спросил он, поверх очков разглядывая лежащего на столе Пивоварова. Во взгляде доктора не было сострадания, а лишь любопытство профессионала, встретившего нечто такое, что не часто встречалось в его практике.

Пивоваров с трудом разжал стиснутые зубы, произнес хрипло:

— Везде резали, доктор. Сперва в медсанбате, потом в лазарете, потом в госпитале… в Минске, потом… Всех госпиталей и не упомнишь.

— В Минске, говорите? А в каком госпитале? Номер не помните?

— Ну как же… — все еще с придыханием от не унявшейся боли отвечал Пивоваров. — Четвертый госпиталь… барак там еще такой — бывшие немецкие казармы, — зачем-то пояснил он.

— Барак? Да-да, действительно, барак, — бормотал доктор, листая больничную карту Пивоварова. — Матвеев… Странно, хороший ведь хирург… Мда-а. — И, оторвавшись от бумаг, уже Пивоварову: — Так вас, батенька мой, надо в госпиталь класть. В гос-пи-таль! И чем раньше, тем лучше.

— Не могу я, доктор, в госпиталь. Не могу. После как-нибудь. Дело в том, что я совсем недавно устроился на работу. Что обо мне подумают? Нет, никак не возможно! Вы только сделайте что-нибудь, чтобы не так болело. А там, через полгодика, можно будет и в госпиталь.

— Да вы, батенька мой, соображаете, что говорите? Я и сейчас не уверен, что вам колено оставят, а через полгода… Да вы полгода с такой культей просто не протяните! Полгода! Эка хватанули! Да я вас отсюда и не выпущу! Имею такое право! — вдруг ни с того ни с сего, как показалось Пивоварову, разбушевался доктор. — К тому же… — он склонился к лицу Пивоварова, — должен вас предупредить: велено всех калек отправлять в спецдома. Да-с! Вы пока под эту категорию не подпадаете… если, разумеется, не на костылях, а на протезе, но вполне можете подпасть. И смею вас уверить, это для вас не лучший выход. — Доктор отпрянул от Пивоварова, сердито раздувая щеки, покосился в сторону медсестры, которая возилась в шкафу, звеня какими-то склянками, воскликнул: — Да и что вам за охота ходить на деревяшке?! А в госпитале вам подберут протез, и ни одна комиссия к вам не придерется — работайте себе на здоровье!

— Все равно, — упрямо качнул лобастой головой Пивоваров. — Сейчас никак не могу. Хотя бы через месяц. Я и так с трудом нашел постоянную работу, недели не проработал, а вы — в госпиталь. Поймите мое положение, доктор.

— И что, батенька мой, у вас за работа такая, что вы с ней не можете расстаться?

— Да не в должности дело, а в том, что, я говорю, работа постоянная. А то я больше года все на случайных… — Пивоваров хотел сказать: «на случайных заработках», но споткнулся на этом слове и не стал уточнять.

Доктор еще раз заглянул в больничную карту, прочитал вслух:

— Артель инвалидов, профессия — сбивщик, — хмыкнул презрительно: — Эка, право, должность какая! Я-то, грешным делом, подумал, что вы в начальниках больших… Ну да все равно. Я, батенька мой, почему с вами так вожусь: потому что в том, в четвертом, госпитале, в те же самые времена имел… э-э… как говорится, удовольствие… Первый Белорусский — как же, как же, очень хорошо помню: январь, слякоть, прорыв фронта, наступление, каждый день вагоны с ранеными. И все оттуда, все оттуда. Комфронта Жуков — крутой мужик, крутой. Да и времечко, времечко тоже крутое было, ничего не скажешь. А оперировал вас Матвеев. Хирург хороший, да народу-то, народу сколько! Вот он… несколько неаккуратно. Ранение-то вы где, батенька мой, получили?

— На Магнушевском плацдарме.

— Значит, пехота-матушка. А впечатление вы производите человека образованного. Да-с. Впрочем, это неважно. Госпиталь для вас, однако, лучший выход из положения во всех отношениях. Поверьте мне, старику.

— Я вам верю, доктор. Только вы пока сделайте что-нибудь, а там уж, через какое-то время, можно будет и в госпиталь.

— Так что же я вам сделаю, батенька мой, когда у вас кость гниет! И мясо вот… Вы сами-то гляньте, гляньте! Ведь не деревня же какая-нибудь, прости господи!

Пивоваров вздохнул и отвернулся. Он все понимал, но, действительно, никак не мог сейчас оставить работу. Тем более что задолжался. Да и что подумают о нем, если он ни с того ни с сего ляжет в госпиталь, что скажут?

— Ладно, не можете, так не можете, — примиряюще проворчал доктор. — Отпущу вас, батенька мой, но с одним непременным условием: каждую неделю ко мне на прием. Но не сюда, а в госпиталь. Я здесь лишь консультирую раз в месяц. Карточку вашу заберу с собой, так что вы уж не подводите. Я за вас не только профессиональную ответственность несу, но и моральную тоже: мой коллега вас оперировал, да вот… Может, не столько он виноват, сколько спешка и все такое прочее. Да-с.

Пивоваров вышел из поликлиники. Промозглый ветер с Финского залива толкнул его в грудь, разметал полы шинели. Пивоваров поплотнее угнездил на своей голове шапку-ушанку, поднял воротник. Увидев выворачивающий из-за угла трамвай, заспешил на остановку, далеко выбрасывая вперед костыли. Острые шипы костылей с маху ударяли в наледь, покрывавшую проезжую часть улицы, разбрызгивая во все стороны крошки льда. Вагоновожатая, молоденькая курносая девчушка, обгоняя Пивоварова, наискось спешившего к остановке, помахала ему рукой, чтобы он не так торопился, что она подождет, но Пивоваров, не привыкший и не любящий затруднять кого бы то ни было своей немощью, продолжал все так же прыгать к остановке, выбрасывая далеко вперед то костыли, то ногу в стоптанном кирзовом сапоге.

Метрах в двадцати от остановки нога Пивоварова скользнула на отполированной наледи, его бросило вперед, костыли, выворачивая руки, поплыли назад, и Пивоваров тяжело рухнул на спину, ударившись о дорогу затылком.

К нему подбежали, подняли, поставили на ногу, затем и на костыли, кто-то нахлобучил на голову слетевшую при падении шапку, повели к трамваю.

Вагоновожатая, шмыгая красным простуженным носом, стоя рядом, объясняла столпившимся пассажирам, в основном женщинам, что она показывала инвалиду, чтобы он не торопился, а он не послушался — и вот… а она ни в чем не виновата.

Пивоварову помогли войти в вагон, сесть на ближайшее место. Потревоженная культя болела нестерпимо, заглушая даже боль в затылке, и Пивоваров сидел, крепко стиснув зубы и зажмурив глаза, не в силах даже поблагодарить своих помощников.

— Вы куда едете, гражданин? — раздался над его головой бесстрастный голос.

Пивоваров открыл глаза и поднял голову. Над ним стоял молодой розовощекий милиционер и смотрел ясными любопытными глазами. Пивоваров вспомнил предупреждение доктора, почувствовал в груди пустоту, поспешно произнес, стараясь говорить как можно спокойнее:

— На работу, товарищ сержант. Я недалеко здесь, всего четыре остановки.

— Я в том смысле, что не надо ли вам в больницу, — тем же бесстрастным голосом пояснил розовощекий сержант, стараясь, видно, показать своей бесстрастностью, что он при исполнении и, следовательно, не имеет права на человеческие чувства. — Уж больно вы сильно головой ударились, вот я и подумал.

— Нет-нет, все нормально! Я только что из поликлиники… Протез обещают сделать, — добавил Пивоваров, испытывая презрение к себе за свой заискивающий тон.

На остановке сержант помог Пивоварову подняться, укрепиться на костылях, помог сойти, и весь вагон одобрительно наблюдал за их совместными действиями.

— Вы поосторожнее, гражданин, — посоветовал сержант, козырнул, вскочил на подножку, вскочил легко, словно мячик, как когда-то вскакивал и сам Пивоваров.

Блямкнул звонок, трамвай покатил дальше. Пивоваров вздохнул с облегчением, проводил трамвай взглядом, с умилением думая о том, что какой все-таки у нас добрый и отзывчивый народ, даже вот милиционер, и это несмотря на все ужасы, которые пережили люди во время войны. А может быть, как раз благодаря этим ужасам.

Артель инвалидов помещалась в церковной пристройке, а в самой церкви, с которой еще в начале тридцатых были свергнуты кресты вместе с луковицами-куполами, располагался артельный склад. Артель выпускала сапожные и платяные щетки, малярные кисти, ерши для мытья бутылок. Устроился в нее Пивоваров всего неделю назад, да и то исключительно потому, что директором артели оказался бывший боцман с одного из сторожевых кораблей, которыми до войны командовал капитан второго ранга Пивоваров.

До этого Пивоварова на постоянную работу нигде не брали, стоило лишь кадровику узнать, что он побывал в немецком плену. Напрямую Пивоварову об этом не говорили, но он и без слов понимал, в чем тут дело. Не помогли ему ни обращение в собес, ни в райком партии, и он уж начинал подумывать, а не уехать ли ему из Ленинграда куда-нибудь на юг, например, в Новороссийск, где он начинал службу еще лейтенантом. Подумывал он и о том, чтобы вернуться на родину, в деревню, что в пятидесяти километрах от Новгорода, но представил себе, что больше никогда не увидит моря, и понял, что жить сможет только возле него.

Но больше всего удерживало Пивоварова в Ленинграде еще окончательно не исчезнувшая надежда что-то узнать о своей пропавшей семье, а может быть, чем черт не шутит, и отыскать ее. Сколько таких счастливых случаев было на слуху, иногда совершенно невероятных, так почему бы не явиться такому случаю и самому Пивоварову. Только поэтому он поехал после госпиталя в Ленинград, только поэтому.

В ту пору — в конце сорок пятого — город еще был полупустым: многие померли во время блокады, эвакуированные на восток только начали возвращаться, кто-то прикипел к новым местам, по которым разбросала ленинградцев война, хотя таких было немного. Так что найти угол не составляло труда. Но не везло с работой. Не везло и с поисками семьи. Складывалось впечатление, что из всех, кто до войны служил на Балтфлоте, в живых остался только он один: куда ни пойдешь, везде новые люди, которые ничего не знают, не имеют никакого представления о недавнем прошлом и не желают его иметь. И только встреча с бывшим боцманом, встреча совершенно случайная, прояснила для Пивоварова многие обстоятельства трагического похода кораблей Балтфлота из Таллина в Ленинград.

Боцман уверял, что все семьи моряков, что квартировали в Лиепае, погрузили на теплоход, который благополучно добрался до Таллина, откуда все корабли — и транспорты, и боевые — пошли к Ленинграду под командованием адмирала Трибуца. Так вот, тот теплоход, что из Лиепаи, разбомбили одним из первых. И хотя боцман не встречался с семьей капитана второго ранга Пивоварова, но был совершенно уверен, что она эвакуировалась на том теплоходе.

По рассказу боцмана, случилось это поздним вечером, немецкие самолеты как осы кружили над караваном, добивая горящие транспорты, так что спасти удалось немногих. А те из гражданских, кто добрался все-таки до Питера, наверняка померли здесь во время блокады. Опять же, если и остался кто в живых, то считанные единицы, потому что, судите сами, потерять все и очутиться в чужом городе, в котором тогда творился такой бардак, что упаси бог… Да и сейчас, куда ни ткнись, никаких концов не сыщешь, а уж он-то, боцман, знает, потому что по просьбе своего командира корабля лейтенанта Катенина искал его семью, которая эвакуировалась на том же теплоходе, что и семья капитана второго ранга Пивоварова, и, разумеется, без толку.

В артели инвалидов настоящих инвалидов работало человек сорок. Помимо них еще несколько женщин неопределенного возраста, с ярко накрашенными губами и ногтями да разбитные молодые люди: разные учетчики, бухгалтера, экономисты, снабженцы и еще бог знает кто. Эти все больше слонялись туда-сюда, пропадали по нескольку дней, снова появлялись и снова слонялись, собирались кучками, шептались, похихикивали, курили дорогие папиросы и вообще производили впечатление людей, весьма довольных жизнью и собой.

Пивоваров в первый же день заметил эту странность и хмурые, косые взгляды настоящих инвалидов, которые не разгибались над ворохами щетины и деревянных заготовок, чадили вонючим табаком, так что в тесных помещениях с низкими потолками и узкими зарешеченными окнами все время плавал слоями сизый дым, и тусклые лампочки едва его пробивали.

Одно было хорошо — тепло. Пузатые печки-голландки топились по целым дням — благо, стружек и обрезков везде навалено кучами. После промозглого ветра, продирающего до костей, окунуться в это душное тепло все равно что в теплую ванну — тело постепенно расслабляется, мир начинает казаться более благополучным, чем он есть на самом деле.

Пивоваров, войдя в мастерскую, поздоровался с работающими, снял у входа шинель, повесил ее на гвоздик, шапку сунул в рукав, прошкандылял на свое место, сел на табурет, отцепил деревянный протез, пристроил культю в ременную петлю, свисающую из-под крышки верстака, и принялся за работу. Он брал заготовки из ящика, намазывал их клеем, соединял, клал на войлочную подстилку, чтобы не нарушать лакового покрытия, маленьким молоточком забивал четыре гвоздика и готовую щетку укладывал в коробку.

Работа не бог весть какая сложная. К тому же, когда входишь в ритм, руки начинают существовать как бы отдельно от головы, она не озабочивается ими, в нее приходят всякие мысли, выстраиваются в ряд и двигаются в ритме работы. Иногда мысли приходят весьма умные, и тогда Пивоваров выдвигает ящик, на дне которого лежит тетрадка и остро отточенные карандаши, и торопливо эти мысли записывает.

Сегодня было не до мыслей: болела нога, болела ушибленная голова, хотелось есть — он не ел со вчерашнего обеда, — еще больше хотелось курить. Дым махорки, наплывающий на него от соседних верстаков, вызывал тошноту и воспоминания о немецких концлагерях.

Пивоваров сглотнул слюну и постарался отключиться от всего земного. Через два часа будет обед, прямо сюда, на рабочие места, принесут гороховый суп или кислые щи, перловую или пшенную кашу с постным маслом, жидкий чай с кусочком сахара, ломоть хлеба. За одно за это Пивоваров готов работать хоть по двенадцати, хоть по четырнадцати часов в день.

Ему с трудом удалось отвлечься от предстоящего обеда, но умные мысли по поводу приспособляемости человека к экстремальным условиям существования не могли пробиться сквозь сонливость и усталость, будто Пивоваров уже отработал полную смену… Наверное, стареет. А коли так, то нечего и думать о Рийне, своей соседке по коммунальной квартире…

Сегодня утром он встретил ее на кухне, когда пошел умываться. Она несла чайник. «Доброе утро!» — «Дооброе уутро!» — и они разошлись, остался лишь едва уловимый запах дешевых духов да шорох ее платья…

Впрочем, почему бы ему не думать о Рийне? Жить в придуманном мире, жить какими-то, пусть даже несбыточными, надеждами, — это все, что ему осталось. А иначе… Иначе хоть в петлю.

После обеда неразговорчивый хмурый сосед, однорукий и одноногий, отсыпал Пивоварову махры на пару закруток, и Пивоваров впервые за этот день до головокружения наглотался едучего дыма — и жизнь показалась ему чуть ли ни раем.

В четыре часа директор артели вместе с артельским бухгалтером, широкозадой сварливой бабой, по обыкновению обходил рабочие места. К этому времени каждый на черной дощечке мелом писал цифру, означающую количество заготовок или собранных щеток. Бывший боцман никогда не проверял верность написанного, зная, что его не обманут, как знал и то, что несколько щеток непременно уплывут сегодня в складках одежды и будут обменяны на табак и водку.

Директор быстро шел по узкому проходу между верстаками, кого похлопывал по плечу, кому пожимал руку, и люди отвечали ему скупыми дружескими улыбками.

Возле Пивоварова он задержался, подождал, пока бухгалтерша пройдет вперед, произнес:

— Зайдете ко мне в конце дня: дело есть.

Кабинетом бывшему боцману Акиму Сильвестровичу Муханову служила маленькая каморка с узким зарешеченным окном — келья какого-нибудь особо усердного в молениях монаха. Стол, старый кожаный диван да покосившийся канцелярский шкаф — вот и вся обстановка.

Аким Сильвестрович сидел за столом на единственном стуле. Перед ним стояла миска с вареной в мундирах картошкой, от которой шел дьявольски аппетитный дух, банка с квашеной капустой, лежал нарезанный толстыми ломтями черный хлеб.

Пивоварову он молча показал на диван, налил граненый стакан водки из бутылки, которую достал из-под стола, положил на тарелку две картофелины, кусок хлеба, ложкой наковырял из банки мерзлой капусты, и все это пододвинул на край стола, поближе к Пивоварову.

— Ну и что сказали в больнице? — спросил он Пивоварова, хмуро разглядывая стакан.

— Сказали, что надо ложиться в госпиталь, — ответил Пивоваров, не пытаясь предугадать ни что стоит за вопросом, ни зачем его пригласил к себе директор артели.

— Ну, что ж, надо так надо, — хмуро согласился Аким Сильвестрович и поднял голову.

Пивоваров не впервые отметил, что когда смотришь на эту голову, то кажется, будто она слеплена из отдельных кусков, и куски эти так и не смогли срастись вместе как следует. К тому же от виска мимо уха пролегал грубый шрам со следами швов и тянулся дугой к углу рта, лишь частично прикрываемый рыжеватым прокуренным усом. Еще один шрам терялся в тщательно зачесанных седых волосах, спадая на бровь; наконец, совсем небольшой шрам рассекал подбородок на две неравные части. Все это делало лицо бывшего боцмана свирепым, если бы не его голубые до неправдоподобия глаза, словно кусочки майского неба, в которые хотелось смотреть и смотреть. От такого сочетания лицо боцмана производило впечатление ожидания чего-то удивительного, во всяком случае, поступки обладателя такого лица трудно было предсказать.

Бывший капитан второго ранга Пивоваров не помнил бывшего боцмана с одного из подчиненных ему кораблей и даже лейтенанта Катенина помнил смутно: слишком недолго командовал он отрядом сторожевиков, чтобы упомнить всех; с офицерами — и то едва успел познакомиться. Зато Аким Сильвестрович помнил капитана второго ранга Пивоварова очень хорошо — уже хотя бы потому, что командир отряда один на весь отряд, а назначение Пивоварова пришлось на канун 1 Мая сорок первого года, то есть на праздник.

Боцман помнил, как новый командир объезжал свои корабли и поздравлял экипажи с праздником трудящихся всех стран, как вручал боцману Муханову именные часы и грамоту за отличную службу, достижения в освоении политической грамоты и воспитании краснофлотцев.

Если для капитана второго ранга Пивоварова это был лишь один из эпизодов его службы, причем, можно сказать, один из рутинных эпизодов, потому что награждал он от имени командования флотом людей, которых не видел до этого ни разу и даже никогда о большинстве из них не слыхивал, то для боцмана Муханова это награждение явилось событием, к тому же одним из последних светлых событий довоенной жизни.

Правда, те именные часы давно ржавеют на дне Балтики, и грамота куда-то запропастилась, но в боцманской памяти они остались навечно. Как и сам новый командир.

И вот этот бывший капитан второго ранга — не адмирал, конечно, но для боцмана фигура весьма и весьма значительная, сидит теперь перед ним, худющий, серый от малокровия, поблекший, но форс все еще держит: выбрит чисто, старенькая солдатская гимнастерка вид имеет опрятный, подворотничок аж светится от белизны, и — боцман готов дать руку на отсечение — под солдатской гимнастеркой обретается чистая морская тельняшка.

У самого Акима Сильвестровича бело-голубые полоски вызывающе рябят в расстегнутом вороте рубахи, а над ними кудрявится рыжеватый с сединой волос. Но такую вольность он позволяет себе только в своем кабинете, а когда выходит из него или, тем более, посещает по долгу службы всякие конторы и учреждения, ворот его рубахи застегнут наглухо, иногда его стягивает черный галстук в белый горошек — удавка, как его с презрением называет боцман, — потому что конторские почему-то очень не любят вида его тельняшки, а иные молодые дамочки так даже испуганно ойкают и делают круглые глаза, будто никогда не видали матросов. И это — в Питере. Впрочем, может быть, и не видели: коренных питерцев осталось мало, а вот приезжих — как у собаки блох.

Ну да черт с ними со всеми! Зато сейчас Аким Сильвестрович у себя, можно сказать, дома, перед ним сидит тоже бывший моряк, так что стесняться некого, и ворот его гражданской серой рубахи расстегнут не на одну, а на целых две пуговицы.

Муханов приподнял стакан над столом, еще раз хмуро глянул на Пивоварова своими удивительно голубыми глазами, кашлянул, произнес прокуренным и продутым солеными ветрами голосом:

— Ну, давайте, товарищ капитан второго ранга, выпьем за упокой всех душ… матросских и всяких других, — ткнул стаканом в стакан Пивоварова, раззявил щербатый рот, вылил в него водку, подергал вздувшимися щеками, проглотил, перевел дух и сунул в рот щепоть квашеной капусты.

— Да-да, за упокой, — тихо поддержал боцмана Пивоваров, но выпил свой стакан медленно, как пьют холодную воду.

Некоторое время молча заедали водку картошкой и капустой.

Лицо боцмана размягчилось и подобрело. И лицо Пивоварова тоже. Но еще резче на нем проявились усталость и печаль. Ел он аккуратно и неторопливо, будто был сыт и лишь не хотел обидеть гостеприимного хозяина. А между тем всего несколько дней назад поужинать выпадало ему крайне редко, часто весь день приходилось обходиться кипятком да ломтем хлеба с солью. И не он один так жил — многие.

Бывший боцман смотрел на бывшего кавторанга и дивился тому, как это жизнь так распорядилась, что он теперь как бы занимает место на капитанском мостике, а настоящий капитан выступает в роли обыкновенного матроса. Хотя боцман Муханов в своей жизни повидал всякого, привыкнуть к такой перетасовке он еще не успел, поэтому не мог обращаться к Пивоварову иначе, как с произнесением его длинного титула, который в ушах боцмана звучал божественной музыкой.

В семнадцатом году матросу Муханову, всего несколько месяцев назад как попавшему на флот из деревни, легче было смотреть на то, как с недоступных его пониманию царских офицеров и адмиралов срывают погоны, аксельбанты и кресты, чем сейчас смотреть на бывшего капитана второго ранга Пивоварова, вышедшего, как и сам боцман, из крестьянского сословия, разжалованного незадачливой судьбою.

Второй раз за последнюю неделю Муханов пьет с бывшим командиром водку и с трудом удерживает себя на своем, если разобраться, капитанском мостике. А вот сам кавторанг почему-то этого не замечает и чувствует себя на диване вполне удобно… если судить, конечно, по смиренному выражению его худого, изможденного лица.

Боцман знает историю Пивоварова, знает от него самого со слов и из заполненной им при оформлении на работу в артель анкеты. Однако это ничего в его отношении к Пивоварову не меняет: он слишком хорошо помнит молодого щеголеватого командира отряда, который на полубаке сторожевика вручал боцману часы и грамоту, он слишком хорошо понимает, что и сам бы мог оказаться на месте Пивоварова — не в смысле звания и должности, а в смысле плена и всего прочего. А еще Аким Сильвестрович не перестает удивляться, как это он сумел распознать в нынешнем Пивоварове того щеголеватого кавторанга: ведь видел-то он его вблизи всего один раз, и случилось это более семи лет назад. Вот уж чудо так чудо… если разобраться.

Встреча их произошла на Московском вокзале. Там, у выхода, меж колоннами, под навесом, но на пронизывающем ветру, сидел одноногий инвалид-чистильщик обуви в серой солдатской шинели. Аким же Сильвестрович возвращался в тот день из Москвы, куда ездил по делам своей артели. Пуговицы его черной морской шинели сияли золотым сиянием, башмаки блестели, надраенные суконкой в вагонном тамбуре. И вообще услугами чистильщиков он никогда не пользовался, считая это зазорным для настоящего моряка делом, потому что настоящий моряк должен за своей внешностью следить сам, и поэтому Аким Сильверстович наверняка прошел бы мимо, но мимолетный взгляд, брошенный им на инвалида, задержался на нем, и боцман остановился, дергая себя за прокуренный ус: человек этот, помимо того, что был инвалидом, решительно кого-то или что-то ему напоминал. Во всяком случае, привлек внимание, а коли так, то требуется разобраться, в чем тут дело.

Привычка эта у боцмана выработана годами именно боцманской службы: на корабле все должно идти по раз и навсегда установленному порядку, все должно находиться на своих местах и иметь соответствующий корабельному уставу вид, стало быть, не должно привлекать внимания ни самого боцмана, ни, тем более, стоящего над ним начальства, а если привлекает, значит, непорядок, значит, надо принимать меры.

Аким Сильвестрович выбрался из потока людей, который выплеснулся из здания вокзала, остановился сбоку от инвалида. Народ спешил мимо, и на чистильщика обуви никто не обращал внимания. Да и место тот выбрал не самое удачное для своей работы, затерявшись среди колонн.

Чистильщик сидел на деревянном ящике, засунув кисти рук в рукава шинели, и уже этой своей поношенной шинелью весьма выделялся среди остальной публики, потому что шинели если и мелькали в толпе, то обязательно с погонами, а этот, видать, как пришел с войны, так до сих пор гражданской одежонкой не обзавелся. К тому же на дворе истекал конец сорок восьмого года, инвалидов на улицах давно не видно, а этот как-то уцелел, что тоже было весьма странным.

Уж кто-кто, а директор артели инвалидов Муханов знал, какие с ними у советской власти существуют отношения. Да и зять у Акима Сильвестровича работает в милиции, и не простым милиционером, а капитаном по уголовным делам, значит, вращается среди начальства и тоже кое-что знает. Он-то, между прочим, и помог Акиму Сильвестровичу устроиться в артель, и это случилось в те еще времена, когда инвалидов на улицах было полным-полно. Зять же и объяснил, по какому случаю возникла кампания по устройству инвалидов в специальные дома: будто бы в Москве какой-то крупный чин, — то ли сам Лаврентий Палыч Берия, то ли Климент Ефремыч Ворошилов, — ехал в Кремль по государственным делам, очень спешил и задавил инвалида-«тачаночника», не успевшего переползти улицу на своей тележке. И будто бы Лаврентий Палыч (или Климент Ефремыч) в тот же день и отдал такое распоряжение, чтобы всех инвалидов, которые своим видом нарушают приличие великой державы, победившей фашизм, убрать в специальные дома на полное государственное обеспечение, а тех, которые способны трудиться, объединить в инвалидные артели по месту жительства.

И точно: сперва с улиц исчезли «тачаночники», а потом стали и других определять кого куда. Правда, насколько это известно Акиму Сильвестровичу, инвалидная кампания коснулась исключительно больших городов, а в маленьких почти ничего не изменилось, но это, как утверждает зять-милиционер, явление временное: как только будет создана соответствующая материальная база, так и до них доберутся тоже.

Похоже, что новый этап в этой кампании уже наступил, а тут инвалид — и в Ленинграде, и на виду у всех.

Боцман даже оглянулся по сторонам и поискал глазами милиционера, и скоро нашел его шапку, которая никуда не спешила, медленно двигаясь в толпе, обтекаемая со всех сторон другими шапками, шляпами и платками.

Муханов подошел к инвалиду, поставил ногу на подставку, слегка поддернув свои клёши.

Чистильщик поднял голову, виновато улыбнулся, стал стягивать зубами с рук худые варежки, бормоча при этом, что он сейчас, только одну минуточку…

— Вы, извиняюсь, не из моряков случаем будете? — спросил Аким Сильвестрович, в упор разглядывая инвалида.

— Да-да, из моряков, — поспешно ответил чистильщик, будто перед ним стояла очередь желающих почистить свои штиблеты и сапоги.

— В Лиепае, извиняюсь, случаем не служили? — подбирался боцман к своей догадке.

— Да, служил в Лиепае, — согласился инвалид, и руки его, посиневшие от холода, замерли с зажатыми в них щетками.

— Случаем, извиняюсь, не во втором отряде сторожевиков?

— Да-да, случайно именно во втором, — и выцветшие, когда-то орехового цвета, глаза уставились на боцмана с надеждой.

— А вы, извиняюсь, случаем не капитан второго ранга Пивоваров? — выпалил боцман, снимая ногу с подставки.

— Да, я есть бывший капитан второго ранга Пивоваров, — с грустной усмешкой произнес инвалид и положил щетки в ящик. — Прикажете следовать за вами?

— Не имею права, товарищ капитан второго ранга, поскольку я есть бывший боцман с двести четырнадцатого сторожевика второго отряда. Боцман Муханов моя фамилия, если припомните. Вы мне, товарищ капитан второго ранга, первого мая сорок первого года самолично вручали грамоту и часы. Такие, значит, извиняюсь, дела.

И боцман Муханов привел Пивоварова в свою артель, накормил его, напоил и зачислил в штат.

— Я чего вас, товарищ капитан второго ранга, позвал к себе… Извиняюсь, конечно, — начал боцман, сложив на столе конопатые руки. — Тут, извиняюсь, такое распоряжение вышло, что если ты, положим, инвалид и живешь частным порядком, если тебе по твоему увечью или еще почему такому медицина не может устроить вид человека как бы вроде здорового, чтобы, извиняюсь, в общественных местах не было заметно, то таких инвалидов требуется изолировать и направлять в инвалидные заведения. Такая вот, значит, инструкция, — закончил Аким Сильвестрович свою длинную речь и, засопев, снова разлил по стаканам водку.

— Да-да, я понимаю, — тихо произнес Пивоваров. — Я все хорошо понимаю и не осужу вас, Аким Сильвестрович, если вы…

— Да не об том я, товарищ капитан второго ранга! Не об том, Ерофей Тихоныч! — досадливо воскликнул боцман Муханов. — Не об том, об чем вы, извиняюсь, подумали! Вы подумали, что бывший боцман Муханов станет предавать своих, чтобы выслужиться перед начальством! Никогда этого, товарищ капитан второго ранга, не было и не будет! Не такой человек бывший боцман Муханов! — И Аким Сильвестрович решительно отодвинул от себя наполненный стакан, откинулся спиной к стене и дернул себя за ус. Лицо его покрылось разноцветными пятнами, резче обозначились места сочленения разных его частей, побелели шрамы и глаза.

— Что вы, Аким Сильвестрович! — потянулся к боцману длинным телом Пивоваров. — Я совсем не имел в виду, что вы… Но ведь инструкция! Вы же сами сказали! Я же понимаю, что вы не по своей воле! К тому же, как я вам уже говорил, меня обещали положить в госпиталь, сделать мне протез. Так что я вполне могу в этом смысле… как говорится… Ну, а если… Так что ж, ничего не поделаешь: там, однако, тоже люди живут, живые люди… не тюрьма ведь, не концлагерь немецкий…

— И-эх, товарищ капитан, товарищ капитан второго ранга! Вы, извиняюсь, меня очень даже удивляете. Я об чем толкую? Об том, что получил инструкцию, что должен составить список инвалидов, которые не могут… это самое, значит… А-а, черт их мать! В общем, которых надо отправлять! И список этот передать в милицию. А уж они там решат. Вот я об чем. Но я им никакого списка давать не буду, потому как хлопочу об том, чтобы нашей артели дали права инвалидного дома. И в райком партии, и в обком, и в Москву поеду, если потребуется. Вот я об чем. У меня зять в милиции работает — это я вам по секрету докладываю, — так он меня предупредил, чтобы я принял меры. Мужик он хороший, но тоже подневольный: ему прикажут — он сделает… А вам, товарищ капитан второго ранга, я чего хочу посоветовать… Извиняюсь, конечно. Я вам хочу посоветовать, чтобы вы пока пожили здесь, при артели. Место я вам тут подобрал, кровать там и всякое такое, а как документ оформлю на инвалидный дом, так, значит… Дело это волокитное, мать их, извиняюсь, под ватерлинию! По инструкции положено, чтобы имелся глухой забор высотой два метра сорок сантиметров и все такое прочее, чтобы народ… то есть, извиняюсь, всякие там любопытные… как бы мы есть и как бы нас нету. Это мне все зять объяснил, а я вам про это докладываю, потому как вы есть боевой офицер и мы вместе с вами служили в одном отряде и ничего плохого я об вас сказать не могу. Вот, извиняюсь, что я вам хотел доложить, а не то чтобы что другое. Так что вы поживите тут, а насчет госпиталя, так это я вам устрою немного погодя. Потому что на улице вам показываться нет никакой возможности. У меня те, которые рядом проживают, так и то исключительно по темному времени — туда и обратно. Иначе загребут и фамилию не спросят. Я, извиняюсь, очень даже удивлен, как вам удалось столько времени у всех на виду… Которые на деревяшке или на костылях, как вы, так этих в первую очередь. А «тачаночников» — так тех давно замели. Вот я об чем, чтобы вы не подумали чего худого про боцмана Муханова… — Боцман перевел дух, покрутил ус. — А теперь, товарищ капитан второго ранга, давайте выпьем… за упокой семьи вашей, за всех, которые калеки, которые пострадали и продолжают безвинно страдать по своей немощи. А вас я в обиду не дам — это уж точно, это я как перед корабельным флагом и гюйсом… чтоб никаких сомнений у вас не было.

— Да-да, Аким Сильвестрович, спасибо вам за это. Большое спасибо, — прошептал Пивоваров и отвернулся, и долго так сидел и смотрел в угол, а стакан вздрагивал в его руке, расплескивая водку.

Муханов крякнул, видя это, но ничего не сказал, выпил и принялся за картошку с капустой.

Прошло минуты две. Пивоваров, несколько успокоившись, отер рукавом гимнастерки глаза, тоже выпил и тоже принялся за еду.

Некоторое время ели молча. Но вот Аким Сильвестрович отодвинул пустую тарелку, достал папиросы, щелчком выбил из пачки несколько штук, чтобы легче было брать, протянул пачку Пивоварову. Закурив, бывший боцман положил руки на стол и заговорил снова:

— А насчет того, что там тоже люди живут, так это вы, товарищ капитан второго ранга, извиняюсь, не знаете, что там и как. Мой зять туда ездил, так он рассказывал. Это, стало быть, на Ладоге, остров там имеется, на том острове еще при царе тюрьму строить начали да не достроили по причине мировой войны и революции. Так вот эту самую бывшую тюрьму, извиняюсь, малость подремонтировали и всех инвалидов туда и определили. И захочешь на волю, да не сбежишь: кругом вода, а если, скажем, по льду, так тоже не шибко-то: на Ладоге такие торосы бывают, как в каком-нибудь Карском море или в море Лаптевых. Вот и считайте, что там такое — инвалидный дом или неизвестно, как его прозывать. Зять мой сказывал, что упаси бог там кому жить — не позавидуешь. А люди, в смысле инвалиды, они же ни в чем не виноватые, что их, извиняюсь, не поубивало, а только покалечило…

— Да-да, именно что не поубивало, — вставил свое Пивоваров.

— Я ж про то и толкую, — оживился Аким Сильвестрович. — У меня, например, тоже случай был: ранило в руку на Карельском перешейке, на своих двоих дотопал до медсанбата, там перевязали и — в госпиталь. Привезли нас ночью, с других участков — тоже, народу тьма. Доходит до меня очередь, кладут на стол, и врачиха, зверь-баба, говорит, что руку мне — того самое, придется отрезать. Спьяну она или с недосыпу, этого я, извиняюсь, сказать не могу, а только я как рявкнул на нее, как загнул в тридцать три этажа по-нашему, по-боцмански то есть… Ах, говорю, тудыт-твою-под-ватерлинию-мать! Рана-то — тьфу! А тебе, так-перетак-на-полубак, только бы резать живого человека! Я, говорю, так тебе счас врежу, что своих не узнаешь! И что вы думаете, товарищ капитан второго ранга? Заулыбалась вся, вроде как очухавшись, и говорит: «Ладно, — говорит, — морячок, что-нибудь придумаем». И вот — пожалуйста!

Аким Сильвестрович вытянул над столом правую руку, сжал пальцы в кулак — получилось чуть ли ни с пудовую кувалду, и сам некоторое время с удивлением рассматривал свой кулак, будто не веря в реальность его существования.

— Может, и ногу-то вам, товарищ капитан второго ранга, зря оттяпали. Вы б на них, извиняюсь, по-нашему, по-флотски, так, небось, сразу бы мозгой зашевелили.

Пивоваров грустно улыбнулся, пояснил:

— Без сознания я был, Аким Сильвестрович. Да и вряд ли помогло бы: разрывную пулю схватил на бегу, и мышцы, и кость — все вдребезги. Хорошо еще, что рядом со мной оказался командир роты: помог перевязать, шину наложить…

И перед глазами Пивоварова возникло серое январское утро сорок пятого года, бледное лицо лейтенанта Красникова. Он вздохнул и добавил:

— Давно что-то нет писем от моего бывшего командира. Служит сейчас на Западной границе, а там, поговаривают, неспокойно, бандеровцы пошаливают, всякие националисты…

— Ну, эти… — боцман презрительно мотнул головой. — Этих укоротят. Народ пупок надрывает, чтоб восстановить, а они там… Э-э, да черт с ними, товарищ капитан второго ранга! Я об чем хочу сказать? Об том, извиняюсь, что жизнь у нас какая-то неправильная, все как-то не по-людски делается. Задумаешься иногда, что и почему, и хоть волком вой. Потому как штиль и никакого туману. То есть, извиняюсь, видно на пять морских миль во все стороны: начальников больно много развелось, и каждый, извиняюсь, гребет под себя. До войны вроде меньше было… И откудова только берутся?

— Вы, Аким Сильвестрович, несколько преувеличиваете. Не все же начальники такие…

— Начальники — все такие! — резко обрубил Муханов и стукнул кулаком по столу.

— Но вы-то… Вы тоже начальник, однако, насколько мне известно…

— И я тоже! Может, меньше, чем другие, но все равно. А не стану я грести под себя, они… — боцман сделал паузу и показал пальцем в потолок, — …они это дело враз усекут и спросят: «Это откуда такой честный выискался? А может, он, извиняюсь, совсем не честный, а просто гребет как-то по-другому, что нам не видно? Может, гребет не по чину?» Вот о чем они сразу же себя спросят — и только меня и видели. А вы, извиняюсь, говорите: не все-е. Но только я вам, товарищ капитан второго ранга, вот что скажу: грести-то я гребу, но разве я для себя?! Все для общего нашего дела. Потому что… воруют. И наши, но помаленьку, а эти… всякие… Я в ихней бухглактерии ни хрена, извиняюсь, не понимаю, как салага в корабельном такелаже, дебиты-кредиты для меня темная ночь, вот и получается, что если не грести, они меня враз сожрут: сунут бумажку какую-нибудь, я ее подмахну — и загремел на Соловки. А то и дальше. Они этой моей безграмотностью пользуются, мать их под ватерлинию. Вот и кручусь, как тот карась на сковородке, иначе и жрать бы вам нечего было, и все остальное пропадало бы в неизвестность. Но с души воротит, не по нутру мне это, если оно по закону, извиняюсь, вам, инвалидам, положено, а попробуй возьми…

Пивоваров хотел было возразить, но вид боцмана был таким решительным, что возражать явно не имело смысла, поэтому он лишь поморщился слегка, но и эту свою гримасу тут же прикрыл ладонью, точно ему приспичило зевнуть или чихнуть.

Боцман оглянулся на дверь, налег грудью на стол и заговорил тише:

— Или взять вот этих, что у нас ошиваются… Вы думаете, они работают? Шиш там! А выгнать — не моги! Они на нас с вами кормятся. Вы вот щетки делаете, паек вам и все такое, потому что инвалиды и на войне пострадали, а они войны не нюхали, и папашки их с мамашками в тылу отсиживались, но жрать они хотят, да еще так, чтобы масла на хлебе было с палец. А попробуй тронь кого-нибудь… Э-э! — Боцман махнул рукой и полез под стол за новой бутылкой.

Пивоваров видел: боцман не пьян. Голубые глаза его, глаза большого ребенка, так не вяжущиеся с его грубым, тяжелым лицом, светились мукой непонимания, неуверенности и ожесточения. Скорее всего, он и пригласил к себе Пивоварова для того, чтобы высказаться, излить душу.

И, будто в подтверждение этой догадки, боцман, разлив водку по стаканам, качнул тяжелой головой и произнес:

— Вот все думаешь, думаешь, а поговорить по душам не с кем. Зять у меня… Ну, этот — ничего не скажешь: человек умный, и должность у него головы требует, опять же — в институте учился, на юридическом, стало быть, грамотный. Но… не русский он, из грузинов, абхазской, значит, национальности, и потому свое понятие имеет. Начнешь с ним говорить — глядит на тебя и хмурится, будто ты ему какую глупость, извиняюсь, городишь… Как, спрашиваю, жить дальше? А он: как, говорит, живешь, так и живи — не мы эту жизнь придумали, не нам ее и менять. А я что делаю? Живу. Только жить без разумения — я ж не баран какой-нибудь! Извиняюсь, конечно… — И, вздохнув, покряхтев, Муханов предложил: — Выпьем, товарищ капитан второго ранга, чтоб душа успокоилась. Болит она, душа-то, и ничего с ней не поделаешь. — Однако, перед тем как опрокинуть стакан, пояснил: — Грамотенки у меня, товарищ капитан второго ранга, маловато. Вот в чем закавыка. А начнешь читать чего-нибудь… Ленина там или товарища Сталина, опять же, Маркса, чтобы понять, почему живем неправильно, — в голову ничего не лезет, так в сон и клонит, так, извиняюсь, на умной книжке и засыпаешь. Люди-то верно говорят: человек все постигать должен в свое время. На флоте — там все было ясно, а здесь, на гражданке, сплошные, извиняюсь, недоразумения.

— Это потому, дорогой мой Аким Сильвестрович, что на корабле у нас была ограниченная и строго регламентированная сфера деятельности, в том смысле, что жизнь, то есть служба, шла по строго определенному распорядку. И даже если эта жизнь была трудной, а сами трудности не всегда оправданы, все-таки имелась цель, имелся смысл. Более того, скажу я вам, какой бы ни был порядок, даже такой, как в немецких концлагерях, он, как это ни покажется странным, помогал людям выжить. Отдай там все на волю стихии, людей погибло бы больше. Значительно больше.

— А что ж, людей они не изничтожали?

— Уничтожали, Аким Сильвестрович, еще как уничтожали. Но это уничтожение было частью их порядка. А если бы, скажем, лагерники взбунтовались, их бы уничтожили всех и сразу — за нарушение порядка.

Муханов все еще держал стакан возле рта и смотрел на Пивоварова ясными голубыми глазами, мучительно морща бронзовую полоску рассеченного шрамом лба.

— Мудрено вы, извиняюсь, рассуждаете, товарищ капитан второго ранга. Вроде и складно, а я не соображу никак.

— Все дело в том, — терпеливо объяснял Пивоваров, сам не слишком-то веря своим словам, но считая себя обязанным — в силу своего былого флотского старшинства — вернуть бывшему боцману утраченное душевное равновесие, — все дело в том, Аким Сильвестрович, что сфера вашей деятельности значительно расширилась, вы стали принадлежать к другому кругу людей, где существуют другие отношения, свои неписаные законы…

— Как же, извиняюсь, другие? А партия? А устав? Это ж разве не закон? Это ж для всех! И для рядовых, и для начальников! А как же? Не-ет, товарищ капитан второго ранга, тут совсем другое, — упрямо покачал боцман тяжелой головой. — Тут все дело в том, что хороших и правильных людей на фронте поубивало, а кто в тылу отсиделся… дерьмо, извиняюсь, всякое, те пролезли в начальники. Так оно и после революции получилось, когда наилучшие революционеры и сознательные рабочие — и матросы тоже! — на фронтах гражданской полегли, а их место заступили всякие перекрасившиеся буржуи. В этом все дело. Товарищ Сталин одну политику ведет — правильную для рабочего класса и всего трудового народа, а начальники — другую: свою, шкурную. За всеми товарищу Сталину не уследить, поскольку он все больше мировые вопросы решает… в смысле борьбы с всемирной буржуазией и за освобождение пролетариата. Вот руки-то у него и не доходят, извиняюсь, до тех, кто внизу, до начальства то есть. Может, товарищ Сталин думает, что перед войной все вредное начальство изничтожил, чтобы простому человеку дышать было легче, а только всех да не всех — иные какие и остались, в щели попрятались, как те тараканы, а теперь повылазили. Но самое страшное, товарищ капитан второго ранга, так это то, что все они в партию пролезли и изнутри ее, как черви, грызут, подтачивают. Один пролез, за собой двоих тащит, двое пролезли, за ними уж пятеро. Я и спрашиваю после этого: а что, извиняюсь, в таком случае делать?

Пивоваров качнул головой и честно признался:

— Не знаю я, Аким Сильвестрович. Сам вот пытаюсь понять, почему у нас все так сложилось и идет. Не поняв, нельзя и думать о том, чтобы что-то изменить. А только дело не в том, что кого-то поубивало, а кто-то жить остался. Все это началось значительно раньше, до войны еще, даже до революции. Боюсь, что не в одних начальниках дело, но и в нас самих тоже.

— Извиняюсь, товарищ капитан второго ранга, а только простой человек тут ни при чем. Даже как раз наоборот! — с уверенностью заключил Муханов, погрозил кому-то пальцем и предложил: — Давайте выпьем, а потом я вам всю диспозицию выложу… как на ладони.

Они выпили водку, пожевали капусты и картошки, и Муханов заговорил доверительно, как о выстраданном и для себя уже вполне решенном:

— Надо, товарищ капитан второго ранга, для начала поднять морячков. С каждого корабля по десяти человек, а с крейсеров так и по роте, и всю эту сволочь поскидать. А кого, значит, и к стенке. Вот что надо сделать, товарищ капитан второго ранга. Но допрежь пойти к товарищу Сталину и сказать: так, мол, и так, товарищ Сталин, нету житья от этих начальников, народ измучился, по деревням так и вовсе мрет голодной смертью… всякие несправедливости творятся, а вам ничего такого, извиняюсь, не докладывают, потому что боятся за собственную шкуру, что вы с них за все безобразия спросите по всей строгости. А мы, морячки, мы революцию делали, и в гражданскую — в первых цепях, и в отечественную в кустах не отсиживались, так что вы нам, товарищ Сталин, поверьте и, как вы есть вождь мировому пролетариату, издайте такой декрет, чтобы морячки имели право восстановить по всей России справедливость и революционную сознательность… Вот что я бы сказал товарищу Сталину. И уж мы бы порядок навели — будьте покойны, товарищ капитан второго ранга. Не для того мы в семнадцатом с дворян погоны да кресты срывали, чтобы заместо них другая сволочь на шею трудящемуся человеку села. Если мы их не укоротим, товарищ капитан второго ранга, то они расплодятся, как клопы и тараканы, все щели позанимают, кровь из рабочего человека и трудящегося колхозника выпьют, и Россия вся прахом пойдет. Вот что получится, товарищ капитан второго ранга, если не поднять против них братву. И нам с вами даже поговорить по душам будет, извиняюсь, негде, а разве что в лесу. Потому что чуть против них какое слово сказано трудящимся человеком, так они это слово так переиначат, будто человек этот враг народа и выступает против партии и рабочего класса.

Боцман говорил свистящим шепотом и сверлил Пивоварова своими голубыми-преголубыми глазами, и столько в этих глазах светилось ненависти, что Пивоварову стало не по себе.

— Стрелять их надо, — говорил Аким Сильвестрович, двигая тяжелой челюстью. — Уж мы бы, матросики, этих гадов… как в семнадцатом — к ногтю! к ногтю! к ногтю! — И боцман давил ногтем большого пальца на клеенке в синюю клеточку невидимых вшей с таким ожесточением, что Пивоварову почудилось, будто и на самом деле под боцманским толстым ногтем лопаются разъевшиеся вши со знакомым, еще не забытым треском. Еще почудилось, что по спине что-то поползло, и по груди, и даже по лицу.

Пивоваров закрыл глаза, сжался, преодолевая соблазн запустить под гимнастерку руку. Возражать боцману не имело смысла, а тот, замолчав, откинулся к стене и, тяжело дыша, вылавливал из пачки папиросу трясущимися пальцами.

Аким Сильвестрович устроил Пивоварова в маленькой каморке, и несколько дней тот прожил в ней, показываясь во дворе бывшей обители лишь поздним вечером, чтобы подышать перед сном морозным воздухом. Сюда, в глухой переулок, не долетал шум улицы, редко проскрипит снег под ногами припозднившегося прохожего, и только басовитый гудок соседнего завода возвещает то о начале смены, то обеденного перерыва, то о конце рабочего дня. Казалось, что бывшая церковь находится на острове или в глухой пустыне, что люди по утрам приходят ниоткуда и уходят вечером в никуда, и туда же отправляются коробки со щетками и кистями, пахнущие лаком и клеем.

Где-то в этом… нет, в том, нереальном, мире существует… нет, существовала Рийна, приходила с работы, кипятила на кухне чайник и не думала о нем, о Пивоварове, своем соседе по коммунальной квартире, чья дверь располагалась почти напротив — чуть наискосок. Может, она сейчас сидит с кем-то в театре или на концерте… А Пивоваров в театре последний раз был в начале сорок первого, а на концерте и не помнит когда. Кажется, в сороковом приезжал из Ленинграда симфонический оркестр и давал концерт в Доме флота. Да-да, так оно и было, и рядом с ним сидела жена, а дети оставались под присмотром соседки. И хотя Пивоваров не разбирается в симфонической музыке и мог бы вполне обойтись без этого концерта, но не пойти на него не мог потому, что на нем присутствовало все флотское начальство.

И лишь в последнее время он почему-то не может оторваться от черной тарелки репродуктора, когда из него вдруг начинают литься могучие звуки симфоний и всяких других замысловатых произведений — и душу его наполняет тихий восторг, становится жалко себя, окружающих его людей, хочется плакать, куда-то идти и делать нечто необыкновенное…

Однако, зря он не согласился с доктором и не позволил положить себя в госпиталь. Оказывается, никто бы его не осудил — ни боцман, ни товарищи по несчастью. А еще плохо то, что на квартире остались книги по психологии и философии, которые он покупал на последние деньги у букинистов, остались тетрадки с записями и письма бывшего командира роты Красникова. Наверняка от него пришло письмо, потому что Пивоваров отослал уже два, а Красников не из тех, кто не отвечает на письма. Может, попросить Муханова съездить и привезти кое-что? Хотя бы что-нибудь из бельишка… Нет, неловко как-то, да и человек он занятой.

Дни в артели тянутся долгие, однообразные, пустые. Иногда приносят газеты и журналы, и тогда в какой угол ни загляни, из каждого ползет облачко дыма и слышится шуршание бумаги. Имеется при артели и небольшая библиотека, подаренная ленинградским союзом писателей еще год назад, когда артель только-только образовалась, и у нее появились даже шефы — в том числе и писатели. Но шефство кончилось торопливыми речами и поднесением всяких пустяков. Пустяком оказались и книги — в том смысле, что все они почему-то были про войну, только не про ту войну, которую знавали сами инвалиды, а про какую-то другую, где немцев убивалось несчетно, а свои если и гибли, то с песнями и даже с музыкой. Книги эти пробовали читать, но через несколько страниц бросали, обматерив всех писателей, которые пороху не нюхали, а туда же… Еще хорошо, что некоторые книги напечатаны на тонкой бумаге, и потому вполне годятся на самокрутки, а то и пылились бы без всякой пользы.

Вечера особенно угнетали Пивоварова своей бездарностью. Слава богу и бывшему боцману, каморка у него хотя и крошечная, тесная, как капитанская каюта на сторожевике, зато отдельная, дверь из толстых дубовых плах и звука почти не пропускает, так что лежи себе на узкой кровати и думай, сколько влезет и о чем угодно, или не думай, а просто глазей в потолок.

Раздобыл Пивоваров у бухгалтерши толстую амбарную книгу, пробовал писать, но почему-то не получалось, почему-то мысли разбредались в разные стороны, однако в конце концов сходясь на том, что в его комнате лежат нужные ему книги, а в комнате напротив живет тихая женщина со странным именем Рийна и с певучим голосом, который так мило и беззащитно удваивает гласные: «До-обро-ое уутро-о!» Этот голос не дает ему спать, мешает думать о психологической приспособляемости человека к экстремальным условиям существования, и Пивоваров боится, что время сгладит впечатления от пребывания в немецких — и своих — концлагерях, и тогда его выводы станут малоубедительными.

А еще ловил себя Пивоваров на том, что чаще всего мерещится ему Рийна в обществе одного из тех, кого бывший боцман Муханов готов поставить к стенке, и удушливая ненависть помимо воли овладевает всем существом бывшего капитана второго ранга. Или ему начинает казаться, что пока он валяется на своей койке в монашеской келье, его соседку постигла беда, и некому помочь ей, некому защитить. И во сне она приходит к нему, боязливо оглядываясь, приходит в одной сорочке, закрывает за собой дверь и направляется к его постели, и все идет, идет… через какие-то завалы, по грязи, по снегу, перешагивая через замерзшие трупы, продираясь сквозь колючую проволоку, ежи, надолбы, а к ней тянутся грязные руки немецких солдат, рвутся с поводков собаки, хрипя и захлебываясь лаем… похотливо ухмыляется капитан Акимов из фильтрационного лагеря НКВД… потом появляются комбат Леваков, старший лейтенант Кривоносов и еще кто-то, и еще — и тогда Пивоваров просыпается, уже въяве перебирая эпизоды только что виденного сна и поглаживая рукой ноющую культю.

Большинство инвалидов живет здесь же, при артели, по четверо-пятеро в каморках, чуть больших, чем у Пивоварова. Некоторые из них умудряются сбывать на сторону щетки и кисти, на вырученные деньги покупать водку и курево. Все это идет в общий котел, и по вечерам устраиваются попойки, орутся песни, визжит гармошка.

Пивоварова пригласили на следующий же день, как только он поселился при артели. И он не смог отказаться.

Его приняли как равного и даже с некоторым почтением, посадили рядом с распорядителем стола, одноногим и одноруким бывшим комендором с крейсера «Киров» по фамилии Перегудин. Грудь Перегудина увешана орденами и медалями, они бренчат при каждом его движении, отчего кажется, будто Перегудин надел свои ордена и медали, чтобы все слышали его даже тогда, когда он молчит.

Пивоваров понимал, что это приглашение является как бы смотринами, от которых зависит отношение к нему его новых товарищей, но как он ни старался, однако выдержать долго атмосферу отчаяния и черной тоски, заливаемой без всякой меры водкой и заглушаемой пьяными криками, не смог, и после третьего стакана тихонько вышел из-за стола и ушел, охваченный ужасом и непрошеной гадливостью. После этого его уже не приглашали, и не то чтобы сторонились, а как бы отделили от себя: ты сам по себе, а мы сами по себе.

Однажды, решив как обычно перед сном подышать свежим воздухом, Пивоваров шел длинным и тесным коридором. Из общей столовой доносился шум застолья, уже почти выдохнувшегося по позднему часу. Среди привычных мужских голосов вдруг прорезался визгливый женский, Пивоваров остановился в недоумении, заглянул в полуоткрытую дверь.

В густо задымленном помещении среди шевелящихся человеческих обрубков он разглядел женщину лет сорока пяти, расхристанную, с торчащими во все стороны космами, с большим фиолетовым синяком под глазом. Кофта, рубаха, еще какие-то тряпки — все это было грубо сдернуто вниз, обнажив тощие обвислые груди в синих пятнах… И чья-то изуродованная рука на голом плече.

Пивоваров поспешно отпрянул, будто ненароком заглянул в чужую спальню, и, стараясь не очень стучать костылями, заспешил к выходу. И тут же увидел в темном углу что-то копошащееся, услышал стоны и всхлипы. Полагая, что кому-то требуется помощь, он шагнул в этот угол, склонился и разглядел нечто бесформенное, конвульсивно дергающееся меж раскинутыми в стороны дряблыми женскими ногами…

После этого вечера он старался выходить из своей каморки только тогда, когда в артели все угомонятся. Он шел по пустынному коридору, мимо раскрытых дверей, из черноты которых доносились мучительные стоны и захлебывающийся храп, и старался ни о чем не думать: ни о себе, ни о Рийне, ни о людях, населяющих монашеские кельи, потому что мысли обо всем этом были беспросветными.

К утру, однако, лишь опухшие лица калек да крепкий запах перегара говорили о том, как большинство из них провели вчерашний вечер, а утренние мысли, хотя и не отдавали безнадежной чернотой, зато вызывали столько вопросов, что приводили в отчаяние от невозможности ответить на эти вопросы.

Когда же водки не оказывалось вовсе или ее удавалось раздобыть слишком мало, тогда обитатели церковного подворья резались в домино или в карты, и вечер проходил более-менее спокойно.

Как-то на работу не вышли двое — из тех, что жили на воле, то есть в семьях и неподалеку. Вскоре прошел слух, что их забрали в милицию.

После обеда, раньше обычного, появился Муханов, исподлобья оглядел своих подчиненных, покатал на скулах желваки — инвалиды еще ниже склонились над верстаками. Пивоваров видел, что бывший боцман по боцманской же привычке, — а на флоте все боцмана крикливы и матершинны, — мысленно произносит монолог с многоэтажными ругательствами, но вслух их не высказывает по той же самой боцманской привычке не распекать и не материться при начальстве, потому что все еще считал Пивоварова своим начальником, хотя уже и не в той мере, как две недели назад.

— Чтоб сидели тихо, как тараканы за печью, и ни ногой, — хрипло выдавил Муханов, многозначительно кашлянул и вышел. Через минуту в соседнем помещении он уже отводил-таки свою боцманскую душу.

— Во жизня пошла, — прошамкал половинкой обезображенного осколком мины лица бывший морской пехотинец Кузьменко. — Собаке позавидуешь.

Кузьменко этот, как он сам рассказывал, в одной из атак, заслышав вой мины, прикрыл своим телом командира роты, и осколки мины, разорвавшейся в пяти шагах, раздробили ему нижнюю челюсть, оторвали кисть руки, изуродовали обе ноги — одну укоротили чуть ниже колена, у другой оторвали стопу. Обидно, тем более что не помогла командиру роты самоотверженность Кузьменко: малюсенький осколочек влетел под самую каску, и не шелохнулся ротный, обливаемый кровью обеспамятевшего матроса.

Кузьменко живет при артели на нелегальном положении и даже записан под другой фамилией. А дело в том, что он уже однажды побывал в инвалидном доме, которого здесь боятся хуже тюрьмы, затосковал от тамошних порядков и сбежал, проплыв почти два километра по холодной Ладоге, держась за случайно подвернувшееся бревно.

Кузьменко воевал в одной бригаде морской пехоты вместе с боцманом Мухановым. И большинство инвалидов здесь из бывших же моряков. Муханов, создавая артель, на них в основном и рассчитывал, полагая всех остальных людьми как бы второго сорта, ненадежными и негодными для понимания флотских порядков, заведенных им в артели, где все помещения и службы назывались на корабельный манер: кубриками, каютами, гальюнами и тому подобными флотскими названиями — в зависимости от назначения. И команды тоже отдавались им на флотском языке. Имелся при артели и свой камбуз, хозяйничал на нем бывший же кок с одного из эсминцев, тоже безногий и израненный. Готовил он хорошо, но главное — не воровал, потому что жил при артели, родственников в Ленинграде не имел и никуда из бывших церковных хором не выходил.

Были, однако, исключения из боцманских правил. Они возникли, судя по всему, на той почве, что боцман Муханов не только плавал, но и почти всю войну провоевал на сухопутье как самый обыкновенный пехотинец. В эти исключения попал один бывший старший лейтенант без обеих ступней, один капитан — у этого ног не было по колено.

Еще обитал при артели бывший старшина-сапер, мастер на все руки, и тоже без ног да, к тому же, еще и немой. Сапер этот в свободное от работы время конструировал протезы. Для этого ему был отведен угол, и там он иногда и спал, привалившись к ящикам с разными железками. Когда бывшему саперу надо было привлечь к себе внимание, он стучал молотком по бронзовой тарелке, а если возникала необходимость что-то объяснить, вынимал из-за уха карандаш и писал на чем придется прыгающими каракулями, пропуская буквы и целые слоги, так что каракулями были исписаны все столы и стены чуть выше пояса.

В тот же день, как Пивоваров впервые приступил к работе, сапер подкатил к нему на коляске, собранной им из старых велосипедов, ткнул Пивоварова в бок пальцем и, когда тот обернулся, показал ему дощечку с каракулями, из которых Пивоваров понял, что сапер готов сделать ему протез, как только закончит коляску для пехотного капитана. И еще, что зовут его Григорием, а когда Пивоваров кивнул головой в знак того, что он все понял, сапер широко раскрыл рот и призывно замычал — и Пивоваров с трудом удержался, чтобы не отвернуться: рот бывшего сапера представлял собою страшную дыру, в которой отсутствовали язык и зубы.

Григорий, закрыв рот и насладившись произведенным впечатлением, похлопал Пивоварова по коленке, подмигнул, развернулся лихо в тесном проходе между верстаками и покатил в свой угол.

Этого-то Григория Пивоваров и разглядел копошащимся на какой-то бабе-пьянчужке, и первая мысль, помнится, которая пришла ему в голову, — это почему здесь, в углу, на голом полу, а не в кубрике, не на постели? Мысль была явно наивной и глупой, потому что все перепились до скотского состояния, и этим состоянием все и объяснялось.

Выйдя на мороз, Пивоваров долго стоял без движения, без мыслей, не чувствуя ни своего тела, ни окружающего пространства. Ему казалось, что он медленно погружается в какую-то жидкость, и жидкость эта, без запаха и вкуса, уже заполняет рот, нос, уши, глаза, проникает внутрь тела, и тело медленно растворяется в этой жидкости, как в кислоте, только без боли, — должна же быть боль, если тело растворяется в кислоте! — и хотелось скорее раствориться и ничего больше не видеть и не слышать.

Потом, как обычно, первой пришла мысль о приспособляемости человека к экстремальным условиям существования и мысль эта голосом Ефрема Морозова, повешенного немцами на лагерном плацу в сорок первом году, стала вытеснять из тела Пивоварова проникшую в него жидкость. Было в этой мысли что-то новое, еще не возникавшее в голове Пивоварова, и Ерофей Тихонович заволновался: он вспомнил, что в концлагерях все дикости проникали в среду пленных извне, шли от немцев, являлись частью «орднунга»… А здесь? А здесь, конечно, от физической неполноценности и связанными с ней психологическими травмами. Ну и, разумеется, от безысходности.

Но чем, например, вызвана дикость поведения людей, изолированных от общества себе подобных, но людей здоровых? В тюрьмах, например, или в наших же концлагерях? Тем, что изолированы или чем-то другим? И что это такое вообще — психологическая приспособляемость? А те, здоровые, что околачиваются при артели, и все остальные — они-то тут при чем? Они-то к чему приспосабливаются? Или они, здоровые, тоже не вполне здоровы? Или не здорова обстановка, в которой они живут, работают, мыслят? Наконец, если бы сапер был здоров, как бы он повел себя тогда? Может, и правда, дом инвалидов для них лучший выход? Может, у инвалида и психика какая-то другая, инвалидная? Но разве он сам?..

«Нет, нет! — с ужасом и тоской думал Пивоваров, вспоминая ночные кошмары, в которых он и Рийна… — Нет, нет! Это лишь сон и ничего больше!»

Прошло несколько дней, пропавшие инвалиды так и не объявились, а в бывшей церкви побывала комиссия райсовета из двух солидных женщин и тощенького мужчины с голым черепом. Они ходили, заглядывали во все углы, но ни с кем не разговаривали и старались двигаться ровно посредине и ни с чем не соприкасаться.

Инвалиды держались молодцами, заискивающе улыбались женщинам и отпускали им комплементы, наивно полагая, что тем должно быть приятно, когда об их достоинствах говорят вслух. Но лица женщин были непроницаемы, бесстрастны, комиссия походила-походила и исчезла, и все пошло по-старому.

Однажды, дня через три после комиссии, боцман Муханов, как всегда, обходил с бухгалтером производственные помещения. Пивоваров остановил его и произнес, заглядывая снизу вверх в голубые боцманские глаза:

— Мне бы домой съездить, Аким Сильвестрович, — и торопливо пояснил, заметив неудовольствие на лице директора артели: — Бельишко у меня там кой-какое, бритва, книжки… Да и в госпиталь заскочить необходимо: обещал.

Боцман подергал себя за ус, посмотрел в темное зарешеченное окно, крякнул, не зная, видимо, на что решиться, наконец прогудел:

— Что ж, раз надо. А только, извиняюсь, я бы не советовал: мало ли что. Или давайте я сам съезжу… Да и в госпиталь могу сопроводить…

— Нет-нет! — запротестовал Пивоваров, потому что бельишко бельишком и все остальное — тоже правда, но главное, в чем он не хотел признаться даже самому себе, — это увидеть Рийну, услышать ее голос, удостовериться, что она не вышла замуж, не завела себе какого-нибудь ухажера. И оттого, что именно это и было главным, а Пивоваров это не только чувствовал, но и знал доподлинно, все остальное ему уже казалось лишь предлогом, выдумкой, ложью, до которых он опустился, как опустился бывший сапер Григорий до скотской любви в темном и грязном углу коридора.

— Да вы там и не найдете, — оправдывал свое желание попасть домой Пивоваров. — А я быстренько: туда и обратно. И потом: если поехать пятого, в праздник, совсем другое дело, закончил он неуверенно.

— Ну, если что пятого, — согласился Муханов раздумчиво и тут же выдвинул жесткое условие: — Но только на деревяшке, а не на костылях.

— Да-да, конечно, я понимаю, — закивал головой Пивоваров, и тут же забыл все свои сомнения и угрызения совести, почувствовал лихорадочный прилив сил, и страх, и еще что-то необъяснимое.

Мысленно он уже перенесся туда, в свою квартиру, в длинный тесный коридор, заставленный коробками, старыми велосипедами, завешанный тазами и корытами. Ерофей Тихонович увидел и Рийну, как видел ее однажды совершенно случайно через неприкрытую дверь, пока старуха-соседка топталась на пороге ее комнаты: Рийна сидела за столом и что-то вязала — и такой покой был в ее позе, в накрытом белой скатертью столе, в настольной лампе с зеленым абажуром… такой покой, что он невольно остановился, проходя мимо, и всем своим существом потянулся в этот покой.

За полтора года, что Ерофей Тихонович прожил в своей, случайно доставшейся ему комнате, он обменялся с Рийной всего несколькими ничего не значащими фразами. Рийна была не то эстонкой, не то финкой, молчаливая, печальная, тихая. Она и ходила по длинному коммунальному коридору неслышно, ни за что в тесной полутьме не задевая. Казалось, что она заключила с кем-то уговор — с каким-нибудь Кащеем Бессмертным — вести себя тихо и незаметно, не привлекая ничьего внимания, чтобы потом когда-нибудь получить за это нечто необыкновенное.

Лежа на железной койке в своей комнате и чувствуя ребрами железные завитушки сетки сквозь тощий матрасик, глядя в книгу, Ерофей Тихонович в то же время представлял себе Рийну — как она сидит за столом и вяжет, а потом, устало потянувшись, поднимается, идет на кухню, чтобы вскипятить чайник. Он частенько ловил эту минуту — минуту будто бы нечаянного свидания.

Вот, кажется, скрипнула дверь — и Пивоваров в волнении вскакивал, хватал свой чайник и шкандылял на кухню, но чаще всего Рийну там не заставал: то ли скрип двери померещился, то ли скрипнула другая дверь. Но если даже и заставал, то ничего, кроме «Добры-ый веечеер!» вытянуть из нее не мог: на все его неуклюжие попытки заговорить, она отвечала презрительным молчанием, как бы и не замечая этих попыток. Разве что глянет на него удивленно — и этот взгляд обожжет его сильнее всякого слова. «Калека, а туда же!» — вот что читал Ерофей Тихонович в ее взгляде. Так что в конце концов и сам стал делать вид, что Рийны как бы вовсе и не существует.

Да и, если разобраться, на что он мог рассчитывать? Она молода, стройна, красива, и наверняка у нее пропасть всяких ухажоров, таких же молодых, стройных и красивых. А он? Мало того, что калека, так в свои неполные тридцать девять лет выглядит на все пятьдесят: под глазами густая сетка глубоких морщин, лоб изрезан ими же, как запустелое поле оврагами, вместо когда-то пышной шевелюры — жиденькие седые клочки над ушами и на затылке, глаза… Да чего там говорить! — он давно конченый человек, и отношение к нему Рийны — лишнее тому подтверждение. Его удел — какая-нибудь потасканная, спившаяся баба, потому что, к сожалению, он все еще чувствует себя мужчиной, и однажды напьется, как другие, и перешагнет тот предел, который сегодня кажется ему еще непреодолимым. Так что нечего презирать других: он сам не лучше и мечтает о Рийне исключительно как о женщине, о самке, иначе не приходила бы она к нему во сне полураздетой и даже раздетой, и не просыпался бы он в поту с громко стучащим сердцем…

Пивоваров отправился к себе домой не пятого декабря, в День Сталинской конституции, а четвертого, сразу же после ужина: не выдержал ожидания. Да и какая, собственно, разница? — предпраздничный день тоже ведь не будничный, и если существуют какие-то указания по поводу одноногих инвалидов, то вряд ли кто-то станет выполнять их в такой день: это ж не просто так, это ж надо как-то оформить, куда-то отвезти, надо занять кучу людей, транспорт, исписать много всяких бумаг, а начальники, так ненавидимые Акимом Сильвестровичем, тоже люди и тоже хотят праздновать. А еще Ерофею Тихоновичу очень не хотелось встречать праздник вместе с жильцами монастырских келий, потому что, судя по той подготовке, которая велась под руководством бывшего пехотного капитана, пьянка предстоит грандиознейшая, и отказаться будет невозможно.

Готовясь к поездке, Пивоваров загодя, еще дня за два, выстирал все, что имел, аккуратно заштопал и выгладил, сложил в стопочку на табуретке. Эти два дня он ходил в изодранных подштанниках, штанах и куртке, которые нашел в чулане среди ветоши. А еще в тот же день, то есть третьего декабря, он обнаружил на своей койке старенькое, но еще весьма приличное драповое пальто неопределенного цвета с узким облезлым каракулевым воротником. Кроме Муханова положить в его каморку пальто не мог больше никто, и Ерофей Тихонович, растроганный этой заботой о себе со стороны такого грубого на вид человека, как бывший корабельный боцман, долго не мог унять волнения и все перебирал всякие возможности, как ему отблагодарить Акима Сильвестровича, понимая в то же время, что тот не примет от него никакой благодарности, а он и сам не сможет этого сделать, потому что любая благодарность с его стороны может быть расценена как заискивание и подхалимство.

«Боже мой! — думал Пивоваров в отчаянии. — Почему у нас все так устроено, что человек вынужден скрывать от других свои естественные чувства и порывы? Или это так устроено только во мне, а в Муханове, например, нет? Ведь то, что он сделал, вполне естественно для нормального человека, а я смотрю на этот его поступок, как на нечто из ряда вон выходящее, и мучусь над вопросом, которого для других попросту не существует».

Так что когда директор артели совершал свой обычный обход, Пивоваров, вскинув голову и встретившись взглядом с непроницаемой мухановской голубизной, лишь жалко улыбнулся и ничего не сказал.

Ерофей Тихонович вышел из ворот бывшей церкви в пятом часу. Было темно, ветрено; мелкий снег, словно мошкара, мельтешил в конусе света единственного на весь переулок фонаря. Пивоваров шел на деревяшке, тяжело опираясь на палку. Культя болела, каждый шаг давался с трудом. В кармане его драпового пальто лежал газетный сверток, в котором были хлеб, несколько кусочков сахару, граммов триста вареной колбасы и банка бычков в томатном соусе — весь его сухой паек на завтрашний день. Нервозное ожидание какого-то чуда делали его походку неровной, торопливой, хотя он изо всех сил старался не спешить и тщательно выбирал место, прежде чем поставить туда свою деревяшку.

Трамвая пришлось ждать долго, народу на остановке собралось много, хотя рабочий день еще продолжался. По случаю предстоящего праздника кое-кто уже был навеселе, окна домов светились ярче обычного, по уличному репродуктору передавали концерт хора имени Пятницкого. Когда хор замолкал, откуда-то доносился плачущий голос Шульженко, его перебивал аккордеон, женский визг, бойкие частушки. Народ на остановке притопывал, улыбался, и Пивоваров с удивлением вглядывался в лица людей, постепенно поддаваясь настроению бесшабашного веселья.

Подошел трамвай, украшенный гирляндами разноцветных лампочек, с красными флажками по бокам. Он завизжал колесами по стылым рельсам, залихватски весело задребезжал. Кто-то сильной рукой нажал Пивоварову снизу под мышку, и он легко преодолел ступеньки вагона. Курносенькая девчушка уступила ему место, он опустился на уже нагретое сиденье, испытывая благодарность ко всем окружающим его людям.

Трамвай катил по улицам Ленинграда, мотаясь из стороны в сторону, и люди весело мотались вместе с трамваем. Пересекли залитый светом Невский проспект.

«Народу-то сколько, народу!» — изумлялся Ерофей Тихонович, жадно вглядываясь в оттаявший пятачок окна и время от времени соскабливая с него пленку инея. Под часами он разглядел флотского офицера с букетиком цветов, завернутым в газету, и вспомнил себя под такими же часами с таким же газетным кульком. Но воспоминание не повлекло за собой всплеска тоски, как это обычно случалось, а лишь легкую грусть: да, было, но все в этом мире проходит и повторяется, только уже не с тобой, а с другими.

Ерофей Тихонович улыбнулся своим мыслям и предстоящей встрече со своими тетрадями и книгами, которые казались ему живыми существами, так же истосковавшимися по нему, как и он по ним. И еще в нем крепло убеждение, что он непременно увидит Рийну, что она не будет в этот день дежурить в своей больнице, что не пойдет ни на какую вечеринку, что он услышит ее певучий голос, заговорит с нею, и она откликнется на его тоску по ней, на его, быть может, любовь. Не так это много, если разобраться, но с него довольно, вполне довольно. Только бы увидеть…

Ерофей Тихонович выбрался из трамвая на остановке напротив госпиталя, постоял немного, привыкая к боли, зашкандылял ко входу. Увы, доктора, который смотрел его в поликлинике, на месте не оказалось, и никто из приемного покоя не мог сказать, имеет ли Пивоваров право на такой прием, или не имеет.

Впрочем, Ерофей Тихонович не очень-то и огорчился. Более того, он вздохнул с облегчением: доктор, находясь как бы в своей епархии, вполне мог и не отпустить его на волю, а тут же уложить в постель и назначить операцию. А раз так, то ничто теперь не мешало Пивоварову добраться до своего дома и, быть может, встретиться с Рийной.

Его дом светился почти всеми своими окнами, за занавесками мелькали тени людей. Вон в том окне танцуют, а вон там две тени прильнули друг к другу — целуются. И Ерофею Тихоновичу тоже захотелось, чтобы его поцеловали. Ну, хотя бы просто так. Он уж и не помнит, как пахнут женские губы, каковы они на вкус.

Пивоваров прошел под арку, дошкандылял до своего подъезда — и ничего с ним не случилось, никто его не остановил, никто, похоже, даже не обратил на него внимания. Правда, он не заметил ни одного инвалида ни в трамвае, ни на улицах города, но почему они должны слоняться по улицам или разъезжать на трамваях? Сидят себе дома, в тепле, в уюте, в кругу семьи — чего еще надо! И милиционера он тоже нигде не увидел. И вообще все эти страхи — пустое. А тех двоих забрали в милицию вовсе не потому, что они инвалиды, а потому, что продавали щетки. А может, были пьяны и нарушали общественный порядок. Никто ведь ничего толком не знает. Даже боцман. Иначе он бы его, Пивоварова, не отпустил.

Тяжелая входная дверь отворилась со скрипом, к которому Пивоваров привык и который являлся неотъемлемой частью этого дома. Преодолев несколько ступенек, он подошел к лифту и нажал кнопку — лифт откликнулся ему железным погромыхиванием, тоже знакомым и милым. Открылась боковая дверь, что рядом с лифтом, обитая облупившейся клеенкой, из двери выглянула дворничиха, лунообразная татарка, и уставилась на Пивоварова.

— Здравствуйте, Сания Ахмедовна! — слегка поклонившись, поприветствовал дворничиху Ерофей Тихонович. — С праздником вас!

Челюсть у дворничихи отвисла, она поморгала глазами и, ничего не ответив, прикрыла дверь.

Ерофей Тихонович пожал плечами и отвернулся. Странное поведение дворничихи не только не испортило ему настроения, но даже развеселило, так что, войдя в лифт, он тут же и забыл о ней, и даже стал напевать только что слышанное на улице из одного из окон:

Ерофей Тихонович не заметил, как задремал, и во сне к нему пришла Рийна, тихая, грустная, беззащитная. Она тронула прохладными пальцами его лицо — и это было так приятно, по телу разлилось такое блаженство, какого он давно не испытывал.

«Вставайте, — сказала Рийна. — Вам нужно идти на фронт. Ну вставайте же!»

Ерофей Тихонович проснулся, открыл глаза, чувствуя, что кто-то трясет его за плечо. И увидел… Рийну, склонившуюся над ним.

— Господи, вставайте скорее! — произнесла она громким шепотом. Светлые глаза ее — не то серые, не то голубые — были испуганы, а голос — он совсем не походил на ее голос, в котором так певуче чудно удваиваются гласные: звуки были резкими, нетерпеливыми, даже властными.

Пивоваров сел на постели, охнул от боли в культе, растерянно уставился на Рийну, которая была то ли сном, то ли явью.

— Здравствуйте, — тихо произнес Ерофей Тихонович. — С праздником вас.

Рийна мотнула головой, отметая его слова как несущественные или неуместные, заговорила тем же громким шепотом:

— Вам надо уходить. Дворничиха вызвала милицию, вас хотят забрать. Я знаю: таких, как вы, забирают и отправляют в специальные дома. Вам надо уходить, быстрее уходить! — еще раз испуганно повторила она, а потом, к чему-то прислушавшись, проскользнула к окну, замерла там на миг испуганной птицей, метнулась к Пивоварову. — Вам надо уходить! Они уже идут! Ну скорее же, скорее!

Пивоваров схватил чемодан, стоящий в углу, раскрыл его, принялся совать в него книги, белье — все, что попадалось под руку. Но все в чемодан явно не помещалось. Где-то еще был вещмешок. Кажется, под кроватью.

— Госпо-оди-и! — взмолилась Рийна. — Да бросьте вы все! Зачем вам это? Уходить вам надо! Уходить!

Ерофей Тихонович оставил в покое чемодан, прошкандылял к окну, глянул поверх занавески и увидел, как через двор по направлению к их подъезду идут участковый милиционер и дворничиха.

— Если это действительно за мной, то бесполезно куда-то бежать, бесполезно спешить. — Пивоваров повернулся к Рийне. — Я ведь только за вещами. Сейчас работаю в артели инвалидов… постоянно работаю там. И живу при артели. К тому же меня обещали положить в госпиталь и сделать протез. Я им все объясню…

Рийна кинулась к нему, схватила за руку, торопливо заговорила:

— Вы им ничего не объясните. Участковый уже несколько раз приходил, всех спрашивал о вас. И меня тоже спрашивал. Он говорил, что вас надо изолировать, как этот… как элемент. Они вас заберут — и все! Идемте! — И потащила его за собой.

Возле двери Рийна остановилась, прислушалась, слегка приоткрыла ее, выглянула в коридор и решительно потянула Пивоварова дальше. Открыв дверь своей комнаты, она пропустила его вперед, прошептала повелительно:

— Дайте ключ!

Метнулась назад, в коридор, к его комнате, закрыла дверь на ключ, — да как-то так ловко, без заминки, — вернулась слегка запыхавшаяся, а он все стоял у порога, навалившись на палку, и озирался в растерянности.

Закрыв за собой дверь, Рийна снова взяла его за руку, провела в угол, к окну, — все это не зажигая света, в полумраке, — и слегка подтолкнула его в нишу между платяным шкафом и стеной.

— Сидите здесь тихо, пусть они думают, что вы ушли, — приказала она.

Ерофей Тихонович нащупал в углу стул, сел на него, запрокинул голову к потолку и блаженно улыбнулся: все это, конечно, глупо и даже смешно — эти прятки и конспирация, но до чего же все это здорово и хорошо! В его душе зазвучала какая-то струна, вызывая в нем что-то вроде детского ликования, когда очень желанное чудо вдруг ни с того ни с сего свершается.

«Ну вот, — говорил Ерофей Тихонович себе, широко улыбаясь в темноте. — Ну вот оно и произошло. Вот оно и случилось, И даже больше того, что ты мог себе вообразить. И да здравствуют дворничихи и участковые милиционеры!.. А руки у нее такие крепкие, и сама она такая решительная… А глаза… так я и не понял, какие у нее глаза. Но только не голубые. Вот у Акима Сильвестровича — у того точно голубые. А у нее скорее всего зеленые… И еще: она, видимо, только что пришла, еще даже не успела раздеться и сразу же кинулась ко мне, чтобы спасти, отвести беду, хотя никакой беды, может быть, и нет».

Пивоваров сидел за шкафом, положив руки на колени, улыбался и прислушивался. Он видел себя как бы со стороны, и со стороны казался себе любовником из анекдота, которого вот-вот обнаружит вернувшийся из командировки муж. Ерофей Тихонович слышал из своего закутка, как возилась в комнате Рийна, что-то переставляя и передвигая — и все в темноте, все в темноте. Но вот засветилась настольная лампа, однако шуршание и движение продолжалось, будто женщина решила переставить по-другому всю свою небогатую мебель и переложить все свои вещи.

И тут в коридоре зазвучали решительные шаги, громкие голоса, Рийна вдруг тихо ойкнула — и перед Пивоваровым возник стул со свисающим с его спинки до самого пола не то пледом, не то халатом. Мелькнули обнаженные руки и пропали. Скрипнула кровать. В комнате стало тихо-тихо, до того тихо, что Пивоваров иногда различал слабые звуки бьющихся снаружи в оконное стекло снежинок.

Между тем коммуналка и весь дом продолжали жить своей жизнью. Сквозь стену из соседней квартиры, занимаемой семьей кладовщика с железной дороги Васютина, человека громоздкого, пудов на семь-восемь, но с ужасно маленькой головой, доносился приглушенный шум застолья, комнатным голосом пела Шульженко про синий платочек, женские голоса нестройно ей подпевали.

Из коридора послышался стук в дверь комнаты Пивоварова, раз и другой, потом забарабанили кулаком, дверь знакомо дребезжала на расшатанных петлях.

Смолк патефон за стеной, смолкли голоса, зато загалдело в коридоре, вот уж и голосов разобрать нельзя: сплошной гвалт. Похоже, все обитатели коммуналки покинули свои квартиры и высыпали в коридор.

Заплакал ребенок.

Из гвалта вырвался властный мужской голос, в котором Ерофей Тихонович без труда узнал голос участкового.

— Граждане, спокойно! Спокойно, граждане! Прошу разойтись! Кто из вас видел вашего соседа-инвалида? Вы видели? Когда? Давно? А сейчас? Кто знает, дома он или нет? Давно? Куда ушел? Не напирайте! Не галдите!

Наступила тишина: кто-то там, в коридоре, тихо и обстоятельно объяснял участковому, где сейчас находится Пивоваров.

У Ерофея Тихоновича все сжалось внутри и пересохло в горле, но не от страха за себя, а оттого, что вот сейчас войдут в комнату Рийны и застанут его в этом углу — его, бывшего капитана второго ранга, бывшего командира отряда сторожевых кораблей, который изучает психологию и всякие другие науки и пишет труд о психологической приспособляемости человека к экстремальным условиям существования. Ему даже почудился чей-то голос, кричащий с повизгиванием: «Вот этот-то, на деревяшке, лысый! — и научный труд? И прячется за шкафом? Ха-ха-ха-ха!» И еще одна нелепая мысль: а что если они возьмут заложников? Прямо сейчас, от праздничного стола? До обнаружения преступника, то есть его, бывшего капитана второго ранга Пивоварова…

Странно, но Ерофей Тихонович сознавал себя именно преступником, скрывающимся от представителя советской, следовательно, народной власти. За всю его жизнь с ним не случалось ничего похожего. Ну, в немецких лагерях разве что. Ну, в наших. Но то — лагеря. Там свои законы, порядки, правила, которые… то есть там совсем другое дело. А здесь… Этот участковый — он же не по собственной воле, и, следовательно, Пивоваров не должен противиться исполнению его долга, потому что если все начнут противиться, то это будет не государство, а черт знает что такое…

— Так чего ж вы мне голову морочите? — раздался раздраженный голос участкового. — Я у вас спрашиваю о сегодня, о сейчас, а вы мне — месяц назад! Вот гражданка Загретдинова, ваш дворник, она видела, как инвалид входил в подъезд… Ничего он не совершил! — В голосе уже явная досада: — Скрывается неизвестно где, бродяжничает, нарушает закон… Есть постановление партии и правительства… Да! Газеты надо читать! Там их лечат, содержат, так сказать, на полном обеспечении… А вы мне тут, можно сказать, мозги пудрите… Так куда он ушел? У какой соседки? У эстонки? Спросим у соседки.

В коридоре задвигалась масса ног, что-то громыхнуло, зазвенел таз или корыто, кто-то хохотнул.

Пивоваров зашевелился в своем углу, собираясь выбраться, чтобы его не застали в столь нелепом и унизительном положении. В конце концов, действительно, там лечат, кормят, там, наверное, ничуть не хуже, чем в артели. А если ему еще сделают протез, то и выпустят из этого дома на волю. И, уж во всяком случае, ему не должны мешать работать над рукописью…

Он неловко двинул стул, стул качнулся и упал на пол, и хотя звук падения смягчил половик и висящий на стуле плед, показалось, что его наверняка услышали в коридоре.

Тут же перед ним возникло белое лицо Рийны с широко распахнутыми зелеными глазами.

— Тише! Ради бога, тише! — прошептало это лицо, хотя, кажется, на нем ничто не шевельнулось, даже губы.

Стул с пледом бесшумно занял свое место, Ерофей Тихонович подобрал ноги, пожимая плечами и мысленно иронизируя над самим собой, но без слов.

Раздался осторожный стук в дверь.

— Да-ааа! — певуче откликнулась Рийна, и звуки из коридора будто перетекли в комнату: открылась дверь.

— Прошу прощения, гражданочка Водорезова («А у нее, оказывается, фамилия Водорезова!» — изумленно подумал Ерофей Тихонович). С праздником вас, гражданочка Водорезова! Здравствуйте! — Голос участкового странным образом изменился, его будто смазали елеем. — Я насчет вашего соседа-инвалида… Случайно не видели его минут пять-десять назад?

— Неет, нее вииделаа, — пропела Рийна так обворожительно, что у Пивоварова перехватило дыхание. — Яа даавно егоо нее вииделаа.

В коридоре загалдели, подтверждая, что, действительно, инвалид пропал дней двадцать тому назад.

— Да я и сама только что с работы… Едва переодеться успела, — вставила Рийна. (На сей раз в ее голосе Ерофею Тихоновичу почудилось кокетство.)

— А может, он зашел к соседу на четвертый этаж, к Митину, — высказал кто-то предположение. — Они с ним всегда в шахматы играют.

«Это Пеночкин, который живет в пятой», — отметил Пивоваров, будто Пеночкин говорил о ком-то другом, а не о нем, Пивоварове.

— Да сосед-то, Митин-то, в больнице лежит, в двадцать четвертой! — воскликнул водопроводчик Холкин, живущий со старухой матерью в самом углу коммуналки.

— А может, это был совсем не наш инвалид, а кто-то другой, — предположил женский голос, и Ерофей Тихонович не успел сообразить, чей, как тут же взвился голос дворничихи:

— Моя не сдурел! Моя своим глазам смотрел. В лифт ходил, здрасти говорил, праздник поздравлял, воротник — барашка, нога — стук-стук. Она и есть, инвалида! Участковый говорила: инвалида придет — звони телефон. Инвалида приходи, здрасти говори, моя телефон ходи, участковый звони. Моя не сдурел пока, водка не пил, шайтан-майтан!

— Значит, не видели, гражданочка Водорезова? — уточнил участковый все тем же елейным голосом, и Пивоваров подумал, что тот наверняка имеет на Рийну какие-то виды.

— Нет, не видела, — уже резко ответила Рийна. — Я же говорю: только что вошла, едва переоделась, сутки дежурила…

Ерофей Тихонович дивился, как естественен ее голос и как он, несмотря ни на что, завораживающе чудесен. Может, это только ему так кажется, а может, он и на самом деле такой. Вот же и участковый выделил Рийну из других женщин, а ведь он женат — Пивоваров видел его несколько раз с девочкой лет пяти-шести.

Дверь закрылась, голоса и шум стали глуше, растеклись от двери в разные стороны. Что-то визгливо объясняла дворничиха, но и ее голос все удалялся и удалялся в сторону выхода.

Вот хлопнула наружная дверь и как бы обрезала голоса и гвалт. Тут же снова зазвучал патефон, снова Шульженко запела домашним голосом про синий платочек.

Подошла Рийна, убрала стул с пледом, прикрывавшим ноги Пивоварова, произнесла шепотом:

— Выходите!

И Пивоваров выбрался из своего заточения.

— Спасибо вам, — произнес он, неловко топчась на месте, не зная, что делать дальше.

— Ой, да чтоо выи! — Рийна всплеснула руками и вдруг неожиданно прыснула и прикрыла рот ладошкой.

Улыбнулся и Ерофей Тихонович.

— Да, действительно, положеньице… Ну, я, пожалуй, пойду, — произнес он и нерешительно сделал пару шагов к двери. — Пережду у себя пока, а уж потом, когда все утихнет… Я же говорю, что приезжал за вещами… ну-у и-и… вас хотел увидеть, — неожиданно для себя выпалил он и замер в напряженном ожидании.

Рийна быстро глянула на него с любопытством — с тем любопытством, с каким однажды уже смотрела на него на кухне: мол, инвалид, а туда же, — и Ерофей Тихонович густо покраснел и насупился. Он сделал еще пару шагов к двери и остановился. Выходить сейчас было нельзя: в коридоре соседи обсуждали случившееся, слышался топот и шарканье ног, хлопанье дверьми, будто где-то рядом разгорался пожар и огонь вот-вот перекинется сюда.

Рийна и Пивоваров молча стояли и слушали: она, опершись рукой о круглый стол, накрытый белой скатертью, он — обеими руками на свою клюку, перенеся всю тяжесть тела на здоровую ногу.

— Не выходил? — голос участкового прозвучал неожиданно громко и возле самой двери, будто он все время здесь и стоял, карауля Пивоварова.

Рийна прижала руки к груди и испуганно глянула на Ерофея Тихоновича.

— Да его там нету! — раздался тоже очень громкий голос водопроводчика Холкина. — Зашел, взял чего надо и ушел.

— Это мы сейчас проверим, — снова голос участкового. — Давай, Митрич, открывай!

Рийна метнулась к Пивоварову, вцепилась к его плечо, зашептала в ухо:

— Идите назад! Прячьтесь!

Пивоваров качнул головой, но произнес тоже шепотом:

— Это бесполезно. Я лучше сам к ним выйду.

— Нет, нет, нет! — Рийна энергично затрясла головой, так что длинные светлые волосы ее упали ей на лицо. — Я вас не пущу. Они вас схватят и уведут. Я не хочу.

Вот это ее «Я не хочу!» больше всего подействовало на Пивоварова, и он покорно дал увести себя за шкаф.

Прошло минуты две-три, и снова прозвучал голос Холкина, уверенный и громкий:

— Ну, вот видите! Я ж говорил, что его там нету! Я видел, как кто-то прошкандылял через боковую арку, но там темно, черт его знает, кто это был. Но теперь я точно могу сказать: инвалид это наш был, Пивоваров. Только он не в шинели был, потому я и засомневался.

— Чего ж сразу не сказал? — голос участкового был сварлив и подозрителен.

— Так я ж и говорю: сомневался я, — весело воскликнул Холкин, и Ерофей Тихонович представил его себе: маленький, щупленький, в грязной солдатской телогрейке, вечно хлюпающий красным утиным носом.

— В общем, так! — в голосе участкового зазвучал металл: — Предупреждаю всех граждан, какие проживают на данной жилплощади: кто увидит соседа вашего, Пивоварова, чтоб немедленно сообщили властям, то есть мне, или в домоуправление. А если, это самое, кто из граждан не сообщит, тот ответит по всей строгости советских законов, как за укрывательство и пособничество. Так и поимейте себе в виду.

Теперь Ерофею Тихоновичу показываться на людях тем более было нельзя, чтобы не подвергать Рийну опасности быть привлеченной к ответственности. Придется пока отсиживаться у нее. Может, до глубокой ночи. А потом уж… а там уж будет видно.

Наконец в коридоре все стихло. Бесшумно возникла перед ним Рийна, произнесла шепотом:

— Выходите!

Ерофей Тихонович выбрался из закутка.

Последовал новый приказ:

— Раздевайтесь! Сейчас будем ужинать.

И он покорно дал стащить с себя пальто, остался в гимнастерке, подпоясанной офицерским ремнем.

Пивоваров давно по-настоящему не отмечал праздники. Нет, сидеть за пиршественным столом приходилось, но то были попойки, пьянки — что угодно, но только не праздники; то была тоска, которую надо залить водкой. Но тоска от этого никуда не девалась, становясь еще нестерпимей.

Сегодня был праздник, самый настоящий, хотя и необычный. Он не требовал шума: шум ему был противопоказан. Это был праздник души, и Пивоварову очень хотелось, чтобы не только его, но и души Рийны тоже.

Они сидели за столом, светила лишь настольная лампа, да и та стояла на этажерке у окна, то есть так, чтобы на плотных занавесках не могли появиться их тени, если бы за окном вздумали наблюдать.

Ерофей Тихонович, не отрывая глаз от Рийны, не переставал удивляться и умиляться: вот и это она предусмотрела, и возможность, что кто-то ненароком заглянет в открытую дверь, когда она выходит и входит то с чайником, то со сковородою, и поэтому посадила Пивоварова так, что увидеть его можно лишь в том случае, если переступить порог комнаты.

Они пили портвейн, пили не чокаясь и не произнося никаких тостов, хотя Ерофей Тихонович про себя и произносил множество всяких тостов, но все они касались Рийны, одной только Рийны, ее будущего счастья, здоровья, ее неброской красоты. Выпив по рюмке портвейна, они принялись за жареную картошку, селедку и пивоваровскую колбасу, извлеченную из газетного свертка. Остальное Рийна положила в буфет и сказала, как о чем-то само собой разумеющемся:

— А это на завтра.

И Ерофей Тихонович не удивился этим словам, посчитав их тоже само собой разумеющимися и означающими, что у них еще будет завтрашний день, хотя и не представлял, как это все совершится.

Они пили и ели, и грустно улыбались друг другу. Улыбаясь, Рийна прикрывала глаза — не то серые, не то зеленые — и как бы успокаивала Ерофея Тихоновича, давая ему понять, что все хорошо и дальше тоже все будет хорошо.

И ему, действительно, было хорошо, как никогда раньше. Но вот и чай допит, хотя, видит бог, Пивоваров все старался делать медленно, будто ему некуда спешить, будто он и в самом деле поверил в завтрашний день, который они проведут тоже вместе, поверил ее улыбкам, успокаивающим и подающим надежду взглядам. Он отодвинул пустую чашку, смущенно улыбнулся, произнес громким шепотом:

— Спасибо вам большое! — Помолчал немного и добавил дрогнувшим голосом: — Мне, пожалуй, пора идти… А то трамваи перестанут ходить.

— Они до половины второго, — промолвила Рийна. — А сейчас нет и одиннадцати.

Ерофей Тихонович ожидал каких-то других слов, но произнесены были эти слова, и он заторопился.

— Все равно. Да и вам надо отдохнуть — сутки небось не спали… И со мной намаялись сегодня…

Он говорил, разглядывая свои руки и не поднимая головы, хотя ему ужасно хотелось смотреть в ее глаза: он боялся, что она увидит, что он врет, что ему не хочется уходить, что он все еще на что-то надеется.

— Ах, это все пустяки! — всплеснула Рийна руками. Посмотрела куда-то в сторону, вздохнула и добавила: — Вы выйдете, и вас схватят.

— Да кто ж меня схватит? Участковый небось тоже празднует. Да и эта… А если они узнают, где я прятался, у вас могут быть неприятности.

И опять он говорил совсем не то, мучился своей раздвоенностью, понимая, что другого раза у него может и не быть, и лучше уж сейчас решить все и навсегда, чтобы ни на что больше не надеяться и все превратности судьбы принимать с философским равнодушием.

— Я вам сейчас на руки солью, — предложила Рийна, приподнимаясь и снова садясь.

— Ничего, ничего, как-нибудь так…

— Ну как же так! И потом… вы, наверно, курить хотите?

— Ничего, ничего, я на улице… — долдонил Ерофей Тихонович одно и то же.

— А вы вот сказали, что хотели меня видеть… Почему вы так сказали?

Она смотрела на него почти немигающими потемневшими глазами, и внутри каждого ее глаза горели по два огонька с обеих сторон от бездонного зрачка.

Ерофей Тихонович глянул в ее глаза, надеясь увидеть в них что-то особенное, созвучное ее певучему голосу и его ожиданию, но не разглядел ничего, кроме обыкновенного женского любопытства. Хотя он прочитал множество умных книжек по психологии, и даже две книжки на немецком языке, ему это практически ничего не дало для понимания тонких оттенков человеческих отношений, которые есть просто человеческие отношения, не зависящие от условий… даже экстремальных.

Он не знал, что ответить. Табу, наложенное им самим на свои желания, связанные с Рийной, лишило его дара речи. Она сидела так близко от него — стройная, все еще красивая и молодая, в синем платье с белым отложным воротничком… обнаженные по локоть руки, густая светло-золотистая прядь кокетливо лежит на груди… рот полуоткрыт, и влажно блестят в нем мраморные зубы, и только один, сбоку, слегка косит…

Ерофей Тихонович подавил в себе судорожный вздох и отвернулся.

— Вы такая… — прошептал он еле слышно, — а я…

— Ах, не говорите мне этих глупостей! — воскликнула Рийна и тут же зажала рот ладошкой, испуганно покосилась на стену, за которой вдруг смолк патефон, и голоса, кажется, смолкли тоже, будто там и в самом деле прислушивались к тому, что творилось в их комнате.

Так, замерев, она сидела с полминуты, потом махнула пренебрежительно рукой, придвинулась к нему поближе — и Ерофей Тихонович услыхал и почувствовал ее дыхание.

— У меня муж — он тоже был моряк, — заговорила она шепотом. — Капитан третьего ранга. Он командовал подводной лодкой. Погиб в сорок третьем. Где-то возле Норвегии. Никто не знает точно, где это произошло… Мы жили в Мурманске. До войны, — уточнила Рийна. — Вы ведь тоже моряк?

— Да, бывший.

— Я сразу догадалась, как только вас увидела… Так почему вы так сказали?

— Потому что вы мне нравитесь, — тихо ответил Ерофей Тихонович, еще крепче сплетая пальцы рук и еще ниже опуская голову.

Рийна прикрыла ладонью побелевшие от напряжения кисти его рук, заглянула снизу вверх в его лицо.

— Разве это стыдно, что я вам нравлюсь?

— Вы молоды и здоровы, — прошептал он упрямо, чувствуя, однако, что слова его звучат фальшиво: сейчас, сию минуту, он считал себя молодым и здоровым, а что касается ноги, так это чистая ерунда: сделают протез, он научится ходить на нем так, что никто и не заметит. Вот ведь Маресьев — у него нет двух ног, никто его не хватает и не тащит в инвалидный дом… Правда, Маресьев — Герой, а Пивоваров… Но не это главное. Ему бы добраться до своего доктора, который собирался отправить его в госпиталь…

— Все мы старики, — покачала головой Рийна. — И все мы немного калеки. И даже много. — И убрала руку.

— Почему вы так думаете? — удивился глубокому смыслу ее слов и тону ее голоса Пивоваров и посмотрел ей в глаза.

Рийна не ответила, поднялась, прошла к буфету, что-то взяла там, вернулась и положила на стол пачку «Казбека».

Они закурили.

Ерофей Тихонович смотрел на нее теперь, не отрываясь и не чувствуя неловкости оттого, что так бесцеремонно ее разглядывает. Более того, разглядывание это доставляло ему почти физическое наслаждение, он будто дотрагивался взглядом до ее лица, ощущая и тепло ее кожи, и влажность ее полных губ…

Рийна курила по-мужски и тоже смотрела на Пивоварова, но еще и как бы внутрь себя, будто задавая себе вопросы, отвечая на них, но вслух задавая лишь те, ответы на которые она не знала. Тогда в глазах ее что-то менялось, светящиеся точки перемещались и тонули в бездонных зрачках, хотя все дело было в том, что, задав Пивоварову вопрос, она щурила глаза и слегка прикрывала их длинными ресницами…

Так она узнала о нем все, что хотела узнать, и оказалось, что и до этого она о нем знала значительно больше, чем он мог предположить, и, уж во всяком случае, больше, чем он знал о ней.

— Вы мне давно нравитесь, — говорил Ерофей Тихонович приглушенным шепотом, радуясь тому, что он наконец-то может сказать все, что в нем зрело долгими вечерами и ночами. — С тех пор, как я вас увидел. Я все время думаю о вас и ничего не могу с этим поделать. Впрочем, я и не старался противиться этому желанию. Мне приятно думать о вас, знать, что вы существуете, где-то ходите, куда-то едете, с кем-то разговариваете. Я даже ревновал вас…

— К кому? — серьезно спросила Рийна, и светящиеся точки утонули в ее зрачках.

— Не знаю.

— А что вы обо мне думали? Как?

— Ну-у… — Ерофей Тихонович смутился, вспомнив, какие низменные желания у него были связаны с мыслями о Рийне, покраснел, жадно потянул дым из почти выкуренной папиросы и подавился сдерживаемым кашлем.

Рийна прыснула и, перегнувшись через стол, несильно несколько раз ударила его по спине. Ерофей Тихонович отер рукой выступившие слезы, улыбнулся ей благодарной улыбкой.

— Я думал о вас как… как о божестве, которому можно поклоняться, но приблизиться к нему невозможно, — произнес он, уверенный теперь, что так оно и было.

Она принимала его признания внешне спокойно, как должное, а когда он рассказывал о себе, то жалостливо и по-старушечьи кивала головой.

Рассказывая о себе, Ерофей Тихонович заново пережил свою жизнь, начиная от самого рождения, и жизнь его казалась ему самому странной, хотя в ней все было логично и одно вытекало из другого. Он еще ни разу не ставил под сомнение эту логику, полагая, что в логике, как таковой, уже содержится истина, а истина эта и есть так называемая правда жизни.

— Странно, — произнесла Рийна, следуя каким-то своим мыслям. — У нас, в Эстонии, раньше, еще до войны, человека всегда отличали по тому, чего он достиг в своей жизни. Если он был, например, судьей, то его называли господин судья, если капитаном — господин капитан, хотя они уже старые и давно не служат. А здесь, в России… Почему у вас люди — только то, что они есть? Вот и вы будто даже стыдитесь того, что были капитаном, а теперь стали просто инвалидом, которого ловят дворничиха и милиционер… Это очень-очень неправильно. Каждый человек должен гордиться тем, чего он смог достичь в прошлом.

— Но ведь это отношение соответствует истине: что было в прошлом, то и осталось в прошлом, а что есть, то есть. Не надевать же мне форму капитана второго ранга, а судье, положим, мантию, если бы наши судьи их носили.

— Нет-нет, вы стыдитесь, — возразила Рийна, отстраняя рукой его доводы. — И другие стыдятся. Я знаю. Или боятся. Они боятся, что кто-то, узнав, кем человек был совсем недавно, и видя, кем он стал, заподозрят в этом что-то плохое, стыдное. Вы, русские, вообще очень подозривательная нация.

— Подозрительная, или лучше сказать: подозревающая, — поправил ее Ерофей Тихонович. — Но вы ошибаетесь: мы вовсе не такие. Просто время такое: кругом враги, непонимание, нетерпимость, может быть, излишняя торопливость. У нас еще недостаточно хорошо налажена… как бы это сказать…

— Ах! — воскликнула Рийна. — Я так ужасно не люблю это ваше русское выражение «недостаточно хорошо»! А еще некоторые говорят даже так: «достаточно скверно», «достаточно ужасно» и даже, я слыхала, «погибло достаточно много граждан». Кому достаточно — им? Чаще всего за этим «достаточно» скрывается полное отсутствие хорошего, мерзость и безобразие! Разве можно русским так говорить! Вы не любите свой язык! Да! — воскликнула Рийна, заметив нетерпеливое движение Пивоварова. — Зачем они охотятся на вас? Разве вы не воевали? Разве вы не защищали этих людей, что они теперь так с вами поступают? Об этих инвалидных домах рассказывают ужасные вещи…

Ерофей Тихонович поразился этому резкому переходу ее к нетерпимости, раздраженности, даже озлобленности и почувствовал, что это ее отношение к действительности может перекинуться на него, и решил, что возражать нельзя, если он не хочет испортить этот вечер, уйти отсюда с грузом обиды, с тяжелым сердцем. Он через силу улыбнулся и спросил:

— А как вы вышли замуж за Водорезова?

Она долго не отвечала, смотрела в сторону, хмурила белый лоб, все еще, судя по всему, сердясь на него. Затем грустно улыбнулась и сказала просто, как о чем-то обыкновенном:

— Я влюбилась… — И пояснила: — Он защитил меня от каких-то грабителей. Или насильников. В общем, негодяев. Их было трое. — И уточнила: — Они были эстонцами. Но он не испугался, что их трое, а он один. Правда, у него был кортик, но он его не вынимал. Ему здорово досталось, но он победил. Он проводил меня домой… Это случилось в декабре сорокового года… Завтра будет ровно восемь лет…

Она помолчала, грустно улыбаясь своим воспоминаниям.

— Потом мы встречались, но родители мои были против. Они увезли меня насильно к дяде на хутор. Но я убежала и пришла к нему… Я совсем не знала русского языка, а он эстонского… — Рийна покачала головой, глаза ее затуманились. — Мне не исполнилось тогда еще восемнадцати лет, и я не думала о политике. Мы поженились, и его скоро перевели в Мурманск. У него были из-за меня неприятности: я ведь из буржуазной, как вы говорите, семьи: родители мои владели магазином, а брат служил в эстонской армии. Будто мы виноваты, что родились в Эстонии, а не в России… К тому же мой брат перед самой войной перебрался в Швецию… Я всего этого не понимала. Для меня главное было то, что он рядом со мной, принадлежит только мне. Мне нравилось ждать его со службы, встречать, кормить. Потом, когда уже началась война, я родила девочку. Она умерла в сорок втором. От дизентерии. А мои родители от меня отказались: дочь, вышедшая замуж за оккупанта, — это позор.

— Разве мы оккупанты?

— Ах, я не знаю! Но мы жили так хорошо, так спокойно, пока не пришли русские… Правда, многие радовались, что вы пришли, но потом… Ах, лучше не вспоминать! Эстония — маленькая страна, и защитить нас было некому.

Ерофею Тихоновичу было неприятно слышать, что от него, от русского, надо было защищать маленькую Эстонию. Ведь он тогда, в сороковом году, тоже, получается, был в роли оккупанта. А немцы, которые захватили Прибалтику? Они что, лучше? Он вспомнил, как бежал из плена, как они пробирались лесами, как его схватили, но не немцы, а литовцы, а немецкий офицер спас ему жизнь, избавив от расправы. Конечно, не потому, что он такой гуманный, а потому, что немцам нужны были свидетели побега из лагеря. И много еще чего он вспомнил, и постарался уйти от скользкой темы:

— А где ваши родители теперь?

— В Швеции. В сорок третьем брат сумел как-то забрать их к себе…

И эта тема тоже была скользкой. Ерофей Тихонович в замешательстве поерзал на своем стуле.

— Господи! — всплеснула руками Рийна. — Вы, наверное, в туалет хотите!

Ерофей Тихонович смущенно потупился: он действительно хотел в туалет, но терпел, как привык терпеть вообще все, что на него сваливалось. Но больше всего его смущала ее удивительная непосредственность: сказать вот так мужчине, которого знаешь всего-то каких-нибудь два-три часа, — такого у Пивоварова еще не было, и он не представлял, как к этому отнестись. Правда, в деревне, если вспомнить свое детство, нравы тоже не отличались излишней усложненностью и щепетильностью, там все — от рождения до смерти — происходило на глазах, но это было так давно, что можно считать, будто в деревне он никогда и не жил.

Ах, да! Ведь Рийна — медсестра — и этим все сказано. Но ведь они не в больнице…

Пивоваров кашлянул, не решаясь возразить, и медленно поднялся, тяжело наваливаясь двумя руками на палку.

— Я, пожалуй, пойду, — произнес он. — А то я вас стесняю. Вы уж извините меня.

— Ой, да что же вы так! — почти в голос вскрикнула Рийна, вскакивая на ноги.

Ерофей Тихонович глянул в ее глаза и увидел там множество огоньков, которые дрожали и скапливались на ресницах, готовые сорваться вниз.

— Я ведь все понимаю… Я же медсестра… уже три года. А до этого санитаркой работала… в госпитале, — говорила она торопливо. — Я вам и повязку могу наложить, и укол сделать…

— Простите меня, — прошептал Ерофей Тихонович, давясь подступившим к горлу комком. Он шагнул к ней, взял ее руку, тоненькую, с голубыми жилками, прижал к своим губам…

В это время в дверь постучали.

В дверь постучали так тихо, что каждый из них решил, что ему показалось, но, глянув друг на друга, они поняли, что стук был, он им не померещился. Оба замерли и оглянулись на дверь. Ерофей Тихонович все еще держал ее руку в своей и всем своим существом был сосредоточен на этой теплой, трепетной части ее плоти. Они снова глянули друг на друга и улыбнулись: все-таки померещилось.

Но стук повторился снова, уже чуть громче — и они отпрянули друг от друга.

Пивоваров шагнул было к шкафу, зацепился деревяшкой за половичок, чуть ни упал… загремел опрокинутый стул… Тогда он остановился, выпрямился, вскинул голову. Весь вид его свидетельствовал о том, что он больше не намерен прятаться, унижаться, что он готов встретить новый удар судьбы гордо и достойно звания капитана второго ранга.

Дверь приоткрылась, и в нее просунулась лохматая голова водопроводчика Холкина, очень невысокого человечка, так что казалось, будто он там, за дверью, специально подогнул коленки, чтобы обмануть тех, кто его увидит.

Рийна метнулась ему навстречу, закрывая своим телом Пивоварова, но Холкин приложил палец к губам и бочком протиснулся в дверную щель.

— Здрасте! — произнес он, глядя на Пивоварова, и хотя никто не проронил ни слова, вдруг замахал руками, предупреждая всякие слова и движения. — Да вы не сомневайтесь насчет чего! Я ж вас еще когда приметил, а никому ни-ни! Так что вы насчет меня будьте полностью спокойны. Холкин тоже воевал и лягавым стучать на своих не станет, — торопливо говорил Холкин, пьяно улыбаясь и подмигивая, говорил довольно громко, так что в коридоре вполне могли услышать. Да и дверь все еще оставалась полуоткрытой.

— Тише ты! Ти-ише! — зашипела на Холкина Рийна и даже подняла руки, сжатые в кулаки, словно собираясь ударить или вытолкать взашей маленького водопроводчика.

Холкин испуганно сжался, стал еще меньше ростом, прикрыл рукой рот и оглянулся на дверь. Но делал он все это с плутовской ухмылкой на лице, явно паясничая.

— Я чего к вам пришел, — заговорил он снова, прикрыв за собой дверь. — Я того к вам пришел, что вам сейчас никак выходить нельзя. Санька, дворничиха, стерва татарская, мать ее… извиняюсь, конечно… сидит у входа и стережет. Говорит: «Мой инвалида видал, мой всю ночь сидеть будет, инвалида ходить будет, мой участковый звонить будет», — очень похоже передразнил дворничиху Холкин. — Вот ведь стерва так стерва! Только хрен ей, а не инвалида! Я тебя, морячок, через чердак проведу в другой подъезд. Ключи у меня имеются, потому как я есть водопроводчик и наш дом тоже в моем… эта… — и Холкин сделал неопределенный жест рукой. — Не дрейфь, морячок, прорвемся! А пока… пока мы с тобой… я вот тут принес… пока мы с тобой выпьем. — И с этими словами Холкин извлек из-под ремня своих пузырчатых от времени брюк бутылку водки и просительно, по-собачьи, глянул на Рийну.

— Ты, Холкин, лучше бы проводил его в туалет. Но чтоб никто не видел, — предложила Рийна, забирая из рук водопроводчика бутылку.

— Это можно, — засуетился Холкин. — А только зазря вы беспокоитесь: у нас в квартире все знают, что морячок у вас обретается. Кроме инкассатора Пуговицына. Этот хужей Саньки-татарки будет. Прожженный мужик — у-у! Полная сука, извиняюсь, а не мужик. Санька — та хоть дура необразованная, а у этого семь классов. Но только он пьян в дубаря, — хохотнул Холкин. — Мы его так накачали, что он в стельку. Спит. А Фрумкин, инспектор из жилпроекта, так тот у свояка празднует, у Гуля… — фамилия такая, — пояснил Холкин, — в доме напротив, в шестом подъезде. Тоже га-ад — поискать! Остальные — народ свой, не продадут. Так что айда, морячок, не бойсь!

И Холкин смело распахнул дверь в коридор, перешагнул порог и махнул рукой, приглашая Пивоварова за собой.

Едва Ерофей Тихонович очутился в коридоре, как открылась одна дверь, другая, третья, из них высунулись мужские и женские лица, лица эти приветливо улыбались, поздравляли его с Днем Сталинской конституции, приглашали к себе.

Холкин замахал на соседей руками, зашипел:

— Вы чего, совсем, что ли? — покрутил он пальцем возле своего виска. — Человек, можно сказать, из терпения выходит, а вы — в гости! Эк хватанули! А ежли что с мужиком приключится такое? А? Тогда чего? Ха-ха! Во дают! — Махнув рукой, он потянул растерявшегося Пивоварова за собой, и зашагал впереди с видом человека, исполняющего наиважнейшее дело. Подойдя к туалету, открыл дверь, заглянул внутрь, посторонился. — Проходи, морячок, проходи! Ты на них внимания не обращай: они не в курсе.

Пропустив Пивоварова в туалет, он закрыл за ним дверь и встал возле нее, как солдат в карауле при знамени.

Минут через десять в комнате Рийны сидело пятеро мужчин-соседей, уже изрядно подвыпивших. Каждый пришел с бутылкой, початой или полной, с тарелкой какой-нибудь закуски. По тому, как они сосредоточенно рассаживались вокруг ставшего тесным стола, как покашливали и поглядывали на Пивоварова и Рийну, можно было подумать, что они пришли не выпить по случаю праздника, а на партийное или профсоюзное собрание, чтобы обсудить важное дело. Быть может, не приди в квартиру участковый и не случись вся эта катавасия, вряд ли они вылезли бы из своих комнат, собрались вместе за одним столом и вообще как-то обратили внимание на своего нелюдимого соседа.

Пивоваров, трезвый с легкого вина, пытался понять и объяснить это всеобщее к себе внимание. Ему казалось, что он одинок в своем несчастье, что люди если и сочувствуют ему и ему подобным, то исключительно из вежливости, а что до практической помощи, то разве что место в трамвае уступят — и на том спасибо. И вот, оказывается, все эти люди, с которыми он лишь раскланивался по утрам, люди, погруженные в свои заботы, всегда молча ему сочувствовали, и если не выказывали этого своего сочувствия, то лишь потому, что не знали, как это сделать, не обижая самого Пивоварова.

Оказалось, что им известно о нем значительно больше, чем он мог предположить. Они знали о его плене, что он воевал в каком-то спецбатальоне, — не то в штрафном, не то еще в каком, — и что поэтому не может устроиться на работу, что он разыскивает свою семью, и даже то, что ему давно нравится Рийна…

Все это выяснилось после первых же рюмок водки, выяснилось как-то буднично и без всякой философии и психологии.

Бывший капитан-танкист по фамилии Сенькин, работающий механиком в гараже, мрачно подвел итоги общего разговора:

— Жизнь, мужики, б…ская какая-то. Воевали-воевали, думали: придем домой, заживем по-новому. А вернулись, глядь туды-сюды — везде одна сволочь тыловая сидит, рожи — во! жопы — во! и лыбятся, суки дешевые! Ух, я бы их всех! — Сенькин сжал маленькие черные кулаки, тяжелым взглядом обвел собутыльников и стал, как показалось Пивоварову, очень похож на боцмана Муханова.

— Вот ты, Тихоныч, — остановил тяжелый взгляд серых глаз на Пивоварове бывший танкист, — слышно, науками занимаешься. Объясни нам, дуракам неученым, что с нашей советской властью поделалось, пока мы воевали? Почему эта власть так быстро зажралась?

— Да, объясни, — пьяно качнул лохматой головой Холкин. — Вот я, как есть рабочий класс, желаю это знать во всех подробностях.

— Сиди уж, класс хренов! — пренебрежительно махнул на него рукой Сенькин. — Знаю я вашего брата: делать — так чтоб поменьше, а получать — так чтоб побольше! Как же!

— Ну, ты… это!.. В начальники выбился, так сразу нос в сторону, — угрюмо прохрипел дядя Егор, долговязый формовщик с Металлического завода. — Забыл, как тележки с заготовками катал? А я помню. Могу и по сопатке съездить.

— Я в начальники не рвался! — закипятился Сенькин. — И на фронт рядовым пошел! Партия сказала, чтоб я стал командиром, — стал! Сказала, чтоб возглавил ремонтную службу, — возглавил! Это для тебя, беспартийного, тьфу! А у нас — ди-сци-пли-на! Как в армии. А чуть что — оргвыводы. Соображать надо. А по сопатке — это я тоже могу. И не посмотрю, что ты как бы мой бывший учитель.

— Не надо ругаться, — произнес Ерофей Тихонович тем своим обычно тихим и весьма убедительным голосом, каким еще в немецких лагерях говорил: «Не надо отчаиваться. Нельзя нам отчаиваться». А потом в своём лагере. А потом в штурмовом батальоне. А потом, когда некому стало говорить, самому себе. — Делить нам все равно нечего, — заключил он уверенно.

— Это точно, — согласился дядя Егор. — Делить нечего, так не-ет, все чегой-то там де-елим. А пятерню растопыришь — там пятак. И тот гнутай. — И он раскрыл свою заскорузлую ладонь с ревматическими суставами. — Ванька, — дядя Егор ткнул пальцем в сторону присмиревшего Сенькина, — он парень с головой, ничего не скажешь. И на фронт пошел добровольцем — хвалю! А того не понимает, что всякая власть прежде о себе заботится, а уж потом о чем другом. Потому что власть — это зло. Поглядишь — вроде хороший человек, с понятием, другой — так и вообще рядом с тобой вкалывал, последним сухарем делился и вроде должен понимать, чего простой человек хочет, а как дорвался до власти, так и нет человека, осталась самая эта чертова должность. Тут и ежу без объяснениев понятно. Я на своем веку и царя повидал, и Керенского, и Ленина, и теперь вот Сталина, а только рабочему человеку разницы никакой. Может, в будущем оно как-то там изменится, только мне не дожить. Вот чего я вам всем скажу по всей правде, если на то пошло.

— Ну, ты даешь! Ну, Терентьич, ну, сказанул! — вскинул вверх руки Сенькин. — Как был ты отсталым человеком, так им и остался! Это ж надо до чего додуматься: царя и Керенского с Лениным и Сталиным равнять! Если б я тебя не знал столько лет, то и не знаю, чего б я подумал. — И, обращаясь к Пивоварову: — Ты, Тихоныч, не принимай во внимание, что он такое говорит. По глупости все это и необразованности. А в блокаду он тут на своем заводе пахал будь здоров как. Его даже сам товарищ Жданов лично, прямо в цеху, наградил орденом Ленина. Вот! Они тут танки выпускали и чего только ни делали! — И объяснил уверенно: — Любит наш брат поворчать, критиканством позаниматься вместо чего конструктивного… — Предложил: — Ну, давайте выпьем еще… за конституцию, значит, за товарища Сталина, как он есть наш вождь и учитель, за всех нас с вами, за хозяйку, за Рийну Оттовну… ну-у и-и… и чтоб жизнь хорошая поскорей наступила.

Чокнулись стаканами, выпили, стали лениво закусывать. Ерофею Тихоновичу вдруг вспомнился майор Гаврилов, подорвавший себя противотанковой гранатой в том, последнем, бою, в котором ранило и самого Пивоварова и в котором почти полностью погиб 23-й отдельный штурмовой стрелковый батальон. Вспомнил он их долгие разговоры в общем-то о том же самом, о чем сейчас говорил старый формовщик, и о том, как они представляли себе будущее, когда закончится война. Не таким они его себе представляли, нет, не таким. И не одни они. И дело не в нехватках и голодухе. В конце концов и урожаи будут, и тряпок всяких наделают, но человеку хочется чего-то еще, более важного, а именно почувствовать себя человеком, которому верят и который что-то решает в этой жизни. Вот и капитан Сенькин тоже представлял себе послевоенную жизнь не такой в этом же смысле.

Но если разобраться, то на Руси — и не только на Руси — после каждой войны люди надеются, что многое обязательно круто переменится в их судьбе, потому что война — это такое потрясение, такую несет в себе народную усталость и надежду на спокойную и справедливую после нее жизнь, и так всегда эта послевоенная жизнь разочаровывает людей, что нет ничего удивительного в том, что и на этот раз они живут именно такой жизнью, а не другой, лучшей, о которой мечтали в окопах и лагерях, в госпиталях и заводских цехах, потому что это закон, а закон не перепрыгнешь. Но и понимая все это, в основном после прочтения всяких умных книжек, Пивоваров чувствовал и даже знал, что они имели право надеяться на лучшее, потому что закон законом, но есть еще и такие в их жизни вещи, которые никакими законами не объяснишь. Ведь не на нехватку хлеба жалуются люди, а на нехватку чего-то более существенного, чем хлеб, — чего-то человеческого. Всем им как раз вот этого и не хватает. И ему тоже.

Рийна сидела у окна, вязала, прислушивалась к разговорам мужчин, но не к словам, а больше к интонациям, и частенько вскидывала голову и вглядывалась в Пивоварова, будто ожидая от него какого-то знака. Ерофей Тихонович время от времени косился в ее сторону, испытывая неловкость: это ведь из-за него собралось в комнате такое собрание, а раньше здесь всегда было тихо.

Иногда взгляды их встречались, тогда по лицу Рийны будто пробегал солнечный лучик, и Ерофей Тихонович успокаивался. Он не знал, что ждет его, когда разойдутся нечаянные гости, торопил время и при этом боялся остаться с Рийной один на один.

Разговоры пьяных собутыльников уже не достигали его сознания: Ерофей Тихонович по лагерной привычке как бы отключился от большей части внешнего мира, и только Рийна, укутанная в мягкий зеленый свет настольной лампы, одна только Рийна существовала для него в этом мире, заполняя его целиком, переполняя, перехлестывая через край.

Снова бутылка пошла по кругу, опорожняясь в стаканы. Снова заспорили дядя Егор с Сенькиным, и было ясно, что спор этот у них давний, бесконечный и бесплодный. Холкин клевал носом в пустую тарелку. Кто-то пробовал запеть, на него зашикали. Сенькин, что-то рассказывая, дернул Пивоварова за рукав, привлекая его внимание.

— У нас на фронте как было, — говорил Сенькин, буравя Пивоварова глубоко упрятанными в подбровья глазами. — Пришлют механиков-водителей из пополнения, а у них практического вождения всего четыре часа. Вот он и прет дуриком, а перед канавой какой-нибудь — пас, начинает ее объезжать. Только развернется, только подставит борт — немец шарах и… царствие небесное! Опять же, к кому салага попадет. Иному ротному или комбату что себя загубить, что людей своих — без разницы! А другой, что поумнее, салагу в бой сразу не пошлет. Он его сначала выдрессирует в тылу, на полигоне, заставит танк раза два перебрать по винтику, а уж потом… совсем другой коверкот.

«Да-а, — думал Ерофей Тихонович, слушая бывшего танкиста. — Нас тоже дрессировали ходить в атаку за огненным валом, чтобы в первом же бою… А как Гаврилов хотел дожить до победы! Да и все остальные… Да, я так и не забрал почту… Надо будет попросить Рийну… Но если там действительно сидит дворничиха…»

В дверь робко постучали, она приоткрылась, и на пороге возникла маленькая сухонькая старушка, мать Холкина.

— Кирюшу-то мово, — произнесла она тихим голосом, глядя на Пивоварова скорбными глазами. — Ему ж завтрева с утречка на дежурствие итить…

Дядя Егор тряхнул Холкина за плечо, тот с трудом оторвал лохматую голову от стола.

— Вставай, Кирька! — прогудел дядя Егор. — Да и нам тоже пора честь знать.

Все разом поднялись, засуетились, двинулись к двери, извиняясь и рассыпаясь в пьяной благодарности.

— Господи, — произнесла Рийна, качая головой. — Совсем лыка не вяжут.

Слово «лыка» у нее получилось как «льи-ика-а», и Сенькин, задержавшись в дверях, поперхнулся смехом и закашлялся.

И долго еще было слышно, как он кашляет в коридоре и что-то кому-то объясняет.

Закрыв за ушедшими дверь, Пивоваров вновь почувствовал себя инвалидом, то есть человеком не таким, как остальные люди. Но все, уходя, пожимали ему руку и благодарили его, будто он был хозяином этой комнаты или, по крайней мере, имел право здесь оставаться один на один с ее хозяйкой, будто даже и сама хозяйка принадлежала ему, Пивоварову.

«Я их провожу и тоже пойду, — твердил себе Ерофей Тихонович, не глядя на Рийну, убиравшую со стола. — Я не имею права… не имею морального права пользоваться ее расположением, пользоваться минутной слабостью этой женщины, если даже она… если я…» — тупо настаивал он, надеясь в то же время на какое-то чудо, которое разрешит неразрешимое.

Ерофей Тихонович чувствовал свою беспомощность, был уверен, что уйдет, если что-то его не остановит, ждал этого и знал, что будет сопротивляться, что не останется здесь ни за что на свете, потому только, что остаться слишком хотелось, и в то же время не мог представить себя в этой комнате рядом с Рийной уже не просто случайным гостем, а в совершенно другом качестве, и таким вот, каков он есть.

Пивоваров стоял возле двери, стоял не оборачиваясь. Нерешительность его уже перешла все границы приличия, он начинал презирать себя, вызывать изнутри что-то упрямое и несговорчивое — какого-то другого Пивоварова, который, озлясь, махнет на все рукой, шагнет за порог и уйдет, не оглядываясь.

Этот злой, недобрый Пивоваров начал выбираться на свет божий, и мир почернел, предметы обрели острые углы и кромки, в то время как обычный Пивоваров сжимался и уползал в черную норку, задыхаясь от горя. И тут подошла Рийна, мягко потянула Пивоварова за рукав, подвела к столу, осторожно, как она, наверное, делала это, работая санитаркой в госпитале, поддержала его, пока он усаживался, своими чуткими и сильными руками. Затем она отошла к двери, повернула в замке ключ, от двери прошла к шкафу, выдвинула ящик, долго что-то в нем перебирала, вернулась к Ерофею Тихоновичу со стопкой белья.

— Переоденься, — произнесла она просто, кладя белье на край стола. — Это осталось от мужа. Он был примерно такого же роста, как и ты. Поплотнее только. Я давно хотела предложить тебе его одежду, но не решалась: ты всегда смотрел на меня так хмуро. Я тебя боялась. Многие калеки очень не любят здоровых людей. Из зависти.

— Я никому не завидую, — возразил Ерофей Тихонович, и это было правдой.

— Я знаю. А тогда не знала… Переодевайся! — велела она, видя его нерешительность. — Я не буду смотреть, я отвернусь.

Ерофей Тихонович приподнял стопку чистого, глаженого белья, бессильно опустил руки.

— Я не могу, — хрипло выдавил он. — И вообще… пойду я… пожалуй.

Рийна повернулась к нему, на побледневшем ее лице выделились широко раскрытые от удивления глаза — не то серые, не то зеленые.

— Разве я тебе уже не нравлюсь? — спросила она, растягивая гласные больше обычного.

— Вы мне очень нравитесь, Рийна, — произнес Ерофей Тихонович, впервые назвав ее по имени, удивившись в то же время, как трудно ему далось произнести это имя вслух, и как легко и сладостно звучало оно в нем самом. — Даже больше, чем раньше. Но… я не знаю, как это вам объяснить.

— Мне не надо ничего объяснять, — возразила она, пожав плечами. — Я и так знаю, что ты можешь мне сказать: я — калека, я — безногий, я — … и прочую ерунду. Но если я тебе действительно нравлюсь, то все остальное не имеет значения. И, пожалуйста, ничего мне не говори. Я не люблю, когда мужчина начинает оправдываться перед женщиной. А тебе и не в чем оправдываться передо мной. Только, пожалуйста, не связывайся с этим танкистом: он сегодня говорит одно, завтра — другое, и никто не знает, что он думает. Они хорошие мужики, но они все дураки: им нравится, когда их обманывают.

— Ты не права, Рийна, — мягко остановил ее Ерофей Тихонович, и на этот раз ее имя слетело с его губ значительно легче, а перехода с «вы» на «ты» он даже не заметил. — Ты не права. Они пытаются понять… и я тоже пытаюсь понять, но у нас мало знаний… вернее сказать, в наших знаниях об этом мире не хватает чего-то главного…

— Ах, не говори мне этого, пожалуйста! Самое главное это то, что каждый человек должен жить так, как это ему нравится, а не так, как это нравится вашему Сталину. И вообще я терпеть не могу этих ваших русских собраний, споров! Все говорят, говорят, говорят, и все знают, что говорят совсем не то, что думают. А человек должен жить, как птица: захотел петь — поет, не хочет петь — слушает других птиц. Или не слушает. Эти ваши разговоры — они мне так надоели! И от них не прибавляется знаний… Давай я помогу тебе переодеться.

— Нет, нет, я сам! Но вообще-то… белье у меня чистое, я сегодня только его надел… после душа, — добавил он и смутился.

— Ах, как ты не понимаешь! — воскликнула Рийна, не заметив его смущения. — Это белье я сама стирала, сама гладила. Я плакала над ним… Правда, это было давно. Другие женщины отнесли белье своих мужей на толкучку, а я не могла. Все так и осталось после Водорезова. Только сапоги: у меня не было работы, нечего было есть… Это когда я приехала в Ленинград.

Рийна говорила, а сама помогала переодеваться Ерофею Тихоновичу, и тот уже не сопротивлялся. Ее голос — певучий, нежный, убаюкивающий — звучал рядом, то чуть-чуть удаляясь, то приближаясь; ее руки касались его тела, худого и жилистого. Ерофей Тихонович не видел ее лица, не пытался его увидеть, боясь обнаружить на нем хоть малейший намек на брезгливость, и чутко вслушивался в ее голос, воркующий у него над ухом. Что-то было в этом голосе из далекого и полузабытого детства, и хотелось плакать облегчающими душу слезами.

— Теперь давай я отстегну твою деревяшку, — произнесла Рийна, склоняясь над ним.

Ерофей Тихонович очнулся, отстранил ее руки: этого-то он не мог ей позволить никак. Ему не хотелось, чтобы она видела его безобразную культю, и он впервые подумал, что, может быть, правы те, кто решил очистить города от инвалидов: люди должны побыстрее забыть эту проклятую войну, а инвалиды о ней напоминают даже больше, чем развалины и нищета.

— Ну, хорошо, не надо, — легко отступилась Рийна. — Только я же вижу, что она у тебя болит. Можно сделать горячую ванну. Или водочный компресс. А еще хорошо горячие отруби, отвар ромашки, березовых почек. В госпитале я часто делала такие процедуры. О! Там так много безногих и безруких! Проклятая война!

Ерофей Тихонович переоделся в чистое, пахнущее чем-то необычным белье. Свое белье он тоже стирал очень старательно, но пахло оно скверным хозяйственным мылом, имело желтоватый оттенок, было старое, протертое во многих местах, зашитое и залатанное. А тельняшка до того ветха, что ее давно пора пустить на тряпки, и он одевал ее исключительно по привычке, наподобие талисмана, а без нее чувствовал себя неуютно.

Ерофей Тихонович сидел на стуле с гнутой спинкой, закутавшись в плед, и молча следил за Рийной, которая стелила постель. Он так отвык от вида женщины, стелющей постель, что ему показалось: он снова в госпитале, или подглядывает в замочную скважину, или смотрит кино, и вот сейчас лента оборвется, замелькают какие-то значки, погаснет экран — и все исчезнет.

Рийна взбила подушки, встряхнула ватное одеяло в цветастом пододеяльнике, огладила его рукой и зачем-то отвернула уголок.

— Ты на каком боку любишь спать? — спросила она, повернувшись к Пивоварову.

— На правом, — ответил он, смущаясь, будто спать на правом боку нехорошо, стыдно. — Но в последнее время меня почему-то тянет на левый.

— Все равно, — сказала Рийна. — Ты ляжешь с краю. Ты ложись, а я сейчас приду. — Она взяла полотенце и вышла, закрыв за собой дверь.

Ерофей Тихонович оперся одной рукой о стол, другой налег на палку, тяжело поднялся на одной ноге, запрыгал к постели, с минуту постоял перед ней в раздумье, зачем-то потрогал рукой кружевную оборку, откинул одеяло, сел, поставил палку возле спинки кровати, чтобы была под рукой. Происходящее все еще казалось ему нереальным, чудилось, что сейчас войдет кто-то — и надо будет собираться, почему-то на глазах у множества людей, а потом идти в ночь, в мороз, в неизвестность. Он слегка пошевелился — кровать скрипнула под ним, сердце вдруг забилось от волнения, безотчетного страха, во рту пересохло.

«Ну вот, — сказал он себе, — ты так мечтал об этом, тебе снилось это по ночам… Чего ж ты испугался? — Он прислушался к себе, но все тело его полнилось гулким стуком сердца, оно, тело, словно раздалось до размеров невероятных, и это уже когда-то с ним было, но не так… не так как-то. — Я ее даже не поцеловал, — спохватился Ерофей Тихонович запоздало. — Надо было поцеловать, когда она помогала мне переодеться…»

В коридоре вдруг затопали. Пивоваров напрягся, слепо зашарил рукой палку, но топанье оборвалось, хлопнула дверь, все стихло.

Он подумал, что от него наверняка пахнет перегаром и луком, что Рийне это будет неприятно, что хорошо бы почистить на ночь зубы, но зубная щетка и порошок остались в его комнате, что…

В это время дверь тихо отворилась, вошла Рийна, повернула ключ, набросила крючок.

— Ты еще не лежишь? — удивилась она. — У тебя болит?

— Нет-нет… Я сейчас. — Ерофей Тихонович откинул одеяло, лег на самом краю, вытянулся, замер, подумал, что это хорошо, что он с краю, значит, к ней здоровой ногой…

Погас свет, минуты две слышалось шуршание одежды, скрип половиц, какие-то таинственные шорохи, потом запахло какими-то духами или еще чем — все это было до боли знакомо, и все это было из другого мира.

Сердце Ерофея Тихоновича бешено стучало возле горла, по телу прокатывались то горячие, то холодные волны.

Вот Рийна приблизилась к кровати, остановилась, ее рука скользнула вдоль его тела поверх одеяла, нашарила край, откинула, вот она шагнула через его вытянутую ногу, встала на колени, повозилась немного, легла и притихла.

Ерофей Тихонович чувствовал вытянутой вдоль своего тела рукой ее голое бедро, прохладное, с атласной кожей. Он судорожно вздохнул и повернулся к Рийне лицом. Его вздрагивающие горячие пальцы коснулись ее плеча, потом небольшой груди, твердого соска и замерли, будто обжегшись.

Нелепая мысль вдруг пришла в голову Ерофею Тихоновичу — мысль о том, что все страдания, которые выпали ему за эти годы, начиная с тихого солнечного утра сорок первого года, все эти страдания были как бы предварительной платой за обладание этой женщиной. Мысль была дикой, он физически ощущал ее нелепость, потому что… что же это тогда получается? Получается, что его жена, его дети, муж и ребенок лежащей рядом с ним женщины, о существовании которой он даже не подозревал восемь лет назад, — получается, что все это стало платой за сегодняшнюю ночь? Нет, нет и нет! Он не хотел, он ни в чем не виноват ни перед своей женой, ни перед своими детьми, ни перед мужем и ребенком этой женщины, ни перед нею самой! И эта женщина — тоже! Просто ей и ему посчастливилось остаться в живых… Посчастливилось? Да, да, да!

Что-то навалилось на него, — удушливое, тяжелое, — Ерофей Тихонович до боли в скулах стиснул зубы, стараясь не впустить это нечто в себя, но оно осилило, поглотило его, и он, уткнувшись в голое плечо Рийны, застонал, теряя силы; по телу его прошла судорога, и рыдание, беззвучное и бесслезное, начало сотрясать его тело.

Почти восемь лет страдания и унижения, которым, казалось, не будет конца, копились в нем, чтобы прорваться истеричным рыданием от одного лишь прикосновения к голому женскому телу. Эта лежащая рядом с ним женщина была частичкой мира, еще недавно ему недоступного; предстоящее обладание этой частичкой лишь сильнее подчеркивало всю безнадежность его существования, к которому он притерпелся, так что лучше бы ему и не знать ничего другого, и хотя он еще не вполне осознавал свое новое положение, не освоился в нем, но уже будто предчувствовал близкую утрату…

Ерофей Тихонович все крепче прижимал к себе податливое тело Рийны, пытаясь унять крупную дрожь, которая сотрясала его с головы до ног. Ему было и стыдно, и страшно, что он не чувствует себя мужчиной, а Рийну женщиной, что он так распустился и ослаб. Не в силах справиться с охватившей его истерикой, Ерофей Тихонович рванулся, но Рийна удержала его своими крепкими руками, стала гладить его лицо, плечи, спину и что-то шептать на своем певучем языке.

Дрожь постепенно начала ослабевать, каменный ком в горле размягчился — из глаз Ерофея Тихоновича полились слезы. К нему вдруг вернулась его обычная жажда жизни, он ощутил наконец горячее тело Рийны — тело женщины, о котором мечтал в своей убогой комнатушке в нескольких шагах отсюда, пройти которые, как ему недавно казалось, не удастся никогда.

Пивоваров судорожно вздохнул, всхлипнул последний раз и, боясь своей неловкости, осторожно коснулся губами ее груди — и прошлое отпустило его окончательно.

Аким Сильвестрович Муханов сердито посмотрел на свое отражение в зеркале, подергал за синий в крапинку галстук, который охватывал его мощную шею под воротничком белой рубахи, делая эту шею мощнее и толще. В зеркале же он встретился с черными глазами своей жены, Агафьи Даниловны, заметил в них отражение всех своих собственных мук, и промычал что-то нечленораздельное.

— Акиша, — робко проговорила Агафья Даниловна, — ты только там не буянь, оказывай людям уважение, глядишь, и они тебе тоже окажут.

— Эка… сказанула, — буркнул Аким Сильвестрович и повернулся лицом к жене, пышной, грудастой, с простоватым, но милым лицом, обрамленным венцом из толстых черных кос, в которые будто вплетены редкие серебристые нити седых волос. — Уважение! При чем тут уважение, если речь идет о деле? Хоть бы подумала своей головой!

В лице Агафьи Даниловны от этой ворчни ничего не изменилось: она все так же смотрела на своего мужа с робостью и обожанием. Не обращая внимания на суровый и неприступный вид Акима Сильвестровича, она поправила одну из множества его медалей, благоговейно потрогала холодный лак ордена, сняла с рукава волосок и шумно вздохнула, словно провожала мужа на смертный бой.

— Ну, присядем, — сказал Аким Сильвестрович и сел на продавленную кушетку.

Агафья Даниловна опустилась на краешек стула и пригорюнилась.

Старинные настенные часы пробили четыре раза. Аким Сильвестрович поднялся и пошел в прихожую. Здесь он надел на себя пальто, очень напоминающее флотскую шинель, черную шапку-ушанку, натянул на руки толстые кожаные перчатки, сунул ноги, обутые в хромовые сапоги, в блестящие галоши с выступающей красной подкладкой.

Агафья Даниловна суетилась рядом, подавая, поправляя, одергивая.

— Ничего не забыл, Акиша? — спрашивала она уже в который раз, и в который раз Аким Сильвестрович терпеливо объяснял, что все бумаги, какие нужно, у него в кармане.

— А партвзносы уплачены? — не унималась жена.

— Уплачены, уплачены.

— А штамп… штамп-то стоит?

— И штамп стоит… Ну, все! — решительно прекратил всякие разговоры Аким Сильвестрович. — Пошел я.

— Иди с богом, — и Агафья Даниловна мысленно перекрестила мужа, а когда тот скрылся за дверью, то осенила их широким крестом, задвинула железную задвижку и пошла в комнаты.

Бывший боцман хотя и считал себя ревностным коммунистом-большевиком, то есть верил во всемирную победу пролетариата, в грядущее светлое коммунистическое будущее и в силу этого не имел права верить в существование бога, в бога действительно не верил, но в Николая-чудотворца, заступника моряков, и в Андрея Первозванного, под чьим флагом начинал когда-то морскую службу, в этих святых верил, несмотря на то, что революция святых отменила и что в восемнадцатом году он записался в партию большевиков.

Однако вера в святых у Акима Сильвестровича была своеобразной — в том смысле, что, как считал бывший боцман, у каждого человека должен быть кто-то, к кому можно запросто обратиться в трудную минуту или на ком сподручнее отвести душу. Когда сторожевичок, на котором служил Муханов, напоролся на мину, да так, что нос вместе с ходовой рубкой разнесло вдребезги, а корма, на которой стоял зенитный пулемет с прикипевшим к его рукояткам боцманом Мухановым, стремительно пошла у него из под ног, окутываясь свистящим паром, тогда боцман взмолился Николаю-чудотворцу, и тот, надо думать, услыхал его молитву и не дал безжалостному водовороту втянуть боцмана в свою бездонную пасть.

А еще раньше была гражданская война, и там Николай-чудотворец помогал ему ни раз, с тех пор и повелось, что Аким Сильвестрович в трудных случаях поминает своих святых, и не исключено, что благодаря их заступничеству остался жив сам и семья сохранилась тоже.

Нынешний случай вряд ли надо было относить к случаям трудным, но все-таки неожиданный вызов в райком партии с отчетом о работе артели инвалидов и об осуществлении руководящей и направляющей роли партячейки — вызов этот не казался боцману случайным и не возымеющим никаких последствий. За этим вызовом что-то крылось — что-то непонятное и пугающее, а в таких случаях не вспомнить Николая-чудотворца было никак нельзя. Тем более что с зятем своим боцман не успел посоветоваться по причине отсутствия того в течении нескольких дней по служебным делам. Уж они бы с ним просчитали, как любит выражаться капитан милиции, все возможные варианты. Хотя боцман и сам пытался это сделать, но без зятя как-то не очень получалось. Стало быть, вся надежда на святых. Не к Ленину же или, тем более, к Сталину обращаться в подобных случаях. Для бывшего боцмана Муханова и нынешнего директора артели инвалидов эти имена даже более святы, чем имена Николая-чудотворца и Андрея Первозванного. Хотя и менее понятны. И это несмотря на то, что с именами святых связано нечто воздушное, неосязаемое, а с именами вождей — все вещное, материальное: сам Ленинград, который боцман по старой привычке называет Питером, каждая его улочка, камни его мостовых — на всем лежит печать с их именами. Все, что разрушено за годы советской власти и создано — это тоже они, Ленин и Сталин. Даже собственная жена и дети связаны с ними, потому что не сверши они великую революцию, не встретился бы боцман со своей Глашей. Конечно, он встретился бы с какой-нибудь другой женщиной, но та, другая, наверняка была бы хуже. Да и множество бронзовых и мраморных фигур Ленина и Сталина, устремленных вдаль, как бы подчеркивали их сугубо материальную сущность и причастность к судьбам всех людей и народов.

А святой Николай-угодник — это что-то личное, что-то вроде вахтенного офицера, который всегда на своем посту и принадлежит одному боцману Муханову, и он такой, какой нужен только ему одному, потому что у других — совсем другие вахтенные офицеры. Ну и Андрей Первозванный — тоже. Но этот повыше чином, вроде как адмирал, к которому со всяким пустяком не сунешься. Да и не положено, и не услышит. Чудотворец же не обидится, даже если вплетешь его имя в многоэтажное словесное построение, жгучее, как просмоленный канат, потому что на то он и святой, чтобы не замечать худого, а засчитывать только хорошее.

Впрочем, сам Аким Сильвестрович никогда и не пытался объяснить себе, в чем тут дело. Раз душа его требовала общения с Николаем-чудотворцем, значит, так оно и должно быть и объяснять тут нечего. Все эти объяснения — сплошная философия, которую Аким Сильвестрович глубоко презирал как материю, простому человеку совершенно не нужную и даже вредную. Для него общение со святым — это все равно что… ну вот, предположим, берешь в руки кошку: мягкое, теплое, пушистое, ласковое — и у самого душа оттаивает, и на мир уже смотришь другими глазами.

Да и что бы мог посоветовать ему зять? Не ходить в райком, прикинувшись больным? Ерунда да и только. Отрицать все недостатки, какие ни есть в артели? Еще глупее. Потому что не на рынок идет и даже не в райсобес. Понимать надо.

Аким Сильвестрович не любит ездить на городском транспорте: вечно, когда спешишь, трамвая или автобуса ждешь по черт знает сколько, а потом еще давись в нем, наступая другим на ноги. А между тем за это время, пока стоишь и нервничаешь на остановке, пол-Питера пехом отмахать можно. Поэтому боцман чаще всего рассчитывает на свои ноги, и они его пока не подводили.

К тому же, что ни говори, а приятно идти по городу, по которому ты в молодости ходил с винтовкой за плечами, выметая из всех щелей буржуев и всяких других кровопийцев. Время было отчаянное, веселое и злое. Да вот беда — буржуев вроде тогда повымели, зато народились свои и, что особенно обидно, стали даже хуже прежних. Спасибо товарищу Сталину: в тридцать седьмом и других годах многих примазавшихся пустил в расход. Но и десяти лет не прошло, а они снова расплодились — плюнуть некуда. Впрочем, в последние годы кое-что меняется, партийные власти вспомнили, что Питер — город русский, а то, бывалоча, куда ни глянь, вывески на улицах и площадях — сплошь все нахамкинсы да рошали, урицкие да володарские, будто они одни революцию делали и с белыми дрались. Нет, случались и среди них отчаянные, но не шибко много, а все больше по кабинетам рассиживались да по митингам бегали. И в эту войну тоже. Вот и товарищ Сталин русскому народу отдает должное, мол, на русском народе все держалось и держится, и спасибо ему, народу этому, великое, потому как другой какой народ подобного испытания ни за что бы не выдержал.

До назначенного времени еще почти целый час, и Аким Сильвестрович не спеша топает по тротуару, с удовольствием вдыхая морозный воздух и поглядывая по сторонам. Дома, деревья, улицы, покрытые снегом, спешащие куда-то люди — все кажется наполнено глубоким смыслом, все направлено в ту же сторону, куда движется и сам боцман — не в фактическом, разумеется, смысле, а исключительно в идейном.

Вон тот представительный мужчина с коричневым портфелем тоже, быть может, идет в райком партии, потому и вид у него страшно озабоченный и несколько торжественный. И это понятно: в райком партии вызывают не каждый день, и райком партии — это вам не какая-то шарашкина контора, где люди судачат по целым дням о пустяках да гоняют чаи. С этими конторскими, мать их под ватерлинию, коммунизма не построишь, и боцман уверен, что рано или поздно всех их разгонят, и тогда люди начнут жить и работать по справедливости. Более того, Аким Сильвестрович верит, что время это не за горами, что оно бы наступило и раньше, да у Сталина после войны накопилось множество всяких международных дел, и как только он с ними немного разберется, так сразу же и возьмется за всю эту шушеру. Как в тридцатые. И тут уж ему без матросской братвы не обойтись. Пригодится ему и бывший боцман, которому едва перевалило за пятьдесят, следовательно, когда эта чистка начнется, он еще будет в силе.

Эти рассуждения и вид города, живущего кипучей жизнью, привели Акима Сильвестровича в отличное расположение духа. Ко всему прочему, утром он успел побывать в артели и убедился, что там все обстоит более-менее нормально: инвалиды все на своих местах, работа идет, щетины и деревянных заготовок хватает; правда, столярный клей на исходе, однако Валерка Буркаль, нахальный, но хваткий малый, обещал вскорости достать. И отчет Аким Сильвестрович успел написать, и протоколы собраний партячейки выправить и привести в божеский вид, хотя делал все это уже дома, чтобы не мешали и не лезли под руку со всякой мелочевкой.

А еще Аким Сильвестрович решил, пока возился с партийными протоколами, что привлечет к их писанию Пивоварова: мужик грамотный, к тому же до войны состоял членом партбюро соединения, любит скрести пером по бумаге, а протоколы — это ему будет вроде как практика. И хотя капитан второго ранга сейчас беспартийный, но рассуждения имеет самые что ни на есть большевистские и, следовательно, может быть допущен до партийных документов.

Ну а что инвалиды пьют, так с этим ничего не поделаешь, на их месте и каждый бы так, потому что в их жизни больше ничего хорошего не осталось — все отняла война. Только тыловые крысы этого понять не хотят… в-бога-душу-Николая-чудотворца-их-мать!

Вот и райком партии. Окна на всех этажах старинного особняка ярко освещены, бронзовые фигуры Ленина-Сталина, стоящие у подъезда, парят в свете прожекторов, будто отделившись от постаментов.

Боцман Муханов всегда испытывает ознобное волнение при виде этих фигур, и в душе его что-то поднимается и подступает к горлу, но тут же и придавливается причастностью к гигантским историческим задачам, которые два этих человека возложили на него, боцмана Муханова, и которые он не может охватить своим воображением. Чувство это сродни тому, которое возникало от брошенных в застывшие матросские шеренги чеканных слов: «Добровольцы, два шага вперед… арррш!» — тот же озноб, та же решимость, та же причастность к чему-то огромному, что выше понятия обыкновенного человека, и тот же противный страх: «Все, это последний бой, это конец. Спаси и сохрани, святой Николай-чудотворец!»

Аким Сильвестрович открыл тяжелую дверь из темного дуба, попал в тесный тамбур, еще одна такая же дверь, и он вступил в просторный вестибюль, освещенный множеством лампочек в сверкающих хрустальными висюльками люстрах. Дуб, мрамор, красные ковровые дорожки, чинная тишина, милиционер с блестящими пуговицами и настороженным взглядом.

Боцман показал ему свой партбилет — небольшую книжечку стального цвета. Милиционер протянул было руку, но передумал и вежливо разрешил пройти. И опять в душе Акима Сильвестровича поднялась теплая волна — на сей раз от этой милиционерской вежливости.

Так же вежливо и предупредительно вела себя и старушка-гардеробщица, будто перед нею был не просто посетитель, а почти что родной человек: она и улыбалась, и говорила всякие вежливые слова, и даже слегка почистила пальто Акима Сильвестровича от снега. И хотя для бывшего боцмана все это не явилось неожиданностью, он, тем не менее, еще раз поразился той необыкновенной вежливости и предупредительности, которые встречаются только в райкомах партии, будто в них специально подбирают особо вежливых и предупредительных людей или специально обучают их этому делу.

Ничего подобного Аким Сильвестрович не встречал нигде, даже в церкви, куда ходил до революции. Какой бы пустяковый вопрос ни приходилось решать ему в том или ином райкоме партии, и даже в том случае, если ничего решить не удавалось, он всегда с благоговением и гордостью думал, выходя на улицу и поглядывая на равнодушных прохожих: «Вот она какая — наша партия! Вот с каким уважением она относится к простому человеку!»

И Акиму Сильвестровичу представлялись миллионы людей, таких же, как и он сам, но умнее и честнее, и не только по всей огромной стране, но и по всему миру… миллионы таких прекрасных людей, хотя и разделенных огромными расстояниями, но слаженно и самоотверженно делающих одно общее дело на благо всего человечества. Когда задумаешься над всем этим, невольно хочется расправить плечи, выгнуть грудь и вскинуть голову…

Остановившись перед большим старинным зеркалом в красивой резной раме, Аким Сильвестрович причесал свои редкие седые волосы и темные с рыжинкой усы, поправил ордена и медали. Конечно, можно было бы обойтись и орденскими планками, но далеко не все люди, особенно гражданские, разбираются в этих планках и орден Ленина или, скажем, «Боевого Красного Знамени» могут принять за какую-нибудь юбилейную медаль. Да и стыдиться ему своих наград нечего: не в тылу зарабатывал, а в окопах и на палубах боевых кораблей. За каждой его медалью, за каждым орденом не только его собственная кровь, но и кровь и жизни его боевых товарищей. Так что получается, что он не за одного себя лично, но и за них, погибших и увечных, будет сегодня отчитываться перед своей партией. И дел ему своих стыдиться тоже нечего, а если и есть там что-то такое, так это не его вина… хотя, конечно, и его тоже, но больше — от всяких жизненных несовершенств, с которыми он тоже борется по мере своих сил и возможностей. А когда искоренятся все эти несовершенства, люди сразу же перестанут врать; что же касается его самого, так он и не врет — он попросту не говорит всего, и опять же, не по своей воле, а потому, что так надо, исходя из самых высоких смыслов.

Вот и комиссия была из райкома, сделала кое-какие замечания, но тоже вежливо, аккуратненько, не то что, скажем, старпом на корабле или еще какой флотский начальник: нашумит, накричит, поставит по стойке «смирно», да еще при матросах. Нет, эти не кричали, а вежливенько так: здесь, мол, у вас недочетик по партийной линии, да там недостаточек по линии административной. И хотя чего ж хорошего, когда у тебя находят недостатки и недочеты, а и совсем другое дело, если о них вот так вот вежливо и обходительно.

По широкой мраморной лестнице, по красной ковровой дорожке, не очень даже и потертой, Аким Сильвестрович поднялся на второй этаж, глянул на часы: до назначенного времени оставалось пять минут. Он остановился возле двери с табличкой «Промышленный отдел», постоял в нерешительности, отступил и опустился в одно из кресел у стены: нечего туда соваться, понадобится — позовут.

Прошло пять минут, прошло десять, а его не звали и не звали. Аким Сильвестрович поднялся, подошел к двери, осторожно постучал в нее; ничего не услыхав в ответ на свой стук, приоткрыл дверь и увидел часть длинного стола и сидящих за ним людей — чистеньких и аккуратных мужчин и женщин. Люди эти все разом обернулись на дверь и с любопытством воззрились на боцмана.

— Я извиняюсь, — произнес Аким Сильвестрович. — Моя фамилия Муханов, я директор артели инва…

— Подождите, пожалуйста, еще немного, — перебил Акима Сильвестровича чей-то нетерпеливый и в то же время очень вежливый голос. — Мы вас вызовем.

Аким Сильвестрович тихонько прикрыл дверь и вернулся к своему креслу. Но садиться передумал, а принялся разглядывать стенды, занимающие почти всю противоположную стену.

На ближайшем стенде расклеены фотографии работников райкома, погибших на войне. С волнением Аким Сильвестрович узнал на одной из них бывшего комиссара бригады морской пехоты, в которой воевал и сам боцман Муханов. Как погиб комиссар, Аким Сильвестрович не видел: это случилось, когда он лежал в госпитале после очередного ранения, — да и не разузнал потом: не до того было, а из подписи под фотографией выяснил, что комиссар погиб, поднимая в атаку морских пехотинцев. Наверное, так оно и было. Это уже потом, когда комиссары стали просто политруками и замполитами, они почти перестали ходить в атаки, а в первые месяцы войны с них спрашивали даже больше, чем с командиров, и частенько комиссары поднимались в рост, сжимая в руке наган, и над залегшей под огнем цепью матросов раздавался их хриплый и отчаянный выкрик: «Коммунисты! В атаку! За мной! Ур-ра!» — и первыми падали, сраженные пулей.

Аким Сильвестрович живо вспомнил прошлое, вспомнил и своего комиссара, и многих других командиров и простых бойцов-красноармейцев и матросов, погибших в атаках, при обстрелах и бомбежках, и вытер рукавом глаза. После чего опасливо оглянулся, но длинный коридор был пуст, никто не видел его минутной слабости.

Несколько особняком располагался стенд с большими фотографиями бывших работников райкома, которые поднялись на более высокие партийные и государственные должности. В их числе оказался один секретарь обкома и даже министр, и все они, как было сказано, воспитаны ленинградской партийной организацией, то есть и бывшим боцманом Мухановым тоже, — и от этого открытия на душе Акима Сильвестровича стало еще приятнее и светлее.

Полюбовался Аким Сильвестрович и на стенд Героев Советского Союза и Социалистического Труда, работающих в районе. Их простые и гордые лица тоже согрели душу Акима Сильвестровича.

Потом пошел длинный стенд с фотографиями и рисунками, рассказывающими о жизни и деятельности вождей мировой революции Ленина и Сталина. И хотя Аким Сильвестрович много раз видел подобные стенды, — у него и самого в артели весит такой же, только поскромнее, — он все равно долго и внимательно изучал каждое фото и каждый рисунок, прочитал все подписи, думая при этом, что ему чертовски повезло родиться в такой стране, самой большой и самой могучей на всем земном шаре, в которой, что ни возьми, все и больше, и красивее, и лучше, да и руководят ею самые выдающиеся личности, какие только есть на белом свете. Несколько обидно, правда, что самые высокие горы оказались почему-то в Гималаях… ну и еще кое-что по мелочи. Но если надо, то и горы можно надстроить, и соорудить самый большой водопад, и каньон прорыть похлеще американского. Дай только срок.

Акиму Сильвестровичу даже стало как-то жалко всяких там англичан и французов, не говоря уж о неграх и малайцах, которые живут в своих маленьких и захудалых странах под руководством своих ничтожных буржуазных президентов и премьеров. Наверняка они все дико завидуют бывшему боцману Муханову, хотя и не подозревают о его существовании. Но это ничего. Пройдет немного времени, откроются границы, исчезнут всякие буржуи и эксплуататоры, все народы заживут одной дружной и счастливой семьей. Если бы не война, такая жизнь наступила бы уже сейчас. Ленин еще на третьем съезде комсомола говорил, что коммунизм непременно наступит через десять-пятнадцать лет, надо только хорошенько постараться. И наступил бы, если бы не козни мирового империализма и врагов народа. Вот и на этих стендах написано про то же самое, а Аким Сильвестрович свято верит всему написанному, особенно печатными буквами. И пусть написанное не всегда сходится с реальной жизнью, с тем, что окружает Акима Сильвестровича, но это вовсе не значит, что того, о чем написано, вообще не существует. Оно есть — там и сям, надо только сделать несколько шагов в сторону — и сразу увидишь. Ведь существует же его артель, пусть с недостатками, но кто о ней знает? Главное, что оно, о чем пишут на стендах и в газетах, говорят по радио, есть в душе у самого Акима Сильвестровича и у миллионов таких же простых людей, как он.

Разглядывая давно знакомые фотографии и рисунки, читая тоже знакомые надписи, Аким Сильвестрович позабыл о реальности, с которой сталкивался ежедневно и ежечасно, и которая вызывала в нем лишь озлобление и ненависть. В этом чинном и тихом коридоре с дубовыми панелями и дверьми, покрытыми лаком, с благородными ликами вождей, героев и ответственных работников, которые вопрошающе глядят со всех сторон, душа боцмана будто очистилась от всего неважного, второстепенного, она будто воспарила над миром и обрела покой и уверенность.

«Да, — шептал Аким Сильвестрович, с опаской поглядывая по сторонам и снова вытирая рукавом пиджака повлажневшие глаза, — не зря все-таки мы… это… не зря. И партия, и страна, и народ… весь… до последнего… столько жертв, столько сил… и, бог даст, еще приведется пожить настоящей жизнью…»

Что такое настоящая жизнь, Аким Сильвестрович представлял весьма смутно, лишь бы она была не такая, какая есть: скудная, нервная, полная всяких несправедливостей. Но вот за этими дверьми сидят люди, которые только и думают, как сделать эту жизнь настоящей, можно сказать, самые лучшие люди, какие только бывают…

— Товарищ Муханов! — окликнули Акима Сильвестровича. — Заходите, пожалуйста!

Боцман вздрогнул от неожиданности, отшатнулся от очередного стенда, словно его застали за чем-то непристойным, порочащим его положение и звание, и заспешил на зов, одергивая пиджак и приглаживая волосы.

В продолговатой, но весьма просторной комнате, за тэобразно составленными столами сидело человек десять-двенадцать. Самому молодому из них еще не перевалило за тридцать, самый пожилой был, пожалуй, ровесником Акима Сильвестровича.

Возглавлял заседание заведующий промышленным отделом райкома партии, с которым Муханову уже доводилось встречаться раза два, и он представлялся бывшему боцману кем-то вроде командира крейсера в звании не ниже капитана первого ранга. Это был человек лет сорока, худощавый, стриженный под ежика, с усталыми светлыми глазами, с четырьмя орденскими планками на черном пиджаке.

И еще несколько человек имели на груди орденские планки, даже одна женщина, а сравнительно молодой еще человек, которого Аким Сильвестрович узнал по портрету на стенде Героев, имел даже Золотую Звезду Героя Советского Союза. И бывшему боцману стало неловко за свои ордена и медали. Можно было бы тоже обойтись одними колодками: не он один воевал, не он один получал высокие награды, но лишь он один в таком месте вывесил на своей груди весь свой сверкающий и побрякивающий набор.

Акиму Сильвестровичу показали на стул в торце стола, как раз напротив председателя. Стул скрипнул под грузным телом боцмана, зазвенели медали и ордена, и Аким Сильвестрович смущенно придержал их рукой. Впрочем, никто на это, похоже, не обратил внимания. Шелестели бумажки, скрипели стулья, моложавый Герой что-то шептал миловидной женщине, сидящей рядом, и та в ответ понимающе кивала головой.

— Пагхтбиле-ет! — прошипел гладенький мужчина по правую руку от боцмана, скосив в его сторону выпуклые глаза неопределенного цвета.

Аким Сильвестрович вскинул голову, удивленно глянул на гладенького, заметил густо усыпанный перхотью пиджак, перевел взгляд на председательствующего и увидел, что тот тянет в его сторону руку и нетерпеливо пощелкивает пальцами, в то же время разглядывая какую-то бумажку, лежащую перед ним.

Аким Сильвестрович торопливо полез в карман пиджака, где у него лежали приготовленные бумаги, и принялся нащупывать среди них тоненькую книжицу, но, как это часто случается, когда спешишь, книжица никак не нащупывалась. Аким Сильвестрович нервничал, краснел, покрылся испариной. Наконец злополучная книжица отыскалась, Аким Сильвестрович неловко всунул ее гладенькому соседу, и она пошла по рукам.

Председательствующий принял ее, раскрыл, полистал, положил перед собой, и Аким Сильвестрович вдруг почувствовал себя беззащитным и будто осиротевшим без своего партбилета. На миг показалось, что его специально заманили сюда, чтобы забрать партбилет, не вернуть и превратить таким образом директора артели инвалидов в ничто.

Но люди, сидящие за столом, будто даже и не замечали Акима Сильвестровича, и он успокоился, хотя и поглядывал с опаской на председательствующего и лежащий перед ним партбилет.

Но тут неожиданно встала женщина и заговорила:

— Наш следующий вопрос — заслушивание самоотчета директора артели инвалидов товарища Муханова о производственной деятельности, воспитательной работе среди коллектива и руководящей роли партячейки в свете указаний товарища Сталина и очередного пленума цэка вэкапэбэ.

Аким Сильвестрович, услыхав свою фамилию, тоже встал, но вслед за ним, едва умолкла женщина, поднялся пожилой щуплый мужчина с лысой головой, в котором боцман узнал председателя парткомиссии, побывавшей у него в артели. Лысый раскрыл лежащую перед ним папку, водрузил на нос очки и стал читать.

Гладенький сосед, видимо, следящий за поведением всех, кого сажают на этот край стола, дернул боцмана за рукав, и тот снова опустился на стул.

Мужчина читал о том, что комиссия райкома партии провела проверку артели инвалидов и установила множество нарушений советского законодательства и постановлений партии и правительства. Партячейка, которую возглавляет сам директор артели, собирается редко, от случая к случаю, руководящей и воспитующей роли не осуществляет, трудовая дисциплина среди коллектива находится на достаточно низком уровне, многие инвалиды живут прямо в артели, что не соответствует санитарным нормам, имеются случаи массовых попоек, воровства производимой продукции и продажи ее на сторону с целью приобретения и распития спиртных напитков. Среди инвалидов — и даже коммунистов — наблюдается моральное разложение, нарушение устава партии и ее программы, указаний товарища Сталина. Все это позорит наш социалистический образ жизни, накладывает пятно на парторганизацию и не может быть дальше терпимо. Исходя из вышеизложенного, комиссия райкома партии считает, что артель инвалидов должна быть расформирована, инвалиды отправлены в дома для инвалидов войны, директору артели коммунисту Муханову вынести строгий выговор с занесением в учетную карточку.

Председатель комиссии посмотрел сердито в сторону боцмана, снял очки и сел.

— Какие вопросы будут к председателю комиссии товарищу Куницыну? — спросил начальник отдела, и его усталые глаза на миг задержались на лице Акима Сильвестровича.

Вопросов не было.

И тогда слово предоставили Муханову.

— Только покороче, — предупредил председательствующий.

Аким Сильвестрович встал, вынул из кармана приготовленные бумаги, набрал в грудь побольше воздуха, но вдруг встретился со скучающим взглядом Героя, увидел склоненные головы, лежащие на полированной поверхности стола руки, шевелящиеся от нечего делать пальцы, которые как бы жили своей, отдельной от всего происходящего, жизнью, и почувствовал, что он не знает, что ему говорить этим людям. Самое главное заключалось в том, что председатель комиссии сказал чистую правду, и глупо было бы опровергать выдвинутые против Муханова обвинения, хотя там, в артели, разговаривая с Мухановым, он не высказал и десятой части того, что вычитал из своей бумажки. Наконец, эта правда была повернута как-то не так, как она представлялась самому Акиму Сильвестровичу, и получалось, что, что бы он ни говорил, защищая свою артель, своих инвалидов, своих товарищей по войне, чистенькие эти люди — не считая, в смысле чистоты, этого, в перхоти, — непременно подумают, что бывший боцман цепляется за свое директорство, а на остальное ему наплевать.

Аким Сильвестрович тупо смотрел на свои листки, на которых были записаны цифры выполнения планов по месяцам, кварталу и году, где отмечалось, что годовой план артель наверняка выполнит досрочно и даст стране на пять тысяч щеток больше, что имеется экономия щетины и других материалов, которые коллектив артели решил направить в фонд восстановления и развития народного хозяйства, что собрания партячейки проводятся регулярно, а не состоялось только два, и тут он, как секретарь партячейки, упущение свое признает…

Все это мог и должен был сказать Аким Сильвестрович, но вместо этого он стал говорить о том, что инвалиды — это такие люди, которые пострадали на войне, что к ним нужен особый подход и нельзя их мерить одной со всеми меркой, что, наконец, он везде ходил и даже в Москву ездил, чтобы его артели дали этот… как его… ста-а… в общем, чтобы оно как бы и артель и в то же время дом инвалидов, где лечат и все остальное, то есть лечебно-трудовое заведение… и что он собрал почти все подписи и даже договорился насчет забора…

— Все это не по существу, — поморщился председательствующий. — К тому же ваши предложения смахивают на мелкобуржуазную благотворительность, а в нашей социалистической стране забота о ее гражданах лежит на государстве, которое и делает все возможное, несмотря на разруху и прочие последствия войны.

— Я все понимаю, — поспешно согласился Аким Сильвестрович, — но только дом инвалидов… имеющиеся там условия… а они тут стараются, чувствуют себя полезными обществу… приносят, так сказать, пользу, а не только, я извиняюсь, иждивенцы… К тому же у некоторых семьи, и это будет для них ударом…

— Все ясно, — остановил Акима Сильвестровича председательствующий. — Какие будут предложения, товарищи?

— Поддехгжать! — предложил гладенький сосед, поднимая руку. — В смысле, согласиться с выводами комиссии.

— Это верно, — солидно заговорил Герой и откинулся на спинку стула. — Не для того мы кровь проливали, чтобы такое вот положение. Мировая буржуазия во главе с Соединенными Штатами Америки грозит нам атомной бомбой, народ напрягает последние силы, а мы тут сантименты разводим и поощряем всякие оргии. Советский народ должен быть сплочен вокруг ленинской партии и товарища Сталина, чтобы все, как один, а не так, чтобы кто в лес, а кто и сами знаете куда. Я тоже за то, чтобы поддержать.

И женщина, сидящая рядом с Героем, согласно встряхнула своими кудряшками.

Никто не вступился за боцмана, не попытался понять его, для них все было ясно и понятно и без его разъяснений. И когда председательствующий поставил вопрос на голосование, все дружно подняли руки и за расформирование артели, и за строгий выговор ее директору по партийной линии.

В душе Акима Сильвестровича все опустилось. Он еще продолжал стоять и тупо смотреть на людей, которые с такой легкостью перечеркнули все его многомесячные усилия по созданию лечебно-производственного дома инвалидов Великой отечественной войны. Если бы это случилось в какой-нибудь конторе, то он так бы им врезал… в-господа-Николу-чудотворца-мать, что сразу бы поняли, с кем имеют дело. Но это была не контора, а райком партии. Стоять здесь — все равно что стоять в строю перед флагом, когда шевеление пальцами и то недопустимо.

Аким Сильвестрович стоял и тупо смотрел на этих аккуратных людей, смотрел, как они расслабляются и отрешаются от дел, обмениваются незначительными фразами, усталыми улыбками и, поглядывая на председательствующего, ожидают какого-то знака, чтобы с чистой совестью покинуть эту комнату… смотрел на них, сразу на всех, не выделяя никого в отдельности, и еще на что-то надеялся.

А на директора артели уже не обращали никакого внимания, будто он с некоторых пор перестал существовать и даже не присутствовал в этой комнате. Гладенький сосед с обсыпанным перхотью пиджаком, поднявшись со своего места, оказался коротышкой с толстыми ляжками и выпирающим животом. Он обошел Акима Сильвестровича на значительном расстоянии, как обходят какую-нибудь лужу, и Аким Сильвестрович слышал у себя за спиной, как тот захлебывался своей картавостью, восторженно, хотя и негромко, рассказывая что-то кому-то, кто сидел по другую сторону стола.

Пустота и отупение достигли в душе и голове боцмана той критической точки, когда в них либо возвращаются нормальные ощущения и здравый смысл, либо туда устремляется нечто дикое и необузданное. Последнего Аким Сильвестрович боялся и сам, особенно если оно возьмет верх над ним в таком святом месте, и чтобы не допустить себя до крайнего состояния, он безотчетно подался вперед, оперся руками о стол и, глядя обесцветившимися глазами на аккуратный ежик заведующего промотделом райкома партии, сипло произнес:

— Как же так, товарищи дорогие?

В комнате сразу же стало тихо, все с изумлением уставились на директора артели, замерев в тех позах, в каких их застал боцманский вопрос.

— Нельзя же так! — продолжал Аким Сильвестрович, сам не узнавая своего голоса. — У меня там изобретатель имеется… бывший сапер… золотые руки… протезы изобретает… Как же так, извиняюсь? Ему же условия нужны! А еще есть капитан второго ранга… бывший, извиняюсь… Он же вообще научными трудами занимается… В госпиталь его надо…

— О чем вы, товарищ Муханов? — оторвал от бумаг голову завотделом. — Протезы, научные труды… Прямо не артель инвалидов, а академия наук. Вы хоть соображаете, что говорите? Или вы полагаете, что мы хотим вашим людям зла? Вы так полагаете? — В голосе завотделом послышалась угроза, глаза сощурились, недобро ощупывая составное лицо Акима Сильвестровича.

— Нет, я так не полагаю, что вы! — отшатнулся боцман, выпрямился и снова принял положение «смирно». — Но только комиссия… она, извиняюсь, пришла, туда-сюда глянула, с людьми не поговорила, носом, извиняюсь, покрутила и ушла. Разве это по-партийному? Разве это по-большевистски? Разве это по-ленински? — напирал на самое святое Аким Сильвестрович. — А у меня, между прочим, один инвалид жениться собирается. До войны, извиняюсь, не успел: в армию забрали по всеобщей мобилизации, а невеста потерялась, — сами знаете, время какое было, — и вот нашлась, любовь у них, извиняюсь… И что теперь? Как ему там, в инвалидном доме то есть? Разве партия против семейного… это… в смысле… счастья? Нет! И потом: желать людям добра — это, извиняюсь, одно, а делать им добро — это, как говорится, совсем другое. Вы думаете, что пошлете туда людей, так это и есть добро, а на самом деле… условия там, отношение к инвалидам — сами знаете, а они воевали, они пострадали, и получается, что им теперь за это самое страдать всю оставшуюся жизнь. А почему, я вас спрашиваю? Чем они хуже нас с вами? Почему мы их должны запирать в эти… в клетки? Я извиняюсь… А если вы думаете, что я за директорское кресло держусь, так вы, извиняюсь, глубоко ошибаетесь.

Теперь все разглядывали Акима Сильвестровича с тем любопытством, с каким разглядывают какую-нибудь заморскую диковинку, о которой слыхивать доводилось, а видеть — впервые.

«Так вот они какие — эти диковинки! Вот они какие люди, которые идут вразрез с решениями партии и правительства, с интересами народа и мирового пролетариата! Вот, значит, они какие! — думали члены райкома, с искренним любопытством разглядывая директора артели. А миловидная женщина, которая все время держалась возле Героя, даже руками всплеснула от изумления. — И вид у этого директора артели, думала она, — прямо-таки вид какого-нибудь уголовника или врага народа! Даром что глаза голубые. Так они потому и голубые, чтобы прикрывать его гнилую и преступную сущность».

И многие, подумав примерно то же самое, переглянулись и прочитали на лицах друг друга общее единогласие, недоуменно и пренебрежительно повели плечами и отвернулись от директора фактически уже не существующей артели.

— У меня такое впечатление, — с расстановкой заговорил завпромотделом, — что вы, товарищ Муханов, не только не понимаете существующих тенденций закономерного революционного развития, но и всеми силами пытаетесь им препятствовать. В вашем поведении просматривается явное игнорирование указаний товарища Сталина о превалировании общественных, классовых интересов над эгоистическими интересами индивидуумов и отдельных социальных групп, как бы велики эти группы ни были. А такое игнорирование чревато самыми негативными последствиями… Впрочем, вопрос уже решен, а ваше персональное дело будет рассматриваться на бюро райкома. Возьмите ваш партбилет и хорошенько подумайте над своим мировоззрением.

Серенькая книжица проделала путь в обратном направлении, и Аким Сильвестрович сунул ее в боковой карман. Делать ему здесь уже было нечего, и он, ни на кого не глядя, пошел к двери. Ему поспешно уступали дорогу, и в этой поспешности бывшему боцману чудилось страшное решение, уже сложившееся в головах этих людей относительно бывшего боцмана Муханова. Точно так же в семнадцатом уступали дорогу старпому эсминца, барону Эггерту, относительно которого судовой комитет вынес смертный приговор, и команда об этом решении уже знала, а барон — нет.

В гардеробе старушка, как показалось Акиму Сильвестровичу, уже не столь вежливо и предупредительно подала ему пальто и шапку, а милиционер — так тот вообще даже не взглянул в его сторону.

На площадке перед райкомом партии Аким Сильвестрович поспешно закурил и оглянулся. Старинный особняк все так же светился всеми своими окнами, но за ними не чувствовалось никакого движения, никакой жизни, будто люди ушли оттуда и то ли забыли выключить свет, то ли специально не выключили, чтобы все видели этот свет и думали, что райком работает все двадцать четыре часа в сутки и все семь суток в неделю. Конечно, это было не так, наверняка свет горит потому, что там трудятся уборщицы, протирая пыль, и полотеры, натирая паркет, а еще есть дежурные партработники по райкому, но мысль, что людей там нет и свет горит совершенно напрасно, — мысль неприятная, даже какая-то мстительная, — держалась и не уходила.

Аким Сильвестрович перевел свой взор на бронзовые фигуры Ленина-Сталина, парящие в воздухе, и произнес с горечью: «Вот они какие дела, дорогие наши вожди и товарищи. Совсем худые совершаются дела. А вы вот стоите и не знаете, что такие дамочки и всякие типы в партию пролезли и точат ее изнутри. Рожу-то вон какую наел, гладенький весь, кругленький, а у самого перхоти, как у шелудивого пса, — говорил боцман, обращаясь к статуям. — Небось, самая что ни на есть тыловая крыса, а пролез в райком и оттуда вредит трудовому народу. На фронте я таких не встречал, на фронте их не было, мать-их-в-тра-та-та-та-та!»

И тут Аким Сильвестрович почувствовал в себе такое необоримое желание напиться, что у него даже в животе засосало и заныло. Он повернулся спиной к бронзовым вождям и решительно зашагал к ближайшей пивной, где можно было купить не только пива, но и водку в разлив.

В этой пивной, среди дыма и чада, среди каких-то подозрительных личностей он хлобыстнул стакан и, отстранив рукой липнувшего к нему забулдыгу, заспешил домой: пить Аким Сильвестрович привык в одиночестве. Жена была не в счет.

После праздника Дня Сталинской конституции минула половина недели, растянувшаяся для Пивоварова в вечность, а впереди было еще целых три дня, и только в субботу вечером он снова поедет к себе домой, увидит Рийну и проведет с ней выходной. За эти дни Рийна обещала побывать в поликлинике и взять для Пивоварова направление на госпитализацию. Скорее всего, в понедельник они и отправятся в госпиталь, где ему сделают протез, и тогда его жизнь начнется заново.

Между тем прожитых без Рийны дней как бы и не существовало вовсе: так отчетливо держались в памяти все, даже самые незначительные штрихи проведенных с нею часов. Иногда Ерофею Тихоновичу казалось, что большего блаженства он уже все равно не испытает, так что и не стоит подвергать себя опасности разочарования, которое сулят ему его ученые книжки. По этим книжкам получалось, что главным препятствием для их с Рийной счастья является различие их взглядов на действительность, противоположные идеологические установки: ее — мелкобуржуазные, его — пролетарские. Получалось, что рано или поздно их идеологическая несовместимость поведет к несовместимости психологической, далее — уже к чисто житейской, а в конце концов приведет к трагическому разрыву, символизирующему разрыв между прошлым и будущим.

Но, думая о Рийне, Ерофей Тихонович никак не связывал ее с ее взглядами на действительность, с ее полупрезрительным-полуироническим отношением ко всему, что составляло сущность его жизни. Думая о ней, он видел лишь ее лицо, чувствовал тепло ее тела и слышал ее чарующий голос. Ерофею Тихоновичу не хотелось верить, что он когда-нибудь привыкнет к этому и их идеологические расхождения выступят на первый план, заслонив собою все остальное.

Пусть она думает так, он же останется при своем мнении, а со временем сумеет ее переубедить — и не столько он сам, сколько сама жизнь, которая несомненно должна улучшиться и стать более радостной.

Да и книжки… Так ли уж в них все верно, как они утверждают? Слишком велики противоречия между созданными в них схемами и тем существованием, которое он вел в немецких лагерях, а потом в своих; с той войной, которую прошел, с той жизнью, которою живет сейчас. Но что бы ни писали в книжках, у него самого есть идеалы, а это — нетленно, потому что идеалы не виноваты, что жизнь им пока не соответствует. Только надо об этом говорить честно, так как замалчивание правды, попытки выдать желаемое за действительное неминуемо ведут к дальнейшему искривлению самой действительности и опорочиванию идеалов.

Надо сказать, что Ерофей Тихонович уже давно чувствовал, что книги, имевшиеся у него, не только не помогают разобраться в прошлом и настоящем, но даже мешают этому. Правда, книги эти были написаны до войны, а с тех пор многое изменилось и в мире, и в людях. Но человеческая сущность осталась неизменной и способность к приспособляемости — тоже. Следовательно, должен существовать какой-то закон, объясняющий поведение людей вне зависимости от того, к какому общественному классу принадлежит человек, в какое историческое время он живет. Человек приспособляется, чтобы выжить, чтобы, затем, накопив силы, противостоять угнетающим его условиям существования, изменить их в лучшую сторону…

Но вот он накопил силы… Что дальше? Как он их использует? Всегда ли себе на пользу? Почему опыт прошлых поколений ничего человеку не дает? Нет ли какой-то закономерности в том, что общество, достигнув какого-то потолка в своем развитии, начинает деградировать, терять завоеванные позиции? Происходит ли это под давлением накопившихся внутренних противоречий, или под ударами сил внешних, а чаще всего — и то и другое складываются вместе, но итог один и тот же: неожиданно и стремительно рушится привычный уклад жизни, привычные представления о ней, и всякий раз уходящие поколения принуждены приспосабливаться, а новые принимают перемены уже как нечто вполне нормальное… Те же революции — они здесь с какого бока? Не стоят ли они в ряду тех же попыток приспособиться к новым условиям, но уже путем переделки самих условий существования?

Ерофей Тихонович снова и снова, стараясь не вслушиваться в пьяный галдеж, глухо проникающий через толстую дверь его маленькой кельи, перечитывал места о психологии пролетарского сознания как сознания господствующего класса, руководящегося передовой научной теорией и руководимого своим авангардом — коммунистической партией, и пытался найти там место для себя и Рийны — и не находил. Прекрасные идеи о братстве людей, о равенстве их между собою, о свободе почему-то существовали сами по себе, вне его жизни. Разве он не свободен любить конкретную Рийну с ее достоинствами и недостатками? Разве он не имеет права выбирать себе такую форму существования, какая ему больше всего подходит? Почему кто-то имеет право распоряжаться его собственной судьбой — кто-то, а не он сам? И почему так повелось от века?

И Ерофею Тихоновичу слышится дребезжащий голос деда-дьячка, читающего по вечерам Библию. Дед сидит в красном углу, под темными иконами, возле которых горит фитилек лампадки. А больше ничего в этом углу красного и нет. Фитилек колышется, и кажется, что глаза на темных ликах святых ревниво следят за тем, что и как читает дед и как его слушают домочадцы, перебегая взглядом с одного слушателя на другого.

«И сказал: Я выведу вас от угнетения Египетского в землю Хананеев, Хеттеев, Аморреев, Ферезеев, Евеев и Иевусеев, в землю, где течет молоко и мед…» — слышится надтреснутый голосок деда, и маленькому Ерошке видится река, наполненная медом и молоком, и в этой реке плещутся большие рыбины, сладкие, как медовые пряники…

А ведь в далекой древности случилось примерно то же самое, что во Франции в 1799 году, что в России в семнадцатом, что в Германии в тридцать третьем: пришел Моисей (он же Моисей-Наполеон, он же Моисей-Гитлер, он же Моисей… Нет, Ленин, пожалуй, не то… Хотя почему не то? Очень может быть то же самое!)… так вот, пришел человек честолюбивый до последней крайности, внушил израильтянам мысль, что они — избранный народ, поднял их, нарушил вековой уклад жизни и повел в землю, которую преподнес как земной рай, обрести который можно, лишь уничтожив живущие на той земле народы. И последовали века взаимоистребительных войн, а в результате — ни рая, ни земли… А бог — это всего лишь знамя, дутый авторитет, способствующий укреплению власти некоей личности, которая без этого авторитета в глазах народа ничего не значит… как избранность самого народа: израильского, французского, немецкого, русского или даже класса пролетариев.

Как ужасно все повторяется для маленького человека, которому нет дела до разных теорий, в соответствии с которыми он должен идти убивать людей других наций, других исповеданий, другого уклада жизни. И не важно, чем будет оправдано это убийство: сделкой ли, заключенной с выдуманным богом, классовой ли принадлежностью или нехваткой жизненного пространства…

Ерофей Тихонович закурил, задумчиво глядя в зарешеченное окно, покрытое морозным узором. Он видел там идущих по пустыне израильтян, выкрикивающих… Что могли выкрикивать тогда израильтяне? Наверное, что-то вроде: «Да здравствует наш самый могучий бог Саваоф и наш великий вождь Моисей!»

Потом, в других исторических условиях, у других народов, бога Саваофа и Моисея заменяли другие имена, но суть оставалась прежней: люди что-то искали, пытаясь изменить свою жизнь, и всегда находились те, кто пользовался этим, быть может, вполне искренне уверенный в том, что делает добро. Вот и нынешний Израиль тоже строится на крови, на этот раз палестинцев, которые многие сотни лет живут на земле, некогда принадлежавшей иудеям… Да и саму Библию писали для того, чтобы осмыслить окружающую авторов жизнь, найти объяснение необъяснимому, понять законы бытия, что-то оправдать, а что-то обвинить, чтобы придти к выводу, что все повторяется в этом мире и ничего нового он в себе не таит.

И виделись Ерофею Тихоновичу на морозном стекле пустыня и толпы семитов в широких одеждах, пустыню сменили бредущие по снегу серые фигурки пленных и черные цепочки здоровенных эсэсовцев, затем он разглядел концлагерь, потом… потом гнусная сцена в темном углу коридора заставила Пивоварова плотно смежить веки… — и все это заслонило лицо Рийны. Ерофей Тихонович улыбнулся ей и снова склонился над книгой…

Если в понедельник его положат в госпиталь, Рийна станет к нему приезжать, они будут гулять по садику… (это зимой-то?)…будут гулять по коридору, и она будет рассказывать ему обо всем, что делается в мире… (нет, зачем ему это?)…будет рассказывать о себе, а он станет слушать, и это будет так здорово…

Да, о чем он только что думал? Ага, вот: психология пролетарского сознания. Но при чем тут Библия? При чем тут Моисей-Наполеон-Ленин-Гитлер, Сталин? Эк куда его заносит! Похоже, что он взялся за непосильное дело. Вот скоро два года, как он пытается разобраться во всех этих премудростях, но лишь все больше и больше запутывается в них, тычась, как слепой, то в одну сторону, то в другую. Наверное, ему просто не хватает знаний, широты мышления. Может, пойти учиться? Скажем, в университет? Конечно, тридцать девять лет — это возраст, но разве это уж такое непреодолимое препятствие? Вот подлечат его в госпитале, поженятся они с Рийной, обменяют свои комнаты на отдельную квартиру, и он пойдет учиться. Без систематических знаний он останется дилетантом — и не более того. А бросить свою психологию уже не сможет: прикипело. Вдруг ему удастся объяснить кое-что из того, что сегодня кажется странным и необъяснимым…

Но главное — Рийна! Как она спокойно и без малейшей брезгливости принимает его инвалидность! Какая она заботливая! Целый день только тем и занималась, что готовила ему всякие припарки да ванны, кормила его и обихаживала. И ни разу не отстранилась, когда он приставал к ней со своими ласками. Даже наоборот. Ах, как это было хорошо! И все так естественно, так мило…

У Ерофея Тихоновича, едва он начинал припоминать подробности тех минут, когда они с Рийной были особенно близки, невольно на глаза навертывались слезы, и он старался переключиться на что-то другое — на более обыденное. Например, как они утром прошмыгивали мимо дворничихи: один из соседей поджег во дворе мусор и этим отвлек глупую бабу с ее поста возле парадной двери. И как потешались они над ней уже в трамвае… И как потом ему было стыдно за это: вот он, грамотный и умный, а чем, собственно, лучше этой невежественной татарки? Разве он не вел себя точно так же, когда был офицером? Все эти разборки политических мотивов поведения своих товарищей — это ли не сидение под дверью парадного подъезда? А ведь все казалось так благородно и так красиво, так по-партийному честно и принципиально: на человека вешали ярлык врага народа, и он исчезал. Или взять его головокружительную карьеру… В тридцать лет — он уже капитан второго ранга, командир отряда сторожевых кораблей. И все потому, что старших офицеров одного за другим арестовывали по подозрению в каких-то антипартийных и антисоветских взглядах и поступках, а они — и он вместе со всеми! — поднимали руки за их исключение из партии, за лишение офицерского звания… А ведь многих из них, как стало известно Ерофею Тихоновичу совсем недавно, потом оправдали и отпустили, они вернулись на корабли, дрались с немцами на море и в морской пехоте, гибли одни, валялись в госпиталях другие…

Странная получается вещь: человек при должности делает одно, хотя и может считать это безнравственным, а свободный от официальных обязанностей — совсем другое. В чем тут дело? И как объясняется такое поведение с точки зрения приспособляемости? И где, наконец, лежит граница между приспособляемостью и приспособленчеством?

Ерофей Тихонович задумчиво гладит свой щетинистый подбородок, и он отвечает ему слабым шуршанием и покалыванием кончиков пальцев.

Нет, жизнь все-таки очень интересная штука… Даже такая, какая она есть.

И во время работы за верстаком все те же мысли не отпускали от себя Ерофея Тихоновича. Подчас он не видел и не слышал, что творилось вокруг него. А в последние дни не замечал времени и часто искренне удивлялся, что вот вроде бы только приступили к работе, а уже обед. Пообедали, а уже и шабаш. И все ему казалось, что Рийна как бы стоит у него за спиной, отгораживая его от реального мира чувственной оболочкой. В том числе и от времени. Только вечером, оставшись один на один со своей тоской и нетерпением, он изнывал от медленно ползущих минут, не находил себе места, и ему чудилось черт знает что: будто Рийна нашла себе другого, здорового и молодого, что она в эти минуты… И тогда он заставлял себя сосредоточиваться на книгах и размышлениях. Но даже и погрузившись в них, он до конца не мог избавиться от присутствия Рийны.

Вот и сегодня, привычно забивая гвоздики один за другим, один за другим, он так увлекся своими умопостроениями и мечтами, что очнулся лишь тогда, когда вся мастерская пришла в движение, а за дверью послышались топот и крики. До конца рабочего дня оставалось часа два, время директорского обхода еще не наступило, а шум в мастерских возникал, как правило, именно тогда, когда бывший боцман начинал разносить кого-нибудь за совершенные проступки. Делал он это, отпустив сопровождающую его бухгалтершу, чтобы баба не мешала в выражении чувств. Но голоса боцмана не слышно, а за дверью что-то происходит, и это странным образом подействовало на людей.

Словно электрический ток подключили к минуту назад к телам спокойно работающих инвалидов: они дергались, ерзали на своих сидалищах, отстегивали ременные петли, хватались за костыли, куда-то порывались. Все это, как и непонятный шум за дверью, вызвали у Ерофея Тихоновича чувство тревоги и брезгливости: он был чужим среди этих людей, отчуждение это пришло тогда, когда он перестал участвовать в артельных попойках. Оно, это отчуждение, угнетало Пивоварова, вызывало ощущение вины, но сам он не предпринимал никаких шагов, чтобы изменить свое положение, сознавая, что для этого он прежде всего должен измениться сам, а это уж слишком. Не удивительно, что его не посвящали в дела артели, и что бы в ней ни случилось, оно всегда заставало Ерофея Тихоновича врасплох.

Однако, похоже, возникший за дверью шум неожиданен и для других тоже.

В коридоре кто-то заорал, заорал истерично, взахлеб. Ерофей Тихонович вздрогнул и огляделся. Он увидел перекошенные лица, вытаращенные глаза.

Сосед Пивоварова, выкрикивая бессмысленные ругательства, брызгаясь слюною, выхватил из верстака остро отточенный напильник на деревянной ручке, сжал его в побелевшем кулаке…

Кузьменко вдруг ловко скользнул со стула под верстак и принялся там задвигаться пустыми ящиками.

В этот миг дверь резко, как от удара, распахнулась, и на пороге возник здоровенный мордастый парень в белом замызганном халате поверх телогрейки. Он настороженно оглядел мастерскую и деланно весело выкрикнул:

— Ну что, огрызки, мать вашу растак, сами пойдете или в мешки вас запихивать?!

Инвалиды загалдели, несколько деревянных колобашек просвистели в воздухе, ударили в стену рядом с мордастым парнем, но тот ловко увернулся, сделал шаг назад и захлопнул за собой дверь.

— Гестаповцы! — орал кто-то в коридоре. — Суки лягавые! Мать вашу…

Крик оборвался, послышались глухие удары, топот, хлопанье дверьми.

В мастерской все притихли, смотрели на дверь с ненавистью и страхом.

Только теперь Ерофей Тихонович догадался, что происходит, и с тоской подумал о том, что Рийна, как обещала, приедет за ним в субботу вечером, а его здесь уже не будет, и он никак не сможет ее предупредить… А книги? А рукописи? Дадут ли ему возможность захватить их с собой? И куда подевался Муханов?

Топот и крики за дверью то стихали, то усиливались. Иногда слышалось урчание машины, свет автомобильных фар вдруг вспыхивал на замерзшем стекле. Ожидание чего-то ужасного и непоправимого становилось все нестерпимее, в воздухе скапливалось нечто удушливое и истеричное. Люди дышали со свистом и хрипом. Ерофей Тихонович видел блуждающие взоры, оскаленные рты…

Вдруг сосед Пивоварова рванул на себе рубаху, обнажив худое жилистое тело. В воздухе сверкнула заточка — и по груди пролегла кровавая полоса. Он взмахнул еще раз, но Ерофей Тихонович успел ткнуть его своим костылем под локоть, закричал что-то нечленораздельное и начал лихорадочно отстегивать петлю и выпрастывать из нее культю.

Закричали другие инвалиды, но с места никто не двинулся, а сосед Пивоварова, упав на пол, молча полосовал себя своей заточкой, и кровь летела от него во все стороны.

Ерофей Тихонович свалился рядом с ним, схватил его за руку, стараясь вырвать заточку. Оба хрипели и стонали от страшных усилий, дергали своими обрубками, перекатывались по полу в узком проходе между верстаками, вымазываясь в крови.

И тут дверь распахнулась снова, ворвались двое в халатах, тоже покрытых пятнами крови, набросили огромный холщовый мешок на ближайшего инвалида, сдернули его со стула, и куль этот, дергающийся и визжащий жутким животным визгом, кинули к дверям, где его подхватили другие.

Эти — в белых халатах — действовали решительно, в каждом их движении чувствовался опыт и большая сноровка. Они ловко, играючи отбивали мелькающие в воздухе костыли и палки, короткими ударами сбивали на пол, выворачивали руки, оглушали, совали в мешки, не обращая внимания ни на проклятия, ни на копошащихся у них под ногами окровавленных людей.

Пивоварову удалось-таки вырвать у соседа заточку и отбросить ее в сторону. Он медленно поднялся на здоровую ногу, оперся руками о верстак, тяжело дыша и озираясь. Слева от него, вцепившись руками в коляску, широко раскрывал рот и издавал короткие вопли бывший сапер. У двери шевелилась и орала куча мешков: их не успевали оттаскивать.

«Они не были в плену, не знали лагерей, — подумал о своих товарищах Ерофей Тихонович, — поэтому еще пытаются сопротивляться. Но за что, за что эти муки?»

Перед ним вырос мордастый парень.

— Я сам пойду, — сказал Ерофей Тихонович. Он уже стоял, опираясь на костыли, весь, с головы до ног, вымазанный кровью. — Помогите вот ему: он нуждается в медицинской помощи.

Но мордастый, даже не взглянув на бьющегося в конвульсиях на полу инвалида, с презрением окинул Пивоварова взглядом своих светлых и слегка выпуклых глаз и без всякой интонации, как-то очень равнодушно произнес:

— Знаем, как вы сами ходите.

В тот же миг сильный удар в солнечное сплетение согнул Пивоварова пополам, костыли вырвались у него из рук, вонючий мешок упал на голову, его сбили с ног и поволокли.

Большие круглые часы на остановке трамвая показывали без десяти минут семь, когда Рийна свернула в переулок и зашагала к воротам бывшей церкви. Она очень спешила, непонятная тревога подгоняла ее. Взяв на сегодня отгул за работу в воскресенье, Рийна весь день моталась по городу, пытаясь получить для Пивоварова какой-нибудь документ, освобождающий его от инвалидного дома.

Сперва она побывала в поликлинике у пивоваровского доктора и взяла у него направление на госпитализацию, потом с этим направлением ходила в милицию, в собес, и везде приходилось ждать то одного начальника, то другого, но никто толком не мог — или не хотел — объяснить ей, от кого и от чего зависит, отправлять Пивоварова в дом инвалидов или не отправлять, позволить ему жить, как всем нормальным людям, или не позволить. Можно было подумать, что участковый милиционер решил отправить Пивоварова по собственной инициативе, из самых благородных побуждений, но отменить эту инициативу, казалось, никто не в силах, будто она выше всяких законов и всякой власти. Ей говорили, что расстраиваться и хлопотать не из чего, потому что есть специальное постановление и есть специально на то назначенные люди, но ни постановления, ни людей Рийна найти так и не смогла. Она, быть может, и еще искала бы их, если бы в коридоре собеса ее не перехватила какая-то старушка и не посоветовала ничего не делать и ничего не добиваться, потому что, как сказала эта старушка, хватают только тех, что на глазах, а у нее, например, есть один знакомый, который без рук и без ног, а живет себе дома, получает пенсию — и ничего. И Рийна решила, что будет лучше, если Пивоварова сперва положат в госпиталь, а там, и правда, глядишь, все успокоится и о нем позабудут.

Была у Рийны поначалу мысль положить Пивоварова в свою больницу, и она, обходя в свите профессора палаты хирургического отделения, где работала старшей медсестрой, все обдумывала, как бы ей объяснить этому профессору, чтобы он взял Пивоварова к себе. Но ее смущало то обстоятельство, что профессор был известен как ужасный формалист, что у него кто-то из родственников числился или все еще числится врагом народа и что, может быть, как раз поэтому он ужасно трусит. Вряд ли он возьмет к себе Пивоварова, но Рийна все-таки решила попытаться, потому что профессор относился к ней хорошо, при встречах улыбался как-то по-особому ласково и часто, будто невзначай, дотрагиваясь до ее руки.

И точно, едва она объяснила профессору суть дела, как тот испуганно замотал головой, будто она предложила ему совершить какую-то гнусность.

— Для вас, милейшая Рийна Оттовна, я готов на все, но только не это, только не это! — и, просунув руку ей под мышку, выпроводил из своего кабинета.

Однако, поскольку направление на госпитализацию ей дали в поликлинике без всяких проволочек, то и нужда в протекции отпала сама собой.

Рийна должна была приехать за Пивоваровым в субботу сразу после работы. Но она представила себе, как он там волнуется и переживает, и решила съездить в артель сегодня же, все ему объяснить и успокоить. А потом — ей просто хотелось его видеть. Может, она и не любила его, но ее давно тянуло к нему, а время, проведенное вместе, разрушило ту преграду, которая их разделяла, что-то разбудило в ее остывшей душе, и теперь ей было просто необходимо постоянное подтверждение, что случившееся не есть что-то мимолетное для него, что он принадлежит ей и будет принадлежать всегда.

Вот и металлическая ограда бывшей церкви, вот и калитка, возле которой они расстались с Пивоваровым несколько дней назад. Тогда, ранним понедельничным утром, светились почти все окна церковной пристройки, а сегодня свет горел лишь в одном окошке, и сердце у Рийны сжалось от дурного предчувствия.

Она пересекла маленький дворик, снег громко хрупал под ее худенькими ботами. Видно было, что после ночного снегопада дорожки здесь никто не расчищал.

Обитая ржавым железом дверь пристройки подалась с трудом, и Рийна очутилась в полутемном коридоре с одной единственной лампочкой под мрачным сводчатым потолком, где из-под облупившейся штукатурки проступали, как трупное мясо, красные кирпичи.

Рийну поразила кладбищенская тишина. Она заметила две-три полураскрытые двери, валяющиеся тут и там какие-то тряпки и одинаковые деревянные чурочки. Было ясно, что во всем этом мрачном здании никого нет. Впрочем, где-то, в каком-то окне она видела свет. Может, там все-таки кто-то есть, кто знает, куда подевались люди, может, там сам Пивоваров… если, конечно, он не уехал домой и не ждет ее в своей комнате.

Рийна пошла по коридору, пытаясь определить, в какой из комнат горит свет. Звук ее осторожных шагов расползался по длинному коридору и возвращался назад из темных углов скребущим многоголосием. Замирая от безотчетного страха, Рийна шла по коридору мимо полуоткрытых и закрытых дверей, предусмотрительно держась от них подальше, не решаясь заглядывать в черные провалы комнат с тусклыми пятнами крошечных окошек. Чем дальше она углублялась внутрь здания, тем плотнее окутывал ее мрак, пропитанный резким запахом дезинфекции, тем сильнее билось ее сердце, тем чаще она оглядывалась на тусклую лампочку у входа.

Вдруг за ее спиной скрипнула дверь и кто-то не то прохрипел что-то, не то с натугой кашлянул.

Рийна вздрогнула и резко обернулась, прижав к груди свою сумочку, будто та могла ее защитить. Сердце у Рийны замерло, дыхание остановилось: держась одной рукой за ручку двери, а другой за косяк, в тускло освещенном дверном проеме метрах в десяти от нее стоял человек в черном распахнутом пальто, ужасно большой и широкий. Он стоял и молча смотрел на Рийну, словно решая, что ему с ней делать. Лицо этого человека рассмотреть было невозможно, потому что стоял он спиной к свету — и к тому, что желтой полосой вырывался из комнаты, из которой вышел.

Похоже, человек был пьян. Может, это здешний сторож, может, какой жулик, вор или даже бандит. Ясно только одно: кроме него тут никого больше нет, а выход — он у него за спиной.

Страх, что здесь никого нет, и Пивоварова тоже, и неизвестно, куда подевались люди, — этот страх уступил место другому страху — страху перед этим жутким человеком.

Они стояли и рассматривали друг друга.

— Ты кто? — первым нарушил молчание ужасный человек, и голос его был хрипл и тоже ужасен.

— Я-ааа? — переспросила Рийна тем своим напевным голосом, который становился еще более напевным в минуту растерянности и страха. — Я-ааа к Пи-ивова-арову-уу.

— К Пивоварову, значит, — пробормотал человек, пытаясь, по-видимому, связать Пивоварова с этой женщиной. — А ты кто ему, извиняюсь, будешь?

— Я-ааа? — уже догадываясь из рассказа Пивоварова, кто этот человек и мучительно стараясь вспомнить его фамилию, переспросила Рийна.

— Ну не я же! А-а… впрочем… — человек махнул рукой и покачнулся, потеряв опору. — Нету Пивоварова! — прорычал он. — И никого нету! Всех… мать их… извиняюсь! — И сделал шаг по направлению к Рийне.

Она испуганно отступила.

— Да ты меня, барышня, изви-няюсь, не бойсь! Я — Муханов. Может, говорил про меня капитан второго ранга. Директор я тутошний… Во-от. Пьяный я, извиняюсь… Ограбили — с того и пью.

Муханов опять качнулся и прислонился к стене с мучительным стоном. Рийна кинулась к нему.

— Вам плохо? Давайте я вам помогу.

— Плохо, девонька. Уж так плохо, что, извиняюсь, хуже не бывает. Главное — сколько трудов, и все напрасно!

— Да вы обопритесь на меня, — предложила Рийна, входя в привычную роль медсестры. Она решительно взяла Муханова за руку, но тот отстранился, повернулся и пошел в комнату, цепляясь за стены.

Войдя в комнату, он некоторое время стоял возле стола, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Рийна, остановившаяся на пороге, с тревогой смотрела ему в спину, не зная, что делать. Но вот Муханов шевельнулся, шумно выдохнул воздух, зазвенело стекло, забулькала жидкость.

Держа полный стакан в руке, он повернулся к Рийне, блуждающий взор его наконец уперся ей в лицо. По всему было видно, что каждое движение дается ему усилием воли: он был на той стадии опьянения, когда еще немного — и организм не выдержит.

— Давай выпьем, — прохрипел Муханов, медленно выталкивая слова. — За твоего Пивоварова, за остальных…

— Что с ним? — подалась к нему Рийна. — Куда его увезли?

Муханов махнул неопределенно рукой.

— В дом этот… Пока я, значит, отчитывался, они… еще до голосования… Но я этого так не оставлю! — вдруг взревел он, выпрямляясь и подняв вверх кулак. — Я до товарища Сталина дойду! Я им, тыловым крысам!.. Они у меня!.. С-ссуки поганые!..

— Вам нельзя больше пить! — воскликнула Рийна и подошла к Муханову почти вплотную. — Вы и так уже… У вас может быть отравление организма!

Муханов попятился, задом сдвигая стол, погрозил ей пальцем. На мгновение в его глазах вспыхнуло что-то осмысленное, даже лукавое. Вспыхнуло и погасло, уступив место тупому упрямству и ненависти. Он зажмурился, поднес стакан к губам и вылил содержимое в рот.

— Все они… г-гады! — с хрипом выдохнул Муханов, звучно проглотив водку. — Все! Стрелять их надо! Как в гражданскую! К стенке! К стенке!

Он сильно качнулся, выронил стакан, вцепился обеими руками в крышку стола, долго выравнивался, тупо глядя перед собой, потом повернулся, шагнул к дивану и плюхнулся на него, так что тот заскрипел и застонал всеми своими пружинами и деревяшками. Бормоча что-то несвязное, Муханов рванул на себе ворот рубахи, обнажая бело-голубые полоски тельняшки. Лицо его посинело, пошло пятнами, резче и безобразнее выступили шрамы.

Рийна кинулась к нему, на ходу снимая свое старенькое пальто с потертым лисьим воротником, которое подарил ей Водорезов, едва они перебрались в Мурманск. Бросив пальто на спинку дивана, Рийна оглядела комнату, служащую, по-видимому, кабинетом. Где-то здесь должна быть вода… где-то в коридоре: она помнила ее журчание за какой-то дверью, помнила запах туалета и хлорки.

Схватив стакан, Рийна выскочила в коридор, метнулась туда, сюда… ага, вот оно где!.. снова в комнату… плеснула Муханову на грудь, на лицо — он замычал, заскрежетал зубами, забормотал: «Стрелять гадов! Братва! Становь их к стенке! Доложить товарищу Сталину… доложить… С-ссуки! Тыловые крысы! Мать-вашу-Николы-чудотворца…брамс-фок-стеньга!»

Рийна порылась в сумочке, в которой держала — по военной привычке еще — всякие таблетки и пузырьки с лекарствами, бинты и вату, пару шприцев в стерильных пакетах, отыскала нужный порошок, высыпала в стакан, размешала, разжала Муханову зубы и вылила в его хрипящий и извергающий забористые ругательства рот.

Муханов поперхнулся, зашелся в кашле, раскрыл глаза — безумные, но голубые-голубые, как стылое январское небо. Его почти тут же согнуло в дугу, тяжелая судорога сотрясла его большое тело, Рийна сунула ему под нос таз — и Муханова стало рвать, вонючим и мерзким, но Рийна смотрела на это с глубоким удовлетворением, с каким, быть может, художник смотрит на законченную картину.

Когда позывы тошноты прекратились, Муханов глянул на Рийну кровавыми белками, явно не понимая, где он и что с ним. Она заставила его выпить еще пару стаканов с тем же порошком, пока желудок его не очистился полностью и не прекратились судороги. После этого Рийна уложила его на диван, покорного и жалкого, открыла форточку и впустила в комнату морозный воздух.

Немного прибравшись, Рийна присела на стул и стала ждать. Она решила не уходить отсюда, пока Муханов окончательно не придет в себя. Тогда она узнает у него, куда подевался Пивоваров и что она сможет сделать, чтобы вернуть его себе. Если этот директор артели не законченный алкоголик, он должен придти в себя довольно скоро. Но так или иначе, а оставлять его одного она не имеет права.

Заметив на подоконнике телефон, накрытый меховой шапкой, Рийна подумала, что, быть может, придется вызывать «скорую» — не сидеть же ей в этом пустом доме всю ночь. Но это на крайний случай: скорая увезет Муханова, ищи тогда ветра в поле.

Взгляд Рийны случайно задержался на консервной банке и тарелке с крупно нарезанным черным хлебом, она вспомнила, что сегодня не успела пообедать со всей этой беготней, и почувствовала голод. Придвинувшись к столу, Рийна выбрала себе кусок хлеба, показавшийся ей менее измятым, откусила кусочек и принялась жевать. Хлеб — это, конечно, хорошо, но здесь обязательно должно быть что-то еще, решила она и, продолжая жевать, принялась за поиски.

Сперва она заглянула в шкаф, но не нашла там ничего съестного — одни лишь канцелярские папки с торчащими из них растрепанными листами бумаги, какие-то брошюры, стопка вымпелов из красного сатина с золотым тиснением «Ударнику трудового фронта» да гипсовый бюст Сталина с отбитым подбородком. Тогда Рийна заглянула в ящики стола и обнаружила там несколько непочатых бутылок водки, банки с рыбными и мясными консервами, полбуханки белого хлеба в целлофановом пакете, полбанки квашеной капусты. Это было целое богатство, и распорядиться им надо было со вкусом.

Рийна помыла тарелки и стаканы, на электрическую плитку поставила чайник, финским ножом — одним из нескольких, валявшихся в ящике стола, — вскрыла две банки, разложила все аккуратненько по тарелкам, налила в стакан немного водки, выпила, чуть поморщившись, и начала с аппетитом есть, лишь иногда поглядывая на Муханова, и то, если тот всхрапывал сильнее обычного. Поев и попив чаю, она закурила директорскую папиросу «Казбек» и, откинувшись на спинку стула, бездумно переводила взгляд с одного предмета на другой, машинально отмечая все изменения в поведении Муханова, дыхание которого становилось все ровнее.

Работая сначала санитаркой в госпитале, а потом, после окончания курсов, медсестрой, Рийна насмотрелась на всякое, и вид отравившегося водкой Муханова не вызвал у нее каких-то переживаний. Русские вообще много пьют, часто не знают меры, иные упиваются до смерти, и приходится их вытаскивать буквально с того света. А потом смотришь — прекраснейший человек, интеллигентный даже, уходя, иной дарит цветы и шоколад, целует руки.

В Эстонии до сорокового года тоже, конечно, пили, но не так. Нет, не так. Потом, когда пришли русские, пить стали больше. А в Мурманске, так там спирта вообще не меряно — хоть залейся, и моряки, вернувшись из похода, только тем и занимаются, что глушат этот спирт, прячась друг от друга, потому что советский офицер — это образец моральной стойкости и воздержания от всяких соблазнов. Странные люди… Ее Водорезов тоже пил, но, слава богу, не увлекался, хотя раза два напивался до полного бесчувствия. Уж она тогда над ним поревела так поревела. А потом заявила: «Ты будешь пить — и я с тобой вместе». И однажды-таки напилась. Ой, это было так противно и стыдно, что… Зато Водорезов уж попрыгал возле нее, так попрыгал, и с тех пор разве что пару рюмок — и все.

Рийна грустно улыбнулась своим воспоминаниям. Ах, Водорезов, Водорезов! Уж лучше бы она его не встречала. Глупая девчонка! Любовь, казалось ей, это самое главное, что может быть на свете. И вот ни Водорезова, ни любви.

А теперь Пивоваров. Он появился… такой неуклюжий, застенчивый, чудаковатый и неприступный… Рийна его побаивалась. К тому же он очень похож на комиссара госпиталя в котором работала Рийна: такой же скромный, улыбка, как у гимназистки перед конфирмацией, а начнет говорить, так все Ленин да Сталин, Ленин да Сталин, точно боги какие-то. Но стоило Рийне однажды остаться с ним наедине… да тут еще бомбежка… уж он показал, чего стоят его скромность и ссылки на Ленина-Сталина: едва не придушил ее, потому что вздумала сопротивляться. А ведь Водорезов тогда еще был жив и проводил большую часть времени в доке, где ремонтировалась его подлодка.

Первым побуждением Рийны было рассказать мужу о случившемся: должен же он отомстить за ее поруганную честь. Но Водорезов в тот день пришел очень поздно, она успела не только остыть, но и все хорошенько обдумать. Из этого обдумывания выходило, что она не имеет права посвящать Водорезова в свою тайну. Во-первых, завтра он уйдет в море, и что будет думать о ней, оставшейся на берегу? Во-вторых, он может пойти и убить этого комиссара — и что тогда? Трибунал, штрафной батальон? И в-третьих, вся эта история станет известна всем, и все будут показывать на нее пальцем. И Рийна решила, что она сама как-нибудь отомстит комиссару. Можно что-нибудь подсыпать ему в чай, можно придумать еще что-нибудь.

Но святая дева Мария, заступница всех оскорбленных женщин, распорядилась по-своему: через несколько дней случилась очередная бомбежка, она захватила комиссара на улице, бомба взорвалась неподалеку, и осколок лишил комиссара его мужского достоинства и одной ноги. Медсестры перешептывались и похихикивали, и оказалось, что не одна Рийна побывала в его объятиях. А однажды одна из них пришла к комиссару в палату и сказала: «Так тебе и надо, кобелина ненасытный!» — и ночью тот застрелился.

Новый комиссар госпиталя был совсем другим человеком: грубоватым, деятельным, и казалось, что ему все равно, кто перед ним — молодая и красивая медсестра или старик-кочегар, — со всеми был ровен, для каждого находил грубоватое, но нужное слово.

Впрочем, бог с ними, не стоило бы и вспоминать, если бы Пивоваров так разительно не был похож на застрелившегося комиссара. Она тогда порадовалась: Пресвятая Дева услыхала ее молитвы, но через два месяца не стало и Водорезова. А потом умерла дочка… Правду говорят: «Не радуйся чужому горю — свое накличешь».

В комнате стало холодно, Рийна зябко поежилась, закрыла форточку, накинула на себя пальто.

Господи, и чего ее так тянет к этим русским?! Есть ведь в Ленинграде и эстонцы, один даже предлагал ей руку и сердце, и моложе Пивоварова, и все части тела на своих местах. Только она всегда сторонилась русских эстонцев: ну, ладно, ее привела сюда безрассудная любовь, а их-то что привело?

Рийна опять закурила и стала думать о Пивоварове: где-то он теперь, что поделывает и помнит ли о ней? Ей было жалко его, жалко себя. Снова она одна, снова в душе пусто и холодно.

Муханов дышал глубоко и ровно, пульс у него был почти в норме, и, пожалуй, она может оставить его здесь, а потом приедет или позвонит… Тут Рийна вспомнила рассказы Пивоварова о мастерских артели инвалидов, о своей каморке, и решила пойти и посмотреть, где это и что… раз уж она здесь оказалась.

Выйдя в коридор, Рийна принялась открывать то одну дверь, то другую, зажигать свет и осматривать помещения. Везде стояли деревянные столы, валялись опрокинутые стулья, ящики, деревянные чурки, щетки, кисти, стружка, щетина, тряпье, какие-то инструменты. Рийна не знала, что здесь произошло, но вид разора в этих мрачных стенах вселял в нее прямо-таки мистический ужас: казалось, будто чьи-то пугливые тени шарахались от нее под столы и верстаки, прятались среди ящиков и коробок, и вот одна из них превратится во что-то страшное и набросится на нее…

В одной из мастерских Рийна обратила внимание на бурые пятна на полу и стенах, с бьющимся сердцем она склонилась над этими пятнами, всматриваясь в них и заранее зная, что это такое, потом взяла щепочку, поскребла и поднесла к носу — и ей, привычной к крови, стало вдруг нехорошо, она с трудом проглотила слюну. Может, это кровь Пивоварова: он дрался, он не хотел в этот дурацкий инвалидный дом, он не хотел разлучаться с нею, с Рийной, он защищал себя и ее надежду на маленькое счастье… Нет, нет, она обязательно найдет его, она заставит этого директора-пьяницу, заставит его… она организует побег — вот что она сделает! И тогда они с Пивоваровым уедут… уедут в Эстонию… да, в Эстонию! — там люди добрее, они не станут делать таких дикостей.

Но тут Рийна вспомнила, как ее насильно увозили на хутор к дяде, увозили от Водорезова, как родные отреклись от нее, как они выбрасывали на улицу ее вещи, как показывали на нее пальцем соседи и плевались ей вслед старухи, — и засомневалась, стоит ли ехать в Эстонию, не лучше ли поискать более подходящее место.

Это решение несколько успокоило Рийну, и она продолжила обход. Теперь она заглядывала в помещения без страха, будто самое страшное осталось позади. В конце коридора оказалась еще одна дверь, но не в комнату или в мастерскую, а тоже в коридор, отходящий отростком от главного. Хотя темнота в нем была почти полная, и свет от лампочки сюда не достигал, Рийна все-таки увидела уходящую в глубину пустоту. А еще запах — спертый запах давно не проветриваемого человеческого жилья, напоминающий больницу. Или казарму.

Рийна долго шарила рукой по шершавым стенам в поисках выключателя, и когда над ее головой вспыхнул яркий свет, от неожиданности отпрянула к стене, прижалась к ней и замерла, прислушиваясь к пустоте. Но ничего, кроме монотонной трели сверчка, она не услыхала, и вспомнила, что Пивоваров рассказывал об этом сверчке и о том, что инвалиды очень его берегли — толстого, бесцветного, с длинными усами, приносили ему крошки хлеба, мух и даже молоко. Пивоваров, тихонько посмеиваясь, говорил, что сверчок этот — их божество, которому надо приносить жертвы, что все боги обязательно должны походить на этого сверчка, что ни один бог не знает, что он бог до тех пор, пока не понадобится людям, а узнав об этом, и сам начинает верить, что он бог. Вот и их сверчок до того привык к людскому почтению, что ползал, где хотел, и ни раз мог попасть под чей-нибудь башмак или костыль. И вот людей нет, а божество осталось, и оно опять всего лишь сверчок…

Каморку Пивоварова Рийна узнала сразу же, едва только открыла дверь: аккуратно застланная солдатским одеялом постель, маленький столик с книгами и тетрадями, чернильница-непроливашка, карандаши и деревянные ручки с ученическими перьями… Рийна с минуту стояла на пороге каморки, разглядывая ее с умилением и грустью. Судя по всему, Пивоварова забрали прямо из мастерской, не дав захватить с собой ничего, и ее уверенность, что та кровь на полу — его кровь, укрепилась еще больше.

Рийна вошла в каморку, потрогала книги и тетради, которые она сама же помогала Пивоварову собирать и нести сюда. В нише за кроватью, где раньше, по-видимому, располагался иконостас, она обнаружила деревянный ящик, каких много в мастерских, а в нем пивоваровское белье — белье погибшего Водорезова. И только здесь что-то надломилось в ее душе, и Рийна тихо заплакала, прижимая к груди нижнюю мужскую рубашку, которую одевали два самых дорогих для нее на этом свете человека.

Прошло какое-то время, Рийна несколько успокоилась и стала думать, как бы это все собрать и унести домой. Она представила себе, как вернется Пивоваров и будет удивлен, увидев свои книжки и тетрадки. Мысль эта вдохнула в нее жажду деятельности, словно, если она промедлит здесь лишнюю минуту, у нее все это отнимут и теперь уже навсегда. Под кроватью Рийна нашарила знакомый ей чемоданчик и вещмешок и принялась укладывать в них пивоваровские вещи.

Она уже закончила эту работу, когда услыхала, как где-то хлопнула дверь, — кажется, даже входная, — испугалась, что Муханов очнулся и ушел, заперев ее в этом мрачном и страшном доме, из которого ей не выбраться, потому что здесь везде на окнах решетки… и что будет, если утром ее застанут здесь одну, без Муханова, который наверняка ее совсем не помнит.

Рийна бросилась вон из каморки, побежала по коридору, громко стуча каблуками, выскочила в другой, главный, и увидела женщину, стоящую возле двери директорского кабинета.

Это было так неожиданно, что Рийна встала, как вкопанная, будто с маху налетела на стеклянную стену. И в то же время она уже знала — была почему-то уверена, — кто эта женщина и что привело ее сюда, как была уверена в том, что может та подумать, застав Рийну в пустом доме вдвоем с Мухановым. Хотя тот и не вяжет лыка. И тогда Рийна сама пошла в наступление, инстинктом чувствуя, что от этой женщины впрямую зависят ее планы относительно Пивоварова.

— Ах, как хорошо, что вы пришли! — пропела Рийна, решительно направляясь к женщине. — Знаете, я пришла за вещами Пивоварова… это мой муж… мы, правда, еще не поженились, но это не важно… а тут ваш муж… один… и у него явное пищевое отравление… — Рийна перевела дух. — Я дала ему рвотное, промыла желудок, хотела вызвать «скорую», но кризис, кажется, миновал… пульс у него в норме… и дыхание тоже… он сейчас спит. А я отлучилась на минуточку… Вы ведь жена товарища Муханова? Да? — спросила Рийна, подходя к женщине вплотную и улыбаясь ей.

Однако женщина смотрела на Рийну подозрительно и как-то туповато, и Рийна на мгновение усомнилась, что та — жена Муханова, но поскольку она и не отрицала этого, то Рийна продолжала тем же певучим голосом и с той же обворожительной улыбкой:

— А меня зовут Рийна… Рийна Оттовна. Я эстонка. А Пивоваров… вы о нем наверное слыхали: он служил вместе с вашим мужем… до войны… капитан второго ранга… А мой муж погиб. Он был командиром подводной лодки. Вот мы и решили…

Рийна говорила и говорила, особенно не задумываясь над смыслом своих слов, главное, чтобы не молчать, — и внимательно следила за выражением лица женщины. Постепенно на этом лице появилось что-то осмысленное, в глазах исчезли настороженность и напряжение, сменившись усталостью и печалью. Она тяжело вздохнула и произнесла:

— Да какое уж там пищевое отравление, когда он второй день не просыхает. Как пришел из райкома партии… Вы же знаете: его в райком вызывали будто бы отчитываться, а сами в это время инвалидов покидали в машины и увезли на острова… Вот, стал быть, он как пришел из райкома-то, так пьет и пьет. Я уж и не знаю, что с ним делать. Главное, зять-то наш уехал в область, будет только завтра, а у дочки ребенок болеет… — И женщина вдруг всхлипнула и прижала к глазам скомканный платочек. — Сам-то он не велел мне сюда приходить, — продолжала она сквозь слезы, — а времени вон уж сколько… я жду-пожду, а его нет и нет, на улице жуликов полно, еще разденут да и пристукнут, чего доброго: пальто-то на нем хорошее, и шапка, и все остальное… На морозе-то долго ли застынуть… пьяному-то… А вы кто ж будете? Что-то я вас не знаю.

Рийна удивленно посмотрела на жену Муханова и собралась было снова объяснять, кто она такая и как здесь очутилась, но вдруг застонал Муханов, замычал, захрапел, словно его душили.

Рийна кинулась к нему, обернулась к женщине, приказала:

— Помогите мне его повернуть!

Вдвоем они повернули Муханова на спину, Рийна пощупала его пульс, заглянула в зрачки, раздвинув веки, произнесла успокаивающе:

— Ничего страшного. — И пояснила: — Я ведь медсестрой работаю, в больнице, часто приходится иметь дело с такими вот случаями. Он у вас как — на сердце не жалуется?

— Да как не жаловаться — жалуется. За войну-то у всех сердце поизносилось… А так он еще ничего, крепкий.

Потом они долго сидели и разговаривали: то одна о самом своем больном и сокровенном, то другая. Рийне давно не было так хорошо и покойно, будто она вновь встретилась со своей матерью, впопыхах не признав ее, и теперь они потихонечку узнают друг друга по общей боли и общей печали.

— Как стал он директором-то, — рассказывала Агафья Даниловна, подперев ладонью щеку и горестно склонив голову, — так будто его подменили: нервный стал, все ругается, слова ему поперек не скажи, и все письма пишет… то Сталину, то Ворошилову, то еще кому, то, видишь ли, командиру своему, который нынче в адмиралах ходит. А посылать не посылает, пишет и складывает. Писем этих уж и не знаю сколько набралось в ящике-то. Я ему и говорю: «Сожги ты их от греха подальше: мало ли кто заглянет! В директорах ведь ходишь, ревизия там какая или партийная комиссия… Потянут тебя за эти письма, помяни мое слово». Куда та-ам! Рукой только машет да ругается: не твое, мол, дело, не суй свой нос, куда не просят. Мужчины — у них одни идеи в головах, а ума-то никакого, — с уверенностью, выстраданной долгими годами, заключила Агафья Даниловна. — Я тут как-то заглянула в его письма, почитала тайком от него: чего он там такого пишет товарищу Сталину? А он, представляешь себе, советует товарищу Сталину, что надо делать, чтобы жизнь была по справедливости. Это ж подумать только, кому советовать — самому Сталину! Будто у него своих советчиков не хватает… Беда-а.

— Да-а, да-а, — вторила Рийна Агафье Даниловне. — Вот и Пивоваров мой… тоже что-то пишет и пишет, тоже правду ищет, а разве в книгах бывает правда? Книжки — они ж совсем для другого пишутся, а не для правды. Книжками мертвых не воскресишь…

— А я ему еще тогда говорила, — продолжала свое Агафья Даниловна, будто не слыша Рийну, — что неча тебе лезть в начальники… Какой из тебя начальник? Четыре класса да коридор — вот и все твое образование. Он думает, как на флоте: ать-два-левой! Как же, так его и послушались… Да зять у нас… ничего зять-то, сурьезный, не пьет, в институте учился, капитаном милиции служит… Тоже служба — не приведи господь!.. Вот он-то его, Акима-то Сильвестровича, и подбил на это директорство. «Чего там, — говорит, — батя у нас с головой! Опять же, директор артели — это все равно, что боцман на корабле». Вот оно и вышло. Теперь и не знаешь, что будет, прости мя, господи, царица небесная…

— Вот и мой Пивоваров… Я ему говорю: ложись в госпиталь, ногу подлечат, протез сделают, уедем отсюда… Я уж ему и направление на госпитализацию выхлопотала… В Эстонии у нас городки маленькие, чистенькие, приветливые… Можно книги писать… Пусть, раз уж так хочется… Мужчинам всегда чего-то такого хочется… А работать можно хоть бы и при больнице по электрической части. У нас в больнице электрик — чего ему? — лампочку ввернет когда — вот и вся работа…

Так они говорили и говорили, не замечая времени, пока не очухался Муханов. Он сел на диване и долго взирал мутными, но уже вполне осмысленными глазами на двух женщин, пытаясь самостоятельно понять, откуда они здесь взялись.

«Дорогая Рийна!

Вот уже две недели, как я нахожусь в интернате для инвалидов войны, но только сейчас, немного оглядевшись, получил возможность написать тебе с некоторой уверенностью, что это письмо попадет по назначению. Дело в том, что, хотя переписка с „большой землей“ в принципе разрешена, письма, однако, прочитываются администрацией интерната, и если в письме есть что-то, по ее мнению, крамольное, письмо уничтожается, автор на первый случай предупреждается, а если он продолжает в том же духе, его могут посадить на хлеб и на воду. Говорят, были случаи избиений инвалидов и впрыскивания им каких-то лекарств, от которых люди становятся как бы невменяемыми. Я не знаю, правда это, или нет, но здешнюю администрацию понять можно: она не хочет, чтобы правда о существующих в интернате порядках выходила за пределы острова. Впрочем, мы, вновь прибывшие, находимся на карантине, и переписка нам еще не положена. Когда же карантин кончится, я непременно буду тебе писать, но писать буду только о том, как я тебя люблю…»

Рийна вздохнула и с подозрением глянула на худого человека, скромно сидящего у окна на больничном табурете. Человек сощурил глаза и усмехнулся, а Рийна продолжила чтение:

«Этим „нелегальным“ письмом я вовсе не хочу создать у тебя впечатление, что здесь все так плохо, но когда ты будешь, — если захочешь, — отвечать мне, то, пожалуйста, не упоминай даже намеком, что ты получила это письмо, тем более — о своем отношении к нашей действительности вообще и „моей действительности“ — в частности. Дело в том, что письма с „большой земли“ тоже прочитываются, из них делают заключение, пользуется ли тот или иной инвалид „нелегальной почтой“. Последствия, как мне рассказывали, могут быть самые неприятные. Более того, здесь будто бы фиксируется каждый случай, когда кто-то просто берется за карандаш не в специальной комнате, а в своей палате, будто существует журнал, куда такие случаи заносятся. Конечно, люди склонны преувеличивать, но — от греха подальше — письмо это я пишу тебе глубокой ночью под одеялом, пользуясь электрическим фонариком, который раздобыл мне один товарищ. Он, кстати, уже однажды побывал в этом интернате, бежал отсюда и теперь подбивает меня на новый побег.

Вот, перечитал написанное и обнаружил, что основное внимание сосредоточил на негативных сторонах нашей интернатской действительности. Между тем дурная слава об этом „инвалидном доме“ несколько преувеличена, влиянию чего я и сам невольно поддался. Есть, однако, и положительные стороны. Кормят, например, здесь довольно сносно, три раза в день, бывает даже молоко; раз в неделю устраивается баня, есть парилка. Врач, который меня осматривал на другой же день, как нас привезли, был весьма любезен, хотя, как мне показалось, несколько „навеселе“. Он предложил мне сделать операцию на моей культе, но при этом сказал, что колено придется удалить. Я, разумеется, отказался, однако боюсь, что с моим желанием считаться не станут — положат на стол и отрежут столько, сколько им заблагорассудится. Врачей здесь называют „мясниками“ и „душегубами“. И это тоже психологически объяснимо… не клички, разумеется, а отношение врачей к своим пациентам: врачи здесь считаются как бы мобилизованными или командированными на определенный срок, на прежнем месте проявили себя не лучшим образом, вот и очутились здесь по пословице: „На тебе, убоже, что мне не гоже“.

И опять я сбиваюсь на негативные стороны нашей жизни — даже неудобно как-то перед тобой. А этот врач, между прочим, вскрыл мне абсцесс, сделав предварительно обезболивающие уколы, и из этого абсцесса вышло так много дряни, что я даже представить себе не мог, что столько в моей культе ее собралось. После этой операции я почувствовал себя легко и впервые всю ночь спал, не просыпаясь.

Еще раз повторяю: жить здесь можно, вернее, существовать в физическом смысле слова. Многие притерпелись и на лучшее не рассчитывают. Но есть и такие, которые, наподобие разбойников Стеньки Разина, однажды хлебнули хмельной волюшки, и любой, даже самый маленький заборчик им уже невыносим.

О себе я не говорю: все мои мысли только о тебе и о тебе, моя дорогая, моя ненаглядная. Но что бы со мной ни случилось, я счастлив, что у меня — надеюсь, у нас с тобой — были две ночи и день, когда мы безраздельно принадлежали друг другу. Этим и живу. И надеждой, что у нас все еще впереди. Должно же нам хоть немного повезти в этой жизни…

У меня к тебе просьба: побывай в артели, обратись от моего имени к ее директору Муханову Акиму Сильвестровичу (я тебе о нем рассказывал) и попроси вернуть мои книги и тетради. Надеюсь, они еще целы… Да, о самом главном я и забыл: здесь очень удивились, что я попал сюда: по их нормам я считаюсь более-менее нормальным инвалидом, имеющим право на существование среди нормальных людей. Но, с другой стороны, если человек сюда попал, даже по чистой случайности, то выбраться отсюда практически невозможно. Примеры, хотя их немного, имеются. У меня даже есть подозрение, что людей, похожих на меня, берут сюда специально, чтобы использовать их в качестве обслуживающего персонала. Но это только подозрения.

Обнимаю тебя, целую много-много раз… если, конечно, можно. На всякий случай поздравляю тебя с приближающимся Новым годом и желаю всего самого-самого лучшего в следующем году.

Всегда твой Пивоваров.

P.S. Человеку, который передаст тебе это письмо, дай, пожалуйста, что-нибудь за труды, потому что у меня ничего нет. А там я заработаю. Здесь, кстати, есть мастерские, многие в них работают, и им платят.

Боже мой, как я хочу тебя видеть!»

Рийна, торопливо пробежав письмо, сложила его, убрала в стол, решив, что более внимательно прочитает потом, и с любопытством посмотрела на человека оттуда. Тот, пока она читала, разглядывал ее из-под тишка, — Рийна это чувствовала, — а теперь, едва она оторвалась от письма, отвел воровато глаза и зашарил ими по стене. На вид ему лет сорок-сорок пять, потасканное лицо, двухдневная щетина, приплюснутый нос. Редкие волосы неопределенного цвета неряшливо сбиты на сторону: видно, как стаскивал с головы шапку, так они и легли.

Человек этот Рийне не понравился сразу же и сразу же она почувствовала к нему глухую, ничем не объяснимую враждебность.

— Он здесь пишет… — произнесла она, рассматривая человека, как рассматривала всякого больного: немного сострадания, немного участия, а больше всего — внимания. — Он пишет, чтобы я с вами расплатилась… Что вы хотите, чтобы я вам дала? — спросила она, преодолевая брезгливость и к себе, и к этому человеку: Рийна полагала, что такие вещи, как передача письма, есть акт человеческого милосердия, и за него грешно требовать плату.

Длинный скользнул по ней приценивающимся взглядом близко посаженных серых глаз, ухмыльнулся, произнес брюзгливо:

— Чиво-чиво… Сама знаешь, чиво.

— Не знаю.

— Эва! — На лице длинного появилось искреннее удивление. — Спиртяга-то у тебя имеется, небось. И еще это… порошки, укольчики. — И ткнул указательным пальцем себе в локтевой сгиб и облизал бескровные губы.

«Да он наркоман!» — изумилась Рийна, а вслух сказала:

— Я могу дать деньги, — и выдвинула ящик стола.

— На ча мне твои деньги, красуха! Деньги у нас водятся. Если нету порошков сейчас, я опосля загляну. — Он вдруг приподнялся, не разгибаясь шагнул к ее столу, оперся на землистые ладони, навис над Рийной и, дыша ей в лицо гнилостным запахом, продолжал вкрадчиво, с масляной ухмылочкой: — А хахаль-то твой — у нас, на острову, а ты, красуха, здеся. Скучно, поди, одной-то, без мужика. Так я могу замест его… Кхе-кхе-кхе! — и протянул руку к ее лицу.

Рийна отшатнулась, схватила ланцет, которым точила карандаши, выставила его перед собой и прошипела:

— Я тьебья, свольи-ич паршива-ая!.. Руки он протягьивает! А ну пошьёль! — И уже сама надвинулась на него, сверкая глазами, зелеными, как у козы.

Человек не испугался, но назад все-таки подался, сел на табуретку, нахально усмехнулся.

— Ты, баба, не ерепеньсь. Хахаль твой тама, а ты здеся. Соображать надо, поскольку я тоже тама, да ишшо при власти. Я из твоего хахаля отбивную исделаю — во! — И он выставил серый кулак, перевитый фиолетовыми жилами. — А то туды же: свольич паршивая! — передразнил он Рийну. — Хе! Дурында нерусская! Видали мы таких! Значица так: ты мне марафету, а я ишшо подумаю, что с твоим хахалем безногим исделать. — И с изумлением покачав головой, добавил: — Сама, значица, сучка-вонючка, а туды же.

Рийна сидела выпрямившись, в полной растерянности: действительно, ей тут хорошо разыгрывать из себя недотрогу, а каково будет Пивоварову, когда этот тип вернется в интернат?

— Ну, хорошо, — произнесла она устало. — Приходите завтра, часов в двенадцать: сегодня аптечка уже закрыта.

— За-автра… — проворчал посланец. — Тебе хорошо трепаться тута, а мне где до завтрева ошиваться? На вокзале? Ты, баба, думаешь, это тьфу — цидулю тебе представить? А если дознаются? Мне тогда — во! — провел он рукой по шее. — Я так не согласный.

— Меня это не касается, — вдруг сменила тон Рийна. — Мне эта ваша цидуля — до лампочки! И никакой он мне не хахаль! Понятно? Знакомый, в больнице здесь лежал!

— Х-ха! Ври-ври, да не завирайся! Цидулю-то энту я читал. А как же! Вдруг там чего супротив властей! Тогда — Колыма. Нам энто ни к чему. Про любовь тама, в цидуле-то. И все такое. Это как понимать?

— Это он — про любовь, а мне на его любовь нас…ть! Что было, то было. Он там, я здесь. Кончилась любовь. Все! Выметайся к едреновой матери!

— Ну, ты, баба, полегче, полегче! Я и капнуть могу, куда следоват. У меня не заржавеет.

И опять по телу Рийны прошла противная волна страха, а в животе стало пусто. Однако она постаралась не показывать вида, решив вести игру до конца, а там будь что будет, но только не поддаваться этому гаду. И тут в ее мозгу высветилось: «капнуть могу». Она презрительно усмехнулась, решительно сняла телефонную трубку, назвала телефонистке номер, не спуская с посланца сощуренных глаз.

К трубке долго не подходили, наконец в ней щелкнуло, хриплый голос произнес:

— Муханов слушает.

— Аким Сильвестрович! Добрый день! — певуче заговорила Рийна. — Я вам с работы звоню. У меня тут сидит один товарищ. Он привез письмо от известного вам Пивоварова и шантажирует меня насчет наркотиков. Вы пришлите сюда своих сотрудников, а я его задержу… — Рийна сделала паузу, будто там, на другом конце провода ее о чем-то спросили, и продолжила: — Рядом со мной сидит, в кабинете старшей медсестры, второй этаж… А куда он денется? Ну, я и говорю — письмо привез от Пивоварова, из интерната, что на острове… И шантажирует… А Пивоваров бежать оттуда хочет… Вот я и говорю: сотрудников своих пришлите сюда в больницу, задержать этого человека надо… подозрительный… Хорошо, спасибо, я жду. — И положила трубку.

Пока она говорила, несообразительный Муханов все пытался перебить ее и вставить что-то свое, а Рийна при этом думала: «Господи! Что я говорю! Что станет с Пивоваровым, если это сорвется? Как я ему потом объясню? А вдруг этот мерзкий тип не испугается? Что мне тогда делать?»

Мерзкий тип поначалу смотрел на нее снисходительно, явно решив, что его разыгрывают, потом занервничал, стал приподниматься и поглядывать на дверь, за которой слышались голоса больных, а Рийна хотела только одного, чтобы он взял да и убежал, а там уж Муханов со своим зятем что-нибудь придумают.

— Так о чем мы говорили? — спросила Рийна с усмешкой, лихорадочно соображая, что бы еще такого сделать, чтобы подтолкнуть этого типа к бегству. — Ах, вы хотели куда-то капнуть? Сейчас приедут из милиции, и у вас появится такая возможность.

— Тю, баба дурная! Ты по-русски-то как следоват не научилась, потому и взяла себе в голову какую-то наркоту. А я ничо-о! — Он развел руки шутовским жестом и изогнулся; он, видать, тоже никак не мог сообразить, на что ему решиться. — Пошутил я! Шуточка энто у меня такая. Да. И взятки гладки. Чо? Не докажешь! — все более распалялся он, обретая уверенность. — Где свидетели? А? Не-ету. А цидуля… А чего цидуля? Меня попросили — я чего ж… Да и засиделся я тута с тобой, баба ты глупая. А у меня делов — во! — И мерзкий тип опять заерзал, показывая, что он собирается уходить, но с места не двигался, а как-то смешно так подпрыгивал на табуретке, словно штаны его к ней приклеились, и он не может их оторвать.

Рийна догадалась, что мерзкий тип этот — ужасно труслив, что за ним водится очень много нехорошего, что он ждет от нее какого-то сигнала, и решила продолжать гнуть свою линию.

— Никуда вы не пойдете! — властно заявила она и даже встала. — Сейчас придут из милиции, разберутся, кто вы есть такой и зачем вам наркотики.

— А как же твой хахаль? На острову свои законы, мы тама с ним быстро разделаемся. Пожалеешь ишшо.

— Плевать мне на вас! Хоть вы там поубивайте друг друга! А милиция — она тебя и там достанет.

И тут дверь, к изумлению Рийны и длинного посланца, отворилась и вошел милиционер в шинели и шапке, с погонами капитана, молодой, чернявый, похожий на грузина или армянина.

Посланец побледнел и вскочил на ноги.

— Здравствуйте, — произнес милиционер сипловатым баском с сильным акцентом. Быстро глянув на Рийну оценивающим взглядом, он тут же перевел глаза на длинного.

— Здравствуйте, товарищ капитан! — радостно и с облегчением откликнулась Рийна и широко улыбнулась чернявому милиционеру. — Вы от товарища Муханова?

— Да, он мне звонил. Этот гражданин вымогал у вас наркотики?

— Да-да, этот самый.

— Я? Вымогал? Да чо вы ее слушаете, гражданин начальник? Врет баба-то! Какие такие наркотики? Спирту я у нее просил! Для компрессу! Ревматизма у меня. Мужик ейный, который письмо передал, так и велел: возьмешь, значица, у ей спирту. И чтоб ему тожеть принесть — болячки протирать. У нас там чижало со спиртом-то, гражданин начальник.

— Хорошо, мы разберемся. Документы имеются?

— А как же! — и длинный зашарил у себя за пазухой, достал какую-то бумажку и протянул капитану.

Тот мельком глянул в эту бумажку, сунул ее в карман.

— Пока выйди и подожди меня за дверью. Не вздумай бежать: внизу дежурят мои люди.

Мерзкий тип вышел, ворча про себя, капитан присел к столу, улыбнулся Рийне, негромко заговорил:

— Мне звонил Аким Сильвестрович, просил вам помочь. Объясните в двух словах, в чем дело.

— Господи! — всплеснула руками Рийна. — Я даже не ожидала! Я просто хотела его попугать, и вдруг — вы!

— Я здесь рядом работаю, — понимающе улыбнулся зять Муханова, пристально и как-то слишком по-мужски заинтересованно разглядывая Рийну.

Стараясь не смотреть на него и гоня от себя сомнения, Рийна коротко рассказала ему о письме Пивоварова, о разговоре с его посланцем, опуская кое-какие подробности.

— Поня-атно, — раздумчиво протянул капитан, и Рийне показалось, что он сейчас тоже что-нибудь у нее попросит. Но он не попросил. — Я постараюсь вам помочь. Может, вашего Пивоварова удастся вызволить с островов. А пока вы напишите заявление в наше отделение милиции: мол, так и так… На всякий случай, — пояснил он, вставая. — И ничего не предпринимайте без моего ведома.

Когда капитан ушел, Рийна долго сидела не двигаясь, чувствуя ужасную усталость и опустошенность. Потом она закурила и еще раз перечитала письмо Пивоварова, написанное на плохой бумаге химическим карандашом. Видно было, что писал он его, положив бумагу на что-то шершавое, неровное, поэтому во многих местах была она прорвана, буквы разъезжались.

Рийна читала, курила и плакала, вытирая глаза марлевыми салфетками. Ей представлялся Пивоваров, согнувшийся под одеялом и пишущий ей письмо, такой беспомощный и жалкий, обреченный на неизбежную гибель, если она не протянет ему руку. Ей казалось, что и сама она погибнет тоже, если не сумеет вытащить его оттуда, с этих проклятых островов.

Поздним вечером 30 декабря 1948 года по узкой тропинке, протоптанной в глубоком снегу, вдоль глухой стены трехэтажного мрачного дома ходили друг за другом двое. Оба на костылях, оба в серых байковых халатах, а поверх них — в зеленых телогрейках; на голове одинаковые солдатские зимние шапки с опущенными ушами.

Снег громко повизгивает под костылями, и одни лишь эти звуки нарушают мертвую тишину закутанного в снег пространства. Яркие звезды перемигиваются на густо-ультрамариновом небе, ущербная луна в тройном цветастом воротнике.

Двое ходят друг за другом так, словно им дали задание получше утрамбовать тропинку в снегу. Оба одноногие, но у первого, что пониже ростом, деревяшка, на которую он опирается коленом, а второй ноги вообще не видно под халатом; у второго нога в валенке. Иногда у кого-нибудь из них костыль проваливается в снег, и начинаются немыслимые телодвижения, чтобы вернуться в нормальное положение. Тогда другой останавливается и ждет, не спеша на помощь своему товарищу.

Они дошли до угла дома, повернули, и теперь задний шел впереди, далеко выбрасывая костыли, а затем ногу в стоптанном валенке.

— Погодь, Тихоныч, — с придыханием произнес второй и остановился. — Давай покурим малость.

— На морозе-то? На морозе как-то не курится, — ответил Пивоваров, но остановился и повернулся к своему товарищу.

— На фронте, особливо перед атакой, или, скажем, как переходить линию фронта за «языком», еще как курится, — проворчал второй. — Будто не знаешь.

— Знать-то я знаю, Мироныч, а только всю жизнь фронтовыми воспоминаниями и привычками не проживешь… Ну, да ты кури, а я так постою.

Кузьменко закурил самодельную папиросу, жадно затянулся дымом, закашлялся надсадно, сплюнул, произнес хрипло:

— Давеча этажный… с первого… повстречался мне, уставился, как тот баран на новые ворота, и говорит: «Где-то я тебя, огрызок, уже видал. Твоя фамилия не Кузьменко будет случаем?» А я ему: «Какой же я Кузьменко, ежли всю жизню свою прозывался Нечепоруком! Вы, — говорю, — меня с кем-то путаете». А он мне: «Это мы проверим, путаю я или нет. Был у нас такой, шибко на тебя смахивающий. Был и сплыл. Мы думали: утоп. А оно, може, и не утоп». Вот ведь сука — запомнил. А с того, гад ползучий, запомнил, что мы однажды с ним дюже схлестнулись. Он махорку, которая нам положена по довольствию, зажиливал, а потом нам же ее и продавал. Не сам, конечно, а был там один… шкура… из наших же. Если он, гад, дознается, что Кузьменко и Нечепорук — одно и то же, то мне чистая хана: из карцера не выпустят, уколами изведут под корень.

Пивоваров ничего не ответил, стоял, запрокинув голову, смотрел на звезды. Он думал, что, может, Рийна в эту же самую минуту тоже смотрит на звезды и думает о нем. Это предположение согревало его душу, хотя и делало разлуку еще более невыносимой.

А Кузьменко, похоже, ждал совета. Но что мог посоветовать ему Пивоваров? Скорее всего, дознаются-таки, что Кузьменко и Нечепорук — одно и то же лицо, потому что на всех инвалидов имеются здесь личные дела и амбулаторные карты, и на каждой — фотография. Если, разумеется, кузьменковские бумаги сохранились.

Рассказывают, что амбулаторные карты с фотографиями завели потому, что многие инвалиды подменяли друг друга на медосмотрах, на которых решалось, что с человеком делать: отрезать ли ему остаток той или иной конечности, испытывать ли на нем новый препарат, от которого человек может загнуться в два счета, посылать ли на какие работы или, наоборот, никуда не посылать, а назначить усиленное питание. Поскольку медосмотры проводились раз в три месяца и всякий раз для этого привозили врачей с «большой земли», поскольку, вдобавок, свои врачи менялись чуть ли ни каждый месяц, выслужив в интернате определенный срок, то подтасовки среди инвалидов были в большом ходу. Особенно по части сдачи мокроты на палочку Коха — в этом случае один мог сдать мокроту за целое отделение. Так что администрация тоже не дремала и придумывала свои меры против всяких подтасовок. Правда, обо всех этих делах Пивоваров узнал в основном от Кузьменко, с которым сдружился именно на острове, но не верить ему оснований не было, — как, впрочем, и верить тоже, потому что Кузьменко слыл большим фантазером, — а раз так, то и говорить не о чем, если сам Кузьменко все знает лучше Пивоварова.

— Чего ж ты молчишь, Тихоныч? — не выдержал Кузьменко. — Я к тебе как к человеку грамотному и толковому, а ты молчишь, будто это тебя совсем не колышет.

— Я думаю, Мироныч, — тихо ответил Пивоваров. — Но ничего придумать пока не могу.

— А ты, Тихоныч, потому ничего придумать не можешь, что смотришь на эту жизню неправильными глазами.

— Это как же так — неправильными?

— А вот так и есть, что неправильными. Человек, который издетства состоял в простом звании, как, скажем, ты в крестьянстве, а потом от этого звания как бы отрекся, такой человек правильными глазами на жизню смотреть не может. Они у него, глаза-то, как бы повернуты внутрь своего организма. Все он там чегой-то разглядывает да рассматривает. С одной стороны, вроде он себя полагает таким, каким его все величают, а с другой стороны, вроде он и не такой, другой то есть, как бы на свое величание не похожий. После революции много таких развелось, какие застряли на полатях, меж полом и потолком, и все никак ни туды, ни сюды приткнуться не могут. Потому дело, скажем, простое, как два пальца обмочить, а он все то вверх глядит, то вниз, то опять вверх, то опять же вниз. Происходит это потому, что в мозгах у него все передвинулось, а на настоящие опоры не встало. Он бы и рад назад вернуть свои мозги, а уже все — дорога назад дерьмом заплыла. Вот какое, значит, положеньеце.

— Что ж ты тогда спрашиваешь моего совета? — обиделся Пивоваров и тоже стал закуривать папиросу.

— Ты на меня, Тихоныч, сердца не держи. Я это любя говорю. Истинный бог! Да и знаю я, что ты и хотел бы посоветовать, да сомненье тебя мучит: плохой совет дать — совесть не позволяет, а хороший — выйдет супротив закону. Вот она какая арифметика получается. А совет может быть только один: надо рвать отсюдова когти, и поскорее. То есть в самый новый год и надо. Поскольку они все перепьются и им не до нас будет.

— Ты опять за свое, Мироныч. Пойми ты, голова садовая, что бежать нам некуда. Куда б ни прибежал, везде нужен документ, везде нужна прописка и выписка, везде есть участковый, с которого требуют порядка. Да и в какой одежде ты собираешься бежать? В такой, как у нас, далеко не убежишь. Да еще по такому снегу! Тебя первый же встречный сдаст милиционеру и будет прав: господь его знает, кто ты есть такой, — может, преступник, насильник и убийца.

— Это ты так потому, Тихоныч, рассуждаешь, что побывал наверху, а потом оттуда свалился. В тебе еще сидит служилый и законник. И думаешь ты, что и все такие же. А вот я прошлый раз утек, так бабы мне помогали, кто чем. Бабы — они сердобольные, не то что наш брат-мужик. Опять же, деревня! А если взять город, то народ там другой, порченый: посочувствовать — это пожалуйста, а сделать чего — не разбежишься. Тут главное, чтоб не напороться на какого-нибудь хоть на вот такусенького начальничка, который тоже от своего корня оторвался, а других корней так и не пустил. Бог милостив, прорвемся. Опять же, посмотри на эту нашу с тобой жизню с другой стороны… то есть, если мы не утекем. Этот этажный… Вислоухов его фамилия… меня так и так расколет — и мне хана. Теперь взять тебя. Ногу тебе оттяпают? Оттяпают! — это уж как пить дать. И пожаловаться некому. Потому как в плену был, в штрафбате был… Ну, не в штрафбате, — заметив протестующий жест Пивоварова, поправился Кузьменко, — а в штурмбате, только для наших мясников один хрен, как он прозывался, штрафной или штурмовой. А будешь ерепениться, посадят на иглу, и станешь ты придурком до конца своих дней, как тот татарин Муслимов.

— Придурком можно стать и без иглы, — мрачно возразил Пивоваров, в голове которого не укладывалось, что все эти разговоры об уколах и испытаниях каких-то препаратов имеют под собой почву: это в советской-то стране? — не может того быть! Не должно!

— Это, Тихоныч, ты верно сказал: тут придурком и без иглы можно стать. Особливо такому человеку, как ты. Потому что принимаешь все к сердцу и веришь нашим властям… Вот спрашивается, зачем ты вчера заступился за этого Рожкова? Ну, набили бы ему сопатку за воровство, другой бы раз не полез у своих же последнее тянуть. А ты встрял, мужики на тебя зуб заимели. Глядишь, и тебе темную устроят… Люди, когда их заставляют жить не по справедливости, бьют тех, кто поближе, до кого руки дотянутся, и вроде как кому-то отомстили, вроде как что-то сделали против этой несправедливости. Человек, Тихоныч, он хуже скотины будет, потому что с понятием. Вот и получается, что тебе здесь оставаться и вовсе не с руки.

— Со всяким злом надо бороться, опираясь на законы, — упрямо стоял на своем Пивоваров, и видно было, что на эту тему они уже говорили-переговорили, но никто из них другого не уговорил.

— Зако-оны, — презрительно процедил сквозь зубы Кузьменко. — Где это ты видел такие законы, чтобы они простого человека от властей оберегали? Нету таких законов. Как было при царе: чуть что — и в морду, так и посейчас осталось. Даром что советская власть. Только нынче прилюдно в морду не дают, зато отведут в темное место и уж там со всем нашим удовольствием.

Пивоваров замычал, как от зубной боли: слушать такие слова для него было мукой муковой, может быть, еще и потому, что знал и понимал: прав Кузьменко, все так оно и есть, как он говорит, но тогда за что же воевали, что защищали, за что гибли и страдали миллионы людей? Все его существо противилось этой правде, оно не хотело принимать реальность, которая так грубо попирала мечту о всеобщем равенстве и братстве, как не опускался он до мысли о том, что Рийна не только женщина, но и просто человек, который ест и пьет, а потом ходит в туалет и делает там то же самое, что делает он сам и все остальные. И дело не в том, что считал ее какой-то особенной — ангелом во плоти, а в том, что все не ангельское отметал, сам стремился в какие-то дали и хотел, чтобы и любимая им женщина стремилась туда же вместе с ним.

— Эка мороз какой! — крякнул Кузьменко, передернул плечами и затоптался на одном месте. — Одна благодать — ноги не мерзнут. — И зашелся глухим не то кашлем, не то смехом.

— А ты говоришь: бежа-а-ать, — ухватился Пивоваров за последнюю надежду удержать товарища от безрассудного шага и удержаться самому. — Да по такому морозу, да в нашей одежонке — верная гибель.

— Насчет одежонки у меня план имеется, — понизил голос Кузьменко. — Завтра, перед баней, как пойдем бельишко получать, так ты кладовщика отвлеки, а я тем моментом прошмыгну за стеллажи и там притихну. Он, как в баню-то идти, дверь закрывает на внутреннюю задвижку железным таким крючком, а замок не вешает. Как, значит, он уйдет, я там кое-что у него позаимствую, что потеплее, — и в процедурную. Крючок, чтоб за собой потом дверь закрыть, я раздобыл, и ключ от процедурной у меня имеется. Ночью, как все упьются, мы с тобой одежку прихватим и деру.

— Нет, так нельзя, — мотнул головой Пивоваров. — Обнаружится недостача, кладовщику придется отвечать. А чем он виноват? Нельзя на чужом несчастье свое счастье строить. Не могу я пойти на такое. Человека в тюрьму посадить могут — и такой ценой ты хочешь купить себе свободу? Ты хоть соображаешь, Мироныч?

— Нашел жалеть кого! — презрительно сплюнул Кузьменко. — Да у него, если хочешь знать, столько всего наворовано, что он и счету не знает. В прошлом году я сам помогал ему разбирать, что списывать, а что куда, потому что у них каждый год ревизия и всегда в одно и то же время, чтоб, значит, подготовились. Так я там такого насмотрелся, такого, что тебе и не снилось. Я раньше-то как думал: ну, украл кладовщик подштанники — ну и ладно. А там и полушубки, и всякое белье, и эти… как их… сервизы фарфоровые, и даже бабские лифчики, хотя тут бабами и не пахнет. И все это новенькое, все вроде как списанное по непригодности. Ты видал, чтобы кто-нибудь из инвалидов надевал полушубок? Видал, чтобы кто-нибудь ел-пил из сервизов? То-то и оно. А ты — в тюрьму-у. Скажешь тоже. По нем петля плачет, а ничего ему не делается. Тут, однако, все такие: все на чужой беде наживаются. Поганый народ, — с убежденностью заключил Кузьменко.

Крыть Пивоварову было нечем. Он мог бы, конечно, сказать, что воровство есть воровство, даже если украдено у вора, но понимал, как жалки и бессмысленны эти слова в их нынешнем положении. Он стоял насупившись, обвиснув на костылях. Потом поднял голову, глянул в звездное небо — и почувствовал себя ничтожно маленьким и незначительным в этом бездонном мире, и не столько потому, что мир действительно бездонен, сколько потому, что кто-то где-то смотрит на него, Ерофея Тихоновича Пивоварова, как на нечто незначительное и ничтожное, не имеющее ни своих желаний, ни своих мыслей, предназначенное для того лишь, чтобы исполнить чужую волю, некое одноактное действо, исполнить и исчезнуть без следа. Пивоварову вдруг так захотелось вот сейчас, сию минуту уткнуться в теплую грудь Рийны, почувствовать щекой и губами твердость ее соска, напряженность живота и всего тела, ожидающего ласки, что он тихо застонал, как от внезапной боли. А ведь пока он здесь, а она там, время, проведенное ими в одной комнате, отодвигается все дальше и дальше, постепенно стираясь в памяти и заслоняясь другими событиями, как стерлись в памяти дни и ночи, проведенные им с погибшей женой и детьми. Что же, так ему и суждено умереть на этом острове, среди этой грязи и дикости, перед этим опустившись на самое дно скотского состояния? Может, и правда, глотнуть свободы, а там пропади все пропадом?

Рядом зудел Кузьменко, приводя все новые и новые доводы в пользу побега, но Ерофей Тихонович его почти не слышал. Он мысленно уже преодолел все преграды, отделяющие его от Рийны, и преграды эти в его воображении оказывались не такими уж сложными и непреодолимыми, чтобы их стоило принимать во внимание. Главная преграда находилась в нем самом и она почти рухнула.

— Хорошо, — выдавил из себя Ерофей Тихонович, понимая, что тем самым отсекает себе дорогу назад. — Только надо бы еще чего-нибудь… каких-нибудь сухарей, что ли…

Про сухари он заговорил, втайне надеясь еще на какую-то зацепочку: нет сухарей — куда ж без них-то?

Но Кузьменко уже шептал ему в самое ухо, будто кто мог их здесь услышать, шептал горячим, обрадованным шепотом:

— Я сухарей уже поднабрал. А Спивак, повар наш артельский… ты ж его знаешь! — обещал раздобыть шмат сала. Оно тут, конечно, не так уж далеко, но запас не повредит. Это ты, Тихоныч, правильно мыслишь. Да мы с тобой еще простыни прихватим для маскировки. А если, предположим, завтра к ночи метель, так и совсем милое дело.

Кузьменко был возбужден, подпрыгивал на костылях и похихикивал. Он бы побежал один, да по льду и снегу одному — это совсем не то, что вплавь, тут без подстраховки не обойдешься.

Первая половина следующего дня прошла в лихорадочных приготовлениях. Сам Пивоваров, правда, ничего не делал, а только сидел на своей койке и с тоской поглядывал по сторонам. Однако приготовления велись полным ходом, и в них, похоже, принимала участие вся палата, состоящая из пятнадцати человек, плюс инвалиды из других палат, то есть практически вся бывшая артель.

Дверь палаты не закрывалась, и в нее то вкатывался «тачаночник», вереща сухими подшипниками, то «колясочник», то кто-то вползал чуть ни на четвереньках, если там, конечно, имелись хотя бы огрызки всех четырех конечностей, — и все они направлялись к Кузьменко, шептались с ним, подмигивали Пивоварову и удалялись, страшно довольные тем, что делают нужное и важное дело.

Сам же Кузьменко сидел на кровати в одном нижнем белье и ремонтировал сложную амуницию из множества ремней и ремешков. Левой руки у него не было по локоть, на правой не хватало двух пальцев, но он ловко управлялся с иглой, плоскогубцами и молотком, помогая себе зубами и даже носом. Вид у него при этом был такой торжественный и многозначительный, что Пивоваров подумал: загляни сейчас в палату кто-нибудь из администрации интерната — сразу же поймет, что здесь что-то замышляется. Но никто не заглядывал.

А между тем лихорадочность и нервозность будто пропитали спертый воздух палаты, не позволяя Пивоварову отвлечься от предстоящего побега ни на минуту. Он то приходил в отчаяние от своего безрассудства, то — с помощью всяких логических и психологических построений — внушал себе мысль, что, действительно, выхода другого у него нет, и это единственный шанс, а там, бог даст, как-нибудь обойдется, как обошлось его посещение своей квартиры на День Сталинской конституции, несмотря на старания участкового и дворничихи. Но мысль не внушалась: слишком много виделось ему всяких препятствий, вполне определенных и предвидимых, не говоря уже о неизбежных случайностях. Да взять хотя бы тот факт, что сегодня ночью исчезнут два человека… Не один — это еще куда ни шло, а двое. Говорят, что после прошлогоднего побега Кузьменко его даже не кинулись искать, решив, что утонул во время купания и сам где-нибудь да всплывет. А тут какое может купание? Ясно, что сбежали. Более того, тут уж пахнет заговором, противодействием постановлениям партии и правительства, которые не могут отвечать за мерзости местного начальства. Положим, дня два их не хватятся, положим даже, им удастся добраться до Ленинграда. А что дальше? Всю жизнь сидеть в рийниной комнате за шкафом? Чем тогда та жизнь будет лучше этой? Да и не будет той жизни: в известность будет поставлена милиция… фотографии, приметы… Скорее всего, едва они очутятся среди людей, как их тут же и схватят, и тогда…

О том, что будет тогда, думать не хотелось. Думалось почему-то о другом. О том, например, почему другие не видят безрассудства этой затеи. А ведь среди инвалидов есть бывшие офицеры, грамотные и вообще не глупые люди, много чего знающие и повидавшие. Что заставляет их принимать участие в подготовке побега, обреченного на неудачу? Скука, желание насолить администрации? Или обычная российская бесшабашность? Тогда как эту бесшабашность связать с психологической приспособляемостью человека к экстремальным условиям существования? Ведь сам побег свидетельствует как раз об обратном — о нежелании считаться с объективными условиями и приспосабливаться к ним. Или побег, как и подготовка к нему, есть то исключение из правил, которое подтверждает само правило? Или это одна из форм самоубийства, на которое идет человек, израсходовав весь свой иммунитет? Но он-то, Ерофей Пивоваров, хочет жить, он еще никогда не хотел этого так сильно, как теперь, когда у него есть Рийна и есть дело, ставшее смыслом его жизни. Какое он имеет право не считаться с этим? Какое он имеет право решать не только за себя, но и за Рийну, которая ждет его и на него рассчитывает?

Пивоваров то сидел, то лежал с закрытыми глазами, мучаясь сомнениями и нелепостью происходящего, неотвратимо надвигающегося на него. В то же время он даже не помышлял прекратить все это, твердо и решительно заявив: «Нет, я не хочу! Это безумие!» Он даже не представлял себе, что может пойти на попятную после того, как он вчера вечером сказал «да».

Веселый голос Кузьменко вернул Пивоварова к действительности.

— Ну что, Тихоныч, в баню-то собираешься, или решил новый год встречать непомытым?

— А что, уже? — вскинулся Пивоваров, вспомнив, что должен идти получать белье и отвлекать кладовщика.

— Уже, уже! Мужики пошкандыляли. Счас парку поднапустят — в самый раз будет. Держи бельишко.

— А как же?.. — хотел было спросить Пивоваров, но Кузьменко лишь подмигнул ему, из чего не трудно было понять, что все сделано без помощи Пивоварова и даже без участия самого Кузьменко.

Почему-то это обстоятельство подействовало на Ерофея Тихоновича удручающе. Он окончательно понял, что пути назад нет, что он попросту потерял право оставаться здесь, что люди, как бы они сами ни относились к их побегу, не одобрят его отступничества, и тогда уж точно — хоть в петлю. Но вместе с тем пришло и облегчение. Что ж, коли дело продвинулось настолько, что отступать нельзя, то нельзя и продолжать плыть по течению, надо самому браться за подготовку, постараться все предусмотреть, просчитать варианты и отыскать тот единственный шанс, который у них с Кузьменко теоретически все же имеется.

После бани все нити подготовки побега Ерофей Тихонович взял в свои руки и на какое-то время почувствовал себя вновь как бы на мостике корабля, когда отвечаешь не только за свою собственную судьбу, но и за судьбы других людей. Он весь преобразился, лицо отвердело, в глазах появился стальной блеск, в голосе зазвучал металл — и люди сразу же почувствовали в нем командира, начальника, вожака, имеющего полное право распоряжаться ими; они и подчинялись Пивоварову с видимым удовольствием, забыв и простив ему его пренебрежение ими в артели, посчитав это пренебрежение вполне нормальным для настоящего капитана второго ранга.

Мозг Ерофея Тихоновича, натренированный дотошным анализом и построениями всяких логических и психологических комбинаций, действовал как отлаженная машина, ничего не упуская из виду, связывая воедино всякие, на первый взгляд незначительные мелочи с общим направлением развития событий. Хотя Пивоваров по-прежнему не выходил из своей палаты, но инвалиды подкатывали и подшкандыливали уже к нему, а не к Кузьменко, который сидел рядом и одобрительно кивал головой.

Ерофей Тихонович с удивлением отмечал, что люди принимают участие в подготовке побега со странным чувством облегчения, будто не он, а они через несколько часов пустятся в тяжелый и опасный путь, трагический конец которого почти очевиден. Теперь инвалиды смотрели на Пивоварова другими глазами — не теми, что в артели, и видны были в их глазах и жалость, и восхищение, и даже зависть. Его и Кузьменко будто готовили к смерти всем миром, к такой смерти, которая вела к спасению всех остальных. В суматохе подготовки Ерофей Тихонович путался в тонкостях людского к себе отношения и в то же время спешил в них разобраться: здесь было нечто главное, что оправдывало все остальное: и воровство одежды, и нарушение порядков и правил.

Озарение пришло как всегда неожиданно. Ну да, вот же оно что: если даже их побег закончится провалом, то удача заключается в самой попытке, потому что те, кто будет разбираться в причинах побега, придут к выводу — не могут не придти! — что не бежать они не могли, что на побег их толкали сами условия жизни в интернате, что, наконец, нельзя запирать живых людей в четырех стенах только потому, что…

И новое озарение: нет, он не будет скрываться от властей! Едва лишь доберется до Ленинграда (добраться — вот в чем сложность!), как тут же отправится в обком партии, к секретарю Попкову (о нем хорошо отзываются) и расскажет всю правду, то есть о том, как на местах искажают решения партии и правительства и тем самым дискредитируют советскую власть. Да, именно это он и должен совершить! И даже в том случае, если Кузьменко откажется идти с ним до конца.

Придя к такому решению, Ерофей Тихонович почувствовал небывалый прилив сил, полузабытый восторг охватил его душу, так что даже Кузьменко стал посматривать на него с подозрением.

«Да-да, — шептал Ерофей Тихонович сам себе в те минуты, когда выпадало остаться одному, — пусть я пожертвую собой, нашим с Рийной счастьем (она непременно поймет меня, непременно!), но сделаю все, чтобы облегчить участь ни в чем не повинных людей, защитников отечества. Только ради этого стоит идти на риск, только ради такой благородной цели…» Дальше Ерофей Тихонович не заглядывал, потому что… что ж заглядывать, когда надо еще дойти до Ленинграда, а в Ленинграде — до самого Смольного? Но он дойдет, он непременно дойдет…

— Тихоныч, пошли ужинать, — произнес у него над ухом Кузьменко. А потом спросил, с опаской вглядываясь в лицо Пивоварова: — Ты, часом, не захворал ли?

— Нет, Мироныч, не захворал. Чего это ты вдруг?

— Да так, ничего особенного… Глаза у тебя блестят шибко. И лицо… лицо у тебя какое-то не такое, какое-то оно у тебя… ну, как, скажем, у блаженненького… Лицо то есть.

В черной тарелке репродуктора раздался бой курантов. Аким Сильвестрович, на правах хозяина дома, тяжело и внушительно поднялся со стула, держа в руке лафитничек с водкой.

Все тоже встали, но смотрели не на Муханова, а на репродуктор, и большинство шевелило губами, считая удары кремлевских часов.

Когда затих тягучий звон последнего удара и зазвучал гимн, все облегченно вздохнули, будто до самого конца не могли поверить, что новый год наступит вообще — таким длинным и таким несуразным казался для многих присутствующих ушедший год.

— Ну, с Новым годом, с новым, как говорится, счастьем, — прогудел Аким Сильвестрович и потянулся чокаться с Пивоваровым, а затем уж со всеми остальными.

Ерофей Тихонович улыбнулся виновато и растерянно, покивал бывшему боцману и бывшему директору артели головой, совсем уж почти облысевшей, так что сквозь редкий седоватый пух на макушке светилась желтая кожа.

Когда с Ерофеем Тихоновичем чокались другие, он и им кивал головой, принимая все добрые слова и поздравления почти исключительно на свой счет и чуть ли ни суеверно полагая, что и сам Новый год затеян ради него и Рийны.

Глаза Ерофея Тихоновича влажно блестели, рука с лафитничком подрагивала.

Перечокавшись со всеми, Ерофей Тихонович наконец повернулся к Рийне, стоящей рядом, чокнулся и с ней — все с той же жалкой улыбкой. При этом он не произнес ни единого слова, ничего ей не пожелал: все слова казались ему нелепыми, никоим образом не объясняющими его душевного состояния.

Выпив водку, Ерофей Тихонович опустился на стул и машинально стал жевать что-то, беря с тарелки вилкой, — что-то, что старательно подкладывала ему Рийна, — но не чувствовал ни запаха, ни вкуса. В душе его все смешалось, все перепуталось. Он вроде бы сидел за праздничным столом, в тепле и безопасности, окруженный близкими и милыми его сердцу людьми, и одновременно всем своим существом все еще оставался за пределами этой комнаты, и нереальным и диким казалось ему то недавнее прошлое, то настоящее.

Каких-то четыре-пять часов назад он всеми своими помыслами и всеми вполне целенаправленными действиями стремился именно к этому причалу, который казался недостижимым, лежал будто за тридевять земель и тридесять морей, и вдруг, как по волшебству, — он уже здесь, у этого вожделенного причала, и без всяких усилий со своей стороны. Наверное, эта вот готовность к трудной и опасной дороге и все, что для вступления на эту дорогу было им предпринято, оставшись в Ерофее Тихоновиче так и невостребованным, теперь искало выхода, не давая ему в полной мере насладиться обретенным покоем…

Рука Рийны, мягкая, теплая, легла под столом на его руку и тихонько погладила. Но это движение вызвало у Ерофея Тихоновича лишь мучительную душевную боль, непонятную и ненужную, испугавшую его. Он все еще был подавлен случившимся, как может быть подавлен самоубийца, которого в последний момент вытащили из петли. Снова — и в который уже раз! — за него все решили и сделали, не оставив ему никакого выбора.

Перед мысленным взором Ерофея Тихоновича возникали отрывочные картины, вызывая в сердце тупую боль. И чаще всего он видел глаза инвалидов, его товарищей по несчастью, когда его, Пивоварова, сразу же после ужина, вели по коридору два милиционера — один спереди, другой сзади. Двери всех палат были раскрыты, и из них смотрели глаза мучеников, даже незрячие — эти-то особенно пристально, будто провожали его на Голгофу… и сам он так думал, недоумевая, каким образом милиции стало известно о готовящемся побеге, и почему только его одного… а оказалось, что вели его к этому причалу, к этому столу…

Потом была длинная тряская дорога в потрепанном «джипе» времен минувшей войны… отделение милиции, протокол и часто повторяющиеся слова «вымогательство» и «наркотики» — совсем не те слова, которые можно было ожидать в его положении. Ерофею Тихоновичу подсунули бумагу, что-то там такое он подписывал, даже не читая, поднял голову — и увидел Рийну, и обомлел, но все же как-то умудрился сделать вид, что совершенно ее не знает, хотя ничего нельзя было сделать глупее — не знать свою соседку, но Рийна вдруг подошла к нему, взяла под руку и повела — оглушенного, раздавленного, потерявшего способность соображать, даже нормально воспринимать окружающее и то, что ему говорила Рийна.

Ерофей Тихонович все делал механически, растерянно оглядываясь и чего-то ожидая, а иногда ему казалось, что он сходит с ума: в голове вдруг возникал шум моря, он разрастался, в глазах темнело, начинали кружиться дома, деревья, подгибались колени. Он цеплялся за Рийну, торопливо хватал воздух распятым ртом, но воздуха все равно было мало. Потом под языком появилась какая-то таблетка, Рийнины руки терли его лицо горячим снегом — кружение прекратилось, все встало на свои места.

Они долго куда-то шли по улице, то и дело останавливаясь и отдыхая, и Рийна крепко удерживала его под руку. Вид запоздалых прохожих пугал Ерофея Тихоновича, а когда он узнал парадное своего дома, увидел дверь квартиры дворничихи, то съежился и старался костыли ставить так, чтобы они не слишком стучали.

А Рийна — наоборот — все делала как бы с вызовом, напоказ, она громко стучала своими ботиками, громко разговаривала, и было совершенно непонятно, зачем ей это нужно, будто она хотела всем показать, что вот они идут домой и им на всех наплевать.

В ее комнате Ерофей Тихонович переоделся во все чистое, еще раз побрился, хотя уже брился сегодня и все на нем было чистое не только потому, что баня, а по старой морской традиции одевать все чистое перед важным и, быть может, последним делом.

Потом появился протез, новенький, сверкающий никелем и черной кожей ботинка, и они вдвоем прилаживали этот протез к его культе. Протез жал, тер, в нем вообще было ужасно неловко, но Рийна успокаивала Ерофея Тихоновича тем, что неудобства эти временные, что Пивоваров привыкнет к нему, что протез еще можно подогнать, что когда он ляжет в госпиталь, там не только его подлечат, но и приучат к протезу — и много еще чего она ему говорила, очень гордая своим приобретением, которое Ерофей Тихонович обязан был оценить соответствующим образом. Что ж, он старался, но все как-то с мучительной гримасой на своем худом, продолговатом лице. Слава богу, Рийна не настаивала на том, чтобы он непременно выражал восторг по поводу всего случившегося, была терпелива, предупредительна. Да ей и не нужна была благодарность: она и так чувствовала себя счастливой хотя бы уже потому, что одиночество ее кончилось, что она кому-то нужна, что впереди еще много-много радостных дней…

Чтобы привыкнуть к протезу, Ерофей Тихонович немного походил по комнате, опираясь на тяжелую самшитовую трость, тоже Рийнино приобретение. И только после этого они отправились к Муханову.

Ерофей Тихонович не удивился, откуда Рийна знает Муханова и как так вышло, что они приглашены к нему на встречу Нового года. После потрясшего все его существо ареста, который, как оказалось, арестом не был, после конвоирования, допроса и подписания протокола, но особенно после появления в милиции Рийны, Ерофей Тихонович уже ничему не удивлялся и не удивился бы, если бы сейчас, в разгар застолья, вновь появились милиционеры и препроводили его назад, на остров.

Только после третьего или четвертого лафитничка душевная и физическая скованность стали отпускать Ерофея Тихоновича, и он начал понимать значение произносимых слов. Оказывается, его арест подстроен вот этим чернявым горбоносым молодым человеком, который и есть тот самый зять бывшего боцмана. Молодой человек поглядывал на всех с едва приметной усмешкой, будто знал о каждом не только прошлое и настоящее, но и будущее тоже, знал суть происходящих событий, а не только их оболочку, и Ерофей Тихонович, к которому вернулась способность анализировать, догадался, что этот многознающий вид проистекает от милицейской должности молодого человека, и еще потому, что он грузин, а грузины в России с некоторых пор чувствуют себя людьми особыми, приближенными к власти. Но Ерофея Тихоновича ничуть не задело это самомнение молодого человека, которое, надо думать, пройдет с годами, а так он наверняка очень даже положительный молодой человек. И наверняка очень неглупый.

Дым от папирос плавал в душном воздухе тесноватой комнаты. Наконец кто-то додумался открыть форточку, ветер отбросил кружевную занавеску, в комнату полетели, кружась и тая на глазах, крупные хлопья снега — и Ерофей Тихонович вздрогнул, только сейчас вспомнив о Кузьменко.

Было два часа пополуночи…

У Кузьменко не было часов, но именно в эти же самые минуты он примерно так и определил время: где-то часа два, не больше, следовательно, в пути он уже три часа. О Пивоварове он при этом не вспомнил. Он забыл о нем, едва вступил на лед. Хмель свободы ударил ему в голову и погнал вперед. Может, даже и лучше, что один. Пивоваров — мужик со странностями, никогда не знаешь, что у него на уме, что выкинет он в тех или иных обстоятельствах. Конечно, жаль, что его арестовали, но, разумеется, не за подготовку к побегу — это уж точно, потому что тогда арестовали бы и Кузьменко. Видать, есть что-то за бывшим капитаном второго ранга, что он не раскрыл никому, даже своему товарищу, с которым собирался в побег, а уж, казалось, о чем только они не говорили за этот месяц.

Шел снег, густой и липкий, предвещавший усиление оттепели. Ветер дул с запада, и в его мощных порывах чувствовалась энергия, заложенная в него неиссякаемым теплом Атлантики. Порывы эти иногда достигали такой силы, что лед Ладоги начинал дышать и шевелиться, поскрипывать и потрескивать, а Кузьменко приходилось, чтобы не упасть, расставлять костыли в стороны, наклоняться на ветер и пережидать. Впрочем, звуки пришедшего в движение льда не пугали бывшего матроса: он верил, что ничего с ним не случится, что он к утру доберется до той избушки на материке, к которой случайно приплыл в прошлом… нет, уже в позапрошлом году.

Поначалу идти было сравнительно легко. Еще днями, во время прогулок, Кузьменко наметил маршрут движения к берегу, но не по дороге, по которой ездили иногда на санях да раз в неделю приезжала полуторка, привозя продукты и увозя грязное белье в стирку. Нет, идти по дороге — большой риск. Поэтому он высмотрел почти чистое ледовое пространство, большой дугой уходящее на норд-норд-ост и обрамленное снеговыми застругами. Видать, ветры как-то завихрялись на этом пространстве, обтекая остров, выдувая снег в одном месте и наметая его в другом. Главное, чтобы не сбиться в сторону в этой снежной круговерти. Поэтому Кузьменко часто останавливается и ловит ветер на левую щеку.

Торопиться ему некуда. До избушки чуть больше двух километров, то есть морская миля и пара кабельтовых, а впереди у него целая ночь. И он шагает не торопясь, аккуратно ставя костыли, потом подтягивая ногу на деревяшке. Одно угнетает Кузьменко — это старая примета: увидишь покойника перед дорогой — быть беде. А он видел покойника, и его съехавшая на сторону уродливая нижняя челюсть, раскрытые остекленевшие глаза никак не отпускают Кузьменко от себя, маячат перед ним в мутной круговерти.

Собственно говоря, из-за этого висельника Кузьменко и пустился в путь почти на целый час раньше, чем предполагал.

И угораздило же Гришку-сапера повеситься в процедурной до того, как Кузьменко покинул интернат. Ведь знал же, изобретатель долбаный, что Кузьменко придет в процедурную за одежкой, знал — и повесился.

Поначалу-то Кузьменко, наткнувшись на него в темноте, даже перепугался, отскочил, засветил фонарик — мать честная! — глянули на него стеклянные глаза, черный провал безъязыкого и беззубого рта. Но когда испуг прошел, взяло любопытство: как же этот огрызок умудрился сам себя подвесить чуть ли ни под потолок? Оказывается, очень даже просто: с помощью палки зацепил веревку за крюк под потолком, один конец свисает чуть ни до полу, другой, с петлей, метра полтора от коляски. Значит, он на руках подтянулся по веревке до петли, всунул в нее голову, бросил руки — и все дела. Ну, голова! Чистое дело — изобретатель.

И только потом до Кузьменко дошло, что бывший сапер как бы предупреждение ему сделал своим поступком. И то сказать: из-за этого висельника могут кинуться искать Кузьменко раньше, чем он рассчитывает. Но отступать нельзя, отступать некуда. То есть было куда — в петлю же, вслед за Гришкой-сапером. Потому что жить в этом интернате для Кузьменко — хуже всякой смерти.

Лед кончился, костыли ушли в снег почти на метр. Кузьменко сделал несколько шагов влево, потом вправо, везде заструги, крутые под ветер, пологие к ветру. Тогда Кузьменко лег и пополз, сперва выбрасывая вперед костыли, потом подтягивая к ним свое тело.

Уже через несколько минут белье взмокло от пота, прилипло к телу, сковало движения. Это было похоже на то, как он выплывал из морской глуби, куда его затягивала воронка, образованная тонущим сторожевиком, подорвавшемся на немецкой мине. Слава богу, он еще выпрыгнул на минуту раньше и успел отплыть, так что оказался на краю этой воронки, а большинство экипажа, застигнутого взрывом, пошло на дно Балтики вместе со своим кораблем. Только не пот его тогда донимал, а ледяная морская вода…

Зря он натянул на себя столько подштанников и рубашек, предназначенных и для Пивоварова. А еще ватные штаны, телогрейка, полушубок… Впрочем, все это ерунда. Он потерпит. В его жизни встречались вещи и пострашнее. Тем более что от потливости еще никто не помирал. Зато лишнее бельишко можно будет продать и как-нибудь перекантоваться первое время. Ну а если придется отлеживаться в снегу, так и говорить нечего.

Раза два Кузьменко попытался встать на костыли, но они так глубоко проваливались в снег, что идти на костылях нечего было и думать. Теперь он лишь полз, постепенно осваивая новый способ передвижения. Впрочем, на фронте поползать ему пришлось будь здоров сколько, но тогда и руки и ноги были целы.

И Кузьменко, лежа спиной к ветру, отдыхал и вспоминал, как однажды возвращались с той, немецкой, стороны, волоча за собой «языка», а фриц лупил настильным огнем, так что пули выдирали клочья ваты из телогрейки на спине, и хотелось размазаться по земле тонюсеньким слоем, а еще лучше — шапку бы невидимку, но о том, что лучше бы вообще никуда не ползти под этим убийственным огнем — об этом в голову даже не приходило. Как и сейчас.

И Кузьменко снова пополз. В треске льда и вое ветра ему чудились автоматные и пулеметные очереди, разрывы мин и стоны осколков. И так же, как на фронте, он во всю глотку крыл матом всех и вся, подбадривая себя и заглушая страх.

«Вот вам…, суки! Думаете, не дойду? Дойду-у! Еще как дойду-у! Вот вам…! Во-о-от ва-а-ам..!»

И ему представлялся здоровенный половой член, вроде кишки пожарного шланга, и даже толще, которым бы он размахивал у них перед носом. Они — это и этажный надзиратель, и врачи-мясники, и кладовщик, и остекленевшие глаза Гришки-изобретателя, и какие-то толстые морды, выпирающие из каракулевых воротников, и много-много всяких людей, которые сейчас встречают Новый год, пьют водку, лапают баб…

А Гришку-изобретателя он как-то застукал в процедурной — тот занимался онанизмом…

Тьфу ты, господи! Чего это ему вдруг в голову приходят такие дурацкие мысли? Ох, не к добру это, не к добру!

Кузьменко с трудом забрался на высокий заструг, отдышался. Хорошо бы покурить, но рано, вот еще немного, как только утихнет ветер…

Дальше пошло ровно, потом довольно крутой скат. Кузьменко лег вдоль гребня ската и начал переворачиваться с боку на бок. Получилось неплохо, и снегу набивается в одежду поменьше. Он повеселел и даже перестал ругаться.

Через какое-то время, скатываясь с очередного сугроба, Кузьменко остановился на краю трещины. Он не видел ее в темноте, он ее почувствовал. Даже и не саму трещину, а исходящую от нее опасность. Вытянув вперед руку, он ощупал ее край, потыкал костылем — трещина оказалась узкой, не шире метра. Кузьменко легко перебрался через нее и пополз дальше. Ему уже казалось, что какой-то святой, если не сам господь бог, отводит от него опасность и является его поводырем.

Перебравшись через очередную трещину, попав в зону почти полного безветрия, Кузьменко закурил, пряча за отворотом полушубка огонек цигарки. Тогда-то он и определил, что времени сейчас, пожалуй, часа два.

Затягиваясь дымом, он вслушивался в вой ветра и шорох снега, пытаясь понять по звуку, далеко ли берег, не гудят ли сосны своим характерным тоскующим гулом. И хотя он ничего не мог расслышать, все-таки знал, что берег близко, должен быть совсем рядом. Об этом же говорили и трещины, и ледяные торосы, еще не слишком высокие, но чем ближе к берегу, тем выше. Еще немного — и он на берегу.

Покурив и приведя себя в порядок, Кузьменко перекрестился истово, чего не делал уже много-много лет, вздохнул и пополз дальше. Забираясь на один из сугробов, он уже решил было, что это берег, но дальше снова последовал скат, и он, уже вполне освоившись, повернулся вдоль него и покатился вниз. Потом еще один сугроб. И еще.

Лихорадочное нетерпение все больше и больше охватывало Кузьменко. Он уже особенно и не остерегался возможных трещин, еще ни разу не встретив такой, чтобы не была заполнена снегом, чтобы через нее нельзя было перебраться. Да и в шум ветра все увереннее вплетались новые звуки — то шумел прибрежный сосновый лес, маня к себе и обещая тишину и покой.

И вот тут-то, скатываясь с очередного сугроба, Кузьменко и угодил в развод.

Он ухнул в воду со всего маху и поначалу даже не сообразил, что произошло. Бултыхаясь пока еще на поверхности воды среди снежной шуги, он все пытался достать своей деревяшкой дна, полагая, что попал на наледь, покрытую водой в результате каких-то перемещений озерного льда под воздействием ветра. Но дна не было. Он это понял, когда одежда намокла и потянула его вниз.

Тогда отчаянным усилием Кузьменко рванулся вверх, выбросил здоровую руку с костылем, и — о чудо! — костыль лег поперек трещины. Удача окрылила Кузьменко.

«Ничего, — говорил он себе, — господь не даст пропасть окончательно… Не провинился я перед ним ничем: не богохульничал, церквей не рушил, колоколов не сбрасывал — это он знает. А что не верил в него, так он сам же и виноват: не указал, не дал нужного направления мыслей. Опять же, как пошел я по комсомольскому призыву во флот, так с тех самых пор… и только, значит, обществу, и ничего себе самому…»

Кузьменко висел на одной руке по плечи в воде, холод уже начал скручивать его тело. Второй костыль, пристегнутый ремнями к обрубку левой руки, соскочил при падении и куда-то подевался. Ничего, главное — выбраться, а потом он его нашарит.

Кузьменко попытался набрать побольше воздуха в легкие, но мокрая одежда так сдавила тело, что воздух застрял где-то в горле. он прокашлялся, напрягся и, вкладывая все силы в правую руку, зарычал, рванулся вверх и, как тюлень ластой, оперся культей о край льда. Слава, опять же, господу, костыль, хоть и затрещал, но выдержал… Впрочем, это, может, трещал и не костыль, а лед.

Так Кузьменко провисел какое-то время, собираясь с новыми силами и давая стечь с себя воде, чтобы уже налегке вырвать тело на поверхность. Теперь основное усилие придется на обрубок левой руки, но он с детства был левшой, и на левую по привычке рассчитывал больше, чем на здоровую правую. Левой он когда-то даже рисовал, и говорили, что ему после флота надо идти учиться на художника, но началась война…

Журчала вода, потрескивал лед, выл ветер, что-то огромное, но невидимое, шумно дышало совсем близко — и уже не было сомнений, что это дышит лес, и Кузьменко засмеялся от радости: он таки дошел, он уже у цели. Оставались последние усилия, а там избушка, печка, он обсохнет, переждет какое-то время и пойдет дальше.

И тут лед пришел в движение, треск и гул перекрыли все звуки, мокрая шуга уплотнилась, сдавливая нижнюю часть тела, Кузьменко рванулся, но шуга держала его крепко, и тут же он почувствовал, как тупая, неумолимая сила сжала его бедра, и остарая боль огнем охватила его тело.

«Не-ет! — заорал Кузьменко во всю силу своих легких. — Бо-о-ог!» — провыл он еще громче и услыхал, как внутри у него хрустят кости…

С тяжким вздохом сошлись края ледовой трещины, снежная шапка съехала вниз и накрыла Кузьменко, его широко раскрытый уже в беззвучном крике рот и вытаращенные от боли глаза, будто и не было здесь на берегу никого и ничего, что могло бы дышать и двигаться, думать и чего-то желать.

Лишь волк-одиночка повернулся на человеческий крик, понюхал воздух и потрусил в глубь леса…

— За тех, кто в пути, — произнес Пивоваров, вспомнив о Кузьменко, уверенный, что тот побежит и один, и выпил водку одним глотком.

— Да, — поддержал его Аким Сильвестрович и уточнил: — За тех, кто в море. И дай им, как говорится, Николай-чудотворец.

— Только б наводнения не случилось, — покачала головой Агафья Даниловна, закрывая форточку. — Эва как с Финского надувает.

Пивоваров, глянув вопросительно в глаза Рийны, встретил в ответ понимающую улыбку, произнес:

— Я пойду покурю, пожалуй.

— Да курите здесь! — тут же откликнулась хозяйка. — Мы привычные.

— Нет-нет, я… Там посвободнее, — и Пивоваров, выбравшись из-за стола, вышел на лестничную площадку.

Здесь никого не было. Лишь голоса из квартир и музыка взлетали вверх по лестничным маршам, сшибаясь и уходя в толщину кирпичных стен.

Пивоваров достал из кармана письмо от капитана Красникова, которое дожидалось его в почтовом ящике больше недели, пока он в тоске и отчаянии проводил дни и ночи на острове, и стал читать при свете слабенькой лампочки, весящей под потолком.

«Здравствуйте, уважаемый Ерофей Тихонович!

С пограничным приветом к Вам Андрей Красников!

Извините, что долго не писал: не до того было. Но с некоторых пор положение мое вполне определилось, снова я на границе, служу на заставе, выписал к себе семью — жену и сына. Коллектив у нас на заставе подобрался хороший, службу офицеры и старшины знают, солдаты срочной службы в большинстве своем имеют семилетку, а некоторые и десятилетку. Партийная и комсомольская организации крепкие и спаянные общей задачей, население к нам относится вполне дружелюбно. Добавьте к этому чудесную природу и Вы поймете, что служить здесь одно удовольствие. А как идут дела у вас? Устроились ли Вы на работу? Как Ваше здоровье? Поздравляю Вас с наступающим Новым Годом! Желаю всяческих успехов, а главное — крепкого здоровья!»

«Ну, слава богу, хоть у Красникова все хорошо», — подумал Пивоваров, складывая письмо и убирая его в конверт, как должное восприняв несколько официальный тон скупых строк своего бывшего командира и мысленно заверяя его, что и у него, Пивоварова, тоже все хорошо.

Капитан Красников не лукавил в своем письме — он действительно был доволен своей жизнью: получил наконец заставу, одну из лучших в округе, к нему в начале декабря приехала жена с годовалым сыном. Новый год они встретили в тесном кругу офицеров заставы и их семей. В углу довольно просторной Ленинской комнаты, служащей в обычные дни для проведения политзанятий, стояла настоящая елка, украшенная настоящими, привезенными из Москвы, а не самодельными игрушками, и жены офицеров, никогда не видевшие Москвы, а некоторые даже сравнительно небольшие города лишь из окошка вагона поезда, с восхищением разглядывали большие стеклянные шары, столь яркой расцветки и столь хрупкие на вид, что до них даже дотрагиваться было страшно. А еще золотой наконечник на самой верхушке елки, такой нарядный Дед Мороз с полметра величиной, совершенно сказочная Снегурочка — и все это появилось на заставе вместе с женой капитана Красникова. Ожил наконец и старый беккеровский рояль, привезенный сюда из Австрии в сорок пятом первым послевоенным начальником заставы, погибшим в стычке с бандеровцами, о чем напоминал шрам на его лакированной крышке от случайно залетевшего в окно осколка от разорвавшейся на плацу мины, выпущенной бандитами из восьмидесятимиллиметрового миномета. Ко всему этому еще и настоящее шампанское и настоящая паюсная икра — и тоже из Москвы, и тоже стараниями его жены.

Но лишь теперь, когда все это было собрано вместе и вызвало такое неподдельное восхищение у привыкших обходиться малым мужчин и женщин, когда зазвучал рояль под пальцами его жены и звуки вальса сменились звуками танго, а затем полонезом Огинского, и у всех как-то по-особенному загорелись глаза, будто наблюдавшие рождение чуда, о котором они знали лишь понаслышке, — только тогда уверенность, что жизнь, черт возьми, несмотря ни на что, сложилась очень даже неплохо, укрепилась в сознании капитана Красникова окончательно и бесповоротно.

В этот праздничный вечер ему нравилось все и даже то, что офицеры наперебой приглашали танцевать его жену, едва она вставала из-за рояля и начинал звучать патефон. Красникова тешили восхищенные, а иногда и завистливые взгляды офицерских жен, которых его сослуживцы находили себе зачастую в медвежьих углах, где им приходилось служить, чтобы заменить ими сбежавших столичных жен, не выдержавших тягот и опасностей жизни при границе. При этом ему казалось, что и все остальные довольны и счастливы, а уж он постарается сделать все, чтобы досадные мелочи не отравляли и без того нелегкую жизнь пограничников в этом неспокойном районе.

Не испортила общего приподнятого настроения и тревога, прозвучавшая в два часа пополуночи. С границы передали, что какая-то банда пытается прорваться на польскую территорию и усиленный пограничный наряд ведет с нею бой. Офицеры бросились вон, и через несколько минут «тревожная группа» на двух «виллисах» мчалась на подмогу пограничному наряду. Но когда прибыли на место, бой уже отгремел. На нашей территории обнаружили два трупа довольно пожилых мужчин, следы на снегу, уходящие за кордон, кое-где отмеченные пятнами крови. Банда ушла к полякам, но по ту сторону границы не прозвучало ни одного выстрела.

Вернувшись на заставу, Красников позвонил начальнику польской заставы поручику Ежи Выху, но того на месте не оказалось. Дежурный по заставе сказал, что «пан поручник» встречает Новый год в местечке, в пятнадцати километрах от границы, вернется на заставу лишь завтра к обеду, что выстрелы на польской стороне «слыхам», а больше ничего «не вем».

Красников чертыхнулся в сердцах, посетовав своему замполиту на порядки у «польских друзей», доложил в штаб погранзоны о происшествии, махнул рукой и пошел доканчивать встречу Нового года, хотя на дворе уже занималось первое утро этого года и застава вновь начинала жить по боевому распорядку дня.

Пожалуй, еще больше оснований быть довольным своей судьбой и самим собой имел первый секретарь райкома партии Василий Селантьевич Моторин, встретивший Новый год в компании членов бюро райкома и других руководящих лиц районного масштаба. На этот раз мужья были с женами, а жены с мужьями, но это не повредило теплой атмосфере семейности.

За два с половиной месяца Моторин вполне освоился в новой должности, крепко-накрепко взял в свои руки многочисленные бразды управления районом, вникая во все мелочи и проникая в самые глухие уголки подвластной ему территории, так что слово «хозяин» прилипло к нему очень быстро и произносилось это слово с почтением. Придало ему авторитета и то обстоятельство, что он почти сразу же после избрания привез в районный центр свою жену, но никакой ответственной должности ей не предоставил, и вообще она на людях показывалась крайне редко. Впрочем, показывать особо было нечего: доска доской, лицо невидное, с крепко поджатыми губами, тщательно прикрывающими красные десны и широкие верхние резцы. Смеялась она редко и всегда испуганно, с оглядкой, будто была уверена, что в ее положении первой дамы района смеяться непозволительно. Местные бабы, особенно вдовушки, жалели секретаря и гадали, когда он заменит свою старую половину на новую, полагая, что такой человек достоин лучшей спутницы жизни.

Но больше всего люди почему-то оценили тот вроде бы весьма незначительный поступок Моторина, как изгнание с должности своего личного шофера Петьки Лопухова, будто бы заявив при этом, что не отдает того под суд исключительно потому, что жалко портить его дальнейшую жизнь и оставлять детей без отца. Да и то сказать, слишком обнаглел райкомовский шофер Петька Лопухов: везде, где бы ни появлялся, требовал себе дани, и жадности его не было предела. Правда, без работы Петька не остался — его тут же подобрал начальник райпотребсоюза, но это уже, что ни говори, не та власть и не та сласть.

Пригрелся возле своего бывшего замполита и бывший его командир Николай Порфирьевич Леваков. На первых порах он чувствовал себя как бы не в своей тарелке, выполняя мелкие поручения секретаря, но со временем получил должность заведующего авторемонтных мастерских. Чего ему не хватало, так это жены, но он уже присмотрел себе подругу жизни — вдовушку лет двадцати семи, правда, с дитем, но зато бабу сочную и весьма аппетитную, однако решительных шагов в ее направлении не делал, полагая, что никуда она от него не денется, а ему надо сперва укрепиться на новом месте и завоевать авторитет среди высших слоев районного общества.

Левакову уже начинало казаться, что именно ради всего этого он воевал и терпел всякие невзгоды и страдания, что теперь имеет право пожить в свое удовольствие, используя власть и предоставленные ею возможности.

Наладилась и вошла в спокойное русло жизнь и Федора Аверьяновича Олесича. Он пошел на повышение — стал начальником крупного производственного участка со всеми вытекающими из этого факта последствиями: более высокая зарплата, спецпаек и некоторые другие блага и льготы. Правда, время от времени к нему в самых неожиданных местах подходил кто-нибудь и говорил негромко и с оглядкой: «Вам привет от Макар Макарыча», и Олесич незаметно передавал ему пару листов, сложенных в тугой комочек, исписанных мелким аккуратным почерком. Но самое большое удовольствие — нет, наслаждение! — доставляло ему сознание того, что он как бы держит в своих руках судьбы десятков, если не сотен, людей, многие из которых если и здороваются с ним, то свысока, а иные так и вовсе не замечают начальника производственного участка. Но Олесич лишь усмехался про себя на их беспечность и недогадливость. При этом люди — все без исключения! — кажутся ему если и не совсем придурками, то похожими на кроликов, живущих в большой клетке, прутьев которой они не замечают по своей умственной близорукости.

Никаких неудобств от своей двойной жизни Олесич не чувствует. Даже наоборот: какие же это неудобства, с позволения сказать, если от них сплошная выгода и никто не может, как во времена его детства и юности, дать ему по загривку и послать куда подальше. Иногда Федору Аверьяновичу даже хочется этого, но люди будто чувствуют в нем тайную и непонятную силу, с которой лучше не связываться. Даже его непосредственные начальники, если он влезает в их разговор, замолкают и не решаются ему перечить, тем более что Федор Аверьянович к месту и не к месту насобачился ссылаться на великих вождей всемирного пролетариата Ленина и Сталина, так что у иных возникало ощущение, что данные товарищи как бы стоят у Олесича за спиной, покровительственно похлопывая его по плечу. И душа Олесича нет-нет да и переполнится теплом и лаской не только по отношению к самому себе, но и к людям, которые, как ему кажется, целиком и полностью от него зависят.

Новый год Федор Аверьянович встретил в заводской столовой, куда по этому случаю были приглашены многие начальники, партийные, профсоюзные и комсомольские активисты и передовики производства. Праздник получился очень даже хорошим, жена наконец-то поняла, как его все уважают, и сама стала относиться к нему с некоторым страхом, чего Олесич не мог добиться колотушками.

А еще Олесич во время встречи Нового года засек одного товарища, который в курилке имел рассуждение на тот счет, что Малышев немца Дитерикса не убивал, а все было подстроено для того, чтобы не отпускать немца в его фатерлянд, каковым он будто бы считал Западную Германию. Фамилию этого оратора Олесич записал, но докладывать в райотдел МГБ не спешил: над головой не каплет да и люди должны подзабыть, кто при этом ораторстве присутствовал, чтобы не подумали на него, на Олесича.

Что касается писателя Задонова Алексея Петровича, то с ним все значительно сложнее. Прежде всего Алексею Петровичу все кажется, что все знают о его визитах в часовую мастерскую. То возникнет ощущение, что писатель Симонов смотрит на него как-то слишком изучающе, Фадеев — брезгливо, Тихонов — сочувствующе, другие — тоже как-то не так, как должны были бы смотреть, если бы он не был связан с часовой мастерской. Правда, внешне ничем душевные муки Алексея Петровича никак не проявляются: он по-прежнему остроумен, умеет поддержать любой разговор, женщины кидают на него призывные взгляды, но Алексей Петрович взгляды эти почти не замечает, стал пить чаще и помногу, соревнуясь с теми же Фадеевым или Твардовским, теряя счет выпитому и вдруг неожиданно осознавая, что пьян в стельку. В таком случае он начинал как-то по-глупому хихикать, загадочно ухмыляться и нести всякую ахинею. Проспавшись же, мучительно вспоминал, что он там такого наговорил, не сболтнул ли чего лишнего, и несколько дней ходил хмурый, раздраженный и даже злой.

Алексей Петрович, разумеется, давно перебрался в свою квартиру на улице Горького, и жена теперь была под боком, и домработницей обзавелись, то есть быт был налажен по всем статьям. По должности в комитете по составлению литературно-художественной летописи Великой отечественной войны ему полагались отдельный кабинет в помещении Союза писателей и секретарша, что и было предоставлено незамедлительно. Редакции журналов и газет наперебой просили у него что-нибудь по тому или иному поводу, и Алексей Петрович никому не отказывал, писал много на самые разные темы, вынужден был обзавестись собственным редактором, молодым и скромным выпускником литинститута имени Горького, которого рекомендовали ему в часовой мастерской. Молодой человек доделывал его статьи, самоотверженно просиживал над черновиками очередных глав будущей книги о войне, сам же Алексей Петрович за «перо» брался редко, в основном диктуя секретарше все, что приходило в голову. С помощью своего редактора процесс сочинительства упростился, роман рос от главы к главе, а главы печатались в журналах и газетах. Однако именно редактора Алексей Петрович побаивался более всего и в то же время тянулся к нему с каким-то болезненным любопытством. Более того, через какое-то время почувствовал к нему что-то вроде отеческого расположения и с удовольствием раскрывал перед ним тонкости литературного ремесла. Это расположение к молчаливому и старательному молодому человеку появилось у Алексея Петровича, надо думать, еще и потому, что ни сын его, ни дочь в его заботах не нуждались, в то время как самому Алексею Петровичу требовалось хоть что-то для удовлетворения его невостребованных отцовских амбиций.

Новый год Алексей Петрович встретил вместе с женой в Доме литераторов, по обыкновению перебрал армянского коньяку и был увезен домой уже в начале второго ночи.

Как раз к новому году Иван Задонов, сын Алексея Петровича, получил досрочное звание старшего лейтенанта и службу продолжил в политотделе округа. Перед Задоновым-младшим простерлась широкая дорога политического воспитания войск, влияния на их моральное и идеологическое самочувствие, следовательно, целенаправленное управление не только воинскими, но и в целом народными массами.

Вечером 31 декабря старший лейтенант Задонов выступил перед личным составом саперного батальона с лекцией о международном положении, после лекции выпил с командиром батальона и его замполитом пару рюмок водки и отправился домой встречать Новый год, очень довольный тем, как прочел лекцию, как ему хлопали и ненавязчивой лестью комбата.

А капитана Обручева отозвали в Москву и определили после соответствующей проверки в спецшколу внешней разведки. Главным аргументом для начальства стали его опыт разведчика в немецком тылу и знание языков. До школы он знал в совершенстве немецкий, польский и венгерский, теперь его натаскивали на английский и французский, да по собственной инициативе он решил освоить итальянский, испанский и португальский. Такое рвение начальством поощрялось не только морально, но и материально. Но не деньги тянули Обручева к языкам, а возможность обладать как бы шапкой-невидимкой: все полагают, что тебя тут как бы и нет или, по крайней мере, ты глух и нем, а ты и видишь все и слышишь. Ради этого он стал брать уроки распознавания звуков человеческой речи по артикуляции и открыл здесь кладезь совершенно неисчерпаемый.

Перед Обручевым маячила долгая жизнь за границей, и он не только смирился с перспективой, что у него как бы не будет ни своего дома, ни семьи, но уже и на собственную жену смотрел как на явление временное, готовя себя к неизбежным связям с другими женщинами, с помощью которых можно не только решать стоящие перед ним задачи, но и скрашивать рутинную жизнь агентурного разведчика-нелегала. Авантюрный характер Обручева вполне соответствовал его будущей деятельности, он вполне созрел, чтобы жить исключительно для себя и не делать из своей профессии идола, в жертву которому приносится все личное.

Последний день старого года начался у Обручева с того, что он долго мотался по Москве, которую знал в основном по карте и схемам, стараясь оторваться от «хвоста», что ему в конце концов и удалось, а вечером побродил по Красной площади и улице Горького, приставая то к одной, то к другой группе иностранцев, впитывая их речи, позы, походку и жестикуляцию. Новый год Обручев встретил в кругу семьи и рано лег спать.

1991–1992 гг.