Сталин сердито ходил по своему кабинету, в раздражении перекладывая из рук в руки пустую трубку. Причины для недовольства у него имелись более чем серьезные. Положение на юге стало просто катастрофическим, а ведь еще несколько дней назад в его силах было спасти ситуацию. Но он до последнего момента надеялся, что Гудериана удастся остановить. Шапошников, которому Верховный так верил, утверждал, что Брянский фронт в состоянии помочь Юго-Западному, и что никакого окружения не будет. И он, Сталин, не стал прислушиваться ни к командующему фронта, ни к старому соратнику Буденному, возглавлявшему южное направление, считая, что они просто поддались панике.

Даже когда 12 сентября с Кременчугского плацдарма начала наступление немецкая танковая группа, сразу прорвавшая фронт, он все еще надеялся, что окружения удастся избежать. Достаточно только назначить нового главкома направления. Но новый главком — Тимошенко, тоже подтвердил, что нужно оставить Киев и как можно скорее отходить на восток. Вот только пока назначали нового командующего и пока он разбирался в текущей обстановке, драгоценные дни, когда еще оставалась возможность спасти хотя бы часть войск, были потеряны. Потом еще сутки шли согласования со Ставкой, и потому приказ об оставлении Киева, который был издан вчера, уже не имел никакого значения. Немцы замкнули кольцо окружения, в которое попали 450 тысяч человек. Без подвоза боеприпасов они смогут продержаться лишь несколько дней. К тому же большинство окруженцев были плохо вооруженными тыловиками, которые не в состоянии организовать устойчивую оборону. Хорошо, если хотя бы тысяч пятьдесят или шестьдесят из них смогут выйти из кольца окружения, а остальных, к сожалению, ждут гибель или плен.

Хотя ни один человек не осмелится сказать ему это в глаза, но Сталин знал, что в поражении советских войск на юге в конечном итоге виноват он, Верховный главнокомандующий.

Для исправления ситуации на фронте срочно требовалась помощь, но взять ее было неоткуда. Переговоры с Англией об открытии Второго фронта шли уже два месяца, но Черчилль упорно игнорирует все просьбы высадить свои войска в Западной Европе или прислать двадцать-тридцать дивизий в Советский Союз. Он даже не хочет провести операцию в Норвегии, мотивируя это недостатком кораблей у Великобритании — совершенно нелепая отговорка для Владычицы морей.

Наконец, Сталин принял решение и, не без некоторого колебания, подошел к столу. «Ну хорошо, — обреченно подумал он, — соглашусь на предложение Берии. Хуже от этого действительно не станет. В конце концов, я просто потрачу несколько минут».

Отбросив сомнения, Верховный, наконец, решительно поднял трубку прямого телефона и коротко приказал наркому внутренних дел:

— Лаврентий, неси.

Что нужно нести, пояснять не требовалось. Началось все несколько недель назад, когда Московский Патриарх предложил помощь церкви для борьбы с врагом. Он, к примеру, советовал поместить чудодейственные иконы в самолет, который должен облететь опасные места фронта. Разумеется, такого разрешения глава Советского государства дать не мог, да и смысла в подобной процедуре никакого не видел. Сталин сам когда-то учился в духовной семинарии и прекрасно знал, что хотя иконы и могут вылечить некоторые болезни, но лишь при условии, что человек искренне верующий и хорошо поддается внушению. Что же касается боевых действий, то примеры трех войн: Японской, Германской и Гражданской, наглядно показали, что церковь не в силах помочь одолеть противника в современной войне.

Впрочем, некоторого эффекта священники все равно смогли добиться: при малейшем успехе наших войск тут же распускались слухи о том, что помогла чудодейственная икона, которую недавно провозили вдоль линии фронта. Верующих солдат это действительно очень поддерживало, и потому с подобными слухами не боролись.

— Пусть говорят что угодно, хоть то, что у меня в кабинете икона висит, а на фронт ее возит мой личный самолет, — отшучивался Сталин, когда ему докладывали о подобных зарождавшихся мифах. Все равно все прекрасно знали, что вождь боится летать, и личного самолета у него никогда не было. — Если церковники смогут подбодрить хотя бы тысячу бойцов, то уже этим принесут огромную пользу стране.

Мнения у нас с Сергеем полностью совпали. Может быть, немцы отзовут свои гаубицы обратно, и нам они угрожать не будут. Но все равно эти орудия завтра начнут стрелять по нашим войскам. Нельзя упускать такой удобный случай лишить противника сразу четырех или шести пушек.

Время у нас пока есть, ведь вряд ли их прямо сейчас повезут обратно. Понадобится как минимум несколько часов на различные согласования между штабами батальона, полка и обеих дивизий. Да и везти тяжелые орудия ночью лишний раз не стоит. Так что, скорее всего, артиллеристы останутся до утра на этой полянке, где в радиусе километра от них никого нет.

— Сколько сейчас времени? — жаль, но я не догадался забрать у пленного офицера часы в качестве трофея.

— Только час ночи. До рассвета времени достаточно.

— А фаза луны какая?

— Как раз завтра новолуние.

— Отлично, темная ночка это то, что нам надо. Тогда сделаем так. Я возьму из своей роты всех, кто не ранен, и еще человек двадцать ты мне выделишь из соседней. В полнокровной гаубичной батарее людей и так будет раза в два больше, чем у нас, да плюс еще минометчики. Да, еще я заметил, что у тех бойцов, которых ты привел на помощь, есть «дегтярь», его я тоже заберу вместе с нашим. Пусть твои хлопцы пока немецкие МГ осваивают, у нас их много. Также возьму оба батальонных миномета и все исправные автоматы. Если мы подойдем к батарее незаметно, то справимся. Ну, а в крайнем случае обстреляем из минометов машины с боеприпасами. А пока нас не будет, саперы полка и все свободные бойцы, которых можно выделить, попробуют починить переправу.

Сколько я еще проспал, не знаю, но показалось, что меня сразу же растолкали.

«Кто бы это мог меня так бесцеремонно будить?» — думал я, спросонья отмахиваясь рукой.

— Сашка, вставай, форму тебе приготовили, так что собирайся.

— А, это ты, Сергей, — пробормотал я, зевая и потягиваясь. — Вот непоседливый. Сам не спишь и другим не даешь.

— Давай, давай, — продолжал теребить меня комбат, — быстро приводи себя в порядок, и идем к командиру полка знакомиться, а потом там же и пообедаем.

К счастью, бриться меня не заставляли. Об этой проблеме я подумаю позже, когда будет время. Естественно, в двадцать первом веке я брился только электрической бритвой, а здесь у меня нет даже станка. Конечно, раздобыть клинковую бритву нетрудно, но не зря же ее называют «опасной». Когда я представляю себе, что придется подносить к лицу острое лезвие и елозить им туда-сюда, меня просто охватывает дрожь. Нет, конечно, я смогу себя пересилить и попробую побриться «опаской». Но вот какая будет реакция окружающих, когда все увидят мое исполосованное многочисленными порезами лицо, даже думать не хотелось. Ладно, потом навру Сергею, что всегда брился в парикмахерской, и попрошу его провести мастер-класс для «чайника». А еще лучше, потребую себе ординарца.

По дороге я заглянул к старшине и напомнил, чтобы бойцы почистили ствол сорокапятки, а заодно собрали стреляные гильзы и отправили их на склад. Свиридов, конечно, поворчал, но возражать не стал. Что поделаешь, пока артиллеристов нет, нам самим приходится заботиться о своей пушке.

Обер-лейтенант с громкой фамилией Кайзер в очередной раз рассматривал разложенные на столе отчеты, написанные как его подчиненными, так и фельджандармами 9-й армии.

В ночь на 19 сентября был полностью уничтожен личный состав гаубичного дивизиона 251-й пехотной дивизии и часть артполка 102-й пехотной дивизии, остановившихся на ночь в лесочке недалеко от линии фронта. Что удивительно, все погибшие были убиты холодным оружием. Группы полевой жандармерии 102-й и 251-я пехотных дивизий совместно обследовали место убийства и пришли к выводу, что нужно вызвать криминалистов, чтобы уточнить обстоятельства трагедии. Так как батальон фельджандармерии, приданный 9-й армии, находился далеко, то был отправлен запрос в полевую жандармерию г. Великие Луки, откуда криминалисты могли добраться по железной дороге в течение двух-трех часов. Пауль Кайзер, возглавлявший городскую жандармерию, оперативно среагировал и отправил своих специалистов первым же поездом, который ему даже пришлось задержать на полчаса.

Из 190 человек, заночевавших на той страшной поляне, спастись удалось только троим. Еще несколько солдат были тяжело ранены и показания давать пока не могли.

История, конечно, неординарная, но для войны в общем-то обычная. Командиры проигнорировали близость линии фронта и не выставили дозорных в секретах. Шестеро часовых были расставлены очень неудачно. Кто виноват, уже не выяснить. Скорее всего, командир гаубичного дивизиона. В отличие от полевой артиллерии, работающей прямо на передовой, гаубицы всегда располагались во втором эшелоне войск. Поэтому командир дивизиона по привычке расставил часовых по тыловому варианту, за что и поплатился. Ну, а унтер-офицеры и солдаты последовали примеру своего командира и отнеслись легкомысленно к караульной службе. У одного из часовых заболел живот, и он ушел, бросив пост. Сам солдат, правда, рассказывал, что на посту не стоял, а когда ему понадобилось в кусты, просто по привычке оделся и взял винтовку.

— Вот дурак, — брезгливо поморщился Пауль. — Хотя бы выбросил каску и подсумки, тогда никто не усомнился бы в его словах. А так, кто же будет для похода в туалет облачаться в полное снаряжение.

Поработав весь день, криминалисты ночью вернулись в Великие Луки, прихватив с собой всех трех свидетелей для дальнейшего допроса. Кроме незадачливого часового, еще было двое ездовых, успевших скрыться, как только услышали крики. Разумеется, они тоже стали оправдываться и объяснять, что сначала поспешили на помощь, а удрали уже потом, когда увидели, что в живых никого не осталось. Один из них действительно смог рассказать, как все происходило, и выводы криминалистов подтверждали его слова. Сняв часовых, русские так быстро перекололи всех штыками, что никто не успел убежать. Некоторые из нападавших был в форме вермахта, что и позволило им подойти достаточно близко к караульным. Рассказу ездового тем более стоило доверять, что он не бросил винтовку и не стал прятаться в лесу, как его товарищ, а побежал за подмогой в расположение своих войск.

После целой ночи допросов ничего нового эта троица поведать уже не могла, и обер-лейтенант распорядился увести их. Дальнейшая судьба этих солдат Кайзера не волновала, ее определит суд. Отважного солдата, возможно, даже наградят, а его трусливого товарища и часового-засранца ждет расстрел или, если повезет, штрафной батальон.

Дело можно было бы закрывать, но оставался один очень странный момент — небольшой листок бумаги, заляпанный кровью, найденный под одним из трупов. На первый взгляд все выглядело так: советский разведчик, переодетый в немецкую форму, подошел к часовому и показал ему этот документ. Текст в нем, правда, был напечатан по-русски, но пока солдат разворачивал бумагу и доставал фонарик, его успели убить.

Содержание документа на первый взгляд было совершенно неинтересным, обычная квитанция на оплату коммунальных услуг. Вернее, необычная. Допрос сотрудников коммунального хозяйства города показал, что бланков, похожих на этот, никогда не было. Шрифт букв также был уникальным, а на оборотной стороне размещен странный текст, не имеющий отношения к содержимому лицевой стороны. Обер-лейтенант долго изучал перевод и рассматривал красивый шрифт оригинала и полностью утвердился во мнении, что это самая настоящая реклама. Причем выполнена она была на высоком уровне. Специалист, который ее составлял, мог бы зарабатывать большие деньги в западных странах.

Название населенного пункта тоже удивляло — Волгоград. Такого города в Советском Союзе не было. Но если в квитанции указаны плата за лифт и горячую воду, то дом должен быть новым и многоэтажным. Следовательно, город большой и имеет статус не ниже областного центра.

Довершала этот набор несуразностей самая главная деталь — дата квитанции. 2011 год.

Зачем все это нужно, в общем-то понятно — чтобы отвлечь всю германскую разведку и контрразведку в этом районе. Новости, полученные утром, подтверждали эту версию. Русские перешли в наступление и уничтожили штаб злополучной 102-й дивизии. Несколько батальонов сдались в плен, а оставшиеся разрозненные части блокированы, и в настоящий момент их позиции обрабатываются артиллерией. Можно считать несомненным, что в течение суток-двух дивизию уничтожат полностью, и в линии фронта будет зиять огромная дыра, закрыть которую в ближайшее время нечем. При этой мысли Пауль поежился. В том районе проходили две железные дороги, и обе они вели прямиком в Великие Луки, где он сейчас и находился. Ничего не скажешь, удачно красные выбрали место для наступления, но сейчас надо думать не об этом.

Была еще и другая версия, что документ подлинный. Как ни странно, но успешное наступление красных укладывалось и в эту схему. Получив из будущего информацию, а может даже и помощь, русские тут же с успехом ее использовали. Этот вариант следовало тщательно проработать.

«Допустим, все, что здесь напечатано, это правда. Какие можно сделать выводы? — рассуждал про себя Кайзер. — Если квитанция оказалась у разведчика, который легко с ней расстался, то он и был человеком из будущего. Для любого другого даже такой незначительный документ представлял бы огромную ценность, и его не стали бы оставлять на месте боя. Это первый вывод».

Довольный собою, обер-лейтенант налил себе коньяка и, глянув на свои погоны, выпил за очередное звание, которого он в свои пятьдесят лет уже заждался.

«Теперь попробуем представить ситуацию в Советском Союзе будущего, — продолжал он размышлять, — текст русский, названия улиц остались советскими, город процветает. Значит, после победы Гитлер, как и планировал, оставил Сталину все земли за Волгой. Очевидно, Волгоград — это новая столица, заменившая Москву, которую мы скоро захватим. Некоторые локальные успехи русских, как захват Ельни, значения не имеют. — Выпитый коньяк поднял офицеру настроение, и теперь он уже перестал опасаться наступления красных. — Мудрый фюрер, конечно же, приказал этому дикарю построить новую столицу на самой границе, чтобы держать ее под контролем».

Представив себе огромный аэродром люфтваффе в пяти минутах полета от русской столицы, Пауль усмехнулся и снова достал из сейфа коньяк. Непередаваемый аромат и вкус благородного напитка успокаивали и помогали обдумывать все спокойно, без негативных эмоций.

«Под протекторатом великого Рейха Россия процветала, не опасаясь внешних врагов. Но неблагодарные русские, не сумевшие одолеть Германию в честной войне, придумали подлую хитрость. Они как-то смогли изобрести машину времени, как в романе Уэллса, но, разумеется, воспользовались ею очень неумело. Попади они хотя бы на три месяца раньше, то смогли бы значительно улучшить ход войны. Вполне возможно, что машину изобрели арийцы в каком-нибудь исследовательском институте, из соображений безопасности расположенном на этой малонаселенной территории. Это вполне логично, ведь опыты могли сопровождаться разрушительными последствиями. Весь обслуживающий персонал набирался из туземцев, а техников, имеющих хоть какое-то образование, вызывали из советской столицы. Семьдесят лет мира расслабили наших потомков, и они халатно отнеслись к охране объекта, не ожидая от этих дикарей никакого подвоха. Тогда становится понятным, зачем разведчик из будущего таскал с собой эту бумажку и почему он действовал так непрофессионально».

Выстроенная теория была стройной и логичной. Если русский из будущего действительно существовал, то он был техником, а не кадровым военным, и его будет не трудно нейтрализовать. Если же это игры советской разведки, то нужно все хорошенько выяснить.

Спрятав бутылку подальше, Пауль приказал вызвать к нему начальника городской полиции и стал обдумывать план действия.

Капитан сразу понял по моему лицу, что он не ошибся, и добавил — Кстати, можно узнать, если это конечно не секрет, из какого века вы сюда прибыли.

Я перевел дыхание, и наконец выдавил из себя — Из двадцать первого.

Теперь была очередь Куликова удивляться.

— Простите, а по нашему летоисчислению?

— Из две тысячи десятого года нашей эры. А вы как полагали?

— Странно, мы считали, что вы из семнадцатого века. Вон, и кольчуга у вас была. Хотя разница во времени составляет 69 лет, значит, все сходится. Теперь понятно, что означала цифра «69» на экране. Заметив, что я не понимаю, о чем он говорит, Куликов вкратце рассказал мне историю артефакта.

— Вот чертова машинка. Я конечно сделаю все, что смогу, но почему этот долбанный артефакт не перенес сюда еще опытного спецназовца, профессора истории и какого-нибудь талантливого генерала.

— Но вы же увлекаетесь историей, верно? Значит, про войну кое-что знаете.

— Это так, но все мои знания всего лишь на уровне любителя.

Я минуту помолчал, размышляя, с чего начать. Жаль, что мне не повезло попасть в прошлое хотя бы на один год раньше. Тогда можно было бы так много успеть сделать. Даже не год, а один единственный месяц до начала войны позволил бы стране лучше подготовится, и избежать многих ошибок. Впрочем, жалеть будем потом, а сейчас нужно вспомнить все предстоящие подробности октябрьского наступления немцев.

Ядерную программу мы, недолго думая, решили назвать просто проект «А». Устройство атомного оружия всегда вызывало большой интерес. Поэтому, как только у меня впервые появился доступ к интернету, я прочитал все, что только смог найти по этому вопросу, и теперь мог вспомнить достаточно подробностей. Куликов сразу же понял принципы ядерного деления, и мы перешли к технологическим подробностям.

— Атомную бомбу теоретически можно делать из тория, но на практике его не используют, и все ядерное оружие изготавливают из урана или полученного искусственно плутония.

— А в чем проблема?

— Честно говоря, не знаю. Это считается само собой разумеющимся.

— Возможно ли взять под контроль все основные месторождения урана в мире?

— Ну, для этого придется сначала завоевать всю Землю, так как месторождения есть во многих странах. На первом месте по запасам находится Австралия, затем идут ЮАР, США, Канада. Россия где-то на пятом месте, а за ней с небольшим отрывом идут Казахстан, Украина, Узбекистан, Нигерия, Бразилия. Да вообще, в любой стране средних размеров можно накопать урана хотя бы на несколько бомб.

— А если сложить запасы РСФСР и других союзных республик, то получиться, что они у нас самые большие в мире?

— Черт, совсем забыл. Простите, но за два десятилетия я уже привык к тому, что Россия теперь отдельное государство. А СССР тогда действительно занимает первое место.

— Значит, у нас должно быть очень много месторождений, и мы сможем выбирать те, в которых стоимость добычи будет дешевле.

— Да, вот только их еще надо найти. Более-менее точно я помню расположение только пары из них: недалеко от Челябинска и в Казахстане. В Забайкальском крае очень хорошая руда. Еще есть месторождения в Оренбургской области, в Бурятии, да еще много где. По крайней мере, искать их будет не трудно. Достаточно разместить в самолете оборудование, измеряющее радиоактивный фон, и облететь нужные районы.

— А где в основном добывают уран в вашем времени?

— Попробую вспомнить. Большая часть добычи ведется в Аргунском месторождении, километрах в пятистах к юго-востоку от Читы. Но там недалеко граница.

Куликов развернул карту, и нашел нужное место.

— Действительно, совсем рядом находится Маньчжоу-Го, и там стоят японские войска.

— Ничего страшного, поиск хороших залежей руды это сейчас второстепенная проблема. В конце концов, в нашей истории кое-какие месторождения все-таки нашли, хотя и далеко в горах. Руду оттуда приходилось вывозить на ослах. Пока требуемые объемы небольшие, уран можно добывать и из бедных залежей. Гораздо сложнее его извлечь, обогатить и сконструировать атомную бомбу.

То, что производство ядерного оружия — удовольствие не из дешевых, капитан уже знал. Но когда я начал расписывать подробности всего процесса, он понял, сколько трудностей нас ожидает.

— Сама добыча руды, ее обогащение и извлечение урана ничем принципиально не отличается от любой другой, только нужно принимать меры для защиты от радиации. Руду дробят, измельчают, помещают в раствор щелочи или сильной кислоты — в зависимости от породы. Из раствора извлекают концентрат оксида урана, который еще нужно отчистить от примесей — бора, кадмия и других веществ, хорошо улавливающих нейтроны. Оксид восстанавливают аммиаком, а потом с помощью какой-то кислоты превращают в гексафторид.

— Наверно, плавиковой.

— Кажется, да. Но на этом основная часть процесса только начинается.

— А почему нельзя работать с металлическим ураном?

— Дело в том, что гексафторид легко испаряется и вся дальнейшая работа по обогащению ведется с газом. К сожалению, он как и все соединения фтора, очень едкий и ядовитый, так что работать с ним будет нелегко.

— Понятно. Все емкости для его хранения нужно делать из алюминия или покрывать никелем. Нельзя допускать, чтобы эта радиоактивная и ядовитая гадость вырвалась наружу. Так что мы делаем с гексафторидм дальше?

— Для ядерного оружия нужен 235-й изотоп, который легко делиться, но его в природном уране содержится очень мало, только 0,7 %. Все остальное — это уран с атомным весом 238. Он стабильный и непригоден для наших целей. Как ученым уже известно, чтобы запустить цепную реакцию в ядерном реакторе, минимальная доля урана-235 должна составлять 1,5 %, но для нормальной работы требуется от 5 до 20 %. Чтобы создать ядерное оружие, степень обогащения доводят минимум до 80 %, но лучше 90–93 %. Вот в этом и состоит основная трудность.

— Я хотя и не ученый, но догадываюсь почему. Химические свойства изотопов полностью идентичны, и с помощью химических реакций разделить их нельзя.

— Совершенно верно. Для разделения урана-235 и урана-238 в настоящее время существуют три метода: газодиффузионный, центробежный и электромагнитный.

— Полагаю, нет смысла использовать сразу все способы.

— Согласен. Американцы собираются испробовать все, но мы выберем самый оптимальный. Теперь подробно по каждому методу. Как я уже сказал, гексафторид легко переходит в газообразное состояние. Насколько я помню, Гровс, это руководитель проекта, в своей книге писал, что…

Когда я закончил описывать методы, капитан сокрушенно покачал головой.

— Как все-таки сложно добывать этот уран.

— Ну, технология его получения хотя и очень трудоемкая, но по крайней мере сравнительно простая.

— Даже так? — удивился Куликов — а что же тогда сложно?

— Сложно это превратить уран-238 в плутоний-239. Для этого придется строить реактор.

Тут уже записной книжкой не обошлось, и мне пришлось чертить различные схемы реакторов на обратной стороне карт.

— Но это еще не все. Получив нужное количества материала, мы сталкиваемся со следующей проблемой. Для урановой бомбы применяют простейшую конструкцию пушечного типа. Ее американцы даже не испытывали, так как она очень надежна. В этой схеме критическая масса в атомном заряде создается сталкиванием двух частей суб-критической массы. Но эффективность в этом случае очень низкая. Другой способ — это имплозивная схема, так называемый «еж», в которой заряд равномерно сжимается синхронными взрывами со всех сторон. Но и эта конструкция далека от идеальной…

С каждой новой схемой, которую я чертил, капитан все больше ужасался. Трудности создания Бомбы превосходили воображение.

— Одно утешает — то, что противнику придется еще труднее. Как вы полагаете, есть ли у Гитлера возможность сделать атомное оружие до конца войны?

— К счастью, у немцев исследования пойдут по тупиковому пути, и они даже не смогут запустить реактор. Гораздо важнее контролировать аналогичные исследования в США. Хронология примерно такая. В настоящее время ведутся исследования в лабораториях и университетах, финансируемые национальным комитетом по оборонным исследованиям. Суммы пока выделяются небольшие, всего лишь сотни тысяч долларов.

— Ничего себе небольшие. А сколько же будут тратить потом, когда проект полностью развернется?

— На создание первых трех бомб уйдет около двух миллиардов долларов. Так вот, до сих пор только рассматривался вопрос о том, можно ли будет использовать атомную энергию в военных целях. Окончательное решение о создании ядерного оружия было принято 6 декабря, когда точно стало известно, что Япония начнет войну.

— Подождите, это очень важный момент. Если в САСШ знали о нападении, то почему произошел такой разгром в Перл-Харборе?

— Ну во-первых, просто никто не ожидал, что такой большой базе, находящейся очень далеко от Японии может что-нибудь угрожать. А во-вторых, сообщение о начале войны просто не успело дойти вовремя. Предыстория была следующей. Американцы расшифровали японские коды, и легко читали все сообщения. Еще 25 ноября Рузвельт предупредил своих военных советников, что война начнется очень скоро. На следующий день японскому послу вручили ноту о том, что снятие эмбарго возможно только после вывода войск из Китая и Индокитая. После этого военные действия стала неизбежными. Авианосное соединение Нагумо тут же снялось с якоря и отправилось к Гавайям, а всем американским соединениям был разослан сигнал боевой готовности.

— Подождите, так где тут причина, а где следствие? Кто же виноват в развязывании войны?

— Войну, разумеется, начали японцы. Сначала они вторглись в Китай, потом в Индокитай, а затем стали претендовать на Индонезию и Филиппины. А Рузвельт виноват в том, что заигрался с японским хищником, помогая ему в войне с Китаем. Оказывая китайцам небольшую помощь, Америка в то же время продавала японцам на порядок больше стратегических товаров. В результате императорская армия росла, захватывала все новые территории. Увеличивался и ее аппетит. Очнулась Америка только тогда, когда уже попала в патовую ситуацию. Если и дальше снабжать Японию нефтью и металлами, то она продолжит агрессию. А если ввести эмбарго, то ее армия и флот уже стали достаточно сильными, чтобы захватить источники нефти. Собственно говоря, так оно и получилось.

— Точно также европейские державы поощряли Гитлера ко все новым захватам территорий, надеясь подтолкнуть его к нападению на СССР, — заметил Куликов. А САСШ и в Русско-Японскую войну финансировали японцев, чтобы ослабить нашу страну.

— Здесь немного другая ситуация. Для Рузвельта Япония просто хороший торговый партнер. Как у нас любят говорить в таких случаях: ничего личного, просто бизнес.

— Ладно, пусть бизнес. Но вы товарищ Андреев только что говорили, что предупреждение о войне не успело дойти вовремя, а потом сказали, что оно было разослано еще за десять дней до ее начала.

— Уточняю. Меры безопасности в Перл-Харборе усилили, но считая что до Гавайев противник не доберется, сделали это весьма своеобразно. По воскресеньям и личный состав, и командиры по-прежнему отдыхали. А как мы, к сожалению уже знаем, агрессоры предпочитают нападать именно по выходным дням. В субботу 6 декабря была расшифрована телеграмма японскому послу, и стало окончательно ясно, что война неизбежна, но дата и время в ней еще не назывались. Утром пришла новая шифровка, где указывалось время вручения меморандума госсекретарю США — 13 часов по Вашингтонскому времени. То, что нападение планируется через полчаса после этого, там конечно написано не было. Но это было совершенно очевидно. После того, как сообщение прочитали, до атаки Перл-Харбора оставалось еще больше шести часов. Казалось бы времени достаточно, чтобы объявить тревогу, но дальше начинается самое интересное. Командующему ВМС Старку посоветовали сразу позвонить на Оаху по прямому телефону с кодирующим устройством, но он ничего не захотел предпринимать, не посоветовавшись с президентом. Но Рузвельт в это время еще спит, а когда просыпается, то врач начинает с ним медицинские процедуры. И вообще, его запрещено беспокоить в выходной день.

— Он конечно инвалид, но когда на страну готовится нападение, тут уж не до лечения, — неодобрительно покачал головой Куликов.

— Затем генералы и адмиралы посоветовались друг с другом, и решив что на сытый желудок думается лучше, ушли кушать.

— Но послать сообщение командующему Тихоокеанским флотом они могли бы? Пусть даже на пустой желудок и без совещания с президентом.

— В это время начальник штаба армии США генерал Маршалл катался на лошадке, и естественно, не захотел прерывать столь важное занятие из-за каких-то пустяков. Накатавшись вдоволь, и не спеша приняв душ, он все-таки приходит на работу и по телефону обсуждает со Старком ситуацию. Они все-таки мудро решают, что надо предупредить гарнизоны тихоокеанских островов, в том числе и Оаху. Оставалось еще целых полтора часа. У Маршалла тоже есть телефон с защищенной линией, и он тоже не пытается им воспользоваться, а приказывает послать шифровку в Перл-Харбор по рации. Но хотя в распоряжении военно-морских сил есть мощные радиостанции, которыми Старк и предлагает воспользоваться, Маршалл решил передать телеграмму через радиостанцию армии. К сожалению, на Гавайях в это время были сильные радиопомехи, и по слабенькой армейской рации связаться с Оаху не удалось. Угадайте, что было дальше.

— Отнесли письмо на почту?

— Почти. Сообщение отправили обычным телеграфом. Совершенно случайно, военные забыли указать, что телеграмма срочная. Поэтому до Гонолулу она дошла не сразу, а после прибытия на остров еще долго лежала, дожидаясь пока ее заберет посыльный-японец, развозивший почту.

— Слишком много совпадений.

— Это еще что, вот в сражении у Медуэя было просто огромное количество случайностей, благоприятных для американцев. Такое впечатление, что кто-то специально подыгрывал сначала одной стороне, а потом другой.

— Все боевые действия состоят из цепочки случайностей. — философски заметил капитан. — Хорошо, с этим вопросом понятно. Продолжайте, пожалуйста, по ядерной программе САСШ.

— Ближайшей целью исследований стало запустить цепную реакцию. Для этого, в свою очередь, сначала надо выделить необходимое количество урана. Благодаря щедрому финансированию и наличию теоретических разработок, уже в июне 1942 г ученым во главе с Ферми удалось получить коэффициент размножения нейтронов больше единицы. Получив экспериментальное подтверждение того, что создание атомного оружия вполне возможно, американцы уже могли приступать к широкомасштабному строительству. Для этого необходимо построить уже не опытный, а промышленный реактор, а также заводы по переработке урана. Размер средств, отпускаемых для проекта, был практически неограничен. Поэтому США могло позволить себе финансировать строительство одновременно несколько заводов, получающих уран различными методами разделения. Технологии еще не были окончательно разработаны, и было неизвестно, какие из них окажутся лучше. Также, на всякий случай велись работы по созданию двух типов реакторов: графитового и тяжеловодного.

Куликов заметил, что если атомный проект продолжает расширяться, и туда набирают много людей, то внедрить своего агентов нам будет несложно. Надо только узнать, какие лаборатории занимаются данной проблемой. Из американских ученых-ядерщиков я смог припомнить только Ферми, Оппенгеймера и Лоуренса. Зато смог много рассказать о генерале Гровсе, который был талантливым администратором, и сыграл в атомном проекте не меньшую роль, чем у нас Берия. С этим капитан не согласился, и мы с ним крепко поспорили.

— Хороших администраторов можно найти тысячи, а вот подходящих ученых можно пересчитать по пальцам.

— Без правильного руководства ученым потребовалось бы намного больше времени.

Обсудив «Манхэттен», мы перешли к перспективам проекта в нашей стране. Я сразу предупредил, что нам нельзя рассчитывать обогнать американцев в ядерной гонке.

— Помимо того, что они уже давно начали исследования, и у них много ведущих ученых, у нас просто нет достаточного количества свободных ресурсов. Пока идет война, все идет на оборонные предприятия: электроэнергия, станки, сталь, цветные металлы, цемент, и многое другое. Для претворения проекта в жизнь надо создавать с нуля целую индустрию, а мы пока не можем себе этого позволить. Разумеется, исследования нужно начинать немедленно, но масштабы пока будут скромными.

— Какие минимальные требования к объему производства?

— Давайте прикинем. Допустим, мы запустим десять тысяч центрифуг, и за год они выработают тонну урана-235, обогащенного до 20 %. Загружаем его в реактор, и через год получим четыре килограмма оружейного плутония. Маловато для бомбы. Если конструкция будет самой простой, то понадобится килограмм 5–6.

Закончив с проектом «А», мы устроили небольшой перерыв, чтобы собраться с силами. После всех этих сложных схем голова у нас просто шла кругом, а тем для обсуждения еще было очень много. Хорошо еще, что Куликов специализировался на военной технике, курируя разработку новых видов вооружений, и был в курсе текущего состояния дел. Именно поэтому ему, как доверенному лицу Берии и знатоку техники, доверили исследовать Артефакт. А потом, чтобы не увеличивать число посвященных в тайну, его же отправили устанавливать контакт со мной.

Наконец, немного передохнув, я смог продолжать. Про ахиллесову пяту наших войск — низкий уровень радиофицированности, уже можно было не рассказывать.

— Три месяца войны уже показали, что нужно оснащать рациями все самолеты, танки, артилерийские батареи, а также пехотные подразделения вплоть до уровня роты. Единственное, что могу посоветовать, это увеличить закупки радиостанция в США, если придется, то даже за счет других поставок. Лучше иметь два танка или самолета с рациями, чем три-четыре без них. Так же крайне важно ускорить разработку более совершенных радаров, чем те, которые у нас имеются.

— Радар? А, это новая английская аббревиатура, обозначающая радиолокационную станцию.

Следующей важнейшей проблемой для нас был транспорт. Наша страна перед войной успела выйти на второе место в мире по выпуску грузовиков. Но к сожалению, сейчас наши автозаводы перешли на выпуск бронетехники, и главным источником транспорта теперь становится импорт. Ленд-лизовские автомобили в основном будут собирать в Иране и Ираке. Качество сборки первоначально было очень низким, так что нужно заранее принять меры: построить местным рабочим жилье, улучшить им условия труда, платить в зависимости от качества сборки.

Если машины нам будут поставлять союзники, то с авиацией было сложнее, тут нам надо было рассчитывать только на себя.

— Тенденции развития авиационного оружия ведут к постоянному увеличению калибра. Насколько я помню статистику, то уже во втором квартале сорок второго года авиация окончательно откажется от пулеметов винтовочного калибра. Это касается и истребителей, и бомбардировщиков. Что касается крупнокалиберных пулеметов, то новые модели нам не нужны. Еще перед войной Березин модифицировал свой БС, он сейчас называется УБ, и лучше него ничего не придумают. Теперь все усилия оружейников должны быть направлены на создание крупнокалиберных пушек. И здесь я могу кое-что подсказать. На замену 20-мм пушки ШВАК должна прийти Березинская Б-20, созданная на базе его же пулемета. Насколько я помню, он только заменил ствол, а вся остальная конструкция осталась без изменений. В результате, его Б-20 весила чуть ли ни в два раза меньше ШВАКа. Вот только в нашей истории он начал ее разрабатывать только года через два, так что как можно скорее поставьте перед ним эту задачу.

— Обязательно поставим. Но вы еще хотели рассказать про мощные пушки.

— Так вот, хотя 20мм калибр пока еще не стал обязательным для всех истребителей, но уже сейчас очевидно, что его недостаточно, и вскоре придется перейти на 23мм. Разница в 3 миллиметра дает увеличение веса снаряда в два раза, и соответственно возрастает его поражающая способность. Пока у нас на вооружении есть только ВЯ, которую устанавливают на штурмовиках ИЛ-2. Обладая большой скоростью пули, она идеально подходит для борьбы с бронетехникой, но из-за большой отдачи совершенно непригодна для истребителей.

— Так значит, нужен новый патрон с меньшим количеством пороха.

— Совершенно верно. Изобретать его не требуется, достаточно взять готовую гильзу от противотанкового ружья калибра 14,5мм и переобжать под 23мм снаряд. Скорость пули упадет метров на двести в секунду, что для стрельбы по самолетам некритично, а сила отдачи станет приемлемой. Поручить создание новой пушки нужно конструктору Нудельману. В отличии от остальных конструкторов, он разработает автоматику, работающую на отдаче ствола, а не на принципе отвода пороховых газов. Не знаю, почему именно, но эта система оптимальна для крупного калибра. Нудельмановские пушки станут основными на ближайшие десятилетия. Только я не помню, где он сейчас работает.

— Я знаю — в ОКБ-16. Мне приходилось с ним общаться.

— Замечательно. А когда он закончит с этим изделием, то пусть сразу разрабатывает 37мм орудие.

— А он его уже сделал, и скоро должны начаться госиспытания. Но для самолетов действительно нужен такой крупный калибр?

— Крупный это 45 или 57 миллиметров. Он нужен для борьбы: во-первых, с танками, а во-вторых, с тяжелыми бомбардировщиками. Не забывайте, что в ходе войны танки будут выпускать со все более толстой броней. В самолетах также все жизненно важные узлы начинают бронировать. Но вот только непонятно, почему он уже закончил свою пушку НС-37. Я точно знаю, что ее примут на вооружение только года через два. А, теперь припоминаю. Когда пушка была готова и испытана, ее приказали переделать под новый патрон, без бурта.

— Скажите, авиационная сорокапятка тоже его детище?

— Да, он сделал ее на основе 37мм, и с тем же патроном. Другое конструкторское бюро №15 свою конструкцию доделать не смогло. Но вообще-то, современные Яки для нее слишком легкие. — Я вспомнил, как стрелял из сорокапятки, и представил себе, что такая махина будет установлена на хрупком самолете. — Вести огонь из нее можно только одиночными выстрелами. Но все равно, от отдачи скорость сразу падает, все трубопроводы начинают течь. Да, еще разрешите задать вопрос про конструктора Таубина. Он еще жив, или его уже расстреляли? В наше время о нем мало известно, но считается, что разработанные им автоматический гранатомет и авиационная пушка опередили свое время.

— То есть все, кого репрессировали, это непризнанные гении, как Тухачевский? Впрочем, Таубин действительно был хорошим конструктором, и мне жаль, что так получилось. Но вот с авиационной пушкой он подвел и себя, и страну. Дело в том, что Таубин легкомысленно заявил такие параметры своего будущего изделия, какие были в принципе недостижимы: вес, габариты, и самое главное — силу отдачи. Так как у него уже был изготовлен опытный образец, и он имел репутацию хорошего конструктора, то все, включая товарища Сталина поверили его обещаниям. Однако, несмотря на все старания, добиться заявленных показателей он не смог. Правда, другим КБ это тоже пока не удалось, но ведь они и не гарантировали недостижимых результатов. Между тем новые истребители проектировались исходя из заявленных параметров, и когда началось их производство, оказалось, что сила отдачи пушки совершенно неприемлема. То есть самолет уже готов, а вооружения к нему нет. Возможно, все закончилось бы хорошо, так как было принято решение о передаче изделия на доработку заводским конструкторам. Но кто-то написал донос, и Таубина арестовали. Дальше все пошло по спирали: изделия его КБ были признаны вредительскими и сняты с производства. А после того, как от его систем отказались, то вина конструктора тем самым еще больше увеличилась. Честно говоря, его коллеги, например Шпитальный, тоже приложили руку к тому, чтобы избавиться от конкурента. Поэтому Нудельману будет непросто предлагать свои пушки, после того, как его бывшего начальника осудили.

— Так он работал в Таубинском КБ, и все, что Нудельман сделал, базируется именно на разработках Таубина? Значит он действительно был гениальным конструктором.

— Очевидно, что так. Вот только доработок потребуется еще много.

— Но все-таки его гранатомет значительно опередил свое время. Пройдет еще несколько десятилетий, пока станет очевидной необходимость в таком оружии.

— Хорошо, мы проведем испытания автоматического гранатомета. Надеюсь, что хотя бы это изделие будет работоспособно, и его можно будет пустить в производство.

— Ну что же, теперь давайте обсудим авиабомбы. В первую очередь, это кассетные боеприпасы, которые идеально подходят для борьбы с танками. Самое интересное, что у нас уже давно разработана такая система, только ее почему-то не стали внедрять. Для штурмовиков это как раз то, что нужно. Да, пока не забыл. Надо ускорить возвращение к двухместному варианту ИЛ-2, ведь без стрелков они несут большие потери. Еще мало внимания уделялось осветительным бомбам. Даже в условиях превосходства в воздухе, до которого нам еще далеко, все важнейшие объекты противника будут прикрыты зенитками, и бомбить их лучше всего ночью. А для этого нужно увеличить выпуск светящихся бомб.

— Хорошо, мы поднимем этот вопрос.

— При изготовлении фугасных бомб перед нами постоянно будет стоять проблема дефицита тротила и стали. Я читал, что корпуса авиабомб изготавливали из железобетона.

— Верно, их разработал профессор Гальперин еще перед войной.

— Еще придумали полностью отливать корпус из чугуна. Очень экономичная технология. Почти все резьбовые соединения получаются в процессе отливки.

— Но наверно, стабилизаторы все-таки изготовлялись отдельно. А какие есть заменители взрывчатки, вместо тротила и амматола?

— Использовали следующую смесь: пятьдесят процентов тротила, десять алюминия, и сорок гексогена или селитры. Кроме этого еще была жидкая смесь, вот только состав сложный, и я его не помню. А вот фамилия конструктора в памяти отложилась. Уж очень она необычная для создателя оружия — Добрый или Добрин.

— Добрыш. Он действительно разрабатывал жидкую смесь.

— Еще, если немцы подойдут близко к Москве, то можно будет заряжать бомбы жидким кислородом. Но это и без меня знают. По вооружению я больше ничего не припомню, и теперь можно перейти к самолетам. Производство трех типов истребителей для войны слишком большая роскошь, придется оставить только ЯК. Он очень легкий, быстрый, маневренный. При равной мощности моторов, Мессер 109-E явно ему уступает.

— К сожалению, сейчас на вооружении Люфтваффе стоят 109-F с двигателем 1350 л.с.

— Но это от Яковлева не зависит. Его задача — продолжать улучшать аэродинамику, усилить вооружение. Очень важно также повысить эргономичность управления.

— А что это такое?

— Это когда ручки и тумблеры управления расположены в удобном порядке, и сгруппированы по назначению. Летчик не должен тратить лишнее время на то, что бы шарить по всей кабине. Еще желательно автоматизировать управление самолетом. Сейчас, чтобы изменить скорость летчик сначала двигает рычаг газа, потом меняет шаг винта, а затем снова подправляет газ. Даже у опытного пилота на это уходит много времени.

— Это трудно, но такую задачу разработчикам мы поставим. Еще какие замечания по самолетам?

— Очень важно улучшить обзор пилота. Сейчас все конструкторы, не только наши, но и зарубежные, стараются делать высокий гаргрот, то есть кабина пилота сзади сливается с фюзеляжем. Это дает небольшую прибавку к скорости, но сильно уменьшает обзор из кабины. Но вы же знаете, что основной прием истребителей — это сесть на хвост противнику. А если летчик не видит, что у него сзади, то его легко могут сбить. Опыт войны показывает, что кабина должна выступать из фюзеляжа. Да и зеркала на самолетах сейчас не всегда не ставят. Конечно, пилоту все равно придется крутить головой на триста шестьдесят градусов, но с зеркалами заднего вида все-таки удобнее.

— Черт, возьми — выругался капитан — вроде бы очевидные вещи, а так сразу до них и не додумаешься. А почему нельзя оставить в производстве МИГ-3? Ведь его начали выпускать намного раньше ЯКов, а значит, все детские болезни уже устранили.

— МИГ конечно машина замечательная, но это высотный истребитель, а воздушные бои сейчас идут в основном на средних и нижних высотах. Конечно, для системы ПВО он необходим, но на него устанавливают микулинский двигатель АМ-35, который нужен для штурмовиков ИЛ-2. Как скажет товарищ Сталин, «нам нужны не МИГи, а ИЛы». Да, кстати, эта фраза мне напомнила, что московский авиационный завод скоро будет эвакуирован. Но теперь мы точно знаем, что столицу враг не захватит, а московская система ПВО эффективно отражает все налеты противника. Так что тратить время на эвакуацию оборудования и строительство нового завода не нужно.

— Да уж, вздохнул Куликов — если бы еще точно знать, куда немцы не смогут дойти. Например, в Калинине есть немало заводов, но даже с вашей информацией мы не можем гарантировать, что фашисты к нему не прорвутся. Но вернемся к самолетам.

— Вообще, надо признать, что выпуск перед войной трех разноцелевых истребителей был оптимальным решением, ведь заранее нельзя сказать, какой будет характер боевых действий. В текущей ситуации, дальний и высотный истребители нам не нужны. Позже, когда мы начнем наступать, нам понадобятся машины с большим радиусом действия, но ими станут обычные Яки с дополнительными бензобаками.

— Честно говоря, жаль что конструкторские бюро останутся без работы. У них есть опыт и хорошие наработки.

— Не останутся. Микоян и Гуревич пусть сразу занимаются реактивными самолетам. Истребители, разработанные в их КБ будут лучшими в мире, начиная с пятидесятого года и вплоть до нашего времени. Ну конечно еще есть истребитель-перехватчик СУ, но у него немного другие задачи.

— А Лавочкин?

— Ему предстоит модифицировать ЛАГГ, установив на него двигатель воздушного охлаждения Швецова.

— АШ-82? Но я думал, что он пригоден только для бомбардировщиков.

— Да, сейчас существует такая тенденция в конструировании истребителей — ставить моторы исключительно жидкостного охлаждения. Но Лавочкин вовремя понял все преимущества мотора с воздушным охлаждением — большая мощность и живучесть в бою. Это позволит отказаться от дельта-древесины, смолу для которой приходится импортировать, и перейти на тяжелую но дешевую фанеру. Заодно усилится вооружение. На ЛА-5 уже никаких пулеметов не будет, только пушки, установленные в центроплане. Вот только я не знаю, сделал ли уже Швецов модификацию своего двигателя с укороченными цилиндрами. Если сделал, то Лавочкин может приступать к проектированию.

— Полагаю, другие конструкторы тоже должны обратиться к моторам воздушного охлаждения?

— У нас это сделает «король истребителей» Поликарпов. Вот только дождаться выпуска своего детища ему не суждено. Производство ЛАГГ уже налажено, и переход на его дальнейшую модификацию ЛА-5 много времени не займет. Осваивать же производство совершенно нового самолета в условиях войны — непозволительная роскошь.

— А в Германии?

— Там налаживается серийное производство Фоке-Вульф 190, который наши летчики прозвали Фоккерами. То есть получится, что у каждой стороны скоро будет стоять на вооружении по два основных типа истребителей — с жидкостным мотором, и с воздушным.

— А какие-нибудь изменения в тактике воздушного боя вы можете посоветовать?

— В принципе, с начала войны все уже стало очевидным. Переход с троек на пары, эшелонирование по вертикали, ножницы. В отличии от довоенной подготовки пилотов, нужно обучать личный состав активному пилотированию, воздушной стрельбе, технике тарана. Что касается последнего, то тут главное разъяснить пилотам, что он является крайним средством, к которому нужно прибегать лишь в исключительных ситуациях. Как сказал Покрышкин, таран теперь вышел из моды. Да, вспомнил. Я очень рекомендую вам найти на Южном фронте старшего лейтенанта Александра Покрышкина, будущего трижды Героя Советского союза. Он еще до войны работал над теорией воздушного боя, и расскажет все это лучше меня. И еще, не забывайте знакомить летчиков с новыми типами самолетов. А то с тем же Покрышкиным получился казус, когда в начале войны он по неведению сбил СУ-2. Да, еще чтобы натренировать летчиков хорошо переносить перегрузки, можно сконструировать специальные центрифуги. Такие у нас использовались для подготовки космонавтов. И еще нужно разработать противоперегрузочные костюмы.

— Очень интересно. И какой же у них принцип действия?

— Я могу описать только приблизительно. В состав костюма входят несколько камер, наполняемых воздухом. Во время перегрузок давление в камерах автоматически повышается, и они обжимают живот, бедра и голени пилота, препятствуют оттоку туда крови из верхней части тела. Заодно фиксируются внутренние органы брюшной полости, предотвращая их смещение. В итоге костюм помогает летчику выдержать дополнительно 2–3 Жэ перегрузки.

— В принципе, ничего сложного, а эффект от применения должен быть значительным. А что вы скажете по общей стратегии применения авиации?

— Тут конечно нам надо поучиться у Германии. Они очень оперативно перебрасывают авиационные части с фронта на фронт, что позволяет им завоевывать господство в воздухе на нужных направлениях.

— Насколько мне известно, перед наступлением на Ельню Жуков смог собрать достаточно самолетов с других участков, чтобы добиться превосходства в воздухе.

— Это так, но он мог распоряжаться только авиацией своего фронта. А у нас даже через два года будет такая ситуация, что на одном участке авиация отдыхает, а на другом в это время идут тяжелые бои. Еще необходимо создать единый командный центр авиации фронта. В каждом подразделении должен сидеть представитель летчиков с рацией, который мог бы непосредственно корректировать работу бомбардировщиков.

— Для этого нужно внести большие изменения в структуру управления войсками. Это не так уж и просто.

— Еще скоро начнутся дожди, и понадобятся переносные металлические сетки для грунтовых аэродромов. Я видел такие в старой кинохронике. Пластины примерно два с половиной метра в длину, и полметра в ширину, с пробитыми большими дырами. Они достаточно легкие, и обслуживающий персонал может быстро выложить из таких плит взлетную полосу.

— Кстати о погоде. Как я понимаю, она готовит немало неприятных сюрпризов. Вы упоминали, что через неделю после начала наступления начнется распутица.

— По крайней мере, на участке Гудериана. 7 октября выпадет первый снег, и сразу растает, превратив дорогу в месиво. Он писал об этом в своих воспоминаниях. В районе наступления его танковой группы до самого Орла нет ни одной дороги с твердым покрытием. Поэтому если бы он не успел к этому времени овладеть шоссе Брянск-Орел, то снабжение его армии было бы сильно затруднено.

— Армии?

— Ну да, его группу скоро переименуют во 2-ю танковую армию. А наиболее сильная распутица начнется во второй половине октября, и она нанесет огромный ущерб нашим войскам. Ведь в это время мы отступали. Если немцы имели возможность вытаскивать свои грузовики из грязи, и теряли только время, то нам при отступлении приходилось бросать технику, которая не могла проехать по бездорожью. Хорошей строительной техники, в отличии от вермахта, у нас не было, и в результате потери транспорта и орудий были катастрофическими.

— Можете вспомнить, какая зима будет в этом году? Если первый снег выпал так рано то, видимо, очень холодной?

— Очень ранней и очень холодной. Уже в октябре начнутся вьюги и снегопады, но снег еще будет таять. В начале ноября сильно похолодает, и температура упадет до минус двадцати градусов, а в декабре даже минус сорок. В восточной группировке вермахта теплой одеждой успеют снабдить только одна треть солдат. Дело в том, что Гитлер рассчитывал закончить войну к зиме, и оставить в России только оккупационные части. Штабные генералы, никогда не видевшие фронта, его в этом убеждали. Только Геринг позаботился о том, чтобы в его авиационных частях все было готово к зиме. Войскам Гудериана зимнее обмундирование в этом году вообще не выдали, и его солдаты одевались в советские шинели и шапки. Не были получены также зимние масла, мазь от запотевания оптики, шипы для гусениц танков, окопные печки, и прочее. Кстати, в наших войсках окопных печек тоже нет. Да и вообще, нареканий очень много. Рукавицы солдатам часто выдавали тонкие, рукам в них зимой холодно. Для ряда военных специальностей — связистов там, водителей, механиков, надо предусмотреть рукавицы не с двумя пальцами, как у стрелков, а с пятью, чтобы им не пришлось ковыряться на морозе в своей технике голыми руками.

Куликов размял уставшие пальцы руки, которой он все это время строчил в своем блокноте. — Вот ведь парадокс. Вроде живем в России, а к морозам не подготовились. Так, теперь перейдем к бронетехника.

— Тут у нас были допущены большие просчеты. Техники выпускалось много, а запчастей к ней мало. С учетом низкого ресурса моторов и ходовой части, получилось, что к началу войны большинство танков были неисправны. Радиофицированных машин очень мало, а ведь обзор из них очень плохой, и что там машут флажками, не видно. Еще одна большая недоработка — отсутствие нормальной ремонтно-эвакуационной службы. Как показывает пример немецкой армии, в ходе наступления большинство танков по крайней мере ежемесячно выходят из строя и снова ремонтируются. Нам надо наладить своевременную эвакуацию подбитой бронетехники с поля боя, и организовать походные мастерские, которые могут исправлять небольшие повреждения.

Подождав, пока капитан все запишет, я продолжил.

— Еще один крупный недочет в наших танковых соединениях — это недооценка роли пехоты, сопровождающей бронетехнику. Бытовало мнение, что танк — это универсальное оружие, способное выполнять любые задачи. Но на самом деле, в городе танки без прикрытия пехоты очень уязвимы. Защищать захваченные позиции танки также самостоятельно не способны. А если им ставят задачу идти дальше в наступление, то кто же будет охранять их тыл. Любое наступление танков должно обязательно сопровождаться достаточным количеством пехоты.

— Но у нас нет столько грузовиков. К тому же, что бы не отставать от танков на пересеченной местности, часть мотопехоты должна ехать на гусеничных вездеходах, как в германской армии. К сожалению, таких вездеходов у нас очень мало.

— Как временное решение, нужно разрешить перевозить десант на броне. У всех танков надо приварить к корпусу скобы, чтобы пехотинцам было удобно залазить и держаться. Помимо этого, танковым частям нужно передать больше артиллерии. Если легким танкам встречается дот или замаскированное противотанковое орудие, то они должны отойти назад, и двигаться дальше должны только после того, как артиллерия уничтожит препятствие.

— Наши командиры постепенно учатся всему этому. Недавно товарищ Жуков издал приказ о недопустимости безграмотного использования в бою танковых соединений. В нем он требует обязательного взаимодействия командиров танковых частей, стрелковых батальонов и артиллерийских батарей.

— Помимо сопровождения пехоты, нашим танковым частям не хватает артиллерийской поддержки. Средние и легкие танки должны идти прорыв только после того, как орудия врага уничтожены. Для этого им нужно придать гаубичные батареи, и организовать с ними надежную связь.

— Но по бездорожью артиллерия не всегда сможет угнаться за гусеничными машинами.

— Для этого надо создавать самоходные артиллерийские установки. И кстати, не только для этого. К сожалению, в нашей стране созданию самоходных орудий достаточного внимания не уделялось. Сейчас у нас на вооружении только несколько старых экспериментальных образцов, и самодвижущаяся ЗИС-30. В нашей истории решение о создании самоходок будет — Тут я запнулся. Как правильнее сказать, было или будет? — принято только через год. Настоятельно порекомендуйте Государственному Комитету обороны издать постановление о разработке САУ. К ноябрю уже необходимо изготовить опытный образец, и провести его госиспытания. Серийное производство надо начинать сразу же, а недостатки устранять постепенно, по мере их выявления.

— Полагаете, это возможно за такой короткий срок?

— Безусловно. Принцип проектирования САУ состоит в том, что ходовая часть берется от существующего танка. Все агрегаты орудия: противооткатные устройства, механизмы наведения, и прочее, первоначально также будут использоваться без изменения. Для гаубиц, конечно, желательно доработать конструкцию, чтобы уменьшить откат ствола, но это можно сделать и потом.

— Какие танки брались за основу САУ?

— Легкие, до 76мм, делались на базе Т-70.

— Таких танков у нас пока нет. Есть Т-60, но первые серийные машины были выпущены буквально на этой недели. Интересно, а чем они различаются?

— В Т-70 установлены такие же двигатели, но не один, как в Т-60, а целых два. Поэтому бронирование усилено и пушка ставится помощнее. У легких САУ бронирование противопульное, только передний лист делают потолще и устанавливают с большим наклоном. Так как рубка в СУ-76 маленькая и тесная, то от крыши пришлось совсем отказаться. Средние самоходки создавали на базе Т-34. Противотанковые, с калибром 85мм, понадобятся только в сорок третьем году, так что срочной необходимости в них пока нет. А вот гаубичная СУ-122 нам очень нужна. Позже самоходки с крупным калибром начнут делать на базе тяжелого танка ИС. Но он появится только года через два, так что придется экспериментировать с КВ. Сразу могу сказать, что гаубицы в самоходках надо устанавливать не на тумбе, как сначала пытались делать, а в маске.

— И насколько эффективно они себя показали?

— Разработать самоходные орудия несложно, самое главное научиться их правильно применять. Дело в том, что военные относятся к ним как к эрзац-танкам. Отчасти, это верно. Ведь у них те же гусеницы и тот же корпус, что и на обычном танке. Но по большому счету, это просто обычные орудия, только самодвижущиеся, с высокой проходимостью и защищенные тонкой броней. Когда конструктор Грабин сказал, что танк — это всего лишь повозка для пушки, он конечно преувеличивал. Но вот САУ это как раз и есть самая настоящая пушечная повозка, и относится к ней надо соответственно. Тактика применения следующая: самоходки движутся за танками на расстоянии полкилометра, входят в прорванную ими полосу обороны противника, уничтожают оставшиеся огневые точки и расчищают путь пехоте.

— Надеюсь, будет несложно внести соответствующие рекомендации.

— Еще один крупный недостаток в наших бронетанковых частях, это недостаточное зенитное прикрытие. Совершенно необходимо ввести обязательное требование, чтобы колонны техники, не имеющие зенитных установок, в светлое время суток не передвигались. Даже во время Курской битвы были случаи, когда немецкая авиация уничтожала колонну танков. Только к сорок четвертому году мы научились тщательной маскировке. Скорострельные зенитные орудия можно монтировать на шасси устаревших легких танков. У всех тяжелых, а потом и средних танков нужно устанавливать на башне крупнокалиберный зенитный пулемет. Он к тому же очень пригодиться в городских боях, когда противник будет прятаться на верхних этажах домов.

— А вот по крупнокалиберным пулеметам у нас план производства даже перед войной не выполнялся. Их сейчас очень мало.

— Поэтому я и советую оснащать ими сначала только тяжелые танки. Да, еще хотелось бы упомянуть об одной большой загадке танкостроения. Еще перед войной ставились опыты по созданию железобетонных танков. Кстати говоря, в других странах такие эксперименты тоже проводились. Брали две пластины толщиной в пятнадцать миллиметров, и промежуток между ними шириной миллиметров тридцать заливали бетоном. Результаты были впечатляющими. Получившийся бутерброд показывал на испытаниях такую же бронестойкость, как у монолитной плиты такой же толщины. А ведь помимо экономии специальной броневой стали, мы получим на порядок меньшие трудозатраты. Ведь обрабатывать пластину толщиной 15 мм гораздо легче, чем 50–60 мм. Но почему-то нигде в мире такие танки не производились.

— Я читал отчеты об этом. К сожалению, технология изготовления такой многослойной брони довольно сложная, поэтому от нее отказались. Да и держит бетон только первое попадание, а потом происходит выкрашивание.

— Но у самоходок форма корпуса очень простая, и башни нет. А бронирование на них все равно ставят противоосколочное. Предлагаю сделать хотя бы несколько опытных экземпляров, и отправить их на войсковые испытания вместе с обычными САУ. Насколько мне известно, были проекты и по созданию полностью бетонных танков.

Недостатки существующей техники капитан в принципе знал, но хотел услышать мое мнение. Тут мне было что рассказать, в первую очередь, конечно, по Т-34, которому предстоит стать лучшим танком этой войны.

— Начнем с двигателя. Дизель хороший и мощный, но все портит воздухоочиститель. Он мало того, что не улавливает пыль, так еще и ограничивает приток воздуха, так что из-за падения компрессии мощность двигателя падает. Башню надо сдвинуть назад и увеличить ее размер. Большая башня сможет вместить пятого члена экипажа — заряжающего, и заодно сделает возможным установку 85мм пушки, созданной на основе зенитного орудия. В будущем нужно немного уменьшить высоту двигателя и установить его поперек корпуса. Для этого требуется перенести воздухоочиститель из развала цилиндров в другое место. В результате боевое отделение увеличится, а высота корпуса уменьшится сантиметров на тридцать.

— Это затруднит ремонт и обслуживание двигателя.

— Всегда чем-то приходится пожертвовать. Уменьшение высоты танка принципиально важно. Во-первых, уменьшается вес корпуса, а во-вторых, низкий силуэт машины легче спрятать за неровностями рельефа, а значит, в него реже будут попадать снаряды.

Свои рассуждения я сопровождал карандашными эскизами, иллюстрирующими возможные варианты модернизации. Разумеется, не мог я обойти вниманием и излюбленную фишку попаданцев — командирскую башенку. Польза от нее несомненная, а менять технологический процесс почти не придется. К тому же, башенку можно наваривать на уже изготовленные танки, например, во время их ремонта.

От бронетехники мы перешли к артиллерии. Хотя Куликов курировал производство военной техники, но я смог его удивить сообщением, что самая лучшая пушка Второй Мировой войны пока производится подпольно.

— ЗИС-3 — удивленно переспросил он — никогда о такой не слышал.

— И неудивительно. Когда конструктор Грабин продемонстрировал новинку маршалу Кулику, тот не захотел начинать ее производство. А ведь идея замечательная. Трехдюймовый ствол устанавливается на лафет пушки ЗИС-2. В результате такой стандартизации производство упрощается, и выпуск орудий увеличивается.

— Но почему же Грабин не обратился напрямую к товарищу Сталину? Я уверен, что он разрешил бы выпуск новой пушки.

— Все правильно, когда Грабин попросит верховного провести демонстрацию ЗИС-3, тот согласится, и даст добро на ее выпуск. Вот только, к сожалению, произойдет это лишь через несколько месяцев. Дело в том, что сейчас Грабин поставил перед собой задачу — к концу декабря увеличить выпуск орудий на заводе в пять раз, причем на том же оборудовании. Для этого ему предстоит проделать огромную работу по упрощению конструкции, улучшению технологии и организации производства. Разрабатывать новые методы всегда непросто, а ведь внедрять их приходится без остановки производства. Выпуск пушек не должен прекращаться.

— Неужели Грабину удалось это сделать? Меньше чем за полгода увеличить производство в пять раз, это просто фантастика.

— Конечно удалось. Конструктор он гениальный, коллектив завода и КБ тоже подобрался замечательный. Но ему постоянно приходится отстаивать свои идеи по внедрению новых технологий перед начальством всех уровней, а это очень непросто. Поэтому сейчас не самый лучший момент, чтобы повторно предлагать новую пушку, которую один раз уже отвергли. Вот когда подведут итоги за год, и все увидят, что Грабин слов на ветер не бросает, тогда и представиться удобный случай провести презентацию ЗИС-3. Сталину пушка очень понравится, он только попросит увеличить высоту щита на несколько сантиметров. А пока этот шедевр конструкторской мысли производят самовольно, без всякого разрешения. На самом заводе об этом сейчас мало кто знает. Единственная деталь, которая выбивается из общей номенклатуры производства — это дульный тормоз. Но он изготавливается в опытном цеху.

— Но как же военная приемка?

— Ну, тут все продумали. Главное Артиллерийское управление поставили перед фактом наличия готовых изделий, по всем показателям превосходящих Ф-22, и естественно, их приняли и отправили на фронт. Грабин правильно рассчитал, что если по ленд-лизу мы получаем то, что дают, то от хорошего орудия тем более отказываться не будут.

— Что вы можете рассказать по стрелковому оружию?

— В ближайшее время основным оружием пехоты останется Мосинка. Сейчас все делается для увеличения ее производства: конструкция максимально упрощается, убираются лишние выступы и антабки, ложе больше не покрывается лаком, и материал для него берется подешевле. Но вот почему-то почти всю войну наша промышленность не могла перейти на выпуск укороченного варианта винтовки. Эту ошибку надо исправить. Ведь разве Мосинке нужен такой длинный ствол? Прицельная дальность в два километра явно излишняя. Даже с оптическим прицелом трудно попасть в цель на расстоянии свыше километра. Вот в немецкой армии уже давно перешли на карабины, которые гораздо удобнее. С длинной винтовкой трудно развернуться и в окопе, и в тесной городской застройке. Она мешает при движении по лесу, демаскирует замаскировавшегося бойца, затрудняет посадку в транспортное средство.

— Хорошо, я поставлю этот вопрос в первую очередь. Очень нужное нововведение, не требующее больших затрат, не снижающее боевые качества и к тому же дающее экономию в производстве. А автоматические винтовки мы разве не будем производить?

— Ну почему же, в ближайший год будет выпущено достаточно много АВТ. Но эта мера вынужденная и временная. Хотя конструкция Токарева в целом неплохая, но у автоматических винтовок низкая кучность. К тому же винтовочный патрон имеет избыточную мощность, что приводит к быстрому износу деталей, а повысить их прочность без значительного увеличения веса затруднительно. Поэтому, когда эвакуированная промышленность развернет производство ручных пулеметов и автоматов, то выпуск АВТ будет свернут. Теперь пройдемся по пистолетам-пулеметам. Они позволяют достичь высокой плотности огня, что крайне важно в условиях современной войны. Сейчас основным автоматом у нас является ППШ. Конструкция у него в целом удачная. Вот только желательно заменить круглый барабанный магазин коробчатым «рожком».

— Но у него маленькая емкость.

— Зато куча других достоинств, вот считайте: Стоимость производства рожка на порядок меньше, чем у диска. Его легче менять, так что экономится время на перезарядке. Рожок очень удобно носить в карманах, за голенищами сапог, в подсумках и в разгрузке. Он не гремит при ходьбе. И наконец, вес автомата с барабаном слишком большой, чтобы с ним можно было удобно управляться.

— А ведь вы правы, вставлять диск в автомат действительно неудобно, и конструкция у него достаточно сложная. Какие еще недостатки у ППШ?

— Прицел следует заменить. По-моему, у первых автоматов он был рассчитан на дальность пятьсот метров, но на таком расстоянии попасть фактически невозможно. Надо установить предельную дальность метров двести. Скорострельность у него слишком большая. Не помню точно…

— Тысяча выстрелов в минуту — быстро подсказал Куликов.

— А оптимальной является десять выстрелов в секунду. Я не знаю, возможно ли модернизировать ППШ, но скорострельность желательно снизить. В начале следующего года будет объявлен конкурс на новый легкий автомат. Победит конструкция Судаева. Вот только он не сам ее придумал, а ему поручили доработать проект, разработанный каким-то простым лейтенантом[10]. ППС и стал в итоге лучшим автоматом Второй Мировой войны.

— Вы говорили, что в ваше время самым популярным в мире стал автомат Калашникова. Как нам найти этого конструктора?

Я задумался, вспоминая биографию сержанта, ставшего генералом.

— Надо спросить у Жукова. Когда он перед войной командовал Киевским военным округом, то лично вручал именные часы одному сообразительному танкист с конструкторской жилкой. Калашников тогда изобретал различные приспособления для танка. Жуков его заметил, наградил, и послал на сержантские курсы. Еще примерно помню, когда у него день рождения. В ноябре прошлого года он как раз отмечал юбилей — девяносто лет. Так что найти его будет нетрудно. Вот только в ближайшее время рассчитывать на него не стоит. В нашей истории Калашникову понадобилось несколько лет, чтобы научиться профессионально конструировать. К тому же, создать эффективный автомат можно будет только после того, как мы перейдем на промежуточный патрон, а это достаточно сложно.

— Что еще за патрон такой?

— Как я уже сказал, винтовочный патрон длинной 54мм для ручного автоматического оружия неприемлем из-за своей избыточной мощности. В свою очередь, 25мм пистолетный патрон малоэффективен. Выходом станет создание новой гильзы с промежуточной длиной 39мм. Автоматы и ручные пулеметы, использующие его, будут обладать одновременно и небольшим весом, и большой эффективной дальностью. Заодно, при его разработке можно будет избавиться от большой шляпки Мосинского патрона, которую так не любят оружейники.

Капитан что-то почеркал у себя в блокноте.

— Наверно, тогда удастся снизить вес ручного пулемета раза в два. — поделился он результатами вычисления. — ДП-27 весит двенадцать килограмм, и носить его очень неудобно.

— Дегтярев сможет и без замены патрона снизить вес пулемета в полтора раза.

— Так, так, так. И что же он изменил в своей конструкции?

— Ничего. Он просто все создавал заново. Ствол у его нового оружия, насколько я помню, не съемный.

— Но он же будет перегреваться.

— Нет, если стрелять короткими очередями, то не будет. От тяжелого диска отказались, как и в ППШ, питание теперь ленточное. По внутреннему устройству ничего сказать не могу, кроме того, что пружина теперь находится в прикладе.

После ручного оружия подошла очередь гранат.

— Для борьбы с бронетехникой существующих РПГ фугасного действия явно недостаточно, нужно разработать кумулятивные. Основное требование для них, впрочем как и для противопехотных — производство с использованием холодной штамповки. Тогда можно будет выпускать их в достаточном количестве.

— Насколько я понимаю, при столкновении с броней кумулятивная граната должна всегда быть направлена донышком вперед. Как этого лучше добиться?

— Нужны хорошая балансировка и стабилизаторы, сделанные из матерчатых лент.

— Мы начнем их разрабатывать, но все-таки дальность броска гранат небольшая. Что можно улучшить в противотанковых ружьях?

— Уже все улучшено, остается лишь как можно скорее наладить их выпуск. Дегтярев и Симонов еще летом разработали отличные системы — эффективные, простые в обслуживании и технологичные в производстве. До 43-го года они будут с успехом использоваться для борьбы с легкими и отчасти даже средними танками. А потом насыщение наших войск артиллерией сделает их ненужными.

— Ну что же, рад это слышать. А то мы уже пытались наладить выпуск копий немецких PzB-39, но у них слишком много недостатков. Так значит, в производство будут запущены обе модели?

— Да, обе. Конечно, более дешевое в производстве ПТР Дегтярева будет выпускаться в больших количествах, чем ПТР Симонова. Зато последнее имеет высокую скорострельность. А вот с пулей для этого ружья надо еще поработать. Новая, с вольфрамовым сердечником, броню пробивает хорошо, но вот заброневое действие у нее слабое. Хорошо бы еще создать под данный патрон осколочный снаряд, чтобы можно было подавлять огневые точки противника. В танк из этих ружей попасть еще можно, а вот в пулемет практически нереально. Ну и конечно, желательно добавить оптический прицел, пусть самый плохенький. Но самое главное, это продумать тактику применения ПТР.

— А в чем тут проблема?

— Пробития брони еще не достаточно, что бы вывести танк из строя. Чтобы его подбить, требуется пятнадцать, а то и двадцать пробоин.

— Значит, надо настаивать, чтобы все противотанковые ружья батальона вели сосредоточенный огонь по одной цели. — Куликов тяжело вздохнул. — Придется побороться за внесение изменений в наставления. А ведь еще перед войной проводились эксперименты по обстрелу танков трофейными польскими ружьями, и там получалась похожая статистика.

— Еще есть много экспериментальных разработок, не пошедших в серию. Например, легкая противотанковая пушка ЛПП-25, которую возможно, уже начали разрабатывать. Вес у нее очень маленький. В походном положении килограмм двести, а в боевом вообще сто пятьдесят. Там даже предусмотрены ручки, чтобы расчет из трех человек мог переносить ее через препятствия.

— Но эффективность снаряда наверно не очень большая?

— Да нет, он пробивает сто миллиметров брони. Это достигается применением гильзы от 37-мм зенитки, позволяющей разогнать подкалиберный снаряд до скорости тысяча семьсот метров в секунду. А еще для борьбы с бронетехникой хорошо бы начать выпуск ручных противотанковых гранатометов, пусть даже с небольшой дальностью выстрела. Но, боюсь, на это потребуется очень много времени. Помимо разработки реактивного двигателя, еще понадобиться создать кумулятивный заряд.

На этот раз, кроме военных на совещание присутствовал нарком внутренних дел. Он положил на стол перед Сталиным листок с разведанными, переданными Куликовым. В распечатке, предназначенной для совещания, убрали только первую строчку сообщения, в которой приводились сведения, не относящиеся к делу: «Адрес объекта — 2010. Дата завершения операции 09.05.1945»

— Товарищ Берия, обратился верховный к наркому — скажите нам, эти данные полностью достоверны?

— Я полностью доверяю нашему источнику в плане преданности нашей стране. Его дезинформация иностранными спецслужбами также совершенно исключена. Что касается деталей плана, то они будут лишь незначительно отличаться от тех, что изложены здесь.

Сталин удовлетворенно кивнул, и подошел к Жукову, который уже успел пробежать глазами сообщение, в котором коротко описывались планы осеннего наступления вермахта

— Вас, товарищ Жюков, — не спеша растягивая слова начал главнокомандующий, сопровождая свою речь легким помахиванием своей трубкой, — мы вызвали из Ленинграда, чтобы передать вам командование Западным фронтом. Если под Ленинградом танковых сил у Германии скоро не останется, то это направление становится второстепенным, и вы теперь нужнее нам здесь. Когда вы сможете выехать в войска?

— Мне нужно два часа, чтобы ознакомиться с обстановкой.

— Товарищ Берия, когда мы получим более подробные сведения по операции Тайфун?

— Куликов полчаса назад сообщил, что выезжает, и часа через три-четыре его уже можно ждать.

— В таком случае, вы товарищ Жуков задержитесь еще ненадолго. Я думаю, что новые сведения вам будет необходимо обсудить с товарищем Шапошниковым. Борис Михайлович — верховный повернулся к начальнику генштаба — доложите о проделанной работе.

Шапошников оторвался от огромной карты лежащей на столе, на которой он вместе со своим замом Василевским намечал новые оборонительные позиции, и взяв указку, начал объяснять Жукову.

— Итак, танковые группы Гудериана и Геппнера перебрасываются на Московское и Орловское направления. Пока германское командование само не знает, успеют ли перевести и подготовить к наступлению всю технику, но наша разведка докладывает, что передислокация идет по графику. — Берия едва заметно переглянулcя с хозяином. Если наступление состоялось в первом варианте истории, то сейчас оно тоже должно начаться вовремя — Мы надеемся, что бомбардировка станций Рославль, Конотоп и Шостка, которые мы запланировали на следующую ночь, затруднит подготовку к наступлению, но вряд ли сроки операции перенесут. Немцы хотят воспользоваться последними днями до начала распутицы. Мы уже телефонировали в штабы 30-й, 16-й, 43-й, 33-й и 13-й армий, находящихся в полосе будущего наступления, дав им указание готовить новые рубежи обороны на танкоопасных направлениях. Сейчас мы обсуждаем передислокацию резервов для отражения удара. Хотелось бы выслушать ваше мнение о том, какие части можно снять с Ленинградского направления.

Ко времени прибытия капитана Куликова, Жуков и Шапошников согласовали все аспекты обороны на западном направлении, но камнем преткновения стал переброс дивизий Волховского фронта. Жуков, который ожидал продолжения наступления немцев на Ленинград, настаивал на том, что оборону города ослаблять нельзя. Шапошников же считал Московское направление более приоритетным, тем более что танковую группу Геппнера тоже перебрасывают сюда. Поэтому первый вопрос, который задали Куликову, был по Ленинграду.

Капитан был немного смущен тем, что явился на совещание ставки в измятой и запыленной форме. Но увидев, что Жуков выглядит точно также, немного успокоился, и начал спокойно докладывать.

— Товарищ Андреев рекомендует начать операцию по деблокированию Ленинграда. Если это возможно, то перейти в наступление нужно в конце сентября, когда Лееб начнет перегруппировку сил.

— Мы не успеем сосредоточить войска, — мрачно возразил Жуков — а части, находящиеся в городе не имеют достаточного количества боеприпасов.

— В этом случае придется ждать, пока группа армий «Север» введет свои основные силы в прорыв вдоль Волхова, и ударить ей во фланг. Что касается переброски войск с Волховского фронта на Западный, то начать его можно только после деблокирования города. Иначе противник успеет хорошо закрепиться на южном берегу Ладожского озера, и мы очень долго не сможем его оттуда выбить. А удерживая эту позицию, немцы сравнительно небольшими силами будут сковывать всю ленинградскую группировку наших войск, тем самым препятствую им проводить активные действия. Помимо этого, военная промышленность блокированного города не сможет работать на полную мощность.

Число погибших жителей блокадного города Куликов оглашать вслух не стал, и написав его карандашом на листке, показал только Сталину. Тот сразу вздрогнул, и вопросительно посмотрел на капитана.

— Возможно, еще больше, — тихо произнес Куликов. — Это только официальные данные.

Глубоко задумавшись, Сталин неторопливо прошелся по кабинету, и только побелевшие пальцы, сжимавшие чубук трубки, выдавали волнение верховного главнокомандующего.

— Борис Михайлович, можете забрать только одну дивизию из 4-й армии. Например, 316-ю генерала Панфилова, и до конца октября на большее не рассчитывайте. Вполне возможно, что нам даже придется посылать подкрепления на Волховский фронт. Товарищ Куликов, зачитайте нам рекомендации нашего агента.

Доклад, в котором были опущены многие детали, предназначенные только для верховного, капитан прочитал в полной тишине, но когда он закончил, все снова закрутилось. Жуков сразу же отбыл в штаб Западного фронта готовить подробные планы обороны, предварительно позвонив туда, и отдав некоторые распоряжения. Василевский добавлял на карту новые подробности предстоящего наступления. Шапошников спешно согласовывал с начальником тыла РККА Хрулевом планы материально-технического обеспечения предстоящих операций. Нужно было успеть к началу заседания ГКО, которое было назначено на шесть часов утра, и все очень спешили.

Сталин поморщился, и отвернувшись от присутствующих, потер глаза руками. С середины июня он почти не спал, но выспаться в ближайшие дни ему точно не придется. Сейчас перед ним на столе лежал отчет советского посла в Иране о беседе с министром иностранных дел Сохейли. Новости были нерадостными. Еще 16 числа иранское правительство обещало разорвать отношения со странами «оси», но официальное объявление о разрыве опять откладывалось на несколько дней. Это значило, что вывод из Ирана нескольких дивизий пока придется отложить.

— Товарищ майор госбезопасности, — позвал он Куликова, сразу дав понять, что его за заслуги повысили в звании, — пойдемте в другой кабинет. У вас еще много сведений, которые вы хотите мне сообщить.

Утро началось со звонка. Я стал искать ненавистный будильник, и только нащупав в темноте трубку полевого телефона, вспомнил, где и когда нахожусь.

Звонил комбат. Против обыкновения, сегодня Сергей был короток — Сашка, давай скорее ко мне, — и все. Видимо, ему действительно некогда.

Гадая, что же такого могло случиться, я быстро собрался, умылся холодной водой, и отправился к командиру, взяв с собой одного сопровождающего.

Около блиндажа, носившего гордое наименование штаба батальона, толпилось на редкость много людей.

— Получай пополнение — приветствовал меня комбат. — каждой роте по десять человек, но так как из твоей забрали двух водителей, то бери себе двенадцать. И поторопись, тебе я первому предоставил право выбирать. Остальные ротные ждут, а нам еще надо обсудить план сегодняшнего наступления.

Большинство бойцов пополнения недавно вернулось из госпиталя, и лишь небольшая часть были новобранцами, правда, успевшими пройти курс молодого бойца.

Быстренько отобрав себе солдат, я передал очередь второму ротному в звании лейтенанта. У третьего ротного, который был всего лишь младлеем, выбора уже не было, и мы вошли в блиндаж штаба батальона, в котором уже находилось несколько командиров.

Карта комбата, в отличии от моей, была напечатана типографским способом, хотя многие отметки были добавлены от руки. На ней было нарисовано несколько стрелок, ведущих от наших позиций в сторону железной дороги. Убедившись, что все вошли, Иванов начал зачитывать приказ.

— Нашему батальону вместе с приданной нам минометной батареей и артвзводом поставлена задача — голос Сергея сейчас был жестким и не терпящим возражений — Переправиться через реку Западная Двина, и наступать из района Фомино вдоль речки Грустенька в направлении станции «198 км». Исходные позиции для атаки — лес в 800 метрах юго-восточней станции. Здесь же находятся огневые позиции артиллерии. Задача артиллерии — подавить огневые позиции в районе станции и сопровождать атаку. Готовность к атаке — 10–00. Задача пехоты — во взаимодействии с артиллерией захватить станцию, и удерживать ее, обеспечивая свой левый фланг. Не допускать контратак противника с направления Сысоево.

Строго оглядев нас, и убедившись, что мы прониклись сказанным, комбат продолжал уже обычным человеческим голосом.

— По данным разведки, численность противника на станции не больше полуроты, хотя туда могут подходить эшелоны с подкреплениями, так что расслабляться не стоит. Другие батальоны нашего полка должны будут выбить противника из Соболева, продвинуться по дороге в двух километрах справа от нас, перейди железную дорогу, и овладеть селом Клюкуново. Слева от нас части 186-я дивизия выходят на рубеж Ново-Тихвинское[11]. Как вы видите на карте, до линии железной дороги они не дойдут, и с этой стороны враг сможет нас контратаковать. Но это маловероятно. К счастью для нас, с этой стороны дорога проходит между двумя болотами, и позиция для обороны очень удобная. Вопросы есть?

— Товарищ командир, — обратился я — раз мы продвигаемся днем и без зенитного прикрытия, то надо все станковые МГ установить на грузовики или повозки, и приготовить к стрельбе по воздушным целям.

— Сделаем, кивнул Сергей. А передвигаться днем без авиационного и зенитного прикрытия приходится потому, что ситуация на нашем участке фронта быстро меняется, а чтобы начать наступление нужно согласование штабов всех уровней. Да, вы же еще не в курсе. Сегодня ночью, вернее уже утром, новым командующим фронта назначен товарищ Жуков. Он позвонил нашему командарму, и приказал выдвигаться на правый берег и овладеть населенными пунктами, занятыми небольшими гарнизонами противника. Командарм поставил задачу нашему комдиву, а товарищ Кончиц прибыл в штаб полка, и лично объяснял нам план операции. Все, можете идти, времени мало.

Мой честно заслуженный отдых прервал приезд целой делегации, прибывшей на нескольких машинах. Из трофейного псевдо-внедорожника вышел командир полка, который выслушав короткий доклад комбата, вместе с ним направился в мою сторону, оставив всех сопровождающих у машины.

— Товарищ Соколов, командир дивизии попросил кое-что у вас спросить. — сразу начал он, разворачивая карту. — Вот линия фронта на текущий момент. Как видите, южнее Андреаполя со стороны немцев почти никаких частей нет. Каково ваше мнение, что предпримет командование германского корпуса?

— Полагаю, что смыкать фланги двух дивизий, стоящих сейчас напротив городов Андреаполя и Западная Двина, смысла нет. Слишком растянутые порядки войск мы сможем прорвать. Оставлять большую дыру в линии фронта тоже нельзя. Поэтому оптимальным с точки зрения и командира 23-го корпуса, и командования всей группы армий «Центр», будет приказ для 251-й дивизии отходить на юг. Таким образом, у фон Бока исчезнет брешь в войсках. А то, что теперь огромный промежуток появиться между группами армий «Центр» и «Север», его не сильно волнует. Возможно даже, что три оставшиеся дивизии уплотнят построение и даже развернуться к северу, чтобы лучше защитить левый фланг всей группы армий. В этом случае разрыв еще сильнее увеличиться.

Комполка довольно покивал. — Командующий того же мнения. Если немцы тоже так решат, то они выступят этой же ночью, ведь завтра мы можем отрезать им все пути к отступлению. Теперь смотрите, товарищ Иванов. Самый короткий путь для отступления фашистов ведет через Сысоево. Пойдут ли они по хорошей дороге в двух километрах отсюда, или по проселочной, до которой чуть больше километра, но в любом случае мы сможем обстреливать колонну из орудий и даже минометов. Именно поэтому наши части, занявшие Клюкуново и Ново-Тихвинское, не продвигаются дальше. Мы хотим застать противника врасплох во время марша и атаковать его. Для этого сюда пришлют дивизион гаубиц и батарею трофейных орудий. Поэтому я вам и приказал оставить в этой роще боеприпасы. К двум гаубицам, которые захватили вы, уже прибавилось еще три штуки, и у нас теперь имеется полноценная 105-мм батарея.

— Хорошо, если немцы пойдут здесь — задумчиво произнес Сергей, — но на их месте я бы выбрал длинный обходной путь.

— В этом случае 186-я дивизия, которая расположена слева от нас, пройдет вперед, и попробует блокировать вот этот перекресток дорог, создав там пробку. Ваш батальон сейчас находится в самом центре болот, и посылать вас куда-нибудь ночью смысла нет. Вместо этого мы отправим разведчиков с рацией, и они смогут корректировать огонь гаубиц. Вот только, к сожалению, минометы и трофейные 75-мм пушки так далеко не стреляют.

— А куда мы пошлем корректировщиков? — поинтересовался я. — Если они расположатся близко от дороги, то их нужно будет прикрывать.

— Да, к сожалению, местность здесь низинная, холмов почти нет. Поэтому, чтобы получить хороший обзор им придется подойти к дороге хотя бы на километр.

— Если по дороге будет проходить целая дивизия, — опять вмешался я, — то для прикрытия корректировщиков надо выделить не меньше роты.

— Ясно — сразу уловил мою мысль Сергей, — твоя рота самая большая, самая опытная, и лучше всех вооружена. В общем, опять идти тебе.

Капитан задумчиво посмотрел на нас, но возражать не стал. Позвав двух офицеров-артиллеристов, ожидавших у машины, одним из которых оказался мой знакомый Гусев, он стал обсуждать с ними возможные маршруты движения и пути отхода. Окончательный вариант выглядел так: сначала вдоль железной дороги на запад до пересечения речки Шамара. Перейдя речку по железнодорожному полотну, сразу поворачиваем на север. Пересекаем грунтовку, проходим еще километр, и останавливаемся в лесу примерно посередине между двумя дорогами. С собой у нас будет две рации. Получив сообщение о том, каким путем движется колонна, мы подберемся к ней поближе и начнем корректировать огонь артиллерии.

Времени до темноты оставалось немного, и я начал собирать бойцов. Нам нужно было успеть проверить оружие и пополнить боеприпасы. С десяток человек, у которых еще не до конца зажили легкие ранения, я оставил. Если нам придется в темпе убегать, они могут стать для отряда обузой. Станок для пулемета тоже решили не брать. Таскать его ночью по лесам и болотам довольно затруднительно. Несмотря на протесты солдат, каждому пришлось взять несколько банок консервов и сухари. Хотя все дружно уверяли меня, что по крайней мере еще сутки не захотят есть, но кто знает, когда мы вернемся. Могут же немцы заблокировать нас в лесу на несколько дней.

Пока все перематывали портянки, а старшина лично проверял снаряжение у каждого бойца, я отправился к артиллеристам кое-что уточнить. Больше всего меня беспокоила связь. Если придется также громко орать, как при работе на нашей новой батальонной рации, то ночью немцы услышат нас издалека. Выслушав мои опасения, Гусев с гордость продемонстрировал небольшую трофейную радиостанцию Torn.Fu.d2, которую можно было удобно переносить на спине. Как он пояснил, это название как раз и означает сокращение от слова Tornister — «рюкзак». К ней уже успели приклеить несколько бумажек с переведенными названиями ручек настройки. По очереди с подоспевшим Сергеем мы надевали наушники и проверяли качество связи. Слышимость действительно была отличная, как будто говоришь по телефону с соседним кабинетом. Правда, дивизион, с которым мы переговаривались, находился меньше, чем в километре от нас. Но все-таки, было чем восхищаться.

— Вот всегда так — сокрушался комбат — одни добывают трофеи, а другие ими пользуются. — Я был с ним полностью согласен. Если трофейное оружие, бинокли и продовольствие нам оставляли, то за радиостанциями туже выстраивалась целая очередь тех, кому они были нужнее.

— Ничего, с нашими темпами скоро в каждой роте такая игрушка будет — утешил я его. — Да и зачем тебе маленькая рация. Несолидно для командира батальона. Вот твою 5-АК приходится на повозке возить, и сразу видно, что ее обладатель большой человек. Ведь она только командирам полка положена.

Восторженный осмотр чуда враждебной техники на службе у социализма прервал запыхавшийся Михеев.

— Товарищи командиры, разрешите обратиться. — и не успев дождаться ответа, сержант сразу продолжил — там особист приехал, и требует всех бывших пленных отправить в фильтрационный лагерь.

— Лейтенант Танин? — удивился Сергей — он был в курсе, и не возражал.

— Никак нет, там капитан НКВД Соловьев.

— Странно, не знаю такого. — Нахмурился комбат — И чем же он мотивировал свое требование?

— Да уж материл он так, что любой боцман позавидует.

— Так, сейчас с ним разберемся — Сергей сжал кулаки, и было видно, что в этот момент с ним лучше не связываться. — На прежнего особиста все жаловались, что он на подчиненных кричит, но вот это уже ни в какие рамки не вписывается.

Капитан-особист, так напугавший нашего сержанта, уже шел к нам, в сопровождении двух автоматчиков. Было видно, что он тоже собрался рвать и метать. И действительно, еще метрах в тридцати от нас энкавэдэшник заорал так, что все вокруг тут же притихли.

— Это кто, мать — бип-бип-бип разрешил. Да я этого — бип-сейчас — бип-бип и — бип-бип-бип через — бип-бип. Кто тут командир этого — бип-бип батальона?

— Старший лейтенант Иванов. Ваши документы.

— Да я — бип тебя самого — бип-бип с этими документами. — не совсем по уставу ответил особист, но все-таки достал удостоверение, так как все ближайшие красноармейцы по знаку комбата уже подняли оружие, и взяли пришельцев на мушку.

Сергей покрутил документ, потер скрепки, внимательно рассмотрел печать, и когда Соловьев уже начал нервничать, вернул обратно.

— Прошу, товарищ капитан. Сами понимаете, вокруг диверсантов полно, а о вашем назначении нас не предупредили. Да и звание у вас, скажем так, не очень соответствует этой должности. Ваши предшественники были капитанами госбезопасности. Так что вы хотели мне сказать?

Особист уже не ругался, и смотрел только на меня.

— Старший лейтенант Соколов — представился я. — По моей инициативе бывшие пленные зачислены в состав батальона, и им предоставлена возможность кровью искупить свою вину. Моя рота скоро отправляется на выполнение боевого задания, и попрошу нас не задерживать.

— Списки составлены, товарищ лейтенант? — уже совершенно нормальным тоном спросил капитан.

— Так точно. Товарищ Иванов, предоставьте, пожалуйста, начальнику особого отдела списки пополнения, ему необходимо их проверить. Много времени это не займет. У вас, товарищ капитан, есть пятнадцать минут, чтобы переговорить с моими бойцами, а потом мы выступаем.

Забрав у комбата листки с перечнем фамилий и званий бывших пленных, мы спокойно направились к моим бойцам, уже готовым к походу. Автоматчики, повинуясь взмаху руки, отстали от своего командира метров на двадцать, так что теперь нам можно было спокойно поговорить. Я не начинал первым, так как не знал, какой тон выбрать для разговора. Формально звания у нас были одинаковые, так капитан НКВД официально равен лейтенанту ГУГБ НКВД, но должность у него была намного выше моей. Однако то, что его специально прислали сюда, чтобы работать у меня на побегушках, автоматически ставило Соловьева в подчиненное положение.

— Товарищ лейтенант госбезопасности, — наконец не выдержал особист, — я же из-за вас так стараюсь. Среди пленных могут быть предатели и шпионы Их нужно хорошенько проверить.

— А вы товарищ капитан, наверно недавно на флоте служили?

— Так точно, недавно с Балтфлота.

Значит, не ошибся Михеев, правильно сравнил его с боцманом.

— Тогда вы знаете, что моряки своих никогда не оставляют. Почему вы думаете, что у нас будет по-другому? Если докажете вину кого-нибудь из них, тогда пожалуйста, отправляйте под трибунал, но в фильтрационный лагерь я ни кого не отпущу.

— Как скажете, но что касается наличия шпионов, то это вполне вероятно. Посмотрите на карте, — продолжал Соловьев — У немцев на фронте огромный разрыв, уничтожена целая дивизия. Советские войска вот-вот могут перейти в наступление. А что делают немцы? Вместо того чтобы разгрузить состав в тылу, они подгоняют его чуть ли не к передовой, и посылают туда военнопленных.

— Германское командование спешило подвезти боеприпасы, чтобы остановить наше наступление. А пленных они часто используют, тем более, что в этом районе людей у них почти не осталось.

— Ну не знаю, но факт в том, что была очень высокая вероятность захвата станции. Немецкие спецслужбы могли попробовать закинуть удочку, и подсунуть к пленным несколько своих агентов. Как я заметил, там собрались люди из разных частей, и даже из разных армий. Друг друга мало кто знает. Так что условия для шпионов просто идеальные.

— Хорошо, можете опросить мое пополнение, только не долго. Времени у нас действительно нет.

Опрос много времени не занял. Авдеев по очереди вызывал бывших пленных, а особист расспрашивал, где раньше служили, когда и при каких обстоятельствах попали в плен, кого еще знаете. Задавал несколько вопросов о городе или поселке, в котором солдат жил раньше, просил показать раны. Все это он делал с нарочито равнодушным видом, как будто выполнял ненужные формальности, и ничего не записывал. После каждого опроса Авдеев с Соловьевым что-то коротко обсуждали.

Закончив с проверкой, капитан снова отозвал меня в сторонку.

— Больше вас не задерживаю. С вашими бойцами все в порядке, вот только за красноармейцем Лариным присматривайте.

— И чем же он вам не понравился? Он такой же тощий, как и остальные пленные, да к тому же еще был недавно ранен.

— Рану ему недавно лечили, и лечили тщательно. Рубец ровный, воспалений нет. Первый раз слышу, чтобы немцы оказывали помощь нашим бойцам. Да вы сами гляньте, в каком состоянии остальные красноармейцы. Дальше, еще один подозрительный момент — стрижка. Он не успел обрасти, и прическа у него довольно аккуратная. Жил якобы в Горьком, но когда я наугад спросил его кое-что о планировке города, то он сразу согласился, что улица Каховская выходит к реке. Естественно, эту улицу я только что придумал. Ну, и еще несколько мелочей. После возвращения побеседую с ним поподробнее. А пока — особист хищно улыбнулся — пообщаюсь с его однополчанами, тем более что один их них отправлен в госпиталь, и там нам никто не помешает.

— Возможно, он просто струсил, и сдался в плен, а теперь запутывает следы, придумывая себе легенду.

— Хорошо, если так, но я в этом очень сомневаюсь.

— Тогда я вас не понимаю. То вы хотели забрать всех бывших пленных на проверку, а теперь согласны отпустить этого подозрительного типа вместе со мной в тыл врага.

— Он вам ничего не сделает, немцы же о вас не знают. Если Ларин шпион, то для него сейчас главное, это втереться к нам в доверие. О цели операции вы бойцам не говорили?

— Нет, только взводным.

— Вот и хорошо. Держите его на всякий случай подальше от рации, и он себя никак не проявит.

Мое удостоверение гэбэшника Соловьев привез, но уговорил с собой не брать. Все-таки я иду за линию фронта. И вообще, на передовой мне с ним лучше не ходить. Вот если нужно будет общаться с высоким начальством, то тогда этот документ может пригодиться.

С последними лучами солнца отряд забрался на насыпь, и зашагал по шпалам. Метрах в пятистах впереди нас шло десять бойцов боевого охранения. Когда болото, подходившее вплотную к железнодорожному полотну, сменилось кустами, а затем и деревьями, несколько человек разошлись в стороны в качестве бокового дозора.

Этой ночью звезды были частично закрыты облаками, и было совсем темно. Речку не было видно, о ее присутствии мы догадались только по журчанию воды. Помогая друг другу, бойцы спустились с насыпи, которая в этом месте была очень высокой. Отсюда нам предстояло двигаться на север. Земля была твердой, и идти было легко, даже в такую безлунную ночь, но мы не спешили, ожидая возвращения разведки. Слабое журчание речки справа от нас позволяло выдерживать направление даже без компаса. Вскоре вернувшийся дозорный доложил, что на проселочной дороге движения нет, и постов не видно. Вот теперь нам пришлось бежать, торопясь пересечь дорогу, пока по ней никто не движется. Так называемая дорога оказалась просто наезженной колеей, показывающей направление движения между болотами. Перебравшись через нее, мы не снижая темпа поторопились отбежать подальше — в любую минуту могли показаться мотоциклы разведбата немецкой дивизии. Дальше наши действия напоминали поиск пиратского клада. Нам надо было двигаться по компасу строго на северо-запад, и отсчитать тысячу шагов. Вскоре тропинка пошла в гору, и вокруг стали чаще попадаться деревья.

Небольшой холмик, который был целью нашего путешествия, представлял собой идеальную позицию для наблюдения. Он возвышался над низменной местностью, и весь был покрыт густой растительностью, так что обнаружить нас, да еще в темноте было очень трудно.

Подгоняемые сержантами, бойцы тут же начали быстро окапываться, стараясь издавать как можно меньше шума. Каждому предстояло вырыть по два окопа для стрельбы лежа, ведь неизвестно, придется ли нам занимать круговую оборону, или же мы будем отражать атаку только с одной стороны холма. Хорошо, что тучи успели разойтись, и свет звезд немного освещал землю. Грунт была достаточно мягким, поэтому я дал на окапывание только тридцать минут. Следовало спешить, с стороны Андреаполя уже доносился какой-то гул, как от соет работающих машин. К моему удивлению, большинство солдат мой жесткий норматив выполнили, и тут же принялись помогать своим менее опытным товарищам.

Что касается меня, то я тоже ковырял землю саперкой наравне со всеми, и даже уложился в полчаса. Вот только вырыл я за это время не два окопчика как все, а только один. А что вы хотите? Последний раз мне приходилось окапываться еще на военной кафедре, лет пятнадцать назад.

Артиллеристы устроили себе позиции на противоположных сторонах холма. Вполне возможно, что немцы решат идти сразу по двум дорогам, поэтому нужно было наблюдать одновременно за обеими. Именно на этот случай командование расщедрилось сразу на две трофейных рации.

Пока мы работали, гул все нарастал. Я посматривал в бинокль на север, но за островками леса в темноте ничего не было видно. Пока приходилось ориентироваться только по звуку. В любом случае, сначала эвакуируемые части должны были двигаться от Андреаполя на запад. Неясным пока оставалось то, какую дорогу выберут немцы: первый путь ведет на юг проселками вдоль речки Грустенька; второй, более удобный, это хорошее шоссе вдоль восточного берега речки Лососна. Обе дороги постепенно сближаются и обходят наш холмик с двух сторон. Третий вариант — ехать дальше на запад, был для фашистов хотя более безопасным, но и более трудным.

Естественно, мне хотелось, чтобы немцы выбрали путь на юг. В этом случае обстрел колонны был бы более эффективным. К счастью, немецкое командование тоже решило двигаться коротким путем, хотя конечно по другим соображениям.

Еще слышалось пыхтение бойцов, докапывающих свои ячейки, как на шоссейной дороге к западу от нас появились отблески фар и из общего гула выделилось тарахтенье мотоциклетных двигателей. Мотоциклы немецкого разведбата двигались по обеим сторонам дороги, но не удалялись от нее слишком далеко. На другом берегу Лососны тоже ехало несколько мотоциклистов, переправившихся через нее выше по течению.

Сразу вслед за разведчиками, не соблюдая необходимого интервала, двигались грузовики, тракторы и повозки. Вся дорога была занята техникой, и пехотинцы была вынуждена брести по обочине. Светомаскировка почти не соблюдалась, многие машины ехали со включенными фарами. К моему удивлению, несколько открытых грузовиков везли бревна и доски, хотя местность была лесистой, и везде можно было найти деревья.

Постепенно колонна подъехала к мосту. Сначала через него проехали мотоциклисты. Несколько серых фигурок с включенными фонариками спустились под мост, проверяя, не заминированы ли опоры. Не дожидаясь окончания проверки, несколько машин осмелились перебраться на ту сторону. За ними потянулись конные упряжки и двинулась пехота. Все движение было четко организовано. Регулировкой занималось подразделение фельджандармов, расположившееся перед мостом. Свет фар отражался на больших серебряных бляхах, висевших у них на груди.

Я в очередной раз посмотрел на артиллериста. Он спокойно описывал происходящее в микрофон рации, и не проявлял никакого волнения.

Неожиданно слева от цепочки машин, стоявших в ожидании своей очереди, вспыхнул ослепительно-яркий цветок. Через несколько секунд донесся и грохот взрыва, тут же дополненный звук выстрела, прозвучавшим сзади и левее нас. Проморгавшись, я снова поднес к глазам бинокль, и успел заметить столб воды, взметнувшийся рядом с мостом, и сбросивший с него несколько серых фигурок, не успевших вовремя убежать. Орудие захватило цель в вилку, и было ясно, что третий выстрел попадет в яблочко. И действительно, следующий снаряд поднял в воздух настил моста, машины, телеги вместе с лошадьми, и разметал их во все стороны.

Переправа была разрушена, и я стал ожидать, что будет дальше. Невидимая гаубица выплюнула еще два снаряда, один из которых удачно попал в мост у противоположного берега, и больше выстрелов не было.

Убедившись, что обстрел прекратился, немцы, лежащие ничком, снова повставали, а фельджандармы начали наводить порядок.

Вскоре с машин стали сгружать бревна, видимо приготовленные как раз на такой случай, причем пара грузовиков с досками успела проехать на ту сторону. В наведении переправы участвовали все солдаты, находившиеся поблизости, и хотя саперы начали строить сразу три моста, но работа продвигалась прямо на глазах. Задача у них была несложная, если учесть, что и без того небольшая Лососна после засушливого лета превратилась в обычный ручей. Если бы не топкое дно, ее можно было бы пересечь вброд.

Между тем, колонна транспорта не остановила свое движение, и на поляне слева от дороги скапливалось все больше техники и солдат. Фельджандармы сбились с ног, стараясь разместить всех так, чтобы не создавать пробки. Несколько регулировщиков командовали подъезжавшими машинами, объясняя, где им остановиться.

Что немцы собираются делать, если отремонтированный мост опять обстреляют, было в общем-то, понятно. Несмотря на все достоинства нашей артиллерии, немецкая была гораздо лучше подготовлена к контрбатарейной борьбе. Вот с большака съехали тягачи, тянувшие шесть уже знакомых мне 105-мм гаубиц, которые тут же стали приводить в боевое положение. На помощь артиллеристам сразу же поспешила целая толпа пехотинцев, начавших копать землю своими лопатками. В полукилометре от них стала готовить себе позиции вторая батарея.

Наверняка где-то дальше в темноте сейчас готовились к стрельбе еще несколько десятков орудий. Конечно, немцы не попались на простенькую уловку и догадывались, что обстреливать их приготовилась не одна пушка, а как минимум, батарея. И у них были хорошие шансы подавить эту батарею своим огнем.

Пока я глазел на основную дорогу, то не заметил, что по грунтовке позади нас уже началось движение, хотя и не такое интенсивное. Транспорт с проселочной дороги тоже не доезжал до моста, и сворачивал в сторону.

Мы с тревогой наблюдали, как шевелящийся ковер из машин, людей и повозок постепенно покрывал поляну, все ближе подбираясь к нашему холмику. До ближайших немцев было уже всего метров пятьсот. Хорошо еще, что дальше дорогу им преграждал овражек, хотя и неглубокий, но непроходимый для транспорта.

Вот уже на первую готовую переправу съехал пустой грузовик, и медленно проехал по ней, проверяя на прочность. Скоро вся эта орда немцев сможет двинуться дальше.

— Пора уже, — мысленно прошептал я. И как будто услышав мои слова, начался обстрел. Что именно стреляло, кроме меня наверно знали только артиллеристы. Тот самый, знакомый по кадрам кинохроники жуткий вой ракет, выпущенных «Катюшами», заставил прижаться к земле не только немцев, и наших бойцов. Но в отличии от кинохроники, здесь к вою еще прибавились взрывы, которые как мне показалось, гремели совсем рядом. Все-таки рассеивание у систем залпового огня довольно большое.

Присмотревшись внимательнее, я понял, что на самом деле разрывы ракет накрывают фашистов не ближе, чем в восьмистах метров от нас. Успокоившись, я попытался определить, где находятся позиции гвардейских минометов. Насколько можно было сориентироваться в темноте, катюши стреляли километрах в пяти-шести к югу отсюда. То, что обстрел начали именно они, давало нам сразу два преимущества. Отстрелявшись, машины сразу покинут позиции и уедут, так что вражеская артиллерия, если она уцелеет, будет им не страшна. Немаловажным был и психологический фактор. К обычному обстрелу немецкие солдаты более-менее привыкли, а вот вид огненных стрел, в большом количестве и со страшным шумом несущихся к ним, вызывает настоящий ужас и панику.

Наши бойцы, убедившись, что грозное оружие им не угрожает, осмелели и подняли головы, наблюдая картину ужасного разгрома.

Как только вой ракет стих, среди скоплений вражеской техники выросло сразу восемь разрывов. Грохот от них слился в один громоподобный рокот, и больно ударил по перепонкам, даже сквозь ладони, которыми я зажимал уши. Это начала работать дивизионная артиллерия.

Через несколько секунд, за которые корректировщик должен был успеть скороговоркой доложить о результатах стрельбы, еще шесть снарядов легло прямо посреди немецких пушек, изготовившихся к стрельбе. Немногочисленная прислуга орудий, копошащаяся рядом с ними, сразу повалились на землю — кто погиб, а кто прячется от обстрела.

Что-то грохнуло позади нас. Это к обстрелу присоединилась очередная батарея, взявшая на себя грунтовку. Постепенно в общий концерт втянулось не меньше сорока орудий, в основном бивших по главной дороге и большой поляне. Я не мог сказать точно, какие калибры сейчас ведут артподготовку, но судя по всему, в ней участвуют все орудия, имеющиеся в нашей дивизии. Даже за рекой немцам не было покоя. Там вспухали разрывы поменьше — работа полковой артиллерии или 82-мм минометов.

Точность стрельбы у пушек намного выше, чем у систем залпового огня, и артиллеристы могли спокойно бить по ближайшим к нам немцам, прятавшимся в овражке всего в пятистах метрах отсюда, не боясь при этом задеть нас.

Не понимаю, как Гусев успевал их всех корректировать. Скорее всего, он просто распределял квадраты между дивизионами. Вспомнив про артиллериста, я посмотрел, что он там делает. Не обращая внимания на большой праздник бога войны, Гусев смотрел в бинокль куда-то на север, где были видны только маленькие вспышечки. Похоже, что в игру включились немецкие батареи. Это не удивительно. В пределах видимости было не больше двух десятков вражеских орудий всех калибров, а во всей пехотной дивизии их должно быть в несколько раз больше, даже с учетом потерь последних дней.

Я тоже поднял бинокль, и держа его одной рукой попытался рассмотреть, где еще могут находиться немецкие пушки и сколько их. Левой рукой я продолжал зажимать ухо, так как с этой стороны грохотало сильнее всего. Время от времени недалеко от мерцающих вспышек, еле видных за деревьями, вставал столб огня. Наверно большая часть нашей артиллерии занята, и в контрбатарейную борьбу включилось только одно орудие. Но нет, оказывается, это был только пристрелочный огонь, и у наших артиллеристов еще осталась в запасе целая батарея, в чем фрицам пришлось тут же убедиться.

Тем временем Авдеев покинул свою ячейку и подполз ко мне. Что он говорил, я почти не слышал, но сержант достал кусок хлеба, и показал мне знаками, чтобы я пожевал его и мякишем залепил себе уши. Пока я занимался спасением барабанных перепонок, Гусев снова повернулся к главным силам противника. Очевидно, вражеские орудия были уже подавлены.

Постепенно канонада стихала, но восемь орудий продолжали методично бить по вражеским позициям, перемешивая их с землей. Как и следовало ожидать, больше всего боеприпасов у нас имеется для трофейных гаубиц, и теперь, если понадобится, они могли отправить обратно немцам хоть несколько вагонов снарядов, если понадобится. Я правда не ожидал, что 105-мм орудий будет так много. Но за последние дни не только наша рота разжилась трофеями, а сообразительные артиллеристы не зря всегда считались самыми умными среди всех родов войск. Они за несколько дней смогли освоить сложную технику, и теперь были готовы применить свои знания на практике.

Но хотя восемь пушек с большим запасом снарядов и представляют собой грозную силу, но держать под контролем участок длинной несколько километров им достаточно трудно. Уцелевшие немцы это скоро поняли, и стали потихоньку подниматься из своих укрытий. Несмотря на безлунную ночь все поле, усеянное искореженной техникой, было хорошо освещено. Все что только могло гореть, пылало, и в отблесках пламени все движения немцев были как на ладони.

Где-то в направлении Андреаполя ухнуло, и небо с той стороны озарилось красным заревом. После того, как мы надежно закупорили дорогу, соседняя дивизия могла спокойно обстреливать вражескую колонну, которой теперь некуда было деться.

Хотя большинство фашистов, выживших после обстрела, благоразумно решило отходить на запад, но часть все-таки предпочла направиться в нашу сторону. Организованной атаки не было, просто разрозненные группы шли кто куда, и некоторые случайно выбрали неудачное направление. Впрочем, пройти через дорогу, заставленную остовами горящей техники, было непросто. Там то и дело рвались боеприпасы, лежащие в грузовиках, или врывались топливные баки машин. Поэтому обойти поляну, подвергнувшуюся обстрелу, представлялось довольно логичным.

Я передал по цепочке стрелять только по моей команде, и положив перед собой автомат стал внимательно рассматривать в бинокль подходивших немцев. Нас враги видеть в темноте не могли, поэтому шли спокойно, не ожидая засады. Некоторые тащили на себе раненых товарищей или какое-то ценное имущество.

Одна из групп мне очень сильно не понравилась. Около полусотни человек двигалось слажено, развернувшись в цепи, и держа оружие на изготовку. Метрах в тридцати перед ними шел передовой дозор. Ни одного раненого в этой группе видно не было. То ли они их бросили, решив уйти налегке, то ли вовремя успели спрятаться в овражке, и не попали под огонь. Скорее всего, первое. И действительно, когда один из солдат, не поспевавший за своими товарищами, неожиданно остановился и осел на землю, никто не остановился помочь ему. Жестоко, но надо признать, командир этого отряда действует правильно. Если он займется эвакуацией раненых, то может потерять всех солдат.

К счастью для нас, позиция для обороны была очень удачной. Наступающие цепи подсвечивались заревом пожара, а мы находились в темноте. Бойцы лежал тихо, боясь пошевелиться, но несколько человек клацнуло затворами. Я мысленно выругался в адрес салаг, не догадавшихся приготовиться к стрельбе заранее, как вдруг сообразил, что забыл откинуть приклад у автомата. Как я не старался все сделать тихо, но скоба с плечевым упором встала на место с громким щелчком. Впрочем, все немцы должны быть полуоглохшими, и на фоне постоянного грохота ничего не услышали бы даже в десяти шагах. Теперь мне уже можно было начинать целиться, но неожиданно длинный магазин МП-40 уперся в землю, задирая ствол вверх. Вот что значит не заниматься практическими занятиями по рытью окопов. Бруствер, который я приготовил, был без приямка, и годился только для винтовки. До противника оставалось уже чуть больше двухсот метров, и времени, чтобы возиться с ямкой для магазина уже не было. Пришлось немножко сдвинуться назад, и держать оружие почти на весу.

Заранее наметив себе деревце примерно в ста метрах от нас, я ждал, пока немецкий дозор поравняется с ним. К сожалению, несмотря на все старания, мне не удалось обнаружить среди наступавших фашистов офицера. Возможно, этим отрядом командовал какой-нибудь фельдфебель, но кто именно, понять было нельзя. А так хотелось, чтобы его подстрелили в начале боя.

Мой крик «огонь» совпал с очередным взрывом, прогремевшим совсем не вовремя, и вместо стройного залпа получилась разрозненная стрельба. Немцы сразу же залегли, но спрятаться им было негде, к тому же стреляли мы сверху вниз. Большое количество пулеметов и автоматов не оставляло противнику шансов, и уцелевшие стали торопливо отползать назад. Впрочем, таких было немного, большинство противников было сразу же выведено из строя. В начале боя не меньше пятнадцати немцев попыталось отстреливаться, но уже через полминуты ответный огонь полностью прекратился.

Если кто-то из врагов и остался жив, то он лежал тихо, притворившись мертвым. Меня больше волновало то, что теперь наша позиция известна немцам, и они начнут нас обстреливать. К счастью, все опасения оказались напрасными. Выжившие в огненном аду фашисты были озабочены только спасением своих драгоценных шкур. Если у кого-то из них и была мысль идти к нашему холмику, то они благоразумно от нее отказались.

В нескольких километрах к северу от нас, где дорога не просматривалась нашими наблюдателями и не подверглась обстрелу, управление войсками должно было сохраниться. Но им не было никакого смысла лезть на простреливаемое советской артиллерией поле.

Еще некоторое время гаубицы и минометы вяло работали, пытаясь достать фашистов на переправе через речку, но вскоре стрельба окончательно стихла. Все кто еще мог двигаться ушли на запад, и только раненые ползали по выжженной земле среди догорающих обломков техники.

Итоги скоротечного боя оказались, к сожалению нерадостными. Два человека погибло, и еще двое было ранено. Пользуясь тем, что к нам больше никто не приближался, я прополз по позициям, чтобы проверить в каком состоянии раненые. Их уже перевязали и отвели в небольшую ложбинку посередине холмика. Срочной эвакуации не требовалось, так как у обоих были сквозные ранения в руку.

Погибших можно было не осматривать. Прямое попадание в голову не оставляло им никаких шансов. Очень тяжело было вот так терять своих боевых товарищей, тем более что один из них был в роте с первого дня. Конечно, у немцев потери были в десять раз больше, но все равно, приятного мало. А ведь враги даже не смогли воспользоваться пулеметом, расчет которого мы сняли в первую очередь. Видимо очень опытные сволочи нам попались — за несколько секунд смогли сориентироваться и открыть ответный огонь по вспышкам.

После короткого боя ночь тянулась необычайно медленно. Мы всматривались в темноту, выглядывая приближающихся врагов, стараясь не кашлять от едкого дыма, который ветер нес в нашу сторону. Тошнотворный запах взрывчатки смешивался с гарью от сгоревших повозок и машин. Еще раз мне пришлось пожалеть об оставленных противогазах. Дышать без них сейчас было трудно.

Перестрелок больше не было. То и дело мы видели тени, мелькавшие среди догоравших обломков техники, но к нам никто не приближался. Только несколько лошадей, которым повезло вырваться из постромок и убежать из огненного ада, проскакали через наши позиции.

Когда рассвело, Гусев подозвал меня к рации — вызывал комбат. Иванов разрешил нам возвращаться, так как нас вскоре должны были заменить. Но как не хотелось мне отдохнуть, я все-таки предпочел дождаться, пока не подойдет другая рота, чтобы даже на короткое время не оставлять артиллеристов одних.

Корректировщикам замену пока не прислали и они, зевая, остались на своем посту. Где-нибудь в лесах еще могли прятаться сотни фашистов, и помощь артиллерии могла скоро понадобиться. Подошедшие красноармейцы не стали отсиживаться в наших окопах, а взяв оружие на изготовку, начали прочесывать поляну, разыскивая выживших немцев. Ну что же, они всю ночь отдыхали, пусть теперь займутся делом. А нам уже и на боковую пора.

Когда мы вернулись к станции, старшина не дал бойцам ни минуты отдыха, пока они не почистят оружие. По окрестным лесам бродили тысячи врагов, и хотя большинство из них сейчас изо всех сил бежало подальше отсюда, но расслабляться не стоило.

Не успел я присесть, как передо мной появился наш особист полка, опасливо держащий небольшой пакет, предназначенный лично мне. Авдеев тут же протиснулся ко мне, и вежливо попросил разрешения осмотреть конверт на предмет целостности. Он крутил его так и эдак, рассматривая со всех сторон через лупу, и наконец вернул мне с не меньшим благоговением, чем до этого Танин. Пока сержант изучал печати, Танин доложил о результатах проверки личного состава. Еще два подозрительных субъекта было выявлено во второй роте, но их тоже решили пока не брать.

Мне очень хотелось отдохнуть и поесть, поэтому неожиданная задержка меня немного расстроила. Тем более, что послание было отправлено не Берией, а «всего-навсего» его замом Меркуловым, а значит, было не очень важным.

Подавив раздражение — все-таки это война, а не турпоход, я забрался в палатку и вскрыл конверт. К моему радостному удивлению, там был список зарубежных физиков-атомщиков. Ну вот, я ломал голову, пытаясь вспомнить какие-нибудь фамилии участников «Манхэттена», а запросить список всех известных ученых не догадался. Хорошо, что в НКВД нашлась светлая голова, которая это сделала.

Я вчитывался в имена, и подчеркивал карандашом те, которые казались мне знакомыми: Лео Сциллард, Нильс Бор, Эдвард Теллер, Джон фон Нейман. Скорее всего, эти люди теперь проживут недолго. Простите, товарищи ученые, то я не хочу, чтобы ваши атомные бомбы сбросили на наши города. А вот Фредерик Жолио Кюри сейчас находится в оккупированном Париже, и делает гранаты для французского Сопротивления. Он вроде бы даже коммунист, и его нужно попробовать вывезти в Советский Союз.

Положив исправленный список обратно в пакет, я позвал «ординарца», и спросил, как можно запечатать конверт. Сержант подбежал через минуту, держа немецкий штык, разогретый в пламени костра, которым тут же нагрел сургуч до мягкого состояния. Мне оставалось только приложить свою персональную печать, и посильнее надавать. То ли дело в 21-м веке: пикнул таблеткой с цифровой подписью, и все.

Авдеев проникнулся важностью момента, и получше спрятав сокровище, помчался к Танину, чтобы потребовать у него машину. Ему не терпелось доставить такую ценность по назначению. Мне не было слышно, о чем они говорят, но особист позвал несколько бойцов и усадил их в кузов грузовика, вдобавок к своим подчиненным, которые там уже сидели.

Разрешив всем, кроме часовых, отдыхать я направился к комбату узнать итоги ночного обстрела, которые разведчики уже должны были подсчитать. Предварительные результаты не могли не радовать. Только убитых гитлеровцев уже насчитали свыше восьмисот, и три сотни было взято в плен. Скорее всего, не меньше двух тысяч раненых должно быть среди фашистов, успевших удрать. А самым главным было то, что немцам пришлось бросить почти всю технику. Дорога до Андреаполя была забита грузовиками, пушками и повозками с разным снаряжением. Многие фашисты бросили даже личное оружие, когда переправлялись через речку, и теперь на берегу Лососны валялись сотни винтовок и десятки пулеметов.

Пока бойцы нехотя ковырялись в консервах, подъехала полевая кухня, привезшая горячую еду, и завтрак плавно превратился в обед. После первой кружки разведенного спирта пить мне больше не хотелось, но когда мимо провели колонну из полсотни пленных немцев, мы все дружно выпили за победу.

Когда рота наконец поела, все стали укладываться спать, а я уединился в палатке и достал блокнот чтобы записать все, что еще удастся вспомнить по военной технике. Но мне не удалось написать ни одного слова, так как сразу же снаружи раздался оклик. — Стой, кто идет — и затем лязг передергиваемого затвора. Затем послышались тихие голоса рядом с палаткой. После короткого разговора, содержание которого мне было не слышно, часовой уже громким голосом позвал меня. Я вылез из палатки, и увидел Ларина. Предполагаемый шпион стоял с самым невинным видом, и без оружия. Стрелин, ни на секунду не забывавший следить за подозрительным солдатом, уже стоял у него за спиной с автоматом наготове.

— Товарищ командир, разрешите обратиться.

— Что вы хотели спросить?

— Разрешите переговорить с вами наедине.

— Хорошо, давайте отойдем, чтобы нас не услышали.

Дальше, чем метров на тридцать, я отойти не решался. Хотя оружия у него и не было видно, но он мог его спрятать. Да и вообще, матерый диверсант может убивать и без оружия.

— Вот ведь сволочь, — мелькнула мысль — выбрал момент, когда Авдеева не будет.

Взглянув, как сержант расставил насколько бойцов с автоматами, я немного успокоился, но все-таки, ближе чем на два метра к потенциальному шпиону не приближался. Я положил руку на расстегнутую кобуру, и коротко бросил Ларину:

— Можете говорить.

— Товарищ командир, я сразу понял, что вы не отсюда, еще когда вы после захвата станции нас агитировали.

— Интересно, и откуда же я по-вашему?

— Как и я, из будущего.

От волнения я выпустил рукоятку пистолета, которую судорожно сжимал все время. Но для меня это было уже второй раз, и я смог быстро овладел собой.

— Продолжайте.

— Я из 2005-го года. Только тут все немного по-другому, чем в моей истории. У нас Киев немцы взяли еще в августе, а тут только недавно. Зато у нас Смоленск долго держался. Наверно потому, что еще до войны командующим Западным округом был назначен Кулик вместо Павлова.

От волнения у меня снова перехватило дыхание.

— Тогда у вас война окончилась раньше. В моей истории Берлин мы захватили в 45-м.

Ларин не смог сдержать изумленного возгласа, но тут же пояснил причину своего удивления:

— А у нас война закончилась в 44-м, но только в Польше. После взятия Варшавы Германия сразу капитулировала.

— А когда вы в космос полетели?

— В 56-м году первая ракета полетела на Луну.

— Тоже на год раньше — обрадовался я, стараясь не показывать появившиеся сомнения. В 30-х годах было принято считать, что первый полет в космос состоится непременно на Луну, хотя это на порядок труднее, чем просто выход на околоземную орбиту. — Ну, расскажи, кто у вас главный конструктор, как выглядит ракета.

Из дальнейшего рассказа выяснилось, что о многоступенчатых ракетах Ларин никогда не слышал. О вычислительной технике он тоже имел весьма смутное представление. Зато с гордостью рассказал о миниатюрных радиолампах, позволяющих собирать компактные рации. Тоже крайне подозрительно, ведь твердотельные аналоги радиоламп изобретут уже в 1947 году, причем на первенство в открытии транзисторов претендовало сразу несколько стран. Кстати, как хорошо, что он мне о них напомнил, а то в своих рекомендациях я этот момент упустил.

Чем больше шпион рассказывал о «своем варианте истории», тем яснее становилось, что он врет. Ларин увлеченно живописал прекрасный мир будущего, при этом эмоционально размахивая руками. Слов нет, рассказ был интересным и хорошо продуманным, но не имел ничего общего с действительностью. Разумеется, в чужой вероятности мир мог развиваться совсем по-другому, но основные научные открытия все равно должны были состояться, и самые крупные месторождения нефти в любом случае должны были найти. Напоследок я расспросил его об оружии 21-го века. Ну, разумеется, там были электрические ружья, многобашенные танки, огромные линкоры километровой длины, с соответствующего размера орудиями. Что меня удивило, так это наличие реактивных самолетов, ведь даже в конце сороковых годов фантасты, незнакомые с секретной техникой, продолжали писать о винтовых истребителях. Но вот боевых ракет не было. На мой осторожный вопрос о самых мощных бомбах, Ларин ответил, что у них есть пятитонные бомбы со взрывчаткой, в десять раз мощнее тротила. Ну что же, ни малейших сомнений уже не оставалось.

— Не двигаться, руки в стороны, — заорал я, вот только вместо того, чтобы направить на врага пистолет, рука по привычке схватилась за рукоятку штыка, висевшего у меня на поясе. Сделав один быстрый шаг и слегка наклонившись, я выбросил руку вперед, поднеся лезвие к прямо к горлу противника. От неожиданности Ларин замер, и не помышлял о сопротивлении. Все-таки лезвие ножа, поднесенного к самому лицу, пугает гораздо сильнее, чем вид огнестрельного оружия, даже нацеленного на тебя в упор. А впрочем, что ему еще оставалось, ведь вокруг было много бойцов, и живым он бы не ушел.

Какое то мгновение мы смотрели в глаза друг другу, но подоспевшие бойцы уже валили шпиона на землю, и вязали ему руки.

— Срочно вызывайте особистов полка и дивизии. Стрелин, подойдите сюда.

Отведя сержанта в сторонку, я приказал ему бежать к командиру второй роты, и передать, чтобы он арестовал подозрительных бойцов, про которого ему должен был сказать особист.

Увидев, что солдаты нашей роты забегали туда-сюда, все тоже стали вскакивать и подбегать к нам с вопросами. Когда суматоха постепенно улеглась, к нам подъехала машина комполка, но вместо капитана Козлова в ней сидел Танин с двумя автоматчиками. Я сразу же предупредил его, что никаких вопросов задержанным шпионам задавать нельзя.

— Извините, но как мне сказали, это не ваш уровень. Допрашивать их сможет только Соловьев.

Особист тут же развел бурную деятельность. Убедившись, что шпионов хорошо охраняют, он собрал командиров рот, и распорядился, чтобы мы проверили, весь ли личный состав на месте. И как в воду глядел. В третьей роте не хватало бойца Львова, и тоже из числа освобожденных на станции. Танин открыл свой блокнот и посмотрел, что на него есть.

— Мы с Соловьевым подозревали, что это бывший командир, из трусости переодевшийся рядовым бойцом. Я решил, что пока не придет ответ на запрос, пусть Львов повоюет в качестве красноармейца. А он оказывается тоже шпион. Ну ничего, погоню за ним уже послали, и далеко ему не уйти. Свою винтовку Львов оставил, когда уходил в кусты, чтобы не вызывать подозрений, так что деваться ему некуда.

Разведчики, которых отправили ловить шпиона, вернулись очень скоро, неся на самодельных носилках своего раненого товарища. Им легко удалось обнаружить следы беглеца на влажной земле, и они стали его настигать. Но вместо того, чтобы бежать, Львов устроил засаду и начал стрелять по преследователям, причем с большой точностью. Судя по сверкнувшему солнечному блику, винтовка у него была с оптическим прицелом. Разведчики стали заходить с двух сторон, чтобы взять его на прицел, взять диверсанта живым они уже не пытались. Но тут их ждал новый сюрприз. Неожиданно раздалось громкое тарахтенье двигателя, отчетливо слышимое в лесной тишине, и Львов умчался на мотоцикле по ровной утоптанной тропинке, позволявшей ему развить большую скорость. На месте засады был обнаружен большой тайник, в котором очевидно и было все спрятано. В нем осталось несколько гранат, автомат и снайперская винтовка, из которой недавно стреляли.

Судя по всему, тайник был рассчитан для спасения только двоих человек. Мотоцикл был без коляски, комплектов немецкой формы, в которую Львов так не успел переодеться, было тоже два. В кармане кителей были обнаружены пропуски, обладатели которых могли беспрепятственно пройти через немецкие посты.

Все это говорило о том, что операция была подготовлена серьезно. Опрос бойцов показал, что во время моего разговора с Лариным красноармеец, похожий на Львова, подошел близко и внимательно наблюдал за нами. Что еще хуже, все бойцы стоявшие в оцеплении, дружно отметили необычную жестикуляцию шпиона, которой он сопровождал свои слова. Когда я с ним разговаривал, то смотрел прямо в глаза и не обращал внимания на его руки. Но теперь, припоминая все обстоятельства беседы, я решил, что он жестами передавал своему сообщнику полученную информацию.

Танин, горевший желанием хорошенько пораспрашивать шпионов, предложил мне самому начать допрос, не дожидаясь приезда дивизионного особиста.

— Нет, этим должен заниматься профессионал.

— Но у нас могут быть еще другие шпионы.

— Если бы были, то давно бы уже удрали. А если я начну допрашивать задержанного, то мне он все равно правду не скажет, и только запутает следствие.

Наши препирательства закончились с приездом Соловьева. Вместе с ним прибыли команда следователей и отделение пограничников, занимавшихся в особом отделе ловлей диверсантов.

Выслушав мой короткий рассказ, капитан поручил своему заместителю расспросить бойцов, пограничников отправил осмотреть окрестности и тайник, а сам уединился со шпионом в одном из сараев.

Когда заместитель особиста подошел к бойцам, те сначала отпрянули от грозного лейтенанта госбезопасности, но потом наоборот, обступили его тесной толпой. Заинтересовавшись, я тоже подошел поближе. В отличии от своего начальника, лейтенант Петров вел себя спокойно и интеллигентно, поэтому народ от него не шарахался. Старая медаль на его гимнастерке говорила о том, что трусом он тоже не был.

Между тем особист уже вышел из сарая, где проводил опрос пленного. Криков и ударов оттуда слышно не было, но судя по виду капитана, результаты допроса его вполне устраивали. Он подозвал моих бойцов и показал несколько жестов.

— Так шпион делал?

— Да товарищ капитан, — отозвался Стрелин — я хорошо рассмотрел, так он и делал. Только вы показываете одной рукой, а он обеими руками размахивал.

— Ларин подтвердил, что с ним было еще трое. Двое, которых мы уже взяли, и сбежавший Львов. Кстати, его настоящая фамилия Козлов.

— Вот сволочь, — зашумели бойцы — а еще однофамилиц нашего комполка. Так испоганить хорошую фамилию.

Приказав своим подчиненным хорошенько охранять шпиона, Соловьев предложил мне отойти подальше, чтобы посекретничать.

Я последовал за ним с понурой головой, в ожидании справедливого разноса. Еще бы, надо же было додуматься рассказать о себе первому встречному. Конечно, по-хорошему мне следовало не откровенничать перед ним, а сразу вызвать особиста. Но кто же мог знать, что немцам все известно. Успокоив себя таким образом, я посмотрел на капитана, который спокойно стоял, ожидая, пока я соберусь с мыслями.

— Вы, товарищ Соколов, когда часового снимали, какой-нибудь документ ему показывали?

Я смог только кивнуть. Вся моя стратегия защиты рушилась, и тут уже никакие оправдания не помогут.

— Это была квитанция? — Каждое слово как молот обрушивалось на мою голову — Из вашего времени?

Опять кивок. В эти дни было столько событий, что я ни разу не вспоминал об этой злосчастной бумажке. Видимо поняв мое состояние, или же просто не имея полномочий ругать меня, особист вместо того, чтобы устраивать разнос, наоборот начал утешать.

— Ничего страшного, товарищ Соколов. Ну узнали они, что войну проиграют, ну поняли, что с вашей помощью мы победим еще быстрее, и что они теперь могут сделать? Только капитулировать от безысходности. Да Гитлер и не поверит этому, для него все выглядит как грубо сфабрикованная провокация. Да, еще хочу похвалить вас. Вы очень правильно поступили, когда при аресте шпиона, его настоящая фамилия Валуев, достали не пистолет, а штык. Предатель служил в полиции командиром взвода и на нем висит столько преступлений, что живым он в плен сдаваться не собирался.[12] Однако, увидев перед глазами лезвие, умирать сразу раздумал. Так что благодаря вам, мы теперь имеем ценный источник информации.

— Но товарищ капитан, ведь теперь они могут изменить план своего наступления, и ударить в другом месте.

— Во-первых, немецкой разведке пока не с чем идти к генштабу. Что у них есть? Обычная бумажка, грубо сфабрикованная любителями фантастики. Ну видел вас агент, кстати даже не немец. Но что он может знать? То, что это вы появились недавно на фронте и подбросили квитанцию. Так все это, а также те сведения, которые вы наплели агенту, хорошо укладываются в общую картину дезинформации. Во-вторых, менять планы для них опасно, так как очень скоро начнется распутица. Вы же сами говорили, что Гудериан начнет наступление раньше остальных, чтобы получить два лишних дня хорошей погоды.

— Так вы полностью в курсе всего?

— Да, мне в общих чертах описали ход дальнейших событий, чтобы я мог продуктивнее с вами работать. В третьих, даже если командование вермахта поставят в известность, и они поверят такой ерунде, и все-таки решат поменять планы, то мы все равно окажемся в выигрыше. Наши войска успеют получить больше пополнений, которые, к примеру, смогут занять Ржевско-Сычевскую линию обороны. Полки противотанковой артиллерии, сформированные из зенитных орудий, будут полностью укомплектованы и переброшены на угрожаемые участки обороны. Наступать немцам теперь придется по грязи, и проходить шестьдесят километров в день они по любому уже никак не смогут. Да и мы уже в курсе, что на Москву двинут целых три танковых группы, а значит, будем готовы отходить в случае угрозы охвата.

Слова капитана лились как бальзам на рану, возвращая меня к жизни. Надо же, особист не только искусно материться умеет, но и на добрые слова способен. Все мои промахи сразу превратились в успехи. Но долго радоваться Соловьев мне не дал. Увидев, что я снова могу мыслить адекватно, он сразу сменил тон на деловой.

— Я понимаю, что у вас не было времени отдохнуть, но нам надо обсудить операцию «Гавайи».

Вернувшись к сарайчику, в котором проводился допрос шпиона, капитан приказал освободить помещение, для чего пришлось вынести оттуда шпиона, связанного по рукам и ногам.

На пустых ящиках, служивших нам столом, Соловьев расстелил большую карту Оаху, с надписями на испанском языке. У него были и английские карты, только поменьше размером. Я начал рассматривать план острова, но потом решительно отодвинул и попросил достать карту всего Тихого океана.

— Давайте начнем с самого начала. Да, раз уж мы заговорили о Японии, то нужно спасти нашего разведчика Рихарда Зорге, позывной Рамзай. Не помню точно, когда его арестовали, но если он еще на свободе, то пусть скорее уезжает из страны. Хотя нет, подождите. Он еще должен прислать сообщение, что в этом году Япония на нас не нападет. Вот после этого присваивайте ему звание Героя, которое Зорге вполне заслужил, и эвакуируйте сюда.

Капитан стенографировал заметно медленнее, чем Куликов, и мне приходилось постоянно прерывать свой рассказ и ждать, пока он допишет свои крючочки. В наше время тема нападения на Перл-Харбор была очень популярной. Ей посвящалось множество книг и статей, в которых разбирались как ошибки, так и правильные действия обеих сторон. Так что я наверно даже смог бы по памяти нарисовать карту острова Оаху, и указать на ней расположение американских войск. Но начал я не с этого, а с анализа политической обстановки в Японии и США.

— Скоро премьер-министр Японии получит от Рузвельта официальный отказ от встречи, и таким образом, вся его политика окажется несостоятельной. Насколько я помню, это случится как раз в день начала операции Тайфун.

— Ну как же все-таки интересно узнавать будущее, — не удержался от комментария особист.

После того, как Соловьев выжал из меня все, что я помнил по Перл-Харбору, я стал ему рассказывать основные принципы устройства транзисторов, о которых мне так кстати напомнил Ларин. Перспектива замены громоздких, хрупких и дорогих радиоламп новыми устройствами вдохновила капитана, и он уже собрался мчаться в Москву, но я охладил его пыл. Даже если бы мне была хорошо известна вся технология производства транзисторов, на их создание потребовалось не меньше года. Поэтому мы перешли к другим темам. Особист пытался у меня узнать, как поступят главы ведущих государств в различных ситуациях, и как изменится их политика после наших первых побед. Отпустил он меня только к вечеру, и я наконец-то завалился спать, бормоча проклятия «кровавой гэбне», не дающей мне отдохнуть.

Вилли Леман[14], гауптштурмфюрер СС и начальник подотдела 4-E-1 гестапо, занимающегося общими вопросами контрразведки, был одним из прообразов литературного героя Штирлица. Советский разведчик Максим Исаев никогда не смог бы стать штандартенфюрером, так как у всех офицеров СС обязательно проверялась родословная за двести лет. А вот Вилли был чистокровным немцем, и такую проверку легко прошел. Вторым, более важным отличием от киношного образа было то, что у Лемана не было радистки Кэт, как не было и рации с шифрами и кодами. Съездить в Швейцарию, как это запросто делал Штирлиц, чтобы связаться хотя бы через советское посольство, он тоже не мог. Поэтому после начала войны у Лемана не было никакой возможности передавать свои сообщения в Центр, и приходилось ждать, пока советская разведка сможет прислать связных. Но сведения, которые он сегодня узнал, были настолько важными, что их обязательно нужно было передать в Москву. Любым путем и любой ценой.

Сегодня рано утром, скорее даже ночью, гауптштурмфюрера срочно вызвали на совещание к Мюллеру. В этом не было ничего необычного, ему часто приходилось общаться даже с Гейдрихом, возглавлявшим главное управление имперской безопасности, а срочные вызовы были нормой в работе гестапо. Но вот то, что он услышал, было настолько невероятным, что все присутствующие на совещании сначала не хотели в это верить. А когда поверили, то сидели ошарашенные несколько минут, и не могли вымолвить ни слова. Бывалые сотрудники имперской безопасности, знающие множество тайн, о которых не докладывали даже Гитлеру, были потрясены тем, что Советы смогли прислать агента из будущего.

Сейчас Вилли стоял в своем кабинете у окна, держа в руке незажженную сигарету, о которой он давно забыл, и напевал песню, наиболее подходящую в данной ситуации. Пел он про себя. Хотя его кабинет и не прослушивался, но привычки контрразведчика настолько въелись в подсознание, что ему не нужно было себя контролировать. Поэтому Вилли мог не опасаться, что кто-то случайно услышит его пение, что могло бы закончиться для него большими неприятностями. Дело в том, что песня была на русском языке.

Еще затемно нас подняли по тревоге. Посыльный из штаба батальона, которого прислал Иванов, требовал выступать немедленно. Несмотря на трудности предыдущего дня, все были достаточно бодрыми, так что через десять минут рота уже выходила на дорогу. На перекрестке нас уже ожидал взвод Свиридова, к которому приказ пришел еще раньше.

По дороге посыльный в двух словах разъяснил обстановку. Вчера наш батальон зашел в тыл немецкой роте, охранявшей автомобильный мост, и при поддержке артиллерийской батареи и гаубичного дивизиона, стрелявшего с той стороны реки, вынудил врагов отступить. Охрана следующего моста, по которому проходила железная дорога, связываться с ними не стала, так как в этом уже не было смысла — на этот берег уже переходили другие подразделения нашего полка. Сколько там фрицев погибло, сколько хэндехохнуло, никто не считал, так как нашим было не до этого.

Полк направился дальше, и засветло вышел к железнодорожной станции Торопца, находившейся на северной окраине города, которая и являлась целью нашего наступления. Особого сопротивления пока не было. По дороге попался немецкий взвод, спешивший на защиту мостов, но его обстреляли из пулеметов, и не останавливаясь, прошли дальше. На самой станции пришлось уже применить артиллерию, но и здесь бой продолжался недолго. В самом городе немцы успели оборудовать огневые точки, и штурмовать его было бы непросто. Но к счастью, приказ был только блокировать железнодорожные пути, чтобы сделать невозможным выгрузку эшелонов с подкреплением.

В этом болотистом крае насыпь железной дороги очень высокая, и разгружать технику немцы смогут только на следующей станции километрах в пятнадцати отсюда. Разумеется, только когда мосты будут отремонтированы.

Таким образом, наш полк свою боевую задачу выполнил. Но вот другим двум полкам нашей дивизии повезло меньше. Им пришлось наступать с юго-востока, через перешеек между озером Соломенным и болотом. Немцы успели заминировать этот узкий проход и сосредоточить здесь все резервы, которые только смогли наскрести. Именно это позволило нашему батальону так быстро прорваться к городу с минимальными потерями. Чтобы выполнить задачу, комдив распорядился бросить в наступление и наш полк.

До города было километра четыре, и уже через час мы подошли к Ремзаводу, расположенному на северной окраине, где сосредотачивался перед атакой наш батальон.

Комбат вкратце описал нам задачу предстоящего наступления. Пока основные силы фашистов находятся на другом конце города, у нас есть возможность неожиданном ударом прорваться в глубину обороны немцев, и ударить им в спину. Если нам удастся захватить мосты через реку Торопец, то тем самым мы перережем последнюю линию снабжения, которая осталась у противника. После этого уничтожение или сдача в плен вражеского гарнизона будет неизбежным.

В настоящее время от немцев очищено несколько зданий к югу от железной дороги, а дальше начинается территория, контролируемая противником. По ней нам предстоит пройти почти два километра. Правда, высотной застройки здесь не было, дома в основном одно-двух этажные. Но зато все здания кирпичные, с толстыми стенами, и выбивать из них немцев будет очень непросто.

Типографских карт у нас естественно не было. Те что раздали, были самодельными, начерченными от руки, причем по моему впечатлению, это были как минимум десятые копии оригинала. Ни о каких точных масштабах и пропорциях на них и речи не могло идти. Но, по крайней мере, там были указаны названия улиц, как старые, так и придуманные оккупантами. Предусмотрительный комполка нашел жителей города, которые знали все эти новые названия. Старшина достал из своих запасов несколько листов разного размера и цвета, на которые командиры взводов и отделений стали лично перерисовать план города.

Моей роте достался квартал на самом краю города, расположенный между улицами Кутузова и Широко-Северной. Он включал в себя четыре длинных домов, выходящих торцами на проспект Калинина. Слева от меня будет наступать вторая рота, а справа — третья, которой предстоит обойти город с запада. Разведку боем нам предстоит провести самим, и если численность противника окажется небольшой, то атаковать сходу. Для огневой поддержки роте придали взвод противотанковой артиллерии, состоящий из двух сорокапяток. В случае необходимости можно затребовать помощь батальонных минометов или полковой артиллерии, но для этого сначала нужно будет протянуть линию связи, чтобы скорректировать огонь. Конечно, артиллеристы посадили наблюдателя на водокачку, но до нее от места не меньше двух километров. Пока делегат связи туда добежит, ситуация успеет десять раз поменяться. Да и неизвестно, сможет ли корректировщик разглядеть что-нибудь сквозь дым от пожаров, который уже начал заволакивать город.

После захвата первой цели комбат поставит новую задачу в зависимости от обстановки. Резервов у него почти не оставалось, и в случае, если мы столкнемся с сильным сопротивлением, надо будет провести перегруппировку сил, и ударить одной-двумя ротами по уязвимому месту противника. Хотя Сергей держал себя в руках, но я видел, что его немного трясло. Все-таки, одно дело занимать оборону или захватывать небольшие деревни, а другое вести наступление в городе со множеством каменных строений, где каждое здание может служить дотом. Рядом с Ивановым все время держался незнакомый лейтенант, назначенный начальником штаба батальона. Он внимательно слушал командира, и записывал все, что он говорил, но сам все время молчал.

Поймав наши заинтересованные взгляды, направленные в сторону начштаба, комбат пояснил — Только вчера назначили, еще неопытный. Так что к нему пока обращайтесь лишь по вопросам снабжения.

Оговорив места сбора раненых и пункты боепитания, которые будут меняться по мере продвижения батальона вперед, мы стали готовиться к выдвижению на рубеж атаки, так как уже начинало светать.

Пока мы совещались, красноармейцам раздали патроны, которыми они успели снарядить пустые магазины и пулеметные ленты. Достав из подсумков запалы, аккуратно завернутые в холстины, бойцы снарядили гранаты. Те, кто вчера поленился их разрядить, теперь получали заслуженный нагоняй от командиров.

Я еще раз напомнил всем командирам отделений основные принципы войны в городе. Конечно, реального опыта боев в городе, кроме пейнтбольных игр и компьютерных стрелялок, у меня тоже не было. Но некоторые теоретические знания все-таки имелись.

— Перемещаться от укрытия к укрытию только бегом, с максимально возможной скоростью, и обязательно пригнувшись. Прежде чем куда-нибудь бежать, сначала отметьте для себя места возможных укрытий на маршруте. На улицах и в помещениях старайтесь держаться спиной к стене. Не забывайте выставлять на крыши и верхние этажи зданий пулеметы и своих лучших стрелков. Бой вам придется вести маневренный, и без радиостанций оперативно управлять взводами я не смогу. Поэтому командирам взводов и отделений часто придется принимать решения самим, по обстановке. При передвижении обязательно прикрывайте друг друга. Если видите, что нельзя наступать в лоб, попробуйте обойти дом с другой стороны, или пройти по крыше. Фрицев здесь мало, и обороняться сразу по всем направлениям они не смогут. Пользуйтесь тем преимуществом, что у нас высокая насыщенность автоматическим оружием. Но чтобы эффективно его использовать, стройте боевые порядки так, чтобы в бою принимали участие одновременно все ваши огневые средства. По возможности, применяйте залповый огонь всем взводом, чтобы противник запаниковал и отступил.

Все это я им уже рассказывал, но у нас не было времени потренироваться, поэтому нелишним было повторить свои наставления еще раз.

— Гранаты не экономьте, если даже немца не убьет осколками, то оглушит взрывом, и это даст вам время для продвижения вперед. Поддерживайте контакт с артвзводом, он нам очень пригодится. Активно пользуйтесь дымовыми завесами. Стреляйте во все, что движется, но с подвалами повнимательнее, там сейчас прячутся наши мирные жители.

Закончив с инструктажем, я выслал вперед одно отделение в качестве разведки, и вслед за ними двинулись все остальные. У противника наверняка было много наблюдателей, сидевших на колокольнях церквей, которых в Торопце было не меньше десятка. Чтобы остаться незамеченными для них, наша рота прошла примерно километр вдоль железнодорожной насыпи, и перебралась через нее в том месте, где ее закрывали высокие стены какого-то склада.

Ближайшие к железной дороге строения простреливались нашей артиллерией, и немцев там не было. Если в них и сидели наблюдатели, то они поспешили скрыться, когда заметили наше продвижение. Несколько бойцов проверили эти дома, и подали сигнал, что все чисто. Одно из этих зданий, выходящее на Широко-Северную улицу, я наметил для себя как командный пункт. В нем, а также в доме справа, были установили все станковые пулеметы, имевшиеся в наличии, и находился один взвод, который я оставил в качестве резерва. Здесь же расположилось одно отделение соседей, которое держало под прицелом свой участок прорыва.

В первом эшелоне шли два взвода, разбившись по отделениям. Наступление вели сразу по трем улицам. Бойцы шли вдоль домов, держа под прицелом противоположное здание, и таким образом группы прикрывали друг друга.

Вскоре забухали гранаты, которые солдаты кидали в окно или в дверь подъезда, прежде чем туда зайти. По моим подсчетам, гранат в роте имелось не меньше пятисот штук, и еще несколько сотен нам могут выделить, если понадобится.

Бойцы попробовали сунуться на крыши домов, но оттуда их быстро согнал вражеский пулеметчик, засевший на колокольни церкви в центре города. Видя такое безобразие, Авдеев взял свою снайперку, и полез на чердак. Вернулся он минут через десять довольный, несмотря на то, что лицо и руки у него были исцарапаны кирпичной крошкой, выбитой немецкими пулями из стены дома.

Мои резервы, которые я оставил на крайний случай, быстро таяли. По мере того, как группы бойцов продвигались все дальше, их боевые порядки растягивались. Каждый раз, когда им удавалось подавить вражеский огонь, они сразу пользовались этим для очередного броска вперед. Но занятые дома нужно было тщательно зачистить, проверив каждую комнату. Поэтому приходилось выделять все новых и новых бойцов. Соседи справа, которым предстояло совершить глубокий охват противника, также просили помочь им, чем можно. Появились и первые раненые, которых надо было перевязывать и отправлять дальше в тыл. Пулеметные расчеты один за другим также перемещались ближе к месту боя. Последним разобрал свою машинку и побежал за остальными расчет Максима. Телефон нам наконец-то провели, но оказалось, что пока тянули провод, его уже успело где-то перебить. Пока связисту перематывали раны, полученные от осколков шальной мины, он рассказал, что хотя у нас много трофейного телефонного кабеля, пришлось искать наш. Многие бойцы, видя в захваченном фашистами городе немецкий провод, спешат его перерезать, не разбираясь, откуда и куда он тянется. Телефонисту я тоже выделил автоматчика для охраны, и они побежали искать разрыв на линии.

Так и получилось, что не успел я оглянуться, как вскоре со мной осталось только три человека. Даже Авдеев заявил, что принесет мне больше пользы, отстреливая вражеских командиров и пулеметчиков, чем сидя на командном пункте. Он уже успел прославиться среди наших бойцов как отличный снайпер, сняв с двухсот метров фрица, прикрывавшегося двумя женщинами, которых эта мразь использовала как живой щит.

В общем, начало наступления было вполне обнадеживающим. Не ожидая с нашей стороны подвоха, немцы оставили с северной стороны города только небольшое прикрытие. Поэтому захват квартала прошел сравнительно легко, и без больших потерь. Примерно через час все кварталы к северу от улицы Калинина уже были зачищены от противника. Лишь кое-где фашисты еще продолжали прятаться в подвалах, не представляя для нас особой опасности. Но вот продвигаться дальше уже было трудно, так как на перекрестках появились немецкие танки. Планировка улиц в следующих кварталах была прямолинейной, и это позволяло фашистам простреливать их насквозь. В полосе наступления нашего батальона ближайшим таким перекрестком было пересечение улиц Богдановича и Ленинградской[16], на котором стояли уже знакомая мне самоходка STUG-3, и немецкая полковая пушка, укрытая мешками с песком. Метрах в трехстах дальше, на улице Октябрьской, виднелся легкий Pz-2. Рядом с ним также была огневая точка, укрытая небольшой баррикадой.

Если бы танки пошли в наступление, то в городе они были бы обречены — наши бойцы легко забросали бы их гранатами из окон. Но немцы все сделали тактически грамотно. Ближайшие к ним дома занимала пехота, не давая противнику подойти на расстояние броска гранаты. Танки и орудия, в свою очередь, контролировали подступы к домам, препятствуя нашей артиллерии выдвинуться на прямую наводку, о чем свидетельствовали разбитые пушечки, лежащие на перекрестке. Со своего наблюдательного пункта я видел, как артиллеристы выкатывали свои сорокапятки под прикрытием дымовой завесы, которую устроили мои пехотинцы. Едва только клубы дыма немного рассеялись, как самоходка своими трехдюймовыми снарядами сразу расстреляла наши пушки, успевшие сделать только один выстрел, и похоже, безрезультатно.

Если бы у нас были средние или тяжелые танки, то было бы намного проще. Но те две тридцатьчетверки, которые участвовали в наступлении, сейчас находились на противоположном конце города, и ничем нам помочь не могли. Трехлинейные противотанковые ружья, которые у нас имелись, против брони Штуги были бесполезны, как и ротные минометы, а от огня полковой артиллерии ее закрывали стены домов.

Постаравшись успокоиться, я попробовал логично обдумать ситуацию. Сидя в захваченных домах, рота сможет продержаться достаточно долго. Оттянув на себя часть вражеских сил, мы тем самым отчасти поможем своим войскам, штурмующим город с другой стороны. Но все равно, наступление по узкому, насквозь простреливаемому открытому участку местности будет стоить им больших потерь. Если мы не захватим мосты через реку сегодня, то к немцам подойдут подкрепления, и они сами перейдут в наступление. Поэтому нужно продолжать продвижение вперед, и желательно, прямо сейчас. Вражеские солдаты уже начали перегораживать улицы баррикадами из бревен и камней. Если дать им время укрепиться, то нам придется очень туго.

Значит, мне нужно оставить свой КП, собрать вместе хотя бы половину бойцов, и выбрать направление главного удара, чтобы попробовать выйти к мосту. Если нельзя продолжать вести наступление широким фронтом, то пусть туда прорвется хотя бы небольшая группа бойцов. Заняв круговую оборону в каком-нибудь здании, она сможет держать под контролем Базарную площадь, пока не подойдут наши основные силы. План трудноосуществимый, но ничего другого не придумывается. К счастью, проверить, возможно ли его выполнение, мне не пришлось, так как примчался запыхавшийся посыльный.

— Товарищ командир, лейтенант Гусев просит прислать несколько бойцов, пушку передвинуть. Артиллеристы придумали, как танк подбить.

— А они разве уцелели? Вон же обе сорокапятки на перекрестке лежат.

— Так там только одна наша, а другая из второй роты.

Оставив одного солдата на телефоне, ждать пока починят провод, я взял последних бойцов и мы, пригнувшись, побежали к Гусеву. Я все равно собирался переносить свой командный пункт ближе к месту боя. Чтобы прикрывать друг друга, мы разбились на две группы. Впереди бежали трое бойцов, а метрах в тридцати сзади мы с артиллеристом. По дороге нам то и дело приходилось падать на землю, когда слышались выстрелы, поэтому триста метров пришлось преодолевать минут десять.

План, который предложил лейтенант, был простой. Надо только снять с сорокапятки все ненужное, затащить ее на второй этаж дома, и оттуда подбить самоходку. Вдвоем с оставшимся артиллеристом он откручивал гайки и отцеплял крепления. Снятый орудийный щит уже лежал в сторонке, но для дальнейшей разборки, а тем более для переноса пушки, требовалась помощь.

Подоткнув чурбачки под нижний станок и под ствол, артиллеристы стали снимать колеса. В скорости им могли позавидовать даже механики формулы-1. Ловкими движениями Гусев вынул проволочное кольцо, снял колпак ступицы, и вытащил шплинт. Еще несколько движений, и он потянув колесо на себя, аккуратно снял его с оси.

Как только отцепили первую станину, трое бойцов схватили ее и потащили к дому. Дверь подъезда была завалена, поэтому им пришлось сначала пропихнуть двухметровую трубу в окно, а уже затем искать проход внутрь дома. Когда троица вернулась, их уже ожидала вторая станина. Тем временем, мы с Гусевым подхватили колеса, второй артиллерист взял знакомые мне лотки со снарядами, и мы стали затаскивать все хозяйство в окно.

Закончив с мелочевкой, вшестером подхватили саму пушку, вернее то, что от нее осталось. Хотя артиллерист уверял нас, что она весит всего килограмм триста с гаком, но мне казалось, что этот гаг тянет еще килограмм на сто. Перевалив орудие через подоконник, мы перелезли туда сами и потащили дальше. Особо мучиться нам не пришлось. Длина ствола у сорокапятки только два метра. Без станин, со снятыми колесами и щитом ее можно было развернуть в самом узком коридоре.

Затащив разукомплектованную пушечку по лестнице на второй этаж, и не успев отдышаться, мы стали прикреплять все обратно, старательно пригибаясь, чтобы немцы не заметили нас через окно. Ствол маленькой сорокапятки располагался ниже уровня подоконника, поэтому под колеса подсунули доски и кирпичи, чтобы можно было стрелять. Размеры большой комнаты, из которой артиллеристы собирались стрелять, позволяли прикрепить станины, не высовывая ствол пушки в окно. Лучи солнца сюда еще не попадали, и у нас были хорошие шансы на то, что немцы не заметят наших приготовлений.

Надо сказать, позиция для стрельбы была отличной. Со второго этажа можно было простреливать всю улицу, причем танк на дальнем перекрестке был как на ладони, его ничего не загораживало. А если нам придется идти в атаку по этой улице, то пушка сможет стрелять по врагам поверх наших голов.

Приготовившись к стрельбе, Гусев прогнал из комнаты всю пехоту, резонно мотивировав свою просьбу тем, что скоро по этому окну немцы могут начать ураганный огонь.

Один из бойцов вызвался показать отличную позицию для наблюдения, и повел меня на чердак. В крыше зияло несколько отверстий, пробитых осколками, и под одним из них лежал мешок с песком. Это место недавно занимал командир первого взвода, который теперь ушел дальше, а теперь оно идеально подходило для меня в качестве наблюдательного пункта.

Результат первого выстрела я посмотреть не успел. Под полом, немного в стороне, бухнула пушка, и через пару секунд дуплетом раздался второй выстрел. Кода я поднял бинокль и нашел перекресток, раздался третий выстрел. Огненный трассер протянулся в сторону перекрестка, но не к самоходке, а к пушке. Из мешков, прикрывавших вражеское орудие, взметнулся фонтан песка, и кто-то из орудийной прислуги отлетел в сторону. Взрыва не было, вероятно заряжающий готовил бронебойный снаряд для самоходки. Сквозь полуоглохшие уши, которые как мне казалось, были забиты ватой, донесся крик Гусева.

— Осколочный. Не телься, щас как…

Емкая фраза, которая в нескольких словах объясняла, почему нужно торопиться заряжать орудие в условиях огневого контакта с противником, была прервана выстрелом, на этот раз более тихим. Я уже мог не глядя, только по звуку определить, что теперь стреляли осколочным. Результат выстрела получился красивым. В мешочной баррикаде, окружавшей огневую точку, взметнулся огненный фонтан. Не успел он опасть, как снова расцвел сполохами багрового пламени, поднявшимися выше соседнего дома. Плохо немцы укрыли боекомплект к своей пушке. Куски метала, камни, бревна, человеческие тела, сначала подняло в воздух, затем разметало по всей улице или забросило на крыши домов. Когда все тяжелые предметы, вдруг научившиеся летать, наконец упали, в воздухе продолжала висеть густая завеса из смеси дыма и пыли. Что твориться за ней, было не видно, но артиллеристов это не смущало, и снова рявкнул выстрел. После предыдущего громоподобного взрыва, уши звенели так, будто в них звонят колокола, и пушечный выстрел донесся до меня как из под земли. Трассер, сопровождавший полет снаряда, говорил о том, что стреляют бронебойным. Затем еще выстрел, уже без огненного следа — это опять осколочный.

Видеть танк наводчик орудия не мог, но назвать стрельбу бессмысленной нельзя. Цели находились примерно на одной линии, дальность Гусев знает, так что стреляет не наугад. Даже если не попадет, то напугает «двоечку» так, что она сама поспешит отсюда уползти, чтобы освободить нам проход. Но наконец-то мне повезло уловить момент уничтожения вражеского танка. Западный ветер отнес дым в сторону, и я успел заметить, как после очередного попадания танк вздрогнул, и резко осел вниз, как будто придавленный огромный тяжестью. В тот же миг его маленькая, как будто игрушечная, башенка с такой же игрушечной пушечкой, резко приподнялась и сползла с танка, упершись стволом в землю. Видимо, сдетонировал боекомплект, но мощности 20мм снарядов не хватило для эффектного взрыва.

Успокоившись насчет Pz-2, я перевел бинокль на самоходку. Хотя «штуга» стояла неподвижно, но пламя из нее не вырывалась, и дымила она несильно. Не знаю, может ее повреждения были и небольшими, но после серии взрывов экипажу точно должно быть несладко.

Легкие на помине, немецкие танкисты откинули люки и стали выползать наружу. Только двоим из экипажа подбитой машины посчастливилось остаться живых, но и то ненадолго. Одна из фигурок в черном танковом комбинезоне изогнулась и повисла, свесившись из люка. Второй немец оказался проворнее и попытался откатиться в сторону, но спрятаться не успел и растянулся на дороге рядом со своей боевой машиной.

После уничтожения вражеских узлов обороны дело пошло веселее, и следующие два квартала мы захватили сравнительно легко. Увидев расправу над танками, немецкие солдаты, которые еще продолжали кучковаться в этом районе, предпочли отойти. Разрозненные группки фрицев, о которых докладывали бойцы, хаотично двигались в разных направлениях. Одни отступали к центру на соединение с основными силами, другие наоборот, пытались вырваться из города. Чувствовалось, что единого командование у них уже нет.

На перекрестках теперь уже стояли наши орудия и пулеметы, пресекая попытки фашистов перебежать через улицу. Я видел, что некоторым это даже удавалось. Но большинство немцев, попытавшихся это сделать, остались лежать на дороге, срезанные пулеметной очередью. В связи с нашими успешными действиями появилась новая проблема. Сообразив, что Торопец окружен нашими войсками, и видя наше полное преимущество и в численности, и в вооружении, самые расторопные немцы стали бросать оружие и поднимать руки. Если раненых врагов мы просто добивали, что бы они не могли выстрелить нам в спину, то с добровольно сдавшимися так поступить не могли.

Неожиданная помощь пришла со стороны местных жителей. Наблюдая из подвалов за ходом боевых действий, они заметили, что на улицах валяется немало бесхозного оружия, и поспешили подобрать его. Те, которым не досталось винтовок, подходили к нам и спрашивали, чем можно помочь. Отобрав несколько мужчин покрепче и поставив их под командование легкораненого бойца, мы поручили им отконвоировать пленных в тыл. Немцы чувствовали, что местное население, над которым они еще недавно издевались, не питает к ним никаких добрых чувств, и вели себя как паиньки.

Других добровольных помощников мы отправили таскать боеприпасы и помогать раненым. Несколько девушек-комсомолок заявили, что они умеют стрелять из винтовки, и на этом основании потребовали дать им оружие. Одна даже предъявила значок Ворошиловского стрелка. Не выдержав настойчивого напора, я разрешил снайперше прикрывать второстепенное направление, выделив сектор для стрельбы, а ее разочарованным подругам пришлось довольствоваться должностью санитарок.

Несмотря на то, что полоса наступления сузилась, бойцов почему-то все равно не хватало. Рядом со мной находилось одновременно не больше двух-трех человек. Это едва не стоило мне жизни, когда я в очередной раз менял позицию. В качестве следующего наблюдательного пункта была выбрана угловая квартира на втором этаже, где окна уже были заложены мешками с землей и заставлены мебелью.

Подкрадываясь между заборами и деревьями к нужному дому, мы не замечали ничего подозрительного, как вдруг короткая очередь заставила споткнуться бойца, идущего первым. Машинально выхватив из подсумка гранату, я бросил ее в ближайшее окно, не заложенное баррикадой, рассчитывая что оно выходит в ту же комнату, где находится невидимый стрелок. За полсекунды до этого туда влетела лимонка, брошенная вторым бойцом. Дикий, полный боли крик, последовавший за сдвоенным взрывом, подтвердил правильность наших расчетов.

Сколько врагов еще могло скрываться в здании, было неизвестно. По-хорошему, нам следовало вернуться назад и позвать кого-нибудь на помощь. Но если мы отойдем от дома, то немцы, находящиеся в нем, легко смогут нас перестрелять. Поэтому ничего не оставалось, как попробовать ворваться внутрь. Мы с Серышевым, так звали уцелевшего бойца, не стали подходить к раненому, который уже успел откатиться к стене, а решили обогнуть дом с другой стороны. Оставалось надеяться, что многочисленная группа фрицев просочиться сюда не смогла бы, а нескольких человек было недостаточно, чтобы занять круговую оборону.

Низко пригибаясь, чтобы нас не было видно из окон, и стараясь ступать как можно тише, мы обогнули угол и вышли к входной двери. Для большей эффективности желательно было ворваться внутрь сразу в двух местах. Бойцу я кивнул в сторону окна, оставив дверь себе. Вытащив гранаты, мы не вставая, синхронно закинули их внутрь и зажали уши в ожидании близкого взрыва. Сразу, как только над головой пролетели какие-то обломки и последние осколки стекол, еще остававшиеся в раме, красноармеец запрыгнул внутрь, воспользовавшись моим плечо в качестве ступеньки.

Не желая отставать от него, я вбежал внутрь, щедро поливая все углы из автомата. С Серышевым мы встретились в коридоре, заваленном обломками мебели. Никого не обнаружив, в смысле живых, мы начали осматривать все комнаты, которых на первом этаже было только четыре. На этот осмотр нам понадобилось еще две гранаты и по одному магазину патронов.

Теперь оставалось проверить второй этаж. Выходить на лестницу, которая туда вела, было опасно, но другого выхода не оставалось. На мои способности гранатометчика надеяться на приходилось, поэтому роль швырятеля колотушки досталось Серышеву. Встав под лестничным проемом, он выдернул запальный шнур и досчитав до трех, выскочил вперед. Зашвырнув гранату на второй этаж, боец быстро юркнул обратно. Как только наверху грохнуло, наступила моя очередь выскакивать на лестницу. Я выпустил большую часть магазина в облако пыли и дыма, появившееся на месте взрыва, и стараясь ступать как можно тише, прошел вперед.

Пыль стояла столбом, сильно ограничивая видимость, но планировка дома была достаточно простой. Здесь должен быть угловой зал с окнами, выходящими на дорогу. Он представлялся наиболее подходящим местом для организации засады, устроенной немцами, поэтому поиски нужно было начинать с него. Глухой взрыв, донесшийся видимо, с улицы, подтолкнул нас к дальнейшим действиям. После оживленного, но бесшумного диалога, состоявшего из размахивания руками и мотания головой, мы с Серышевым распределили обязанности. Мне предстоит закинуть гранату в помещение, а ему прикрывать меня сзади.

К счастью, дверь была приоткрыта, и подкравшись к ней поближе, я зашвырнул туда последнюю оставшуюся лимонку, после чего тут же отскочил за угол, чтобы переждать взрыв в безопасности. Теперь следовало ворваться в комнату, стреляя во все стороны из автомата, но что-то меня останавливало. Я нерешительно остановился на месте, прислушиваясь к доносящимся из-за дверного проема шорохам, и раздумывая, как лучше поступить. Конец моим сомнениям положил хлопок гранаты, раздавшийся из комнаты. Он заставил меня ринуться вперед раньше, чем я задумался, кто же это пришел мне на помощь.

Два тела гитлеровцев, валявшихся на полу, еще подавали признаки жизни, но сопротивляться уже не могли. Судя по всему, один из солдат выдернул запальный шнур из своей колотушки, но бросить ее уже успел. Большое время сгорание запала немецкой гранаты, и колпачок, на отвинчивание которого нужно было тратить время, подвели своих владельцев. Швырни они ее сразу, то я успел бы отскочить за угол. Поэтому им пришлось выждать перед броском несколько секунд. А в бою эти секунды решали, кто погибнет, а кто останется жить.

Пока мы исследовали здание, раненый боец оставшийся во дворе, лежал зажимая рукой рану на бедре, свободной рукой держа наготове автомат. Когда на землю рядом с ним упала брошенная из окна граната, он подполз к ней, и с трудом дотянувшись, отбросил ее подальше. Этот взрыв и привлек наше внимание.

Тем временем подошла группа бойцов из Стрелинского взвода. Сержант послал их проверить, что за стрельба началась у него в тылу. Теперь ситуация окончательно стабилизировалась, и можно было занимать выбранную позицию.

Устроившись, наконец, в наблюдательном пункте, доставшемся с таким трудом, я стал оценивать обстановку. Хотя для меня казалось, что к этому дому мы подошли очень давно, но на самом деле стычка заняла всего несколько минут. За это время существенных изменений произойти не успело.

И тут в привычные звуки боя — треск пулеметов, хлопанье пушек, разрывы гранат и буханье снарядов, вплелся очень неприятный гул. Он был еле слышим, но почему-то грохот сражения его не заглушал. Я никак не мог сообразить, что это такое, но тут громкий крик «воздух» разрешил этот вопрос. Вскоре стало ясно, что к городу подлетает не меньше двадцати Юнкерсов. Но на этот раз фашистские стервятники припозднились. Наши войска слишком далеко ушли от места сосредоточения перед атакой, куда сейчас вываливались бомбы. Похоже, что корректировщика с рацией у врага не осталось, а самостоятельно определить с воздуха, кто есть кто, в этой мешанине было невозможно.

Заметив, что бомбы взрываются на пустом месте без всякого толка, немецкие пилоты попробовали найти цели самостоятельно. Конечно, это было логичное решение. Вот только отличить своих от чужих по вспышкам выстрелов довольно проблематично. Ситуацию усугубляло то, что наши бойцы перестали стрелять до окончания авианалета Немецкие же солдаты, приободренные внезапной помощью, наоборот, принялись палить из всех стволов с удвоенным старанием. Наверно, их забыли предупредить об отсутствии авиационного наводчика. То, что иногда нужно сначала думать, а уже потом стрелять, немцы убедились, когда на них посыпались бомбы. Постепенно по всему городу наступило затишье. Обе стороны усердно прятались по укрытием, чтобы не давать повода к бомбежке.

Но сюрпризы в воздухе еще не закончились. До сих пор мне не приходилось видеть нашу авиацию, а теперь, когда она была не очень то и нужна, появилось сразу три истребителя. Обернувшись на радостный крик наблюдателя к другому окну, я поднял бинокль, гадая смогу ли отличить на большом расстоянии МИГ от ЯКа. То, что это ни то и не другое, стало ясно сразу. Древние бипланы с изогнутыми крыльями могли быть только «Чайками». Интересно, как они смогли уцелеть в горниле войны. Скорее всего, находились во внутренних округах, и участия в боевых действиях летом не принимали.

Несмотря на маленькую скорость и слабенькое вооружение, И-153 смогли задать немцам жару. Закрутив крутые виражи, они стали расстреливать немцев с разных сторон, не давая им времени опомниться. Сразу после начала стремительной атаки, всполошившиеся лаптежники бросились врассыпную. Несколько особо упрямых попытались построиться в круг, за что тут же были наказаны. Не обращая внимания на удирающих бомберов, истребители дружно навалились на оставшихся, и совместным огнем сбили одного из них. После этого у немцев героев уже не осталось, и через минуту над Торопцом не видно было ни одного вражеского самолета. Затихшее ненадолго сражение возобновилось с прежней силой.

В то время, как мы выкуривали немцев на своем участке, наши соседи справа прошли через Вознесенское кладбище, и заняли западную окраину, застроенную в основном деревянными домами. Там они соединились с партизанским отрядом, который наше командование привлекло к штурму города. Теперь направление наступления изменилось, и мы развернулись фронтом на восток, чтобы освободить центр города. Прямо перед нами находилась церковь, если верить карте, Казанская. Она возвышалась над окрестными домами, и естественно, немцы сделали ее своим опорным пунктом. Выбить их оттуда сходу не представлялось возможным. Древнее здание, очевидно построенное еще в допетровское время, хотя и было украшено красивым декором, но своим видом больше напоминала крепость. О его церковной принадлежности говорила только маленькая главка с луковкой, венчающая крышу. Массивно-тяжелая, квадратная в сечении башня и толстые стены как будто специально планировались для обороны. Вполне возможно, что при его постройке действительно учитывалась такая возможность. Тогда недалеко отсюда проходил рубеж русских земель, и над городом постоянно висела угроза нападения поляков или шведов.

Собрав командиров взводов, я стал разрабатывать с ними план атаки.

— Может запросить артподдержку — предложил Кукушкин. — Здание высокое, корректировщику батареи оно должно быть видно, так пусть накроют его гаубицами.

Разрушать памятник архитектуры, переживший недавнюю борьбу с религией, очень не хотелось. Кстати, в этом небольшом городе, с населением всего пятнадцать тысяч человек, было с десяток каменных церквей, хотя наверняка большинство из них было закрыто.

— Нет, эти стены 105-мм снаряды не возьмут. Придется брать штурмом. В принципе, ничего сложного. Согласно донесениям, там засело не больше пяти-шести фрицев. Установим пулеметы в ближайших зданиях, и не дадим им даже нос высунуть оттуда.

Исправных пулеметов, относительно свободных и снабженных боекомплектом, нашлось целых шесть штук. Остальные были очень нужны на других участках, и снимать их оттуда не стоило, да и полдюжины было достаточно. Из тыла к нам все время приносили новые ящики с боеприпасами, так что патроны можно было не экономить. Пулеметчики держали под прицелом окна храма и придела, стреляя, как только замечали малейшее шевеление. Два ротных миномета засыпали минами подходы к храму. Вряд ли они могли нанести какой-нибудь ущерб немцам, но такая задача им и не ставилась. Дымом от взрывов мин заволокло окна, ограничивая фрицам обзор, а большего и не требовалось.

Под таким прикрытием десяток красноармейцев смогли подбежать к церкви. Минометный обстрел прекратился, но пулеметы продолжали строчить, перейдя на огонь длинными очередями. Окна были закрыты решетками, но подойдя к ним вплотную бойцы смогли забросить в них гранаты. Сержант, руководивший штурмом, помахал над головой руками, подавая знак пулеметчикам, чтобы они перестали стрелять. Примерно полминуты ничего не происходило, но судя по всему, сержант вел переговоры с оставшимися в живых немцами. Скорее всего, его лексикон ограничивался простейшими фразами, но этого оказалось достаточно. Сначала медленно открылась дверь придела, и оттуда на четвереньках выползла серая фигура немца. В бинокль мне было видно, что он весь вымазан в крови, и наверняка не только в чужой. Затем из другой двери, ведущей уже в основное здание церкви, вывалилась тушка второго немца, тоже явно непохожего на целого и невредимого.

Заходить внутрь сержант пока не спешил. Сначала внутрь полетела очередная партия гранат, а уже потом туда ворвались бойцы с автоматами. К счастью, никаких сюрпризов там не осталось, и вскоре в этом важном опорном пункте расположились наши пулеметчики.

Между тем, наладилась ситуация и на левом фланге. Второй роте пришлось атаковать площадь, на которой находилось сразу два храма, чьи ступенчатые силуэты возвышались над домами метрах в трехстах от нас. Однако, после того, как артиллерия подавило последний вражеский пулемет, немцы не стали там задерживаться и отошли.

Третьей роте, продвигавшейся справа от нас, пока еще не удалось завладеть мостом, но зато она могла держать под прицелом все подходы к нему. Так что фрицы не могли ни получить подкрепления с того берега, ни отступить.

Безысходность ситуации стала для противника очевидной, и постепенно перестрелка стала затихать. Бросая оружие, немцы выходили с белыми флагами и поднятыми руками. Мост через Торопу противник взорвать не успел, и наши разведчики спокойно перешли на южный берег реки. Согласно их донесениям, в заречной части города врагов уже не осталось, так что сражение можно было считать законченным.

После боя ординарец подвел ко мне интеллигентного вида человека средних лет, с висящим на плече трофейным карабином и держащим в руках старую мосинку.

— Это товарищ Коробов. — Представил он мне его — Участник партизанского движения, кандидат в члены ВКПб, и к тому же очень образованный человек. Рекомендую взять его к нам на должность политического руководителя.

— Подождите, пожалуйста, в сторонке пару минут — обратился я вежливо к новичку, а Авдееву яростно зашептал.

— Я не против того, чтобы взять его в отряд, но зачем нам политрук, мы же раньше обходились без него.

— Вы там за границей были не совсем в курсе происходящего — терпеливо начал объяснять сержант, — и наверно привыкли к распространенному клише о злобных комиссарах. Политруки заботятся о личном составе, а в бою вдохновляют бойцов своим примером. Пока рота была маленькая, и командного состава не хватало, на отсутствие политрука внимания не обращали. Но теперь вам не отвертеться.

— А как же в других странах? Вот англичане обходятся без политработников, и ничего.

— Действительно, ничего, — фыркнул сержант. — После первых же сражений они пошли сдаваться или бросились бежать домой, хотя вместе с французами их было гораздо больше, чем немцев. Только представьте себе, всего за несколько недель полтора миллиона этих союзничков сдалось в плен. Вояки хреновы. И в Африке Роммель своими немногочисленными частями гоняет их в хвост и в гриву. Мы хотя и отступаем, но от превосходящих сил противника, в отличии от британцев.

— Ладно, пусть зачисляют Коробова в роту. Кстати, а почему именно его? Ведь мой замполит должен быть хорошо проверенным человеком.

— Есть целых три причины. Товарищ Коробов воевал в партизанском отряде и показал себя очень хорошо. Кроме того, как я уже сказал, он кандидат в члены ВКПб. Вот его кандидатская карточка, которую он хранил даже в оккупации. Ну и наконец, товарищ Коробов по матери еврей. Так что в случае, если он попадет в плен, немцы почти стопроцентно не будут пытаться с ним сотрудничать и выпытывать секретные сведения, а сразу расстреляют. Мы — это слово гэбэшник выделил — стараемся по возможности ограничить ваш круг общения. Особенно с командирами, которые в случае попадания в плен будут тщательно допрашиваться врагом. Так что такой надежный человек как раз подходит на эту должность.

Значит, они стараются, чтобы я поменьше контактировал с нашими офицерами. Так вот почему из всех артиллеристов, я все время сталкиваюсь именно с Гусевым. Действительно, мог бы и раньше сообразить, что это не случайность.

— Ну ладно, зачисляйте его в штат, но сразу предупреждаю, пусть в мои дела не вмешивается, и всякими там политинформациями красноармейцев не загружает.

Коробов вкратце рассказал нам, что творилось в захваченном фашистами городе. Пять дней назад немецкий комендант приказал переселить всех евреев в один квартал и заставить их носить нарукавные знаки. Что должно было последовать дальше, мы все прекрасно понимали. Там, где у немцев было достаточно времени, все еврейское население уничтожалось полностью. На самого Коробова никто не настучал, хотя он проходил у фашистов сразу по двум статьям — и как еврей, и как партиец. Отчасти это произошло, потому что он работал учителем и пользовался большим уважением А отчасти из-за того, что внешность и фамилия у него были самые что ни на есть обычные. Свою национальность, которая значилась в паспорте, и соответственно, во всех списках, он указывал по отцу — «русский».

— А как же немцы тогда узнают что вы еврей, и что с вами сотрудничать нельзя?

Политрук с чекистом смущенно переглянулись.

— Ну, как бы вам это сказать поприличнее, — замялся Авдеев. — Для этого фашисты проводят так сказать медосмотр пленных.

— И что?

Коробов слегка покраснел, и быстро затараторил. — Это еще до революции было. И моего согласия не спрашивали. Да я вообще тогда еще младенцем был.

Только теперь я наконец додумался, в чем тут дело. Если человеку делали обрезание, то с точки зрения фашистов его надо уничтожить, и никакие документы тут ничего не докажут.

Сталин уже несколько минут перечитывал короткое сообщение, состоявшее всего из двух строчек, пытаясь оценить все последствия того, что он только что узнал.

«Гестапо и фельджандармерии известно о ст.л. Соколове, 179сд. Гейдрих пока не знает.

Начало — 2010. Завершение — через 3 или 4».

Наконец он поднял глаза, и спросил Берию, стоявшего перед ним навытяжку в ожидании разноса:

— Лаврентий, откуда эта информация?

— Из Швейцарии. К нашему военному атташе обратилась дама, представившаяся женой агента А-201, Вилли Лемана, занимающего достаточно высокий пост в гестапо. У нас есть ее фотография, и под описание она подходит. По ее рассказу, она заучила текст сообщения и написала его собственноручно, уже находясь в Берне. На отдельном листе Леман написал, что сообщение, переданное его женой, настоящее. Я считаю, что агенту доверять можно, вот только у нас нет каналов связи с ним. Мы попробуем подготовить и послать к нему связных, но на это потребуется время.

От волнения Сталин поднялся со стула, и начал вышагивать по кабинету, заложив руки за спину.

— Ну что же Лаврентий. В любом случае, информация то верная, а значит, в гестапо действительно все знают. Вряд ли им имеет смысл затевать такую сложную игру. Андреев ничего не рассказывал об этом агенте?

— Нет, но особист дивизии побеседует с ним. Может он чего-нибудь и вспомнит.

— Ладно, успокойся, пока ничего страшного не произошло. Подготовка наступления германской армии продолжается на направлениях, указанным Андреевым, хотя им уже должно быть ясно, что мы знали об их планах. Пусть генштаб подумает, какую дезинформацию лучше подкинуть немцам. А ты должен придумать, как ее передать этим фельджандармам в Великие Луки, которые сумели пронюхать о нашем секрете.

Сталин наконец успокоился, и начал закуривать трубку.

— Ох, как я не любил царских жандармов, Лаврентий. А эти, немецкие, намного хуже.

— Наши бойцы их в плен не берут, — пояснил Берия. — Эсэсовцев еще могут взять, а этих и фельдполицаев сразу расстреливают.

Вождь выдохнул ароматный дым, и усмехнулся.

— Жаль только, что пленных мы взяли пока очень мало. Ну ничего, еще до конца года у нас их будет столько, что немцы начнут выдавать своим полицаям и жандармам по два комплекта документов. Ну все, можешь идти.

Нарком НКВД поспешно ушел, обрадованный, что все так хорошо закончилось.

Когда Гущенко заявил, что в Панаме у Советского Союза много друзей, которые без труда проведут операцию, он конечно немного преувеличивал.

В СССР жило немало испанцев, эмигрировавших из своей страны после победы франкистов. Нескольких из них, имевших опыт подрывного дела, планировалось доставить на самолете в Мексику, откуда они сменив паспорта должны были переправиться в Панаму. Зона вокруг канала входила в юрисдикцию США, и охранялось американскими войсками. Но там постоянно требовались рабочие, и за небольшую взятку вполне можно было устроиться на работу. Еще несколько надежных человек было найдено по линии коминтерна. Но все-таки для полномасштабной операции этого было маловато. Если бы в запасе был хотя бы год, то можно было бы планировать любую акцию, а так все приходилось делать в спешке.

Разработать план всей операцией поручили большому специалисту по диверсионной работе полковнику Старинову Илье Григорьевичу, прославившемуся в Испании под именем товарища Рудольфио. Ему пришлось внимательно просмотреть отчеты российских инженеров Тимонова и Ляхнитского, присутствовавших при строительстве канала, и подробнейшим образом все описавших. Черновики их записей, в которых тоже могло содержаться что-нибудь важное, не вошедшее в основой отчет, были срочно доставлены на самолете из Ленинграда.

Идея взорвать шлюзовые ворота во время прохождения через них судна, начиненного взрывчаткой, была Стариновым отклонена. Даже если в оставшееся до операции время удастся зафрахтовать корабль, начинить его взрывчаткой, которую еще надо где-то найти и доставить, то продолжительного эффекта это не даст. Все, на что можно рассчитывать, это повредить ударной волной сразу обе пары ворот в шлюзе. В этом случае ремонт много времени не займет. Имея готовые чертежи шлюзовых ворот и механизмов, американским инженерам удастся очень быстро изготовить новые и установить их на место. Рассчитывать на то, что вода из озера выльется через открытый шлюз, также нельзя. На этот случай построены запасные запруды, закрываемые предохранительными затворами, перегораживающими поток воды.

Что еще хуже, невозможно согласовать по времени проход корабля по каналу и начало основной операции, проводимой японцами. Они вполне могут не известить заранее о времени атаки. Если американские солдаты, охраняющие канал узнают о начале войны, то они усилят бдительность и могут тщательно обыскивать все проходящие суда.

Но даже точно зная о времени нападения, нельзя заранее угадать, когда корабль подойдет к нужному месту. Движение по каналу осуществляется в порядке очереди, причем, хотя двойные шлюзы позволяют пропускать суда одновременно в обоих направлениях, но на практике так не делается. Поэтому точность прогноза составляет плюс-минус несколько часов. Опоздание опасно, но и взрывать раньше ни в коем случае нельзя, так как в генштабе США сразу поймут, что против них начали войну. По всем гарнизонам объявят боевую тревогу, и «основная» операция будет сорвана.

Чтобы вывести канал из строя надолго, нужно взорвать плотины, тем самым сделав несудоходным фарватер канала, проходящий по искусственным озерам. Всего в зоне канала находится три плотины: Гатун, Мирафлорес и Мадден, построенная совсем недавно. Учитывая сжатые сроки операции, придется ограничится только самой важной из них — Гатунской. Эта плотина, перегородившая русло реки Чагрес, наполняет водой озеро Гатун, через которое проходит основной участок пути. Если ее взорвать, то можно будет остановить судоходство почти на год.

Неважно сколько времени будет ремонтировать плотину — месяц или полгода. В декабре начинается сухой сезон, который продлиться до мая. Чтобы набралось достаточно воды для того, чтобы озеро стало судоходным для больших кораблей, нужно будет ждать до осени. Правда, когда озеро наполнялось первый раз, понадобилось четыреста дней. Но тогда был очень засушливый год, да и часть воды сейчас наверняка останется. Американцы не будут сидеть сложа руки, а сразу же начнут заделывать пробоину чем только можно — камнями, бетонными блоками, мешками с песком или цементом. К тому же выше по течению реки Чагрес есть достаточно большое водохранилище Мадден, вода из которого тоже будет использована.

Вот только здесь есть одна маленькая проблема, над которой Старинов и ломал голову последние сутки. Ширина плотины у основания составляла больше трехсот метров, у среза воды — сто метров. Правда в верхней части она суживалась «всего лишь» до тридцати, но ведь задача состоит не в том, что бы прервать движение по гребню плотины. Необходимо спустить воду из водохранилища, а значит пробивать отверстие нужно именно в нижней части дамбы. Но это лишь половина проблемы. Площадь озера Чагрес примерно 430 квадратных километров, и запасы воды в нем очень большие. По самым скромным расчетам, требуется спустить в океан минимум два миллиарда кубометров воды, а значит, ширина отверстия в плотине должна быть не меньше ста метров.

При современном уровне взрывчатого дела такая задача просто невыполнима. Нет, конечно, если завезти тысячу тонн взрывчатки и заложить ее в вырытые шурфы, то проблем не будет. Но для небольшого диверсионного отряда такой вариант совершенно не подходит.

Размышляя, полковник снова вернулся к идее подрыва корабля начиненного взрывчаткой. Гатунский шлюз проходит вдоль края плотины. Если погрузить в корабль несколько тысяч тонн селитры, и продумать расположение зарядов взрывчатки, то взрыв будет достаточно мощным. Однако разрушить плотину он все равно не сможет. Разумеется, вода хлынет через разрушенные стенки канала, но поток будет недостаточно большим, чтобы слить все озеро за несколько дней.

Еще один вариант — заложить динамит на склоне высокого холма, возвышающегося над Кулебрской выемкой, и устроить обвал, также нельзя назвать перспективным. Взрывчатки понадобится много, а расчистят завал максимум за неделю.

Единственным относительно уязвимым местом оставалась система водослива. Его двухсотметровая плотина содержала четырнадцать огромных ворот, предназначенных для сброса излишка воды во время дождливого сезона.

Илья Григорьевич расстелил на столе очередную схему, и начал чиркать на ней пометки. Самый простой вариант — это захватить управление воротами, опустить их полностью, а затем уничтожить всю систему управления. Но в этом случае и результат будет достаточно скромным. Уровень озера упадет до девяти метров, вместо минимально необходимых двенадцати. Но ведь еще останется водохранилище Мадден, спуск которого позволит поднять уровень воды в Гатуне. Даже с учетом того, что много воды тратиться для работы шлюзов, движение судов среднего тоннажа будет вполне возможно. А если канал закроют для гражданских судов, то в ближайшие месяц-два по нему сможет пройти даже линкор. Правда потом из-за испарения и утечки воды он опять станет непроходимым для крупных судов, до тех пор, пока в дождливый сезон уровень воды снова не поднимется.

Старинов со вздохом затушил очередной окурок, и снова зарылся в чертежи и схемы, надеясь найти ахиллесову пяту проклятого канала.

Свое обещание командование выполнило. Были у нас и парилка, и отдых, вот только очень короткий.

После боев в городе осталась одна уцелевшая баня с запасом угля и даже с работающим водопроводом. По меркам войны, роскошь просто немыслимая. Поэтому распределением очереди туда занимались на дивизионном уровне.

Организовать процесс гигиенические процедур для личного состава, естественно, поручили Свиридову, и он взялся за это дело по-хозяйски. Сразу вспомнив все свои старшинские навыки и умения, он пока мы спали, достал где-то коробку мыла, чистое белье, и даже березовые веники. Подозревая, что мой ординарец не простой человек, а персона, с которой считается даже особист дивизии, лейтенант безжалостно растолкал Авдеева, и послал к Соловьеву, чтобы через него выбить нам льготные условия помывки. Как результат его титанических усилий, рота вместо одного часа банного времени получила целых полтора. Сложная задача, запускать личный состав в два приема, чтобы каждому досталось больше времени в парилке, или в три, чтобы было не так тесно, была решена им просто. Логика подсказала умудренному жизнью солдату, что лучше растянуть удовольствие, а к тесноте нашим людям не привыкать.

К счастью, командному составу полагался отдельный закуток, так что толпиться вместе со всеми мне не пришлось. Горячая вода, настоящее мыло и мочалка сделали жизнь неописуемо прекрасной. Радостный гомон довольных бойцов по своим децибелам наверно не уступал артиллерийской канонаде, и если бы меня не обязывало положение, я бы тоже кричал от радости. Дело было не только в том, что нам приходилось много пачкаться и мало мыться. В книжках про попаданцев об этом обычно не пишут, но за неделю пребывания на фронте любой человек многократно подвергается нападениям мелких кусачих насекомых, от которых невозможно спрятаться. До сих пор меня выручала только вонючая жидкость, которую Авдеев выдавал без ограничений. Но запах от нее был такой, что аппетит он мне отбил основательно. Так что порой меня одолевали сомнения, не тот ли это случай, когда лекарство хуже болезни. Впрочем, через несколько дней я принюхался, и перестал обращать внимание на ставшие привычными ароматы.

Освежившись, надев все чистое, и приняв свои законные фронтовые сто грамм, которые нам задолжали еще со вчерашнего дня, народ решил культурно отдохнуть. Как нам сообщили, за ночь фронт отодвинулся еще на десяток километров, и больших сил у врага нигде не наблюдалось. Так что многих солдат, которые изъявили такое желание, отпустили в самое настоящее увольнительное, правда, очень короткое, всего на несколько часов. Сразу с десяток бойцов помоложе, прихватив гармонику, направилось в медсанбат, который за ночь успел развернуться на новом месте. Повод для визита был вполне приличный. Нужно было проверить, как там устроили наших комсомолок, которые за вчерашний день успели стать для нас боевыми товарищами. Одна из них даже успела поймать шальной осколок, и из разряда санитарок перешла в раненые, за что комбат пообещал ей медаль.

Оставив Стрелина за командира, так как Свиридов был занят решением вопросов снабжения, я в компании Кукушкина, политрука и ординарца отправился побродить по Торопцу. Это был первый город в прошлом, который мне довелось осмотреть, и для меня все было страшно интересно. Вчера, в горячке боя, времени чтобы любоваться архитектурой 18-го века, великолепные образчики который здесь были повсюду, естественно не было.

Не спеша, мы бродили по улицам. Разрушений было сравнительно мало, так как массированным бомбардировкам и артобстрелам город не подвергался. На улицах появились жители. Некоторые начинали ремонтировать свои дома, другие стояли возле полевых кухонь, которые командование выделило для местного населения.

Кукушкин, который, как я понял, вырос в таком же маленьком городке, восхищенно охал, рассматривая многочисленные каменные дома. Коробов, прекрасно знавший свой город, взял на себя роль экскурсовода, и пояснил, что в Торопце раньше жило очень много богатых купцов. Местные легенды даже гласят, что именно по настоянию торопчан императрица Елизавета отказала английским купцам в их просьбе торговать с Востоком через Россию. Пользуясь удобным расположением города, жители богатели, и на месте своих старых деревянных домишек выстраивали новые кирпичные. Поэтому здесь есть целые улицы, почти сплошь состоящие из каменных построек восемнадцатого века. Некоторые купцы возводили даже двухэтажные хоромы. Иногда, если денег не хватало, то второй этаж строили из дерева. Часто заказчики отличались хорошим вкусом, и украшали фасады домов великолепным декором, узор которого мог быть скопирован с оформления какой-нибудь церкви.

В один из таких домов нас позвали местные жители, которые радовались возвращению своих. Нас даже пытались чем-то угостить, но мы конечно, отказались. Младлей достал из подсумка консервы и шоколадку, и вручил их детишкам, донельзя обрадованным такому подарку. Мне стало очень досадно, что я сам не догадался прихватить что-нибудь вкусное. На вопросы, долго ли еще будем воевать, я привычно отвечал короткими фразами о том, что придется еще потерпеть.

На улицах все чаще попадались энкавэдэшники, которые вместе с представителями общественности составляли списки жителей и определяя порядок эвакуации. В первую очередь вывозить будут тех, кто подвергался наибольшей опасности в случае повторной оккупации города: сирот, семьи военнослужащих, интеллигенцию, евреев. На станции уже развернули эвакуационный пункт, но погрузка в эшелоны начнется только ночью.

Во время обеда мы начали строить планы на ближайшее будущее, гадая, оставят ли нас здесь, или отведут в тыл. Но оказалось, что ни то, и не другое. Батальон срочно построили, и отправили на новые позиции готовить себе линию обороны.

Немцы умудрились начать атаку уже третьего октября, всего на один день отстав от наступления основных сил группы армии Центр. Хотя участок фронта, выделенный нашей дивизией для обороны, был достаточно протяженным и составлял километров пятнадцать, но только четверть из него была проходима для техники. Все остальное место занимали небольшие озера, болотца и густые леса. Численность дивизии к этому времени достигла девять тысяч человек — очень неплохо для осени 41-го года, и это не считая отдельные артдивизионы, приданные нам для усиления. Поэтому нашим войскам не пришлось растягивать свои порядки тонкой ниточкой. Наоборот, батальону выделили такой узкий участок, что комбат посчитал возможным выстроить оборону в три линии, причем позади нас находились полковые резервы, а еще дальше — дивизионные.

Расположение оборонительных позиций диктовалось условиями местности, поэтому промежуток между первой и второй линиями окопов составляла метров пятьсот, а третья начиналась только через километр.

Первый день боев принес нашему командованию две новости. Хорошая новость — это то, что немцы действительно клюнули на приманку, и вместо того чтобы направить танковую дивизию на Москву, загнали ее в эти болота. Правда, в конце августа как раз в этих местах успешно прошла на север третья танковая группа. Но тогда 22-я и 29-я армии были обескровлены, и поэтому просто отошли за реку Западная Двина, чтобы избежать окружения. А сейчас наши войска к встрече врага хорошо подготовились. Да и распутица в этих местах — вещь страшная, а ждать ее долго не придется.

А плохая новость состояла в том, что наш батальон выбили с занимаемых позиций, и отбросили на пять километров. Самое смешное, что ни одного танка в этот день мы так и не увидели. Только в примитивных фильмах или книгах фашистская бронетехника тупо ломится на артиллерийские батареи, которые и сводят их под ноль. Надо признаться, что как раз советские танковые части так и наступали в начале войны. На самом же деле немецкая танковая дивизия очень насыщена артиллерией, которая и должна утюжить укрепления противника. А танки, конечно, если это не тяжелые танки прорыва, пускают уже в прорванную оборону. Вот когда они выходят на оперативный простор, то идут по тылам противника, сметая маленькие гарнизоны и легко проходя через наспех возведенные укрепления.

Разумеется, за несколько дней немцы успели собрать достаточно разведанных, чтобы определить расположение наших войск на переднем крае обороны, и уничтожить их мощной артподготовкой. И конечно, мы это предвидели. С самого утра весь личный состав, кроме наблюдателей, находился в блиндажах и закрытых щелях. Поэтому, несмотря на значительные разрушения, причиненные нашим траншеям и дзотам, потери оказались небольшими.

Моей роте досталась вторая линия окопов. Вообще-то, на самом деле она была третьей, но первая траншей была ложной, и мы ее не считали. Едва стихла канонада, как почти все бойцы из передовой линии перебежали по глубокому ходу сообщения к нам. Провода телефонной связи со штабом были перебиты, но комбат это предвидел, и заранее обговорил с ротными различные варианты действий. Если наступление начнется небольшими силами, то можно будет принимать бой, а если за нас возьмутся всерьез, то сразу связываться с таким врагом не стоит. Сначала его нужно заманить вглубь нашей обороны, где он увязнет и в прямом, и в переносном смысле.

Поэтому после мощной артподготовки командир соседней роты, занимавшей первую траншею, отдал приказ на отход, а личный состав, уже ожидавший такого решения, провел отступление спокойно и без всякой паники. Эвакуировать артиллерию не пришлось, так как на передовой ее и не размещали. Две 37мм зенитки были замаскированы в лесу чуть дальше наших окопов.

После артобстрела немцы стали осторожно выходить из леса. Наблюдатели доложили, что танков в боевых порядках противника не обнаружено, следовательно, это была просто разведка боем. Около сотни пехотинцев в сопровождении восьмиколесных бронеавтомобилей решили подойти посмотреть, остался ли у нас кто-нибудь в живых. Сначала они подкатили к ложной траншее. Даже после того, как гаубицы вывалили на нее полтысячи снарядов, все еще было видно, что изначально здесь была только неглубокая канавка, без всяких следов укреплений.

Огорченные до невозможности напрасной тратой боеприпасов, фрицы направились дальше, подозревая что и со второй траншеей их тоже надули. Но их опасения были напрасны. Чтобы снова не расстраивать немцев, там осталось несколько пулеметчиков и автоматчиков. Перебегая от одной огневой позиции к другой, они обозначили активное сопротивление, вынудив немцев еще раз запросить помощь у артиллерии.

Залегшая было вражеская пехота снова поднялась, и под прикрытием огневого вала подобралась к траншеи метров на тридцать. После этого метнув гранаты, германские солдаты ринулись вперед, и выбили из траншеи противника. Во всяком случае, это я полагаю, что они доложили своему командованию о яростном, но коротком бое. Еще минут десять там громыхали взрывы, и трещали автоматные очереди. С кем именно воевали немцы, осталось тайной. Все красноармейцы покинули позиции, как только там стали ложиться первые снаряды.

Апофеозом сражения стал подбитый бронетранспортер, который не вовремя наехал на какую-то мину. Как он умудрился это сделать, ума не приложу, ведь после чудовищного артобстрела все мины должны были сдетонировать, да и было их установлено очень мало. Возможно, это просто была одна из немецких гранат-колотушек, запалы которых имели тенденцию к замедленному срабатыванию. Так или иначе, но взрыв раскурочил броневику колесо, и кое-как проехав несколько метров, оно отвалилось. Впрочем, это нисколько не помешало теперь уже семиколесной боевой машине двигаться дальше. Коварное нападение заставило нападавших снова залечь, и вызвало очередной шквал огня из всех стволов, которые у них были в наличии.

Наконец, закончив зачистку траншеи, немцы ненадолго остановились, чтобы подсчитать потери свои и противника. Атака обошлась им по крайней мере в полтора десятка убитых. Именно столько тел, которые никто не собирался перевязывать, они сложили рядками. Сколько они в отчете указали наших потерь, не знаю, но вряд ли меньше, чем своих. Иначе начальство их по головке не погладит. Впрочем, из десяти наших героев, которые пусть и ненадолго, но приостановили продвижение врага, действительно не все вернулись невредимыми. Троих принесли на плащ-палатках, причем один из них уже не дышал.

Фрицы тоже суетились со своими ранеными, оказывая им первую помощь. Потом, у них видимо, начался обед. В бинокль было видно, что они что-то достают из вещмешков и жуют. Это действо было для них чуть ли не священным, и переносить его из-за боя никто не собирался. К тому же, по нормам вермахта в обед съедалась половина суточного рациона солдата, а следовательно, после него еще полагался и отдых. Оттащив своих пострадавших в тыл, подкрепившись, и пополнившись еще одним взводом, немцы наконец-то решили продолжить разведку.

Как только противник начал выдвижение, мы приготовились к бою, но пока не стреляли, чтобы подпустить его поближе. Однако, как это часто бывает в бою, получилось не совсем так, как мы планировали. Артиллеристы, обслуживающие зенитки, никогда раньше не видели врага так близко. Нервы у них не выдержали, и они без приказа открыли огонь, решив, что основное наступление уже началось.

Результат был вполне ожидаемым. Скорострельные 37мм пушки прошили броневики целой очередью снарядов, заставив их вспыхнуть огненными шарами. А потом немецкие гаубицы разворотили наши артиллерийские позиции настолько быстро, что обслуга орудий еле успела попрятаться в щелях. Закончив с зенитками, немцы принялись утюжить наши окопы гаубичным огнем, сожалея, что в прошлый раз не уделили им достаточно внимания. Но обстрел мы пересидели в блиндажах, способных выдержать прямое попадание 105мм снаряда, так что потерь почти не было.

Посмотрев, что стало с нашей системой укреплений, я решил что продолжать обороняться здесь уже не стоит. И линия окопов и запасные позиции была изрыты воронками. Комбат был того же мнения, так как вскоре ко мне примчался посыльный, принесший пакет с приказом об отходе.

Для удобства отступления мы приготовили целых два хода сообщения, которые примерно в километре от нас спускались в небольшую балочку, по которой можно было скрытно передвигаться. Пока не началась очередная атака, бойцы спешили перевязать раненых и отнести их в тыл. Тем временем поступили доклады от командиров взводов обеих рот. Прямым попаданием снаряда накрыло одно из укрытий, где находилось человек пять. Еще насчитывалось около десяти раненых, но всех их уже отправили в медсанчасть. Плохо конечно, но учитывая, какой обстрел нам сегодня пришлось выдержать, потери были небольшими. По моим подсчетам, немецкая дивизия, наступавшая на широком участке фронта, должна была потратить за день не меньше пятисот тонн снарядов. Это больше одного эшелона с боеприпасами. А достигнутые при этом результаты были минимальны.

Следующая оборонительная линия находилась в трех с половиной километров дальше. Она располагалась на небольшой возвышенности, ограниченной с одной стороны небольшим озерцом с топкими берегами, а с другой глубоким оврагом с несущимся по его дну стремительным ручейком. Здесь ширина района, который нам предстояло защищать, была значительно больше, чем на предыдущих позициях. Поэтому оборона батальона была построена классическим способом — двумя эшелонами.

Ночью немцы нас не беспокоили, занимаясь ремонтом мостиков и дорожного покрытия, а на следующее утро повторили разведку боем. И опять их ожидал маленький сюрприз.

Примерно на полпути к нашим траншеям находились ложные, расположенные между лесочком и болотом. Их занимало боевое охранение в составе одного взвода, и прикрывало небольшое минное поле. Внешне этот участок выглядел вполне подходящим для устойчивой обороны, и встреченные огнем нескольких пулеметов, немцы легко поверили, что здесь находятся наши настоящие позиции.

На самом деле грунтовые воды, подходившие здесь близко к поверхности земли, не позволяли вырыть глубокие убежища. Поэтому, несмотря на кажущееся удобство, этот участок для обороны не годился. Хотя окопы были не полного профиля, а всего лишь основного, но на их дне хлюпала вода, постепенно поднимавшаяся все выше. Не помогала и заполненная хворостом водоотводная канавка, проложенная по дну траншеи. Если бы мы решили укрепиться именно здесь, то нам пришлось бы насыпать брустверы метровой высоты. Возвышаясь над равниной, они стали бы идеальной целью для вражеских артиллеристов.

После массированного обстрела, которым немцы проутюжили ложные позиции, они потратили несколько часов, чтобы снять мины. Проволочное заграждение здесь было жиденьким, и состояло только из одной спирали Бруно. Ее преимущество состоит в скорости и бесшумности установки. Еще вчера здесь ничего не было, а ночью бойцы за полчаса растянули и закрепили проволочные цилиндры.

Проходы в заграждении немецкие саперы проделали с помощью подрывных зарядов, прикрепленных к длинным шестам. Так было быстрее и безопаснее, чем резать проволоку ножницами. Нам приходилось только сожалеть, что все смертоносные ловушки, запрятанные в спирали, пропали впустую.

Все это время противник вел беспокоящий огонь из гаубиц, который должен был помешать обороняющимся поднять голову. Маскировка, которую мы делали нарочито небрежно, была сорвана первыми же снарядами. Взрывы превращали ровные линии окопов в неровную цепочку воронок, раскидывая бревна, которыми были перекрыты блиндажи. Вскоре уже нельзя было разобрать, где что раньше находились, но снаряды продолжали старательно перемешивать землю. Даже бывалым солдатам становилось жутковато от такого зрелища, и нам оставалось только радоваться, что в этом море огня нет наших бойцов. Конечно, очередь дойдет и до нас. Но здесь перекрытия щелей, в которых мы будем укрываться от артналета, были сделаны в четыре наката и тщательно замаскированы.

Наконец, все было готово к наступлению. Выдвинув минометы поближе к нашим окопам, немцы забросали их минами, а сами под прикрытием огня подползли поближе. Где-то в километре позади них маячили приземистые силуэты «Штуг», прикрывавших атаку. Как только обстрел прекратился, солдаты слаженно бросили гранаты, и стреляя на ходу ринулись вперед. Ворвавшись в окопы, они с удивлением увидели, что и тут никого нет.

Это представление мы наблюдали в бинокли из своих замаскированных позиций. Благодаря трофеям весь командный состав был обеспечен оптикой, и теперь сержанты устроили для своих бойцов ликбез по наступательной тактике противника, смачно комментируя действия немцев.

Сообразив, что до сих пор они имели дело всего лишь с предпольем нашей обороны, а теперь их могут ждать большие неприятности, немцы послали вперед саперов. Поползав по полю туда-сюда и убедившись, что мин больше нет, они радостно доложили об этом командованию. Снова вперед покатили восьмиколесные броневики, отдаленно напоминающие БТРы, но с большой башней и длинным стволом пушечки. Разрешить им кататься по нашим позициям мы конечно не могли. Разъяснить это немцам было поручено противотанковой сорокапятке. Из точно такой же я стрелял в свой первый день появления в этом мире. Это было всего две недели назад, а казалось, что прошло полжизни.

В отличии от меня, артиллеристы вели огонь гораздо точнее и намного быстрее. Выбрав своей целью два ближайших бронетранспортера, они с молниеносной скоростью начали их обрабатывать. Буквально за десять секунд было выпущено четыре снаряда. Четыре попадания — по два на каждый, и броневики горят, весело разбрасывая снопы искр. Уцелевшая техника развернулась, и резво поколесила обратно, спеша пожаловаться своим большим братьям.

Молниеносность обстрела и хорошая маскировка орудия не позволили врагу заметить местонахождение артиллерийской позиции, поэтому и гаубицы, и пушки самоходок молчали. Солнце уже давно перевалило через зенит, поэтому, пользуясь передышкой, мы начали обедать. Бойцы торопливо глотали кашу, понимая что долго затишье продолжаться не может. И действительно, тишина, внезапно повисшая после ухода вражеских войск, вскоре была нарушена гулом моторов. Немецкое командование сообразило, что нашло главную полосу обороны, и решило, что настал черед тяжелой техники.

На этот раз я наконец-то увидел танки. До сих пор мне попадались только самоходные орудия, да и те в сгоревшем виде, а теперь на поле перед нашей позицией выползло сразу полтора десятка «троек» и «четверок». На расстоянии свыше километра небольшие снаряды сорокапяток не могли причинить им вреда, поэтому в дело вступили более мощные орудия, до сих пор дожидавшиеся своего часа. Сначала открыла огонь 85мм зенитка, а когда враги приблизились на расстояние километра, подключилась ЗИС-2. Сделав несколько выстрелов, артиллеристы быстро ставили пушку в походное положение и меняли позицию.

Вспышка выстрела у этих орудий была намного сильнее, чем у маленькой сорокапятки, и немецкие наблюдатели быстро засекали, откуда по ним бьют. Очень скоро в ответ начинали стрелять трехдюймовые пушки самоходок и даже гаубицы, расположенные где-то за дальним лесом. Каждый раз в течении этой своеобразной дуэли мы с замиранием сердца гадали, успеют наши артиллеристы сменить позицию, или нет.

Быстро потеряв несколько машин, танкисты поняли, что прорваться к нам будет весьма затруднительно, и стали пятиться назад, опасаясь поворачиваться к нам боком. Пару танков, подбитых самыми первыми, и стоявшими дальше всего от нас, они зацепили тросами и потащили за собой. Но четыре машины все же осталась на поле боя.

Как только стемнело, несколько бойцов, вызвавшихся добровольцами, вооружились гранатами и бутылками с КЗ, и отправилось к подбитым танкам с целью сделать их ремонтонепригодными.

Тем временем другие красноармейцы помогали саперам тащить тяжелые противотанковые мины. Если немцы не станут повторно проводить разминирование, то хоть один танк, да подорвется.

Мин у нас слишком мало, поэтому приходится расходовать их очень экономно. Комполка логично рассудил, что перед первой атакой вражеские саперы обязательно проверят наличие минного поля, а вот во второй раз могут этого и не сделать. Поэтому наши небольшие запасы противотанковых мин мы используем именно сейчас. Так от них будет больше пользы.

Утром наступление продолжилось, но как-то вяло, совсем не похоже на яростный натиск, который мы отбивали в предыдущие дни. Вражеские гаубицы почти не работали, атаку поддерживали в основном минометы и полевая артиллерия, которую подтянули к переднему краю. Опасаясь орудий ПТО, немецкие танки остановились далеко от наших позиций, чтобы подавлять наши огневые точки с безопасного расстояния, и дальше шла только пехота. Казалась, что единственной целью фашистов было убедиться в том, что мы здесь, на месте, и никуда уходить не собираемся. Подпустив противника на четыреста метров, начали стрелять наши пулеметы, которыми сразу было уничтожено до взвода пехоты. Попав под плотный огонь, немцы тут же залегли и стали отходить. После этого фрицы оставили нас в покое, вернувшись к исходному рубежу. Пару танков они по уже сложившейся традиции оставили дымиться на поле боя.

Хотя результаты короткой стычки в целом можно было назвать успешными, но немцы смогли уничтожить два наших орудия. Еще одна пушка была исправной, но ее расчет посекло осколками от близкого разрыва снаряда. Учитывая немногочисленность нашей артиллерии это было серьезной потерей. Для пополнения поредевших расчетов сводной батареи ПТО, куда теперь входило четыре разных типа орудий, мы выделили человек десять пехотинцев. Подносчиков снарядов и заряжающих теперь было достаточно, но вот опытных наводчиков, которые играют главную роль при стрельбе прямой наводкой, не хватало. Пришлось к орудийным прицелам становиться уцелевшим командирам артиллерийских взводов.

Мы ждали следующего визита фрицев после обеда, который немецким солдатам пропускать не положено. Но новая атака почему-то не начиналась. Очень похоже на то, что в пылу наступательного порыва фашисты растратили все боеприпасы, и теперь не знают, что делать.

К вечеру полковые разведчики притащили языка, который подтвердил наши предположения о том, что снаряды у немцев на исходе, и они ждут пока привезут новые. Эта информация получила подтверждение еще от нескольких источников, притащенных на других участках фронта. Один из пленных, служивший в полковой артиллерии, и поэтому более информированный, поведал интересные подробности, которые Соловьев тут же пересказал мне.

Оказывается, в артиллерии танковой и пехотной дивизий, которые вели здесь наступление, был истрачен весь лимит снарядов, отпущенный для проведения операции. Поэтому нужно было не просто подвезти боеприпасы, но сначала выпросить их у командования. Учитывая, что все немецкие танковые группы должны были натолкнуться на подготовленную оборону, запасов снарядов у фон Бока оставалось очень мало.

Эта задержка нам на руку. Небо уже не просто хмурилось, а время от времени проливалось дождиком. Пусть пока коротким и реденьким, но скоро зарядят затяжные осенние ливни, и эта местность покроется непролазной грязью.

Но вообще-то, трудно сказать, какая погода для нас лучше. Сейчас, пока деревья и кусты покрыты листвой, нам удобно маскировать оборонительные позиции, но зато немцы могут быстро передвигаться по сухим дорогам. Когда начнется распутицы, вражеской технике придется плохо, но опадет листва, и наша маскировка ухудшиться. Первые холода однозначно будут благоприятствовать немецкому наступлению, так как вся грязь замерзнет, и дороги станут проходимыми для машин. А к тому времени, когда начнутся настоящие морозы, наступательный порыв вермахта уже выдохнется, и он перейдет к обороне, так что страдать от холода придется уже нашим войскам, перешедшим в контрнаступление. Получается, что чаще всего погода, будет против нас.

Чтобы получить свежую информацию, я решил съездить в особый отдел дивизии. Ординарец обсуждал что-то очень важное с полковыми разведчиками, и так как я ехал в тыл, то брать его с собой не стал, ограничившись только одним автоматчиком. Соловьева на месте не было, и мне пришлось ждать полдня. Наконец капитан вернулся. Хотя он был грязный, промокший и продрогший, но выглядел вполне довольным. Во всяком случае, на подчиненных не только не кричал, но даже нахваливал. Приведя себя в порядок, и вооружившись большой кружкой горячего чая, он наконец смог поговорить со мной.

— Извините, что вам пришлось долго ждать. Я сегодня проверял секретные партизанские базы, которые мы готовим на случай отступления.

Пояснив причину своего долгого отсутствия, особист торопливо выпил всю кружку, чтобы поскорее согреться, и налил себе новую. При всех своих недостатках, по крайней мере любовью к спиртному он не страдал, впрочем, как и многие в его отделе. Не знаю, может быть это профессиональная привычка, чтобы спьяну не разболтать важных секретов.

— Так ваш отдел еще и партизан готовит? — не удержался я от вопроса.

— Разумеется. — Соловьев был искренне удивлен. — Для этого НКВД и существует. А вы полагали, что мы должны строчить липовые дела на своих бойцов и пытать арестованных? Конечно, всякое бывает. После того как Ежова хлопнули, и основная волна репрессий пошла на убыль, все равно такая практика в органах повсеместно осталась. И особые отделы тоже не исключение, тут я иллюзий не испытываю. Но это в мирное время. Во время войны у особистов в армии главная задача — помогать воевать с врагом. Мы ловим диверсантов, выявляем шпионов, расследуем преступления. Так что на придумывание фальшивых дел у нас просто не хватает времени. Да и смысла в этом нет никакого. Настоящие дела не успеваем расследовать, так зачем же нам еще липовые? Даже при полном штате оперативники и следователи с ног валятся от усталости. А бить задержанных у нас официально запрещено. Да и сами подумайте. Если какой-нибудь особо ретивый сотрудник ударит красноармейца — героя войны, то его самого могут арестовать. К тому же на должности следователей, которые нам положены только по штатам военного времени, пришлось набирать не профессионалов, которых не хватает, а просто партийных активистов. А у них и в мыслях нет нарушать закон.

— Как же они справляются? Ведь это не ЧК времен Гражданской войны. Тут же надо знать все законы, которые юристы изучают по несколько лет.

— Это в мирное время. Сейчас всех подготавливают ускоренно — и бойцов, и командиров, и даже летчиков. Так что новоиспеченным следователям дают только два дня на чтение кодексов, а остальное они постигают на практике.

— Ничего себе ускоренная подготовочка. А в других дивизиях тоже вот так готовят территорию к возможной оккупации противником? — вернулся я к прежней теме.

— Это повсеместная практика. Вы же не думаете, что «зверская гэбня»…

— Не «зверская», а «кровавая».

— Ну да, что «кровавая гэбня» расстреливает всякого, кто только заикнется о возможном отступлении. Предыдущий начальник отдела — Дружинин, вышколил своих сотрудников, и они имеют большой опыт по подготовке таких баз. Быстро нашли местных жителей, которым можно доверять, устроили тайники в укромных местах. Туда сотрудники отдела на руках перетаскали ящики с припасами. Никого из посторонних привлекать нельзя, поэтому пришлось им поработать грузчиками. Правда, я сам в этом не участвовал, только проверил, когда все уже было готово. Как видите, для этого пришлось вдоволь полазить по болотам.

Прервав монолог, капитан допил вторую кружку, и наконец, стал делиться новостями.

— Мы тут подвели итоги. Получается, что наша дивизия гарантированно уничтожила штук восемьдесят танков. Это полностью сгоревшие и те, в которых сдетонировал боекомплект Всего подбитых, конечно, намного больше, но оценить степень повреждения вражеских машин, оставшихся на поле боя затруднительно. На других участках фронта результаты сражения тоже неплохие. Правда, в окружении оказалось две дивизии, но это было намного меньше, чем в той, вашей истории. Наши войска отходили организованно, и закрепились на Ржевско-Вяземском оборонительном рубеже. Есть и неудачи. Курск, к сожалению, пришлось оставить. На юге немцы заняли Запорожье. Мелитополь пока еще держится, но вот-вот город падет.

— Плохо конечно, но в моей истории в это время фронт проходил километров на двести восточнее.

Как бы невзначай, Соловьев спросил, что мне известно о судьбе старшего сына Сталина — Якова, попавшего в плен в начале войны. Этого вопроса я ждал давно, и рассказал об отказе верховного обменять лейтенанта на фельдмаршала.

— В этом же году Яков попытался бежать, и фашисты его застрелили. В конце войны американцы захватили немецкие документы, которые свидетельствовали об этом, но советской стороне ничего не сообщать не стали. А вообще удивительно, что в ваше время дети руководства страны воюют на фронте наравне со всеми. Вот, например, сын Хрущева — обычный летчик, и он тоже погиб на войне.

— Ну, насколько мне известно, он сейчас в госпитале, и постепенно выздоравливает.

Заметив мой удивленный взгляд, капитан объяснил. — Его авиаполк был придан нашей 22-й армии, а армейские особисты мне все по секрету рассказывают. — Соловьев кивнул на свои петлицы, и усмехнулся. — Хотя мое звание и невысокое, да и в госбезопасность меня пока не перевели, но зато я теперь личный порученец наркома. Так что со мной все стараются дружить.

Приятно было слышать, что даже высокопоставленные гэбэшники кого-то бояться.

— Да, раз уж мы вспомнили о Хрущеве, то скажите, что о нем думают в ваше время знатоки истории?

— Большинство считает, что его надо убить.

— И тогда все станет замечательно? Но ведь после того, как его сняли, ничего принципиально не изменилось. Да и вообще, откуда у ваших современников такая наивная вера в то, что убрав одного человека, можно сразу все улучшить. Вы знаете фразу товарища Ленина «мы пойдем другим путем»?

— Да, я же учился в школе еще в советское время.

— Так вот, он правильно понял, что ликвидации одного правителя, даже такого, как самодержавный император, недостаточно чтобы изменить всю Систему. А ведь этот ваш Никитка далеко не самодержавец. Его выбирали, на него возлагали надежды, а когда правление Хрущева стало многим не нравиться, то был выбран новый правитель. То, что по-настоящему в выборах принимала участие лишь верхушка руководства страны, сути не меняет. Будущий правитель должен будет учитывать мнение и интересы различных группировок этой верхушки. Кто бы ни оказался на его месте, будет вынужден действовать точно также.

— Но ведь он лицемер и лгун. Хрущев подделал много документов, чтобы обвинить предыдущее руководство страны в том, чего они не совершали. Например, он так грубо подделал протокол заседания политбюро с якобы принятым решением о расстреле поляков в 1940 году, что поставил на него печать КПСС.

— А что такое КПСС?

— Так лет через десять переименуют ВКПб. Или, например он состряпал поддельные копии телеграмм о том, что якобы ЦК партии разрешает применение физического воздействия, проще говоря, пыток в НКВД.

— Я таких телеграмм не видел, — нахмурился капитан. Когда она была направлена?

— Самого оригинала, естественно, не сохранилось. Что касается так называемых «копий», то сначала их датировали июлем 39-го года.

— Дайте-ка вспомню, — нахмурился Соколов. — Так ведь сам Кукурузник к этому времени уже был членом политбюро.

— Совершенно верно, поэтому он сделал новую копию, и там уже указан январь месяц. А вообще-то там по тексту много ляпов, делали эту фальшивку кое-как. А ведь во время волны репрессий сам Хрущев старался перевыполнять план по расстрелам.

— Этого мы не забыли, — хищно улыбнулся капитан, напоминая при этом изготовившегося к прыжку тигра. — Вот, посмотрите, меня просили показать вам его письмо Сталину. — «Украина ежемесячно посылает 17–18 тысяч репрессированных, а Москва утверждает не более 2–3 тысяч. Прошу Вас принять срочные меры».

— Ну да, как раз поэтому он и заслуживает смерти. И что теперь с ним будет?

— Это письмо мы опубликуем, а Никитку примерно накажем… понизив его в должности.

— И все?

— Ну если мы берем курс на смягчение внутренней политики, то почему должны делать исключения? С 39-го года количество высших мер наказаний неуклонно снижалось. Правда, из-за войны совсем отменить смертную казнь удалось только в 47-м году — вы сами это рассказывали. Все-таки пусть Хрущев и не справился с управлением государства, но для работы на среднем уровне его способностей хватит. Да и по большому счету, что он делал неверно? Сажал кукурузу и осваивал целину? Исполнение никудышное, но сама идея вполне здравая. Зарезал программу по авианосцам и самолетам? Но у нас и так военные расходы были огромные. Строил маленькие квартирки? Зато расселил коммуналки. Не захотел совместно с американцами осваивать Луну? Так ведь в это время мы были лидерами в космической гонке. Согласись он на предложение Кеннеди, то его бы за это еще сто лет грязью обливали, потому что, дескать, добровольно уступил первенство в ракетостроении. И так во многих его делах. Хотелось-то как лучше, а если получилось как всегда, то не только из-за его скудоумия. Дураком-то он никогда не был. У него же были наркомы, то есть министры, помощники, и прочие советчики и исполнители.

— Да, но он сделал партийный органы неподконтрольными госбезопасности.

— А разве ему это было нужно? Он же глава государства, у которого все спецслужбы в подчинении. Нет, это было выгодно всем остальным партийным деятелям, которые хотели безопасности. Кто-то знал за собой грешки, кто-то просто боялся ложных обвинений. А значит, любой, севший на его место, будет обязан сделать то же самое. Поэтому, хотя Хрущева в ЦК уже и не будет, но проблема-то останется. Вот кто по-вашему должен занять это место в 53-м? Если кто-нибудь из его соратников, вроде Маленкова, то это значит, что ничего не изменится. Генерал Жуков? Да, этот умеет держать подчиненных в узде. Но не хотелось бы, чтобы такой человек стал правителем страны. Его самого надо постоянно контролировать, чтобы жесткость не переросла в жестокость.

— Может быть, кто-нибудь из молодых? — робко предложил я.

— Ладно, допустим, выдвинем Устинова или Громыко. Они умные, честные и перспективные. Так ведь в вашей истории именно эти люди стояли у руля власти, когда страна начала распадаться. Так что как бы они не развалили ее еще раньше.

— У меня уже голова кругом идет. Может тогда и не надо Никиту Сергеевича убирать? А то как ни крути, но может получиться только хуже.

— А что, время еще есть. До конца войны мы компромат на него публиковать не будем. Он все-таки единственный из всего ЦК несколько лет провел на фронте. Конечно не на самой передовой, но бомбы и мины на него сыпались.

— Ладно, пусть он не трус, и не такой уж глупый, как у нас принято считать. Но списки репрессированных-то он подписывал, и ему все было мало.

— Хорошо, попробую объяснить вам на пальцах. Допустим, вы поймали отряд немцев, которые сожгли деревню вместе с жителями. Ваши действия?

— Всех расстрелять.

— То есть никакого расследования? Но ведь у них есть тыловики, которые в убийствах не участвовали.

— Они пособники террористов, в смысле, преступников, и не попытались помешать им. Да уже за то, что они на нас напали, их можно было бы без суда и следствия расстреливать. Если мы этого не делали, то лишь для того, чтобы другие немцы не боялись сдаваться в плен.

— Ладно, расстреляли. А среди них еще были наши граждане — полицаи. Они-то к нам не вторгались.

— Этих повесить. Предатели, участвующие в убийстве своих сограждан, еще хуже оккупантов.

— Как я понял, следствие здесь тоже проводить не будем? А вот если нам надо узнать, куда направились остальные полицаи. Вдруг, еще одну деревню жечь? Как будем допрашивать задержанных, в смысле пытать их можно?

— Разумеется.

— Ну вот вы и попались. Вы же знаете, что многие старосты и полицаи добровольно вызвались на эти должности по предварительному поручению наших органов. Так сказать, наши агенты. И вообще, лишь несколько процентов из них после войны были осуждены. Сами все это рассказывали. Так зачем же их сразу пытать и казнить? Сначала надо все тщательно выяснить. Вот такие же горячие головы как вы, и взялись с энтузиазмом за репрессии в 37-м. Они тоже были уверены, что предателей жалеть нельзя, и нужно казнить. А перед этим долго пытать, чтобы узнать о всех членах их преступной организации. И когда они несли своему руководству списки признавшихся в преступлениях, то искренне недоумевали, почему их не утверждают. А сам Хрущов ведь никого не бил, не арестовывал. Ему говорили, что нашли преступников, и он верил. Заметьте, не карьеру делал, а искренне верил. И чтобы их наказать даже готов был пойти на конфликт со Сталиным. И точно также, как вы сейчас, приказывал пытать предателей, чтобы раскрыть все нити заговора.

— Ну ладно, допустим он верил следователям. Но этих изуверов действительно нужно наказать. От первого до последнего.

— Всех ли? Вот расстреляли Ежова, и вместе с ним было осуждено порядка тысячи следователей. Я постараюсь сделать все, чтобы посадили еще столько же. Чувствуете вы от этого радость?

— Честно говоря, не очень. Да и цифры не впечатляют

— Уж извиняйте, мильена следователей у нас нема. Но в своем большинстве они просто выполняли приказания. А вот обычные граждане, которые строчили доносы, действовали так по своей инициативе. Помните наш разговор про Таубина? Другие конструкторы если и не были в этом замешаны, то по крайней мере не захотели ему помочь. Или наш космический гений Королев. Те кто его избивал, уже наказаны, но вот что делать с его коллегами, писавшими доносы? Вдруг кто-нибудь в будущем станет академиком, очень полезным для страны.

— Так это что, выходит по большому счету, почти никто наказан не будет?

— Увы, но это так. Иначе придется поднимать новую, еще более сильную волну репрессий. Считайте, что это была гражданская война, и все ее участники получили амнистию.

— Стоп, но среди осужденных по пятьдесят восьмой статье массовой амнистии не было.

— По ним начали работу, но на это потребуется время. Ведь придется вдумчиво и кропотливо пересмотреть свыше полумиллиона дел. А когда закончат с живыми, начнут пересматривать дела расстрелянных. Чтобы все это раскопать, потребуется не один год. К тому же вы предложили всех старых следователей расстрелять. Или уже передумали?

— Ох, товарищ капитан, распорядитесь, пусть мне тоже нальют чая, — несколько неуклюже попытался я вывернуться из трудной ситуации.

— Или вот вам другой пример. Мы проанализировали все сведения по генералу Власову, и решили, что при определенных условиях его можно оставить даже в действующей армии. Все-таки способности у него выше среднего, и послужной список хороший. До сих пор за ним числилось только одно небольшое прегрешение. Когда он командовал вашим 215-м полком…

— Пффф, кхаа кхаа.

Соколов растерянно помахал обожженной рукой, чтобы охладить ее. Сам виноват, зачем такое говорить, когда я пью горячий чай.

— Когда это он нашим полком командовал? — Наконец, с возмущением спросил я.

— В тридцать седьмом году. А что вы удивляетесь, все генералы когда-то были полковниками, и из-за системы ротации кадров командование частей менялось довольно часто.

В то время как немецкие солдаты мерзли в Восточной Европе, японские военные моряки замерзали на своих кораблях, плывущих к Гавайям. Адмиралы, занимавшиеся подготовкой к походу, открыли для себя, что легче победить самый сильный флот в мире, чем преодолеть бюрократические препоны тыловых крыс. Все войска официально снаряжались для действия на юге, и интенданты не понимали, зачем в тропиках нужно зимнее обмундирование. В конце концов, теплую одежду удалось выбить, но к началу похода заявка была выполнена не больше, чем на треть.

Пока в Европе шла война, в Японии продолжались дебаты, как воспользоваться сложившейся ситуацией с наибольшей пользой для империи. Особого выбора не было. Первый вариант — вывести войска из всех захваченных стран, и перейти от военной экспансии к экспансии экономической, был совершенно неприемлемым. Хотя этот путь был не только самым простым, но и единственно верным, но в руководстве страны этого никто еще не знал. А если бы и знал, то все равно бы не согласился.

Второй вариант — захват Дальнего Востока, а впоследствии и всей Сибири. Сторонниками этой операции, получившей название «Кан-То-Куэн», были министр иностранных дел Японии Мацуока и командующий Квантунской армией генерал Умэдзу. Дату нападения на СССР назначили на 10 августа. Квантунская армия была приведена в боевую готовность. Ее численность после прошедшей мобилизации достигла 850 тыс. человек. Для высадки десанта были мобилизованы суда общим тоннажем 800 тысяч тонн, которые направили в порты Кореи, Маньчжурии и Курильских островов. Однако расчет на то, что советские дальневосточные дивизии еще летом перебросят на западный фронт, что было обязательным условием для начала операции, не оправдался. Вторжение было отложено до падения Москвы, но скоро стало окончательно ясно, что немецкая военная машина забуксовала, и быстрой победы вермахта не получится. Кроме того, после Номонганского инцидента[19] армейское руководство стало осторожнее, и на новой войне с таким опасным противником сильно не настаивало. Весомым аргументом против войны с Советами также было отсутствие больших запасов ресурсов, захват которых мог бы окупить войну. В Сибири еще не были найдены и разведаны большие месторождения нефти, и нельзя было надеяться пополнить там запасы горючего, которого в империи оставалось очень мало. Последний аргумент против северного направления экспансии добавила начавшаяся осенняя распутица.

В итоге, 3 сентября японское правительство пришло к выводу, что нападение на СССР придется отложить, по крайней мере, до следующего года.

Третий вариант был самым очевидным — продолжить экспансию в Юго-восточную Азию. Хотя Америка и другие западные державы на словах осуждали японскую агрессию, и даже оказывали небольшую помощь Китаю, но намного больше стратегических товаров они продавали Японии. Пока США помогала Хирохито, советские военные специалисты и летчики вели активную борьбу против японских захватчиков. На счету наших пилотов числятся первые потопленные во Второй Мировой войне[20] крейсер и авианосец, но и сами они несли большие потери.

Перелом в отношениях Японии с западными державами начался летом 1940 года, когда поражение союзников в Европе автоматически ослабило их позиции в Азии. В Токио поняли, что для них открываются новые возможности. Как и в случае с Гитлером, западные страны, откармливающие хищника на погибель Советского Союза, спохватились слишком поздно.

Пробным шаром новой политики было требование к французской администрации в Индокитае закрыть дорогу, по которой в Китай доставлялись военные грузы. Когда французы подчинились, настала очередь Великобритании, которой был предъявлен пусть неофициальный, но все-таки самый настоящий ультиматум. Военному атташе в Токио было заявлено, что в случае отказа Япония захватит Гонконг. Черчиллю пришлось подчиниться, чтобы не начинать еще одну войну.

Окончательно отношения с ведущими державами испортились после оккупации французского Индокитая. На эту территорию Япония имела полное право, хотя и с чисто формальной точки зрения. Но это была европейская колония, и ее оккупацию Японии не простили. А что еще хуже, правительство Коноэ уже не скрывало, что посягает и на другие колонии западных держав. 1 августа 1940 г. был опубликован документ «Об основных принципах национальной политики». В нем говорилось о создании Великой Восточноазиатской сферы сопроцветания, в которую кроме Индокитая должны войти Филиппины, Индонезия, Таиланд, Бирма, и другие страны Юго-Восточной Азии. Так как с Советским Союзом Германия пока еще дружила, то территории Сибири в данный перечень не вошли.

24 июля 1941 г. японские военные корабли вошли в бухту Камрань и направили военные транспорты с целью полной оккупации Южного Индокитая. В ответ правительство США объявило о замораживании всех японских финансовых активов в Соединенных Штатах. Хотя экспорт в Японию некоторых видов нефтепродуктов формально еще был разрешен, но с заблокированных счетов оплачивать поставки было нельзя.

6 сентября была принята программа по захвату колониальных владений западных держав на юге. Теперь большая война становилась неизбежной. Все приготовления к ней предполагалось закончить к концу октября.

Еще в начале ноября в заливе Хитокапу (Танкан) на острове Иторуф (Итуруп) было сосредоточено авианосное соединение в составе сорока кораблей. Помимо авианосцев, крейсеров, подводных лодок и танкеров, к нему еще присоединилось несколько транспортов, перевозивших пехоту.

Командовал соединением все тот же адмирал Тюити Нагумо, что и в нашей истории. Командующий японским флотом Ямамото проигнорировал все предостережения о нерешительности Нагумо. Он не без оснований считал, что адмирал выполнит все, что ему прикажут, нужно только точно указать цели операции. Шифры для радиопереговоров менять тоже не стали, но теперь все депеши дипломатической переписки согласовывались с командованием флота. В Вашингтоне довольно потирали руки, читая сообщения, предназначенные японскому послу Номуро. В них говорилось о том, что ситуация с нефтью становится катастрофической. От посла требовалось как можно скорее договориться с Халлом и Рузвельтом, в противном случае придется оставить завоеванные территории. В следующих посланиях Намуро предлагалось прозондировать почву, с целью узнать, достаточно ли будет вывода войск из Индокитая для отмены нефтяного эмбарго.

В результате такой дезинформации нота с требованием вывести войска из Индокитая и Китая была вручена японскому представителю уже 18 ноября, на неделю раньше, чем в нашей истории. Эту ноту в Токио посчитали ультиматумом, который с большой натяжкой может являться поводом для войны. Правда, особой необходимости в нем уже не было, так как эскадра снялась с якоря еще шесть дней назад, и теперь шла на восток в режиме полного радиомолчания. Всех прежних радистов оставили в метрополии, где они продолжали вести ложный радиообмен, как будто корабли никуда не уходили из Внутреннего Японского моря. В тыловых службах флота отправили в отпуск всех, кого только можно, чтобы вид толпы праздношатающихся моряков успокаивал вражеских агентов. Для полной имитации пребывания всех подразделений на прежнем месте, на аэродромы рядом с Кагосимой перебросили самолеты 12-го авиационного корпуса, которые тоже летали над городом, как и их предшественники, вызывая постоянные жалобы местных жителей.

В походном ордере не хватало только авианосца Кага, который задержался в порту Нагасаки. Ему нужно было забрать модернизированные торпеды Mk91, предназначенные для использования на мелководье. Управляющему местным отделением Мицубиси Юкиро Фукуда пришлось сделать все возможное и невозможное, что выполнить заказ в срок. После погрузки новых торпед Фукда, едва держащийся на ногах от усталости и недосыпания, пожелал офицерам успешной атаки в мелкой гавани Владивостока.

Из Нагасаки Кага взял курс на северо-восток. Он должен был встретиться со своим соединением в восьмистах милях восточнее Итурупа. Хотя корабли не могли связываться друг с другом по рации, но взлетавшие с авианосцев разведчики быстро помогли им обнаружить друг друга. Часть торпед перегрузили на авианосцы Акаги, Сорю и Хирю, после чего эскадра отправилась дальше.

Переход был тяжелым, так как маршрут шел через ревущие сороковые, знаменитые своими штормами. Но зато здесь была меньше вероятность встретить какое-нибудь случайное судно. Приказ на этот случай был однозначным — топить, и как можно скорее, чтобы жертва не успела послать сигнал SOS. Через неделю пути соединение повернуло на юго-восток, а оказавшись на одном меридиане с Гавайями, авианосцы последний раз дозаправились, и развернулось прямо на юг. До цели оставалось чуть больше пятисот миль.

К этому времени погода улучшилась, что сослужило плохую службу японцам. Пользуясь затишьем, в море вышел канадский корабль «Телон», ожидавший затишья в порту Гонолулу. О его приближении японцы узнали заранее, так как им удалось засечь радиопереговоры капитана корабля со своим судовладельцем. «Телон» шел на Аляску, и его курс вскоре должен был пересечься с эскадрой.

У Нагумо оставалось мало времени для принятия решения. Можно развернуть корабли на северо-запад, а когда канадец пройдет мимо за пределами видимости, вернуться на прежний курс. Но из-за этого маневра будет потеряно несколько часов, и выполнение операции будет под угрозой. Помимо его эскадры, к целям сейчас шло еще полтора десятка оперативных соединений, и время всех операций было согласовано буквально по минутам. Поэтому адмирал долго не раздумывал, и приказал торпедировать так некстати оказавшееся здесь судно.

Сигнальщики флажками передали приказ на ближайшую подводную лодку, идущую в километре по правому борту от флагмана, которая тут же отправилась на перехват по указанному курсу. Все остальные корабли сбавили ход, ожидая результатов атаки.

Подойдя к цели на расстояние прямой видимости, субмарина ушла под воду, и дальше шла на перископной глубине. Подойдя на дистанцию выстрела, подлодка легла на боевой курс, и капитан скомандовал пуск. Вслед за первой торпедой тут же отправилась вторая.

Только в героических фильмах подводная лодка может каждой торпедой поражать цель. В реальных морских сражениях часто могло быть так, что вероятность попадания составляла менее десяти процентов. Но это во время боевых действий, когда субмарины вынуждены пускать торпеды с максимальной дистанции, а корабли постоянно совершают противоторпедные маневры.

Команда мирного сухогруза не знала о том, что скоро начнется война, и не ожидала торпедной атаки. Поэтому если кто-нибудь и заметил пенящийся след, шедший наперерез кораблю, то не обратил на него внимания. Судно продолжало идти прежним курсом, с постоянной скоростью, поэтому двухторпедного залпа было достаточно для гарантированного поражения цели.

В полном соответствии с теорией вероятности, первая торпеда прошла мимо, но вторая смогла поразить цель, оторвав «Телону» носовую часть. Часть команды была ранена или контужена, но оставшиеся тут же начали борьбу за живучесть корабля, положение которого было тяжелым, но отнюдь не безнадежным. Соседний с поврежденной частью отсек быстро затопило. От сотрясений при взрыве в некоторых переборках появились трещины, сквозь которые в трюм стала поступать вода. Но все это было поправимо. При правильных действиях экипажа судно смогло бы оставаться на плаву. Двигатели были исправны, до ближайшей земли было не очень далеко. Капитан корабля, не обращая внимания на рану — его задел залетевший в рубку осколок, быстро отдал необходимые распоряжения, как будто делал это каждый день. Убедившись, что все матросы поняли свою задачу, он доковылял до аптечки и наконец достал бинт. Перевязывая себя, капитан одновременно в замысловатых выражениях проклиная мину, на которую ему не посчастливилось наткнуться.

Молодой помощник капитана, недавно назначенный на эту должность, первым догадался подбежать к корабельной радиостанции. К его облегчению передатчик работал, и в эфир тут же был отправлен сигнал «May day». Если бы причиной взрыва действительно была старая морская мина, то все закончилось бы хорошо. Экипаж был бы спасен, владельцу судна выплатили бы страховку, а шустрые журналисты Гонолулу получили горячий материал.

Но субмарина уже разворачивалась для повторной атаки. Неподвижный корабль представлял собой идеальную мишень, и третья торпеда вошла точно в центр левого борта, положив конец невезучему «Телону».

То, что тонущий корабль мог успеть послать сигнал о помощи, было предусмотрено в планах операции. По иронии судьбы радист, назначенный для подобных случаев, говорил на английском языке с заметным французским акцентом, и должен был имитировать переговоры канадского судна. Он тут же послал в эфир сообщение, что «Конкордия» находится рядом, и спешит на помощь своим землякам. Чуть позже, когда линкор действительно подошел ближе к месту трагедии, радист сообщил, что видит тонущий корабль, а затем отчитался о спасении экипажа.

Естественно, никто на Гавайях не стал посылать спасательное судно или самолет к тонущему кораблю. Зачем, если помощь уже пришла. К тому же уже темнело.

У гарнизона Оаху уже были новые радиолокационные станции, которые легко могли обнаружить самолеты на дистанции несколько сот километров. Одна из таких передвижных станций SCR-270 находилась на горе Опана, у самой северной оконечности острова, и могла бы заблаговременно засечь приближение бомбардировочных армад. К сожалению для гарнизона острова, радиолокаторы использовались только в учебных целях. В будние дни они работали с 7 до 16 часов, а по выходным совсем отключались. Даже если бы Вашингтон заранее отдал приказ усилить бдительность, как это было в нашей истории, то все равно, по воскресеньям локаторы работали бы только с 4 до 7 утра.

Из трех авианосцев Тихоокеанского флота в Перл-Харборе находились только два: «Энтерпрайз» и «Лексингтон». Третий, «Саратога», в это время ремонтировался в Сан-Диего на западном побережье Америки. Эти два корабля и стали первоочередной целью для японских летчиков. В остальном же подробности налета были очень похожи на происходившее в нашей истории, только организованно все было чуть лучше. Заранее распределившие цели пилоты уничтожали истребители, стоявшие на аэродромах, средства ПВО, командные пункты.

В общем, отличия были небольшими. Точно так же падали торпеды, летели бомбы, тянулись к земле пулеметные трассы. Некоторые корабли долго боролись за живучесть, а кому-то не повезло, и бомба попала прямо артиллерийский погреб. Примерно так же в момент атаки на одном из линкоров работало одновременно два котла, только на этот раз это была не «Невада», а «Калифорния». Ей не пришлось выбрасываться на мелководье, и пользуясь тем, что вражеские самолеты увлеклись авианосцами, капитан сделал отчаянную попытку уйти. Разумеется, особого смысла в этом не было. Оказавшись в одиночестве и вдали от зенитных батарей гавани, «Калифорния» тем самым только уменьшила свои шансы на спасение. Но по крайней мере линкор погиб в открытом море, с развевающимися флагами, как и полагается боевому кораблю.

Вскоре в Перл-Харборе из воды отовсюду торчали трубы и мачты. Мелководная гавань не давала судам полностью затонуть, и в течении нескольких месяцев многие из них будут подняты, отремонтированы, и встанут в строй. А вот в составе чьего именно флота — императорского, или американского, им придется воевать, пока еще никто не знал.

Когда в 10 часов на авианосцах приземлились самолеты первой волны, их тут же стали заправлять и готовить к вылету. Но только на этот раз Нагумо имел четкий однозначный приказ, и летчики все-таки дождались разрешения на второй вылет. Это стало для гарнизона острова неприятным сюрпризом. Хотя растерянность и паника, появившиеся после первой атаки, уже ушли, но истребителей у защитников острова почти не осталось, а расчеты зениток повыбивало во время предыдущих налетов.

Возвращаться последним самолетам пришлось уже в сумерках, но было все еще достаточно светло, чтобы они могли благополучно сесть на палубу. После трудного дня выжившие японские летчики наконец-то смогли отдохнуть, но для американцев все только начиналось.

Всю ночь на острове шли бои. Различные подразделения принимали друг друга за японцев, и начинали перестрелку. Два полка из 24-й и 25-й дивизий устроили между собой настоящее полномасштабное сражение с применением артиллерии.

К утру генерал Шорт, командующий гарнизоном Оаху, доложил в штаб армии США об успешно отраженной высадке десанта. Правда, очень скоро стало ясно, что кроме летчиков с подбитых самолетов, ни одного японца на острове не было. Но зато они появились там, где их совсем не ждали.

С рассветом японские транспортные корабли, прикрываемые пушками линкоров, подошли к островам Мауи и Гавайи, и не спеша высадили на берег пять тысяч солдат.