Роман «У лодки семь рулей» рождается на глазах у читателя как художественное произведение, создаваемое в равной степени его главным персонажем — Алсидесом и его безымянным «автором», подлинным, хоть и не главным героем этого романа.
Тема романа относится к числу так называемых «вечных тем» капиталистической действительности: человек и общество, одиночество человека среди себе подобных.
1.0 — создание файла: U-la (требуется доп. вычитка)
В оккупированной фашистами Франции в камере парижской тюрьмы встречаются двое заключенных — двое земляков, родом из маленького провинциального городка на берегу реки Тежо, в Португалии. Оба они давно покинули родину, оба во Франции чужестранцы.
Один из них — политический, участник французского Сопротивления. Нетрудно догадаться (хотя в романе об этом нигде прямо не сказано), что в годы испанской войны он сражался на стороне республиканцев. Мы не знаем его имени, и хотя именно он в роли «автора» терпеливо и пристрастно разматывает перед нами сложный и противоречивый клубок повествования, о себе он говорит скупо и неохотно, его внутренние монологи — это лишь «немые крики» души, заточенной им в камеру молчания, «где ненависть — это пол, по которому мы ступаем, а недоверие — нависшее над нами небо».
Арест, допросы, карцер — и вот теперь, в общей камере, рядом с другими политическими, вперемежку с арестованными на черном рынке спекулянтами и уголовниками, он ждет: расстрел или концлагерь?
И рядом с ним ждет суда другой — его земляк, растленный и нераскаявшийся убийца, бывший солдат французского Иностранного легиона, на совести которого множество отвратительных и страшных преступлений. У него есть имя — Алсидес, Сидро, — и вдобавок еще целых семь прозвищ: Младенец Иисус, Проклятый Младенец, Китаеза, Рыжик, Орешек, Белая Лошадь и самое страшное, последнее, — Шакал. Семь раз меняет курс, плывя по житейскому морю, лодка его жизни. Судьба поочередно становится у каждого из семи рулей (отсюда и название романа), и за каждым прозвищем — «поворот руля», кусок жизни, безрадостной, бесприютной, искалеченной.
Два человека, столь непохожие друг на друга, чьи жизненные пути скрестились лишь благодаря случайности, сидят в тюремной камере и ждут… Томительно тянется время… Одному из них нестерпимо хочется хоть ненадолго отвлечься от мучительного беспокойства за судьбу своих товарищей по Сопротивлению, вспомнить далекое прошлое, родные края. Для другого, затравленного и одинокого, встреча с земляком означает долгожданную возможность исповеди: наконец-то появился человек, которому он может поведать все, что пережито им за его недолгую, но такую страшную жизнь. Этот человек — свой, он поймет его, утишит бушующие в его сердце ненависть и страх, успокоит совесть, которая не столь уж безмятежна, как это может показаться на первый взгляд.
Алсидес начинает свой рассказ. Его земляк не только слушает, но и записывает повесть его жизни. Он предваряет ее собственным описанием рождественской ночи, ознаменованной появлением на свет Младенца Иисуса, рассказывает Алсидесу о его родителях, которых тот не помнит, о событиях его раннего детства и, наконец, предоставляет слово самому Алсидесу, пересказывая в качестве «автора» историю его жизни на страницах романа.
Такова экспозиция романа «У лодки семь рулей», принадлежащего перу одного из крупнейших прогрессивных писателей Португалии — Алвеса Редола.
Творческий путь Алвеса Редола начался в конце 30-х годов XX века серией романов, которые сразу же определили его место в современной португальской литературе: он выступил как последовательный сторонник неореалистического направления, возродившего реалистические и социальные тенденции в португальской художественной прозе.
Возникновение неореалистического направления в португальской литературе XX века было обусловлено целым рядом причин и влияний, из которых прежде всего следует отметить мировой экономический кризис 1929 года и связанную с ним новую социально-критическую волну в мировой литературе. Наиболее заметное влияние на формирование португальского неореализма оказали прогрессивная американская литература (Стейнбек, Хемингуэй, Колдуэлл и др.), русская «горьковская» школа, творчество прогрессивных писателей Бразилии (Жоржи Амаду, Лине до Рего и др.). Влияние последних на португальскую литературу XX века было наиболее значительным, особенно в области художественной формы, которой португальские неореалисты поначалу не уделяли должного внимания.
Не менее важную роль в дальнейшем становлении и развитии португальского неореализма сыграли испанские события 1930–1939 годов, последовавшая за ними вторая мировая война, оккупация Франции (Париж был литературной школой и средоточием литературных интересов для многих португальских писателей) и отражение всех этих событий в произведениях европейских писателей-антифашистов.
Однако все эти события лишь в той или иной степени способствовали возникновению и утверждению португальского неореализма. Определяющие же факторы, заново вызвавшие к жизни реалистические традиции португальской литературы прошлого, коренились в самой португальской действительности.
Свержение монархии и провозглашение республики в 1910 году не привели к радикальной перестройке социальных отношений португальского общества. Не была решена основная — аграрная проблема, которая, кстати сказать, остается нерешенной и по сию пору: и в настоящее время почти во всех районах страны преобладает крупное помещичье землевладение, в то время как более миллиона крестьян не имеют наделов и вынуждены на кабальных условиях арендовать клочки земли либо идти в батраки.
В условиях острого экономического и политического кризиса (за пятнадцать лет существования республики в Португалии сменилось сорок кабинетов и произошло восемнадцать путчей) крупная буржуазия пошла на установление военно-фашистской диктатуры (в 1926 г.). После прихода к власти Салазара (в 1932 г.) была принята новая конституция, оформившая диктаторский режим в виде «корпоративной и авторитарной республики». Деятельность всех оппозиционных партий была запрещена, под запретом оказались профсоюзы, началась беспощадная расправа с рабочим движением. В период испанской войны Португалия заключила «пакт о дружбе» о франкистским правительством и служила базой для испанских мятежников. В период второй мировой войны, несмотря на объявленный нейтралитет, политика Салазара была открыто прогитлеровской.
После поражения Германии демократическая оппозиция усиливает борьбу против салазаровского режима. Движение патриотических и демократических организаций Португалии возглавляет сначала Антифашистский оппозиционный комитет, затем единый Союз демократических сил, в котором видную роль играли коммунисты. Один из лидеров португальских социалистов откровенно признает, что единственной организацией, последовательно представляющей португальскую антифашистскую оппозицию, является Португальская коммунистическая партия[1]. Рядом с ней в Португалии действуют и другие политические течения, провозглашающие своей целью освобождение страны от ига диктатуры. Среди этих течений можно назвать социалистов-марксистов, социал-демократов, прогрессивных католиков. Именно эти группировки вместе с компартией образовали в настоящее время Патриотический фронт национального освобождения (ПФНО). С первого дня существования этой организации к ней примкнул генерал Умберто Делгадо, чья кандидатура выдвинута антифашистской оппозицией на пост президента республики. В конце 1961 года Умберто Делгадо тайно приехал в Португалию из эмиграции, чтобы лично руководить восстанием в Беже. В этом восстании, в январе 1962 года, приняли участие люди различных сословий и политических убеждений. Восстание не увенчалось успехом, но оно показало, что португальский народ поднимается на борьбу с тиранией.
Естественно, что прогрессивные португальские писатели не могли оставаться в этой борьбе сторонними наблюдателями. Творчество лучших современных писателей Португалии — Акилино Рибейро, Феррейра де Кастро, Пирейра Гомес и других — является прямым обвинительным актом фашистскому режиму, обрекшему португальский народ на жесточайшую нужду и бесправие.
Это непрекращающееся сопротивление передовой интеллигенции диктаторскому режиму Салазара, ее участие в общенародной борьбе явились исторической основой португальского неореализма. Неореализм — это одновременно и возвращение к реалистическим традициям прошлого, прежде всего к традициям выдающегося португальского романиста XIX века Эсы де Кейроша, призывавшего не только правдиво изображать действительность, но и содействовать ее изменению к лучшему, и в то же время это реализм «новых времен», отражающий современную действительность с ее сегодняшними проблемами и противоречиями, стремящийся показать человека, сформированного этой действительностью.
Неореализм в португальской прозе 30–50-х годов можно охарактеризовать как направление отчетливо демократическое, поднимающее социальные проблемы в их национальном, португальском аспекте, проникнутое глубоким гуманизмом, верой в народную солидарность. Писатели-неореалисты стремились создать новую литературу, свободную от клерикального обскурантизма, провинциальной слащавости и подражательности.
Португальский неореализм не сразу нашел себя, и пути его развития были в достаточной степени сложными: нередко неореалистические «приметы» других литератур этого направления механически копировались писателями-неореалистами, и явления португальской действительности оказывались искусственно влитыми в чуждые им формы; или, напротив, стремление к более конкретному выражению национальной специфики уводило писателей в узкий регионализм, бытописательство, далекое от подлинно реалистического обобщения.
Однако в лучших произведениях португальской неореалистической литературы, таких, как «Шерсть и снег» Феррейра де Кастро, «Когда воют волки» Акилино Рибейро и других (в том числе и в предлагаемом читателю романе А. Редола «У лодки семь рулей»), явственно обнаруживается новый подход писателей этого поколения к проблеме судьбы человека в обществе. Эта проблема решается ими уже не в рамках камерного психологического романа, а в тесной связи с фактами действительности. «Принцип верности факту» — таково первое требование неореализма, выдвинутое в противовес абстрактным психологическим построениям модернистской литературы. Правда, следует отметить, что, полемически заостряя этот принцип, писатели-неореалисты на первых порах иногда упускали из виду другой принцип — принцип типизации, социального обобщения, что приводило к неразборчивому, объективистскому изображению «кусков жизни». Неореализм выдвигает и своего героя — простого человека, причем изображает его уже не с позиций жалости и сострадания к его горькой судьбе, а с позиций веры в его силы и возможности.
Португальских писателей-неореалистов прежде всего интересуют люди, несущие на своих плечах всю тяжесть фашистской диктатуры Салазара: крестьяне, которых изгоняют с их исконных земель, нищие батраки, работающие в нечеловеческих условиях ткачи и шахтеры, — доведенная до отчаяния, голодная масса рабов XX века.
Первые романы Алвеса Редола критика охарактеризовала прежде всего как человеческие документы, справедливо отметив, что автор намеренно пренебрегает художественным качеством своих произведений, не отделывает их, увлеченный потоком жизненных фактов и впечатлений. И сам Редол в этот период всячески подчеркивал, что не рассматривает свои романы как произведения искусства.
Тем не менее, как всякий большой художник, он не мог не понимать, что изображение человеческой жизни во всем ее фактическом и психологическом многообразии требует от писателя огромного мастерства, без которого любое произведение остается лишь скопищем случайных событий и образов, никак не связанных между собой.
Уже в «Фанге» (1943) — последнем из четырех романов, образующих серию (в русском переводе вышел в 1949 г.), — тема тяжелой доли португальского батрака воплощена с художественной силой, свидетельствующей о возросшем мастерстве писателя. Многие главы романа, написанные от лица одиннадцатилетнего мальчика, изложены живо и непосредственно. И сам Манэл Кайшинья, любознательный, непоседливый мальчишка, которого нужда, голод и раннее сиротство лишают детских радостей, обрекая на непосильный труд, изображен Редолом с большой любовью и знанием детской психологии.
Однако и в этом романе факты и детали еще явно преобладают над выводами и обобщениями. Многие важные проблемы Редол решает поверхностно, схематично, подчиняя их одной главной задаче — раскрытию центральной социальной темы. В романе нет по-настоящему сложных человеческих характеров, мало внимания уделяет автор психологии героев. В то же время Редола нельзя упрекнуть в безразличном, холодном отношении к описываемым персонажам или событиям. Напротив, его симпатии и антипатии разграничены очень четко. Сочувствуя своим героям, автор часто заставляет их произносить обличительные тирады, что позволяет публицистически заострить тему романа, но одновременно делает его излишне тенденциозным и прямолинейным.
В последующих романах — «Тихая гавань» (1949–1953) и «Глаза воды» (1954) — авторский стиль Редола крепнет, манера письма становится все более уверенной, отточенной, зрелой, пока наконец в романе «У лодки семь рулей» (1958) А. Редол не предстает перед нами в расцвете своего большого и оригинального таланта.
Роман «У лодки семь рулей» рождается на глазах у читателя как художественное произведение, создаваемое в равной степени его главным персонажем — Алсидесом и его безымянным «автором», подлинным, хоть и не главным героем этого романа.
Сам по себе прием «рассказа в рассказе» далеко не нов. Он широко использовался и используется в литературе и кинематографии. При помощи этого приема достигается та максимальная непосредственность эмоционального впечатления, которая присуща всякому живому рассказу.
Действие романа «У лодки семь рулей» развертывается одновременно в двух планах; основной план заключает в себе трагическую историю постепенной моральной деградации человека, который обстоятельствами своей жизни и несправедливостью социальных условий оказался выброшенным за пределы человеческого общества.
В конце романа основное повествование смыкается со вторым планом, разработанным А. Редолом в форме «наплывов» (подобно наплывам в киноромане). Эти периодически повторяющиеся главы-наплывы (в романе они, за исключением последней главы, объединены под общим названием «Немые крики») параллельно с основным сюжетом рассказывают нам о пребывании Алсидеса во французской тюрьме, где он содержится в одной камере с политическими заключенными, героями Сопротивления. Эти наплывы то дополняют основной сюжет монологическими воспоминаниями и раздумьями «автора», то прерывают его диалогами между «автором» и «героем» романа, то рисуют нам массовые сцены в тюрьме, демонстрирующие мужество и стойкость партизан: среди них и французы, и испанцы, и португальцы, — их всех объединяет чувство локтя — дружба людей, преданных одному делу.
Эти вставные главы, образующие второй план романа, по объему составляют едва ли десятую часть основного повествования, но по своей значимости они, бесспорно, занимают в романе центральное место, ибо именно в них заключено
Тема романа «У лодки семь рулей» относится к числу так называемых «вечных тем» капиталистической действительности: человек и общество, одиночество человека среди себе подобных. Пожалуй, вряд ли найдется в числе современных зарубежных писателей хоть один, кто так или иначе не коснулся бы этой темы.
Весь вопрос в том, как решает эту сложнейшую проблему тот или иной писатель,
Алвес Редол не ограничивается констатацией конфликта человека и общества. Проблема «человек и общество» в романе как бы включает в себя две темы, неразрывно между собой связанные: тему падения и тему возрождения героя.
В основном повествовании Редол анализирует истоки этого конфликта, последовательно освещая те «роковые мгновения» в жизни Алсидеса, которые мало-помалу превратили его в отщепенца. Следуя неореалистическому принципу фактической достоверности, писатель подробно останавливается на всех этапах судьбы своего героя. И здесь этот принцип, сочетаясь с широтой художественного обобщения, позволяет Редолу создать типическую картину современной Португалии, показать бедственное положение батраков, землекопов, арендаторов — всех тех, кто своим трудом обогащает паразитическую верхушку португальского общества.
Писатель знакомит нас с целой вереницей персонажей, сопутствующих Алсидесу в его трудах и скитаниях. И если в ранних романах многие образы давались Редолом только во внешнем рисунке, без психологического раскрытия характеров, то в романе «У лодки семь рулей» они приобретают глубину и многогранность, становясь героями широкого эпического повествования.
В обрисовке персонажей А. Редол предстает перед нами как мастер великолепных речевых и портретных характеристик. Грубая, сочная, искрящаяся блестками народного юмора речь Мануэла Кукурузного Початка, отлично гармонирующая с обликом этого дерзкого и озорного «творения. Веласкеса»; философски мудрая, сдержанная и в то же время ярко образная речь Доброго Мула, чей проникновенный монолог в главе «Разговор со своим отчаянием» напоминает русскому читателю монологи Платона Каратаева или речь тургеневских персонажей из «Записок охотника».
Редол, как правило, не дает детальных портретных описаний. Два-три ярких мазка или несколько штрихов — вот и весь портрет. Ямочка на щеке, челка, вызывающая походка, «когда при каждом шаге юбки взлетают выше колен», низкий, глухой голос — такой рисует Редол подругу дядюшки Жоана (Доброго Мула) Мариану, и все эти присущие ей черты находятся в беспрерывном, лихорадочном движении: по-разному звучит голос, меняется походка и даже ямочка на щеке появляется как-то вдруг — «то ли от счастья, то ли от удовлетворенного чувства мести за долгие безлюбые годы».
Редол не удовлетворяется статичным изображением своих персонажей. Портретные зарисовки для него прежде всего способ выявления различных психологических ракурсов в характеристике образа.
Основное повествование открывается описанием провинциального быта маленького захолустного городка, и эти картинки провинциальных нравов даются Редолом в остросатирическом плане, сближающем этот роман с «Преступлением падре Амару» Эсы де Кейроша, в котором замечательный романист гневно осудил косные, ханжеские, низменные устои португальского захолустья.
Первые свои два прозвища Алсидес приобретает почти одновременно. Произведенный на свет в конюшне в рождественскую ночь, он сначала вызывает этим фактом всеобщее поклонение невежественных обитателей городка и получает прозвище Младенца Иисуса, но стоило в городе разразиться эпидемии чумы, как охваченные ужасом жители обрушивают на новорожденного лавину проклятий — и из Младенца Иисуса он превращается в Проклятого Младенца.
После смерти родителей Алсидеса помещают в приют, где он впервые сталкивается с несправедливостью жизни — терпит голод, издевательства, побои. Затем годы «ученья» у лавочника, и снова оскорбления и побои… Характер мальчика становится все более замкнутым, сердце его преисполняется страхом и злобой, а жизнь предстает перед ним глубоким и мрачным туннелем, где на каждом шагу его подстерегают обиды, опасности, смерть. Не выдержав, он бежит из родного городка на поиски иной жизни, которая грезится ему идиллией под сенью приветливо шумящих деревьев.
На какое-то время судьба согревает его ласковой дружбой старого дядюшки Жоана, мудрого, справедливого человека, любящего людей простой, инстинктивной любовью. Главы романа, посвященные пребыванию Алсидеса в доме Доброго Мула, отличаются волнующим лиризмом, глубоким проникновением в психологию изображаемых персонажей, поэтичностью пейзажных описаний, которые даются в тесной связи с душевными переживаниями героев.
Осложнившиеся отношения между Алсидесом и подругой дядюшки Жоана Марианой заставляют его покинуть дом, где он мог бы обрести свое нехитрое счастье, и вновь он вынужден скитаться бездомным бродягой в поисках случайной работы, находя единственное утешение в игре на губной гармонике.
Тяжелый, изматывающий труд батрака — «от зари и до зари мы спину гнем, век работаем, а нищими умрем», — голод, вечный, мучительный голод, душевное одиночество все сильнее угнетают Алсидеса: «…для чего ему жить? Быть вечным приживалом на этой земле… Горше всего то, что даже смерть он примет в одиночку. А есть ли что-нибудь печальней одинокой смерти?» Трагическая гибель случайного друга, к которому он успел привязаться с болезненностью одинокой натуры, потрясает его, что-то ломается в его душе, злая тоска гонит его все дальше и дальше от родных мест… Глава «Жизнь — это приключение», повествующая о гибели Жеронимо, — одна из наиболее впечатляющих глав романа. Превосходно лирическое вступление, ритмически выделенное в повествовании и по своей интонации и поэтическому настрою напоминающее стихотворение в прозе. Столь же поэтически напряженно описание молотьбы. Ритм описания отчетливо учащается от фразы к фразе, создавая интонационное нагнетение, необходимое для передачи убыстряющегося с каждой минутой ритма молотьбы. Звуковой и композиционный ритм не только фиксирует при помощи звукописи исступленный «круговорот движений», но и придает всему описанию ощущение трагического неблагополучия: нарастающий ритм неотвратимо приближает нас к тому роковому пределу, за которым неминуемо должна последовать катастрофа. И катастрофа совершается: Жеронимо гибнет. Кульминационный взрыв влечет за собой ритмическую разрядку. Эмоциональная острота трагического предчувствия разрешается скорбным плачем о погибшем друге, а лихорадочность интонации сменяется элегической плавностью лирического монолога Алсидеса.
На всем протяжении романа Редол умело использует богатство живой интонации, добиваясь органического соответствия между звуковой формой и ее эмоциональным наполнением.
После двух лет бродяжничества судьба забрасывает Алсидеса на строительство заградительной дамбы. Общество рабочих-землекопов несколько рассеивает гнетущее Алсидеса одиночество. И здесь работа нелегка, но она так нужна людям: ведь только они, землекопы, могут защитить урожай от грозящего ему затопления. Кроме того, Алсидес учит землекопов грамоте, и роль учителя льстит ему и возвышает его в собственных глазах. Но «белая лошадь» великого разлива сметает дамбу, в волнах разбушевавшейся реки находят гибель многие товарищи Алсидеса, и сам он чудом остается в живых. Обретенное Алсидесом кратковременное душевное равновесие нарушено, отчаяние вновь овладевает им: так немного нужно ему от жизни, но даже в этом она ему отказывает. Безуспешно ищет он работу, которая могла бы обеспечить ему кров и пищу, и, в конце концов, его обманом вербуют в Иностранный легион и отправляют в Марокко.
Последняя часть романа, «Шакал», в которой Алсидес рассказывает о своем пребывании в Иностранном легионе, сюжетно и тематически почти не связана с предшествующими частями и, по сути дела, является самостоятельной новеллой. В качестве таковой она вполне может быть поставлена в один ряд с наиболее значительными произведениями, посвященными антивоенной теме. Впрочем, тема «Шакала» не столько антивоенная, сколько антиколониальная, ибо речь здесь идет не просто о войне, а об одной из тех бесчисленных грязных войн, которые вела Франция в своих колониях.
Иностранный легион — наемные части французской армии — был создан еще в 1831 году специально для несения службы в колониях, службы, состоявшей из кровавых «усмирений» и непрерывных истребительных войн с непокорными народами Алжира, Марокко, Индокитая и других стран Азии и Африки.
Комплектуется он, главным образом, завербованными из числа преступников и деклассированных элементов, особенно охотно принимаются иностранцы, покинувшие родину без соблюдения установленных формальностей и кочующие в напрасных поисках работы по дорогам и портам Франции (отсюда и само название — «Иностранный легион»). Казарма, палочная дисциплина, водка, разврат довершают воспитание легионера, превращая его в послушное орудие колониального разбоя. В результате такого «воспитания» многие из легионеров становятся законченными негодяями, профессиональными палачами, алкоголиками, «охотниками за орденами».
События, о которых повествует А. Редол устами своего «героя» в последней части романа, прежде всего впечатляют своей достоверностью как в освещении ее узловых, кульминационных эпизодов (главы «Там, где пройдет легионер, остается пепелище», «Не забудь!»), так и в освещении деталей, которые на первый взгляд представляются незначительными, а на поверку оказываются чрезвычайно важными в этом процессе «постепенной переплавки человека в тигле жизни». Сначала страх за собственную жизнь, сознание безвыходности своего положения, затем постепенное растлевающее влияние фашистской пропаганды (Иностранный легион являлся хорошим прибежищем для большого числа гитлеровских и других военных преступников), причем если высокопарные декларации относительно, «великой миссии» (см. главу «На нас возложена миссия») были не слишком доступны для солдатской массы, то национальная рознь в среде самих легионеров культивировалась довольно успешно, а усиленно внушаемое понятие о «низших расах» весьма способствовало развитию в легионерах «усмирительных» инстинктов по отношению к марокканцам.
И, наконец, вся эта развращающая атмосфера грязной войны, с ее каждодневным узаконенным массовым убийством, убийством не только безнаказанным, но и щедро поощряемым наградами, завершала последовательное растление человеческой личности.
Обращает на себя внимание острая эмоциональная напряженность последней части романа. Рассказ Алсидеса все время звучит на высокой, надрывной, трагической ноте, и это ни на миг не ослабевающее трагическое звучание удивительно гармонирует с сюжетной остротой «Шакала». Так завершается первая тема романа, содержащая историю «падения» Алсидеса.
Однако уже в «Шакале» Редол более последовательно, нежели в предшествующих частях основного повествования, разрабатывает тезис «человек по природе добр». Он ярко и убедительно показывает, как сопротивляется здоровая человеческая натура насаждению в ней противоестественных инстинктов, как до последнего борется человек за собственную душу и как трагически воспринимает он утрату своей человеческой сути.
Этот тезис лег в основу второй — и главной — темы А. Редола — темы нравственного возрождения человека.
С первых страниц романа в настойчивом рефрене «Немых криков» звучит эта светлая и гуманистическая тема борьбы за героя. Она воспринимается нами как мажорная тема в симфоническом произведении: в ее разработке чувствуется мастерство большого художника, виртуозно владеющего тайнами гармонии. Эта тема сопровождает основную, минорную, тему романа, оттеняя ее и одновременно полемизируя с нею. Обе темы органически связаны между собой, пронизывают одна другую, и это не может быть иначе, ибо речь идет о человеческой жизни, в которой настоящее неотделимо от прошлого, а будущее от настоящего.
За «героя» борется его земляк, его «биограф», устами которого Редол излагает свое кредо писателя и гражданина: человек по природе добр, нужно верить в человека.
Верить в человека растленного, жестокого, циничного очень трудно. Не раз во время исповеди Алсидеса его исповедник задыхается от гневного отвращения к сидящему перед ним человеку, затыкает уши, не желая больше выслушивать от него омерзительные подробности его жизни и «работы» в Иностранном легионе, и все же он не может оттолкнуть его от себя, не может лишить его последней надежды, последнего утешения.
Земляк и «биограф» Алсидеса видит свой долг в том, чтобы до конца бороться за своего «героя», ибо смысл его собственной жизни в борьбе за счастье людей.
Кульминационной главой, в которой, как в фокусе, сосредоточены все перипетии сложных и противоречивых взаимоотношений «героя» и «автора», Алсидеса и его земляка, является глава под названием «Это — неправда!». В этой главе конфликт между «героем» и «автором», назревавший постепенно уже в предшествующих главах-наплывах, достигает своего апогея. Суть конфликта сводится к тому, что Алсидес, прослушав в «авторской» записи один из наиболее драматических эпизодов своей собственной жизни, бурно протестует против лжи художественного вымысла.
Разумеется, смысл вышеназванного конфликта отнюдь не исчерпывается спором о принципах создания художественных произведений. Смысл его гораздо глубже: «автор» выступает в этом конфликте как адвокат своего «героя» и защищает его в первую очередь от него же самого. Он стремится отыскать в Алсидесе черты, которых тот сам в себе и не подозревает, он комментирует его поступки с позиции «человек по природе добр» и пытается найти в них мотивы, которые подтвердили бы правоту этого тезиса. В беспорядочном, запутанном, противоречивом рассказе Алсидеса он упорно ищет те истоки и пути формирования его личности, которые помогли бы ему, «автору», оправдать (прежде всего в своих собственных глазах) этого потерявшего себя человека, ибо он верит, что таким Алсидеса сделали люди и, значит, другие люди, в первую очередь он сам, должны помочь несчастному, одичавшему парню найти себя.
В этой глубоко гуманистической борьбе «автора» за своего «героя» и заключается сущность описываемого конфликта. В последующих главах «автор» формально отказывается от своей авторской роли, и рассказ ведется непосредственно от лица самого Алсидеса. Это вызвано не столько чисто сюжетными мотивами, содержащимися в конфликте «автора» с «героем», сколько потребностью в максимально непосредственном эмоциональном воздействии. Рассказ Алсидеса, сбивчивый, фрагментарный, алогичный в своей исступленной жажде самооправдания, с бесконечными назойливыми возвращениями к тому, что было пережито им однажды ночью, по своей интонации как нельзя более соответствует характеру описываемых событий, всему этому жестокому хаосу военных действий, карательных экспедиций, массовых расстрелов, садистских «развлечений» в тылу.
Отказавшись от своей авторской роли, «автор» не исчезает со страниц романа. Его активное отношение к своему «герою» не только не прекращается, но, напротив, усиливается. В последующих главах-наплывах «автор» переходит к непосредственному наступлению на Алсидеса, почти безжалостно принуждая его сделать последний выбор. Но в самой этой безжалостности — доказательство высокого доверия «автора» к своему «герою».
В перипетиях этой борьбы за человека, выбитого из колеи жизни и не нашедшего себе места в современном мире, содержится очень важная мысль: мысль
Именно это чувство вины побуждает «автора» постараться воскресить в своем «герое» добрые чувства, и он действительно воскрешает их в нем самим фактом своей заинтересованности в его судьбе и общими воспоминаниями, в процессе которых Алсидес невольно возвращается к тому хорошему, что было в его жизни, вспоминает о тех людях, которые были к нему добры: и Добрый Мул, и Тереза, подарившая ему отцовские часы и столько раз кормившая его даром в своей таверне, и батраки из его артели, заступившиеся за него всем миром перед старостой, и землекопы, с которыми он стоял насмерть во время великого разлива, и капрал, спасший ему жизнь в Марокко, — не так уж их мало было в его жизни… А здесь, в тюрьме, он увидел людей, которые «даже если их к стенке ставят, не умирают в одиночку»; их вера в правоту своего дела и бесстрашие перед лицом смерти сначала удивляют его, а затем вызывают в нем чувство невольного уважения и даже восхищения. Алсидес внимательно присматривается к политическим, его тянет к ним, ибо хотя их идеи и стремления ему непонятны, но он чувствует, что их жизнь наполнена тем высоким смыслом, во имя которого стоит жить и не страшно умирать.
В поведении этих людей для Алсидеса заключен источник мучительных раздумий о своей собственной загубленной жизни. Сами того не ведая, эти смертники, волею судьбы оказавшиеся соседями Алсидеса по тюремной камере, борются за него вместе с его земляком, пробуждая в нем заглохшие человеческие чувства и желание быть хоть в чем-то похожим на них. На протяжении всего романа в Алсидесе совершается нравственный перелом, и если в первых главах-наплывах он предстает перед нами циничным, одичавшим убийцей, то постепенно цинизм и наглость сменяются растерянностью, раскаяньем, желанием оправдать себя перед самим собой и перед людьми. Этот процесс осознания себя человеком, обретение утраченной человеческой сути подготавливает «героя» для того подвига самоотречения, который он совершает, отказавшись стать доносчиком и провокатором. Его приговаривают к пожизненному заключению: похоронены надежды на счастье с Неной, на идиллию под сенью приветливо шумящих деревьев… Но принесенная жертва возвращает Алсидеса в лоно человечества.
Нет, я их не знал. Ни этого юноши, скуластого и широколицего, который так и впился в меня тревожным взглядом, ни других заключенных, обступивших меня, едва я вошел в камеру.
Да и не вспоминать я был должен, а забыть, забыть обо всем, что было до этой так и несостоявшейся встречи со стариком, как будто бы даже мысли могли выдать мою связь с ним.
«Да, слава богу, встреча не состоялась», — говорил во мне инстинкт самосохранения.
Так, пожалуй, и начинается предательство, добавлю я сейчас, если уж представился удобный случай рассказать немного о том, что произошло. (Признаюсь откровенно: я не могу рассказать всего. В наши дни слова так тесно переплелись и перепутались, что в конце концов все мы потеряем дар речи, даже те, кто не любит тратить слова даром; все мы живем как бы в одиночках огромной тюрьмы с толстыми стенами, где ненависть — это пол, по которому мы ступаем, а недоверие — нависшее над нами небо.)
Я походил на пьяного, я шатался из стороны в сторону, одурманенный льющимся из окон светом, опьяненный шумом, который безжалостно на меня обрушился, терзая одеревеневшее тело. Я не мог ни говорить, ни глядеть, ни даже ответить на приветствие «добрый вечер!», произнесенное по-португальски, — вдруг и это ловушка?
Дни, проведенные в карцере, сделали меня молчаливым. Тело мое, как и душа, превратилось в безжизненный сосуд, в котором укрылось мое одиночество. Только в глубине сердца, на самом его дне, притаилась вера (где-то она теперь?), подчас робкая, но всегда живая, всегда моя.
В одиночке не было ни рассветов, ни сумерек; три шага от двери до окна, чуть больше шага от стены до стены; мое тело едва могло там поместиться. И чувствительней, чем струны арфы или стебель цветка, содрогалось оно от струй холодного, тяжкого воздуха, которым тянуло из коридора.
Они записали все данные, взяли у меня отпечатки пальцев и спросили, что я сказал старику, когда подошел к нему в Люксембургском саду.
— Я хотел узнать, как пройти на улицу Эстрапад.
— Зачем?!
— Там живет мой земляк.
— Номер дома?
— Не знаю. Я шел наугад. Думал справиться…
— У кого?!
— В какой-нибудь лавке… Лавочники всегда знают тех, кто живет на их улице.
— Ты лжешь… Не воображай, пожалуйста, что мы станем с тобой возиться. На войне с политическими не возятся. Ты будешь отвечать?
— Я ответил на ваши вопросы.
Другой полицейский — он все время ходил у меня за спиной, чтобы не дать мне сосредоточиться, — грубо встряхнул меня за плечи и ударил по голове.
— У нас много способов заставить тебя разговориться, голубчик. Очень много!
— Ты испанец? — спросил тот, что сидел за письменным столом.
— Португалец.
— Пари держу, что ты был в Интернациональных бригадах!
— Нет, не был.
— Но уже сидел?
— Тоже нет.
— Что-то не верится, мой милый. Ты стреляный воробей, — возразил тот, что сидел напротив. — Отвечаешь коротко. Запутаться боишься? Знаем мы вашу тактику… Тебе же будет хуже: выведешь нас из терпения, так мы наберем номер вот по этому телефону и передадим тебя гестапо. Знаешь, что такое гестапо?
— Вся Европа это слишком хорошо знает.
На какой-то миг я пожалел об этих словах и понурил голову. Следователи молчали. Кажется, они переглянулись: хлопнула дверь, и я догадался, что «злой» вышел.
В каждой полиции есть «злой» и «добрый» полицейский, они меняются ролями в зависимости от условий и от того, с кем имеют дело. Такая система часто себя оправдывает.
Сидевший передо мной полицейский вытащил сигарету, затянулся два раза и отошел к окну. Он смотрел на улицу и говорил. Тягуче, вкрадчиво, почти дружелюбно:
— Вы думаете, нам это нравится? Ошибаетесь, работенка не из приятных. А вот приходится этим заниматься, чтобы защищать Францию. Вы согласны, что Петэн защищает Францию, да и не только Францию, но и Европу?
— Я в чужой стране и воздерживаюсь говорить на подобные темы.
Он обернулся и метнул на меня злобный взгляд, но сдержался.
— Ну что ж, этим много сказано. Я не раз слышал такой ответ. Придется взять его на заметку, хотя, будь то в моей власти, я бы вас отпустил. Вы должны мне помочь. Один я ничего не могу сделать. — Он подошел ко мне, его подбородок почти касался моего плеча. — Достаточно лишь подтвердить то, что мы и так уже знаем, и дело с концом. Старик все равно засыпался. Бумаги, которые он должен был тебе передать, остались у него. Тебе крупно повезло, а ты еще хорохоришься. У моего напарника терпение далеко не ангельское, не то что у меня. В этом ты убедился. Хочешь, я его позову?
Я пожал плечами.
— Подумай хорошенько… Не будь идиотом, никто тебе спасибо не скажет. Старик выложит всю подноготную, это ясно. В любую минуту ты можешь распроститься с жизнью… Если он заговорит первым, мой напарник потребует, чтобы тебя привлекли к суду, и тогда каюк. Подружка твоя все глаза проплачет… И найдет другого, можешь не сомневаться. Когда женщина в расстроенных чувствах, ей нужен утешитель… Они ведь существа слабые, падкие на ласку. — Он сидел на стуле, повернувшись ко мне, и болтал ногами. Но, как ни стараюсь, не могу вспомнить его лица. — И как-нибудь ночью… А ночи бывают холодные!
— Сейчас даже солнце холодное, — произнес я почему-то шепотом, хотя то была всего-навсего абстрактная романтическая фраза.
Он продолжал, будто не слышал:
— Однажды такой вот ночью тебя выведут во двор и поставят к стенке или отправят в Мон-Валерьен.
Меня возмутил его цинизм. Я с ненавистью глянул ему в глаза. Он притворился, что не заметил.
— Знаешь, что такое Мон-Валерьен? — Его медовый голос сорвался на крик: — Отвечай! — И он медленно пошел на меня, словно желая сломить мое сопротивление угрожающим видом.
— Доводилось слышать, — ответил я поспешно.
— И, по-твоему, это достойный конец?
— В наши дни не приходится самому распоряжаться своей жизнью. Все мы смертны. Все.
Я подразумевал: «И вы тоже».
Я пытался казаться спокойным, говорить как можно увереннее, но чувствовал, что слова мои теряют убедительность. Он это понял. Торжествующая улыбка заиграла на его губах, и она спасла меня! Я никогда не отступал перед глупым самодовольством.
— Вы можете жить еще долго-долго, — проворковал он, вернувшись к изысканно вежливому тону, что, по его мнению, должно было вернее на меня подействовать. Наверное, он догадался, что я не из сильных.
— Вы женаты?
— Нет.
— Сразу видно. Женитьба смягчает людей.
— А вы женаты? — в свою очередь поинтересовался я, стараясь придать голосу твердость.
Он поднял на меня удивленный взгляд, но ответил как ни в чем не бывало:
— Конечно! И как раз сегодня у жены день рождения. Надо же случиться этому допросу. Она ждет меня, у нас билеты в кино. Войдите в мое положение. Я хотел сводить ее в «Суре», пообедать. Вы там бывали?
— Где?
— В «Сурсе». Там неплохо кормят. Насколько возможно по нынешним временам. — Он вздохнул. Подошел к окну. — Ей не нравится, что я здесь служу. Но ведь нужно кому-то делать эту работу. Она боится, что в один прекрасный день вы возьмете верх и отплатите нам тем же. Женщины всегда трусят. — Он переменил интонацию. — Нет, честное слово, я бы вам с удовольствием помог.
Должно быть, на лице моем мелькнуло подобие улыбки, чего он никак не ожидал. Он пришел в ярость.
— Нет, нет! Не улыбайся так, голубчик, а то тебе солоно придется. Ради всего святого, не делай такого лица. Понял?
Он вынул пистолет и погрозил мне.
— Стоит мне только захотеть, и от тебя мокрого места не останется. Достаточно пальцем шевельнуть. И никому не придется давать отчет. Ты иностранец, а на войне за иностранцев не отвечают, вас здесь и так много развелось, возись тут с вами.
В глазах у меня стало темнеть. Я с трудом удерживался, чтобы не упасть, голова кружилась, ноги распухли, как колоды. Сердце билось неровно — то медленно, вот-вот остановится, то учащенно, словно чья-то рука резко встряхивала его. Наверное, у меня поднялась температура: во рту пересохло, по телу пробегал озноб, руки были мокрые от пота — я ощущал его на кончиках онемевших пальцев.
— Мне надоело в молчанку играть, — взвился он, пнув меня ногой в левую голень. — Ты злоупотребляешь моим терпением!
Я вскрикнул, скорчившись от боли.
— Ты условился о встрече со стариком? Отвечай же!
— Нет. Я ни с кем ни о чем не уславливался.
— Даю тебе две минуты на размышление. Меня ждет жена… В последний раз предупреждаю…
— Не стоит труда, — отрезал я.
— А по-моему, стоит, sale étranger![3] Твое мнение ничего не стоит. Ясно?! Хотите вы того или нет, но победим мы. На нашей стороне сила, за нас всё…
Должно быть, я струсил, потому что сказал:
— Политикой я не занимаюсь.
— И правильно делаешь. Так и надо… Так и должны вести себя иностранцы, А то, видишь ли, в маки́ подались. Особенно испанцы. Твои соотечественники.
— Я уже говорил, что я португалец, — возразил я гордо. — У Португалии нет ничего общего с Испанией. — На языке у меня вертелась другая фраза, но я поостерегся ее произнести. — Французы часто смешивают…
— Мы плохо знаем географию, не так ли? Все твердят одно и то же. Мы-то ее знаем. А вот всякий сброд, что к нам понаехал… Суют нос не в свое дело, а ведь только и умеют, что девчонок наших портить. Прозвали Париж гнездилищем порока, а самим и в голову не придет, что спокон веков со всего света стекаются сюда всякие кретины и развратники. Взять хоть тебя. Сколько подружек у тебя перебывало?
Я молчал. Это его разъярило, он бешено заорал, тыча кулаком мне в лицо. Несколько полицейских вбежали в комнату, словно крики его послужили сигналом, и стали избивать меня резиновыми дубинками; били по спине и ногам, потом куда попало, пока я не свалился без чувств.
Кажется, я не вскрикнул ни разу. Но из соседней комнаты доносились жалобные стоны. Или это кричал я? Сколько времени прошло, не знаю. Я очнулся, когда вода полилась мне прямо на голову. На меня направили струю из водопроводного крана, то ли чтобы смягчить боль, то ли чтоб ее усилить. Я не мог пошевелиться, тело казалось чужим, так оно распухло.
Открыв глаза, я увидел полицейского чиновника, который меня допрашивал. Он заговорил все тем же вкрадчивым голосом:
— Зачем ты вынуждаешь меня быть жестоким? И как раз сегодня. Ты ничего не хочешь сказать мне?
— До чего же неприятно здесь… Я и не представлял себе, что во Франции…
— Э! Не болтай чепухи, приятель! Это бредни либералов. Франция должна защищаться, когда на нее нападают.
— Но ведь Францию захватили немцы.
На сей раз ему пришлось промолчать. Руки у него дрожали, когда он зажигал сигарету. Спохватившись, он протянул мне портсигар. Я покачал головой.
— Вижу, ты пренебрегаешь моей дружбой. Ну, как знаешь.
Он снова направился к окну, а оттуда к той самой двери, откуда появились полицейские.
— Старик не выдержит наших допросов. Не думай, что все у нас такие добрые. Электрический ток или раскаленное железо в момент развязывают язык самым молчаливым. Надеюсь, ты об этом знаешь? А уж раз он заговорит, тебе несдобровать. Передадим твою карточку в гестапо, и пиши пропало.
Должно быть, что-то дрогнуло в моем лице, потому что он усмехнулся. С трудом приоткрыв набухшие веки, я посмотрел ему прямо в глаза.
— Ты отправишься на тот свет вместе со стариком и с другими товарищами. Неплохое слово «товарищ», а вы его испохабили. Ты, конечно, слышал о партиях смертников? Смерть прямо-таки романтическая…
Моя кажущаяся невозмутимость взорвала его. И он истерически завопил:
— Ты совсем обнаглел! Некогда мне с тобой канителиться! Отвечай, ты знаешь, что такое партии смертников? Отвечай, бандит!
Коварная любезность сменилась у него раздражением, как это всегда бывает у неудачливых сыщиков. Он злобно встряхнул меня, я ударился о стену.
— А вот будь на то моя воля, я бы и не подумал собирать вас всех скопом. Когда вы вместе, вы поете «Марсельезу» и горланите «Да здравствует Франция!». Франция, которую вы предаете каждый день и каждый час. Тут не мудрено и за храбреца сойти… Я бы перестрелял вас поодиночке.
Я прислонился к стене, ноги меня не держали. Заметив это, он подскочил ко мне и вытолкнул на середину комнаты.
— Или, может, ты предпочитаешь…. — Он снова усмехнулся, — …чтобы я дал прочесть старику
Такой оборот дела ужаснул меня больше, чем угрозы и побои. Но лицо мое было слишком изуродовано, оно походило на кровавую маску, и никакие чувства уже не могли на нем отразиться. Это меня спасло.
— Будешь ты говорить? — яростно взвизгнул он.
— Мне нечего сказать.
Когда меня втолкнули в этот мрак — его можно было измерить тремя шагами, — я упал ничком на мокрый цемент. Воля к жизни покинула меня. Наверное, смерть уже пришла за мной, чтобы навсегда унести из этого мира полицейских мундиров, ненависти и оскорблений. Старик не выдержит, он не сможет, у него не хватит сил, и они опять станут меня допрашивать. Кто такая Луиза? Нет, я никогда не назову имени Луизы. Уж ее-то имени я не назову…
Все тело распухло. Пол был залит водой, чтобы я не ложился. Ползком добрался я до противоположной стены, ощупал все вокруг, — не было ни кровати, ни стула. В ту минуту мне захотелось уснуть навсегда. Холод пронизывал до костей. Меня трясло, в голове помутилось.
Щелкнул дверной замок, — я вздрогнул. Снова за мной, снова на допрос? Или просто хотят попугать? Эта мысль привела меня в ярость, и усилием воли я заставил себя очнуться.
Я почувствовал, как страх заползает в сердце. Если я его не задушу, они, подлые зеленые гады, ползучие гады, восторжествуют и очернят мое имя. Имя… Да что это я, в самом деле? Пекусь о своем добром имени, точно чванный буржуа?! Ни родители, ни друзья никогда обо мне не узнают. Сколько лет я не был на родине?
Но не это было главным в тот момент. Что ответить, если на очной ставке старик меня выдаст? Нет, я не знаю этого человека. Не грешно ли его позорить, когда я сам не обратил внимания, как повязан шарф, сам оказался виновником — единственным виновником — своего ареста? Нет, борьба слишком жестока, чтобы миндальничать. А вдруг старик подумает, что я его предал? Вдруг он подумает, что я нарочно пренебрег этим предупреждением насчет шарфа? Вдруг решит, что я осведомитель полиции и гестапо, и сообщит об этом на волю? Поверят ли друзья? Поверит ли Луиза?
Должно быть, я закричал, потому что примчался надзиратель и кинулся ко мне, пытаясь поднять. Я не удержался на ногах и упал. Тогда он посадил меня, прислонив к стене.
— Долго не сиди… Лучше встань, если сможешь…
— А зачем?!
Тут я испугался, что он сообщит им о моем состоянии и они вернутся.
— Все в порядке, просто мне так больше нравится. Прохладнее. Я хочу прохладиться.
Он спросил:
— Тебе что-нибудь нужно?
— Мне?
— Ты кричал.
— Это я во сне. Что-нибудь приснилось.
Он расхохотался. Видимо, он был высокий и сильный, таким оглушительным показался мне его смех. Я поднял глаза, но и по сей день понятия не имею о его наружности. Взгляд охватывал небольшое пространство, и то, что попадало в поле зрения, было искажено.
— И чего ваш брат встревает в эту заваруху? Тебе-то какое дело, что у нас тут немцы хозяйничают? Ты же иностранец. Я вон француз, да и то помалкиваю! Соображать надо! — Он понизил голос. — А коли не в чем тебе признаться, держи язык за зубами. Брехать-то зачем?
Что означал этот намек? И был ли он намеком? Спросить про старика? Но кто поручится, что этот тип не доносчик и не задумал таким манером вкрасться ко мне в доверие?
— Будь мне что-нибудь известно, я бы не стал запираться, — проговорил я после длительной паузы.
— Ну, дело твое. — Голос его звучал отчужденно в этих стенах. — В другой раз не кричи.
Я улыбнулся. Лицо болело. Улыбаться было больно.
Едва захлопнулась дверь и снова стало темно, как я пожалел, что не спросил про старика. А вдруг он уже умер? Вдруг его убили? Это всего лишь догадка, только догадка. Не думаю же я, что это меня спасет? А почему бы и нет, ведь его все равно расстреляют или отправят в концлагерь.
Я понял, что начинаю сдавать.
Слева застучали в стену. Сперва я не обратил внимания, но, прислушавшись, понял, что это код. С трудом угадывая буквы, я составлял из них слова. «Кто ты? Передай соседу, что Жильбер меня предал». И старик сообщит то же самое, если я заговорю. Из камеры в камеру, из тюрьмы на волю. По всему Парижу, по всей Франции разнесется слух, что я предатель.
Стук в стену не прекращался. Но я уже не слушал. Скорее набраться сил, не дать им застигнуть себя врасплох. Я закрыл глаза, пытаясь уснуть; усилием воли отогнал мысль о возможной гибели старика и после этого задремал, забылся тяжелым сном в ледяной тьме.
Сколько дней я там пробыл, не знаю. Надзиратели отпирали дверь, ставили миску с едой, не забывая поливать пол, чтобы я не ложился. Но человек ко всему привыкает, и вскоре я уже спал, вытянувшись во весь рост.
Да, я не знаю толком, сколько дней я там пробыл. Помню одно — если мне не изменяет память, — я заставил себя не думать о старике; каким-то чудом научился узнавать время, и всякий раз, когда в коридоре слышались шаги или ночью на тюремном дворе гудели машины, сердце у меня обрывалось: «Не за мной ли?» Первые дни я леденел от страха. Постепенно, капля за каплей, безмолвие просочилось в мою плоть и кровь, и пелена недоверия сгустилась в плотную стену, столь непроницаемую, что иногда я сам не мог ее пробить. Время вколачивало в мою голову минуты и часы, точно огромные; гвозди; но потом исчезли, растворились и время, и тоска, и отчаяние.
Одиночество притупило восприятие окружающего мира, И лишь в глубине души осталась уверенность да на крашеной решетчатой двери черточки, сделанные ногтем, — это считал дни мой предшественник.
Так как же мне было узнать эти вопрошающие глаза, когда я попал в общую камеру?
Я знаю, что рассказываю плохо, сбивчиво, опускаю подробности — для меня самого уже канули в вечность мои страдания. Впрочем, если я говорю о тюрьме, о товарищах, то лишь затем, чтобы объяснить мою встречу с сыном Мануэла по прозвищу Кукурузный Початок. Итак, повествование начинается, тюрьма служит в нем сценой, на которой рядом с моим земляком появляются иногда и другие персонажи: трудно умолчать о них.
Когда он со мной поздоровался, я не ответил. Позднее он спросил:
— Мое лицо никого вам не напоминает?
— Нет, — отозвался я равнодушно. Не хотелось поддерживать разговор: я никому не доверял.
— А ведь земляки мы. Как вы вошли, я вас мигом признал. Вы отца моего не помните? Он кучером был у Борова.
Я кивнул головой и улыбнулся, подозрения мои мгновенно рассеялись.
— Меня называли Младенец Иисус. Скоро уж десятый год пойдет, как я оттуда утек. Это мое первое прозвище. А сколько их после было! Сейчас сосчитаю…
С улицы донеслись звуки аккордеона, и я бросился к окну, — мне вспомнился сад в моем квартале, где каждый вечер играл музыкант, торговала цветами женщина (продает ли она их теперь, при немцах?) и с таинственным видом прохаживался дурачок, неизменно со мной здоровавшийся.
Мой земляк подошел, недоумевая, что меня привлекло за окном.
— Всего у меня было семь прозвищ, — продолжал он. — Каждое из них — поворот в моей жизни. Теперь вот я здесь. Но вас-то как угораздило?
Я насторожился. Хорошо бы потолковать с ним о родном крае, об общих знакомых; но я боялся сказать лишнее. И попросил его не мешать мне. Он покорно отошел, а я, усевшись на скамейку за длинным столом, вдруг произнес, сам не знаю почему: «Добрый день».
Да, надо было сказать «добрый вечер», потому что на землю уже опустились сумерки, густые и тяжелые. Впрочем, к чему эпитеты. Сумерки всегда густые и тяжелые.
Луиза (настоящее ли это ее имя?) велела мне ровно в девять быть в Люксембургском саду, на левом берегу озера. Там меня будет ждать старик в черной шляпе и с красным шарфом на шее; он передаст пакет. Оттуда я пешком отправлюсь в Сите. Поручение ответственное. Надо остерегаться: шпики на каждом углу.
Я так старался выполнить первое свое поручение, что забыл о шарфе. Забыл — не то слово: я перепутал условный знак. Да, в этом все дело; и когда я обратился к старику с вопросом: «Как пройти на улицу Эстрапад?» — он удивленно взглянул на меня и пробормотал:
— Уходи скорей, кажется, за мной следят.
Из дому я вышел, соблюдая всяческие предосторожности. В метро подозрительно косился на всех, кто, по моему мнению, проявлял ко мне слишком большой интерес, и вздохнул с облегчением лишь на станции Мабийон. Я один вышел из вагона. Платформа была почти пуста. Я обернулся и увидел в отдалении немецкого офицера. Я вздрогнул, но поборол волнение и, повернув голову, убедился, что он стоит на месте.
Я мигом взбежал по лестнице и юркнул в ближайшее бистро, удостовериться, — что за мной не следят.
— Один кальвадос, — сказал я женщине за стойкой.
Не в кальвадосе ли причина моей забывчивости?
Убедившись, что все в порядке, я сунул руки в карманы и, посвистывая, отправился дальше с самым непринужденным, как мне казалось, видом. Остановился перед витриной: оглядел улицу. Ничего подозрительного. Снова тронулся в путь; оставалось полчаса. Я решил прогуляться по улице Сен-Жермен и войти в сад с другой стороны. По неопытности я опасался только мужчин. Я почему-то думал, что в полиции служат только мужчины. Один из прохожих насторожил меня. Он стоял на углу, делая вид, что читает газету, и наблюдал за мной. Когда я взглянул на него, он заслонил лицо газетой.
«Пожалуй, я сглупил», — мелькнуло у меня в голове. И я поскорее удалился.
«Какого цвета на нем костюм? Вроде бы коричневый. Да, кажется, так». Я опять прошел мимо и убедился, что он не выслеживает меня. Тогда я беспечно вошел в ворота (оставалось четыре минуты) и направился к месту, которое назвала Луиза. Старик в черной шляпе, с красным шарфом…
«Тут они дали маху, — подумал я. — Такой шарф обязательно привлечет внимание».
Несколько немецких солдат обступили скамейку и пели, взявшись за руки, словно школьники на большой перемене. Завидев меня, они расхохотались и принялись что-то лопотать на своем гортанном языке, осквернявшем Париж. Зеленые — цвета надежды — мундиры, кавалерийские сапоги и свастика.
Подходя к озеру, я сосредоточил внимание на старике. А ведь надо было оглядеться по сторонам. Я шел, как слепец, ничего не замечая вокруг. Нет, я не гожусь для таких вещей. Я увидел его: он стоял у самой воды, на нем был красный шарф, только не так повязанный, как говорила Луиза. Если бы шарф ниспадал свободно, я бы мог подойти. Только тогда… А старик обмотал его вокруг шеи. Меня предупреждали, теперь-то я помню. Я задал условленный вопрос, а он как-то странно взглянул на меня и пробормотал:
— Уходи скорей, кажется, за мной следят.
Но было уже поздно. Стараясь казаться как можно спокойнее, я зашагал медленно, как только мог, а сердце так и рвалось из груди, точно призовая лошадь к финишу. «Хальт!» Это мне. Они заметили. У меня не было с собой пистолета. А если б был, хватило бы у меня решимости обернуться и выстрелить? За спиной зашуршали по гравию торопливые шаги. Я стал насвистывать, потирая руки.
— Ты что, оглох?!
Меня толкнули, я обернулся и увидел, как двое немцев схватили старика. Больше я никогда с ним не встречался. Все время я ждал, что нам устроят очную ставку. Они считали это действенным средством. Но прошло больше месяца, меня перевели в общую камеру и после тех двух допросов больше не вызывали.
Я понимал, что этим дело не кончится. Вероятно, они рассчитывают, что здесь я кому-нибудь проболтаюсь. Что за человек мой земляк? Не служит ли он в полиции? Может быть, это агент гестапо? Спрашивал же он, за что я попал в тюрьму?
— В наше время вообще не знаешь, есть ли у тебя право быть свободным, — ответил я безучастно.
— Что верно, то верно. Это вы в самую точку попали. Но я знаю, за что сижу.
— Это утешительно.
Видимо, сидевшему поблизости заключенному наскучила португальская речь, и, передразнивая нас, он залаял по-собачьи: «А-у, а-у, а-у!» Другие засмеялись; кто-то принялся подвывать.
Тогда мой земляк схватился за воображаемый автомат и прошил всех двумя очередями — глаза его так и горели гневом. А потом вернулся ко мне, и взгляд его стал тоскливым. Временами мне чудилось, будто лицо это — живое зеркало, и я в нем отражаюсь. Должно быть, я тоже такой, и вид у меня затравленный, страдальческий, кожа бледная, и жилы на шее резко обозначились — точь-в-точь два конца веревки на горле.
— У этого типа просто пунктик какой-то — задирать иностранцев, — пояснил он. — Есть французы, которые считают, что и тюрьмы-то для них должны быть отдельные. Вы с ним еще столкнетесь. Ладно, попадешься мне на воле, узнаешь, что почем! Все равно от меня не уйдешь.
Он взял меня за руку и подвел к решетчатому окну.
— Остерегайтесь этого субчика. Его сюда посадили за политическими следить.
Я тут же решил, что он хочет завоевать мое доверие.
— Вам бы занятие какое себе приискать, время убить. Люди здесь с ума сходят от ожидания. Я вот приговора жду. А вы?
— А я жду, когда выяснится ошибка и меня отпустят, — ответил я вяло, бесцветным голосом.
Он улыбнулся.
— В первые дни все твердят, что не виноваты. Один я взял да и рассказал все как было. Я убил человека, и мне его нисколечко не жалко.
— Преступление на почве ревности, — добавил я и прикусил язык.
— Вот так-то, — промолвил он, помолчав. — А вы и не надейтесь, что вас оправдают. Не такое нынче время. Теперь каждый виновен. Частенько они приходят — забрать кого-нибудь на расстрел. Проклятая это штука, знаете?
— Боишься, и тебя прихватят?
— Нет, не в том дело. Они политических расстреливают, а я не политический. Нет, это мне Марокко напоминает. Я там воевал.
Другой заключенный — он сидел в углу, особняком, — затянул испанскую песню. Все смолкли, прислушиваясь.
— Это Гарсиа, испанский партизан. Всем нравится, когда он поет. Вот уж три месяца, как его к расстрелу приговорили. Представляете, каково это — ждать три месяца, зная наверняка, что тебя ничто не спасет?
— В нынешние времена ни в чем нельзя быть уверенным, — возразил я.
— Политическим хорошо, — продолжал он, понизив голос. — Они во что-то верят. Потому Гарсиа и поет…
— А может, просто время хочет скоротать.
— Дни здесь тянутся как проклятые. Я уж говорил вам: нужно подыскать какое-нибудь занятие.
Надо было отвлечься от раздумий, и я стал расспрашивать своего земляка, припоминая подробности из его жизни. Он охотно отвечал, и я не мог понять, преследует ли он какой-нибудь тайный умысел. И все же его взволнованное лицо, его привычка хвататься за воображаемый автомат и воспоминания о нашем безмятежном городке потянули меня к нему. И я предложил:
— Давай попробуем сократить время ожидания? Ты говоришь, у тебя были разные прозвища…
— Да, несколько; целых семь. Только при чем тут время?
— Расскажи про них.
Он нахмурился.
— Если, конечно, ты не против. Напомни мне…
— Я буду рассказывать, а вы писать? Ну что ж… Вы напишете, а потом мне прочтете.
— Эдак мы долго провозимся.
— Времени-то у нас вагон. Мне еще ждать бог весть сколько…
Он замолк на минуту. Я понял, что он обдумывает мое предложение. Но вот он обернулся ко мне, и лицо его смягчилось улыбкой.
— Как скажете, так и начнем. Первое прозвище было у меня красивое. Вы его лучше, чем я, знаете, — протянул он печально, что, признаюсь, несколько меня озадачило. — Правда ведь, красиво — Младенец Иисус?
Гарсиа, испанский партизан, пел все громче!
Мануэл Кукурузный Початок вихрем ворвался в таверну, словно за ним гнались по пятам, и крикнул еще с порога:
— Эй, Тереза! Подай-ка мне бутылочку винца!.. Да по-быстрому!.. — И лишь тогда обернулся к обшарпанному столу, за которым молча сидели двое мужчин: — Добрый вечер!
Те лениво кивнули в ответ. Мануэл узнал посетителей и усмехнулся в кустистую рыжую бороду.
— Терезинья!
Звонкий переливчатый голос Терезы отозвался из-за пестрой занавески:
— Что, уже родила?
— Куда там! Живот будто каменный. Гору, что ли, родить задумала.
Лихорадочно блестящими глазами он окинул двух грузчиков, которые держались обособленно друг от друга, точно между ними воздвигли крепостную стену.
— Хозяйка моя рожает. Впервой ей это… Вот и орет благим матом, хоть из дома прочь беги. Никак уж не ожидал, что ей так худо придется, разрази меня гром!
Ему хотелось посидеть спокойно: пусть жизнь идет своим чередом.
— Кобылам-то жеребым я не раз помогал, а вот женщине не приходилось. — От полноты чувств глаза у него сверкали. — Все равно здорово, что она родит… А то на кой пес она мне сдалась, черт побери?! Зачем человеку жена, как не детей рожать? С изъяном она у меня, чего там говорить. Не во мне же дело, у нас в семье детишек плодили, что твоих поросят, прости господи… Один только дед мой, Аугусто, напек их тринадцать штук. Да, тринадцать! Это тех, что крестили. — И, ухмыляясь, добавил шепотом: — Сколько у него, у мошенника, баб перебывало! У нас в доме все таковские. Страсть как до юбок охочи. Мне б женщин да лошадей, — оживился он, — вот оно и счастье. Они только и красят жизнь!
— И вино, — ввернул один из грузчиков.
— Это уж само собой… Как воздух для человека иль вода для рыбы.
Мануэл Кукурузный Початок досадливо поморщился и обернулся в сторону кухни.
— Тереза! Бутылку трехлетнего! Мигом! Или ты хочешь, чтоб я помер от жажды?
Пошел одиннадцатый час ночи, а он все чесал язык, разглагольствовал о том о сем, сыпя слова без разбору, и намертво забыл, что обещал Марии сбегать за повитухой Розой из Барроки. Так и коротал он в таверне ночь отводя душу — новая кружка, новая прибаутка, — и не преминул рассказать о стычке с Дамским Угодником и о том, как поплатился за это местом. То было самое лютое его горе.
— Мануэл! Ну-ка попробуй! — позвала Тереза. — Смотри, какой я хворост поджарила.
— Да сегодня же рождество, — пробурчал грузчик, мрачно уставясь на дверь.
— А я-то и позабыл вовсе, — спохватился другой. — Потопали, Зе?
Его товарищ огрызнулся:
— Вишь ты какой! Выкурить меня хочешь? Катись-ка отсюда сам да напиши, как придешь!
— Тьфу, пропасть! Что за муха тебя укусила, приятель? Дьявол тебя возьми!
Они сидели в таверне с самого обеда, затаив злобу друг на друга, и тянули вино; каждый надеялся, что соперник уснет или ему надоест выжидать момент, чтобы остаться с Терезой наедине, и уж тогда он непременно уговорит ее выйти за него замуж.
Мануэл примостился у бочонка с вином и протянул руку за кружкой. «Эх, не торчали бы здесь эти два чучела, я бы опрокинул под шумок парочку кружек». Он заколебался на миг, но искушение было слишком велико. Он присел на корточки, чтобы его не заметили, отвернул кран и нацедил с полкружки… Затем наполнил кружку до краев и, выпрямившись во весь рост, — теперь пусть все видят! — залпом осушил ее, крякнув от удовольствия.
— Ваше здоровье, сеньор Мануэл! Вам налили винца? Терезинья завсегда тебя так угостит, закачаешься!
Вино ударило ему в голову, и он решил подразнить грузчиков:
— Вот это женщина!
И пронзительно засвистел; кому в городке не был знаком его свист, напоминающий дроздиный? Тот, что помоложе, криво усмехнулся, будто опасаясь товарища.
— От такой женщины никто не откажется. А коли война с бошами затянется, может, и мне перепадет…
Он хихикнул.
— Меня-то уж во Францию не упекут. А вот вы еще хлебнете горячего.
— Хорошенькое дело! Думаешь, меня легко сцапать? Черта с два! Кто заварил кашу, тот пусть ее и расхлебывает! — Толстяк горячился, слова застревали у него в глотке, будто он пытался их проглотить.
— Прикажут — и как миленький пойдешь, — возразил второй с намерением его позлить.
Мануэл Кукурузный Початок издали наслаждался разговором, вертя в руках пустую кружку. И поскольку грузчики, войдя в азарт, ничего кругом не замечали, Мануэл зашел за стойку и незаметно налил себе еще.
— Хватит болтать! — решил он вмешаться, чтобы утихомирить спорщиков. — Пока до нас не добрались, будем пить да на Терезу поглядывать… Как детишки на кульки со сластями. Все лучше, чем подставлять голову пулям.
— А вот Толстяку неохота кашу расхлебывать, — не удержался, чтобы не съязвить, молодой.
— Ну и правильно, — отрезал конюх. — Кому Тереза достанется, позавидовать можно. Аккуратница она да скромница, дай ей бог здоровья. У меня в конюшне точно такая кобылка породистая стоит. Я Терезиного мужа знавал, Тойно Барра Азул. Вот был мужик! А какой отчаянный! Таких днем с огнем не сыщешь. Я собственными своими глазами видел, как он валил с ног быка, огромного, что твой поезд. Я тогда в кучерах служил у Кадете. Ну и здорово он его двинул, я такого удара отродясь не видывал. Где уж старому Лаурентинцу и Богасу за ним угнаться! Ну и силач был! Здесь это и случилось, у дверей Артуровой лавки. Он подпустил быка метров на двадцать и пошел на него, раскинув руки, будто плясал на празднике. «Ну и бык! Что за бык!» Хо-хо, ребятки! Бык тупо на него уставился, тряхнул башкой да ка-ак двинется навстречу… А Тойно знай, себе стоит посреди улицы и хорохорится, сукин сын!
От избытка чувств он ударил беретом об пол и подскочил к грузчикам.
— А когда бык нацелил на него рога — думал, видно, чучело какое, — Тойно и вцепись ему в загривок… Ах, ребята! Уж я-то знаю, как он вцепился, потому как кинулся на помощь и еле оторвал его от быка. Точно клеем приклеили…
Мануэл говорил вдохновенно. На губах выступила пена, он даже казался выше ростом. Замолчав, он нахлобучил клетчатый берет и уселся на скамью.
— Лихорадка его доконала. В тот год люди мерли что мухи. Только Кадете, проходимец, не подох. Ничто его, окаянного, не берет!
В дверях показалась хозяйка. У нее были черные волосы и бойкие, отчаянные, как говорили, глаза. Улыбка обнажала белые, будто пшеничный хлеб, зубы, а темный пушок над верхней губой разжигал воображение посетителей, жаждущих навсегда обосноваться в ее таверне.
— Я о твоем муже рассказывал. Как он там, у лавки, с быком схватился, — пояснил конюх.
— Оставь его в покое, — равнодушно отозвалась Тереза: она не любила себя волновать.
Оба грузчика обрадовались, — ответ хозяйки вселил в них надежду. Тереза ловко нанизала хворост на вилку и протянула Мануэлу, с которым не прочь была поточить лясы.
— Хочешь попробовать?..
— Я бы у тебя попробовал… все, что захочешь. И не поморщился бы, можешь не беспокоиться. — И, оглядев ее с головы до ног, прибавил — А у тебя есть что попробовать!
Подойдя вплотную к цветастой занавеске, Мануэл Кукурузный Початок пожирал Терезу глазами.
— Какой ты нехороший…
— А почем ты знаешь, хороший я иль нет? Ты не гляди, что я такой щуплый. У меня много чего есть. Больше, чем в Лиссабоне.
— Язык-то у тебя без костей, — засмеялась хозяйка, шлепнув его по плечу.
Ей нравилась эта игра. И хоть вела она себя безупречно, — если верить людской молве, — трудно было сыскать большую мастерицу завлекать мужчин; очень уж их раззадоривал ее острый язычок, статная фигура и этот удивительный пушок над верхней губой, вызывавший всяческие нескромные догадки.
— Ну, так хочешь или нет? — не отставала она, желая посердить грузчиков.
Конюх открыл рот, чтобы схватить хворост зубами, и, не выпуская Терезиной руки, погладил ее с нескрываемой нежностью.
— Мануэл! Это уж ты слишком! Смотри, как бы лошадка не забрыкалась!
Конюх оторопел: его отшили на глазах у всех. И хихикнул, чтобы скрыть охватившее его волнение.
— Я пошутил, Терезинья! Ты ведь знаешь, я человек серьезный.
— А Марию одну оставил, — воспользовалась трактирщица случаем пристыдить его.
Мануэл стал оправдываться: он-де заскочил сюда на минутку, по пути, а за Розой он в момент слетает, одна нога здесь, другая там.
— А может, лучше вы за ней сбегаете? — обратилась Тереза к своим вздыхателям. — Мануэлу надо с женой побыть. Я к ней тоже потом загляну.
Грузчики недоверчиво переглянулись, советуясь друг с другом, и тотчас резким движением встали из-за стола.
— Чтоб тебе пусто было, Мария! Чтоб тебе пусто было.
Приземистый и большеголовый, Мануэл, бестолково кружась на месте, оттянул черный ремень на своем отвислом животе и принялся ходить взад и вперед, от двери до кормушки, а сам все косился на застланный соломой угол. Казалось, каменные плиты пола жгут его подошвы.
Было холодно, и лошади в яслях никак не хотели стоять смирно. Он дважды пнул Звездочку, — гнедая кобыла ржала низким, хриплым голосом: ее пугали стоны женщины, однако пинки озлобили животное.
— Ну потерпи чуток, моя девочка!
Мануэл был пьян от вина и от радости, но и его тревожили стоны жены, извивающейся на соломе, будто ее кололи ножом.
— Послушать тебя, чертова баба, так и впрямь решишь, что я тебя смертным боем бью.
Растерянный, он осторожно опустился на колени рядом с Марией и протянул ей бутылку водки, которую всегда держал про запас. Он решил, что от водки боль должна утихнуть, и пошутил:
— Хлебни-ка глоточек, детка, ты ведь мне родишь писаного красавчика и забияку, какого свет не видывал. Идет?! Ну, пей!
И пил сам, прямо из горлышка.
Измученная женщина билась головой об пол, не переставая стонать:
— Ай, Мануэл! Я умираю, умираю!
— Дурочка! Как так умираешь? Отчего? Где это видано? Ты нашего сына родишь — и вдруг «умираю». Почему? Умереть теперь?! Да ты с ума спятила!
Ему хотелось и плакать и смеяться, да он и в самом деле плакал от невероятного счастья, что у него будет наконец сын. Он вытер глаза кончиком мятой, замызганной рубахи, поминутно оглядываясь на дверь, не идет ли Роза, уж она что-нибудь да придумает и освободит его от мучений. «Не годится мужчина для таких вещей, вот как бог свят!..»
На улице послышались чьи-то шаркающие шаги. «Идут», — встрепенулся он. Но тени лишь на миг заслонили и без того тусклый свет фонаря, освещающего конюшню, и сейчас же растаяли в сумраке.
— На рождественскую мессу потянулись.
Ночь выдалась ненастная, мрачная, непроглядная; ветер то стонал в мельничных крыльях, словно у него ломило кости, то, внезапным шквалом обрушиваясь с вершин продрогших холмов на город, хлестал его розгами. Неугомонный, он пробирался во все закоулки, не оставляя в покое даже пристань, где под его напором колыхалась рощица беспокойных мачт.
Подгоняемый шпорами ветра, Тежо глухо ворчал, вздымая смоляные волны; он тоже будто охранял наш прибрежный городок, который так заботливо укутала тьма.
У Мануэла сердце захолонуло от тоски и непогоды. Мария уже не кричала, а выла пронзительно, долго, как раненая волчица, будто это доставляло ей удовольствие. Она судорожно дергалась всем телом и билась головой с такой яростью, что мороз пробегал по коже. Беспомощный, сбитый с толку, конюх не знал, выть ли ему вместе с женой, бежать ли на улицу, умоляя о помощи, или схватить ее на руки.
— Да замолчи ты, ради всех святых! Замолчи! Стыд-то какой! Где это видано?! А ежели кто зараз двух или трех рожает?
Порывистый ветер доносил временами удары церковного колокола, сзывавшего прихожан на мессу. Мануэл встревожился: он столько раз слышал этот торжественный перезвон на похоронах. Винные пары постепенно улетучились, а вместе с ними улетучилась и вся его решимость.
«Смыться бы отсюда, черт возьми», — мелькнула в мозгу трусливая мысль.
И в этот самый момент его окликнули:
— Эй, Мануэл! Мануэл Кукурузный Початок!
— Разрази тебя громом! — завопил он обрадованно, увидев две неясные фигуры. И бросился к ним, тормоша за рукав: — Где Роза из Барроки?
Женщина в углу вздохнула с облегчением, но тотчас жалобно застонала. Мануэл, желая показать грузчикам, что он здесь главный, сердито замахнувшись, прикрикнул:
— Заткнись ты, сукина дочь!
И сразу раскаялся в своей грубости, качнулся на коротких негнущихся ногах и переспросил:
— Она идет?
Молчание было ему ответом, а потом Щегленок произнес, запинаясь:
— Она сказала… что не может… Сын приехал из Алмейрина, ужинают они…
— Так силой ее приволоките! Погибели на вас нет!
И только он открыл рот, чтобы разразиться новым потоком брани и проклятий, как вдруг раздался еще более тягостный, надрывный вой. Он кинулся к Марии, ощупал ее живот и почувствовал что-то теплое, жаждущее вырваться на свободу. Он коснулся его руками и обомлел. Схватил фонарик, но тут вспомнил, что рядом мужчины.
— Хоть Терезу покличьте! — заревел он в отчаянии.
Грузчики припустились со всех ног, а он заорал им вдогонку:
— Скажите ей, что малыш уже народился!
Видимо, его горячего тельца он коснулся. Никто не говорил ему, но он знал, он был уверен, что родился мальчик.
В ту ночь в нашем городке веселились напропалую лаурентинцы, бесшабашные забияки и драчуны первый сорт. Вино взбудоражило их и без того горячую кровь, и они принялись хозяйничать. Под плащами у них были спрятаны дубинки с затейливым названием «Доброй ночи!», и с их помощью они стали разгонять немногочисленных прохожих. Сама полиция избегала встречи с этими удальцами и вмешивалась, лишь когда звали на помощь.
Под нестройное треньканье гитары они появились на улочке перед конюшней; от них ни на шаг не отставали задиристые торговки. Мануэлу только их не хватало! Но Богас узрел его и сгреб в охапку своими здоровенными лапищами, — он и внимания не обратил на его ярость. Не долго думая, буяны схватили конюха за руки и за ноги и всей оравой поволокли в заведение Карташано, промочить горло.
Мануэл Кукурузный Початок излил весь свой запас бранных слов, и кровь лаурентинцев вскипела. Загородив выход, они окружили конюха, напевая жигу, и принялись угощать его затрещинами и увесистыми шлепками, однако и он в долгу не оставался.
Выручила Мануэла стража. Пробудившись ото сна (нешто выспишься при эдаком гвалте!), она явилась в таверну: пора, мол, и честь знать, время расходиться по домам. Нана все зубоскалил — никак не мог угомониться. Но хозяин наотрез отказался наполнить стаканы, и только гитарист продолжал перебирать струны. Вот тут-то один из полицейских и скажи:
— А в конюшне женщина ребенка родила. Чудеса, да и только.
— Все туда сбежались, — добавил другой.
Мануэл мгновенно вырвался, плюнул с презрением Богасу под ноги и, с вызовом размахивая кулаками, крикнул сердито и торжествующе:
— Разве я не говорил тебе, негодник? Не говорил?!
Дрожащей рукой он отер слезы, провел по рыжей бороде и, шатаясь от вина и усталости, поплелся к выходу.
— Уж ты извини, брат! — пробурчал с досадой тот, что был постарше. — Мы думали, ты шутки шутишь!
Конюх не ответил и лишь у самой двери обернулся:
— Сеу Карташано, налейте-ка еще этим балбесам. Я плачу. До краев наливайте, денег не жалко. — Он дерзко уставился на полицейских и заорал во всю глотку: — Какое там чудо? Дудки! Это же сын Мануэла Кукурузного Початка, понимать надо! Да, да! Сын того самого мужика, что у вас перед глазами. И ни у кого-то он не спросился!
Мануэл шел посередине улицы. Задира ветер бросал его из стороны в сторону, как пушинку, то влево, то вправо, пока наконец его не осенило, что надо держаться ближе к домам. Он и думать забыл о стычке с лаурентинцами и мурлыкал жигу: так светло было у него на душе.
Навстречу попадались люди, они куда-то спешили, стуча деревянными башмаками, — или это в висках у него стучало от выпитого вина? Среди ночных теней слово «чудо» взмывало к небу и, достигая его слуха, заставляло цепенеть от негодования и восторга. «Какое там чудо? Дурни!»
Так он шел, покачиваясь, выписывая ногами вензеля, — а все ветер проклятый, ни дна ему ни покрышки! — пока не добрался до конюшни, освещенной слабым светом фонаря.
Полицейский не преувеличивал, и вправду весь город туда сбежался. «Ну и дела! — изумился он. — Видать, они решили, что мальчонку родила Звездочка или Пятнашка. Вот недоумки!»
Ему вдруг нестерпимо захотелось разогнать весь этот сброд, всю эту свору бездельников и потаскушек, которые нахально суют свой нос в чужую жизнь, хотя их об этом совсем не просят.
Торговки в платках стояли в проходе такой плотной стеной, что даже свирепый норд-ост не мог пробить в ней брешь, мужчины, как всегда, жевали жвачку нескончаемых разговоров, смысла которых Мануэл никак не мог уразуметь, а непоседы мальчишки пытались незаметно проскользнуть в конюшню.
— Что это еще за сборище?! — гаркнул Мануэл Кукурузный Початок: как-никак он здесь хозяин.
— Ишь ты! — Многие обернулись, возмущенные этим властным тоном, который нарушил благостное молчание. Тут только конюх заметил, что торговки перебирают четки и молятся, да так кротко и умильно, словно в конюшне у Борова служили рождественскую мессу.
Слух о чудесном знамении молниеносно разнесся по городку, — об этом позаботились оба грузчика, — он просочился сквозь церковные двери и, передаваясь из уст в уста, достиг алтаря и кафедры, с которой падре Марселино де Арраньо бубнил проповедь на тему о рождестве в Иудее. Те, кто сидел поближе к выходу, потихоньку, один за другим стали покидать храм. Разве могли они устоять перед такой сногсшибательной новостью, как рождение ребенка в ту же ночь и в тот же час, кои благоговейно чтут в церквах и часовнях нашего грешного мира?
Самые набожные тут же бухались перед младенцем на колени; все поражало в открывающейся взору картине, заставляло работать воображение: солома, лошади у кормушки, плачущий ребенок на руках у Терезы-трактирщицы и эта рождественская ночь. Робкий свет керосиновой лампы не позволял разглядеть остального.
Жена Гонсало, что была побойчее других, вернулась в церковь и, не обращая внимания на проповедь падре Марселино, направилась к креслам местных дам рассказать по секрету о чуде: она и не сомневалась, что это было чудо, а может, и знак божий всяким нехристям, что республику затеяли[4]. И тотчас обе сестры Пералта, вдова и девица, поспешили вслед за ней, невзирая на ярость священника, который обозвал ересью такое неуважение к храму и стал громогласно обличать Иуду Искариота, что несколько смутило сестер, но остановить не смогло.
Едва проповедник скрылся в ризнице, прихожанки начали трещать как сороки, окончательно позабыв, где находятся. И лишь когда падре, узнавший наконец о причине переполоха, цикнул на них, они разошлись, и в церкви воцарилась благопристойная тишина божьего храма. Какие-то два сорванца пронзительно засвистели у самых дверей, но ни полиция, ни верующие и пальцем их не тронули.
Все ринулись на улочку перед конюшней, тесня и отпихивая друг друга, чтобы поспеть первыми и протиснуться внутрь. Сестры Пералта догадались сбегать домой за пеленками. Даже молодой доктор пришел оказать помощь роженице, которой, как шептались в толпе, было «здорово худо».
Мануэл, еще не очухавшийся после выпивки и окончательно ошалевший от всей этой кутерьмы, забился в кормушку.
— Спятили они, что ли! — возмущался конюх. — Разрази их сто громов!.. Холера им в бок!..
Но стоило ему услышать плач сына, как восторг переполнил его тщедушное тело.
— Терпение, уважаемые сеньоры…
Этот жеманный голос принадлежал доктору Леонардо, который возвратился из Коимбры с дипломом об окончании курса.
— Спокойствие, спокойствие, сеньоры, надо осмотреть больную, — визгливо повторил он. — Не могу же я делать это в такой толчее! Где отец ребенка?
Мануэлу передали, что его зовет доктор, и он начал пробираться сквозь толпу, спотыкаясь, наступая на ноги, туда, где слышались стоны Марии и где Тереза обмывала младенца. Он с нежностью поглядел на них, но, вспомнив о докторе, спросил, что от него хотят.
— Я не могу ручаться за больную, — заявил Леонардо, — попросите, чтобы они ушли.
Пыжась от гордости, Мануэл Кукурузный Початок хотел было выпрямиться на своих коротких ногах, но обмякшее тело не повиновалось. И тогда он неуверенно проговорил:
— Сеньор доктор сказал, что лучше вам всем уйти.
Он подождал немного, но никто не двинулся с места. Тогда он решил не церемониться:
— А ну, пошли вон! Чтоб духа вашего здесь не было! Вот я вас метлой!
Враждебный шепот был ответом на его слова. Вдовая сеньора Пералта заметила, что невредно быть и повежливее, ему же добра желают…
— Но сеньор доктор…
— Боже мой! Сеньор доктор! С ним я и словом не перекинусь, он дурно воспитан…
Конюха так и подмывало крепко обругать весь этот сброд, из-за которого Марии грозит смерть, и вытолкать взашей из конюшни, но он только передернул плечами и прислонился к стене около Терезы, баюкавшей ребенка. Она передала его незамужней сестре Пералта и встала с соломы.
— Тереза! — позвал он тихонько. — Это мальчик? Аккурат как я говорил… Правда, он на меня похож?
Хозяйка таверны поддакнула, чтобы ему польстить, и рассказала, на чем они порешили:
— Старухи Пералта забирают маленького к себе. Повезло ему, бедняжке. А как твоя жена поправится…
Надо было что-то сказать, но, признаться откровенно, он понятия не имел, что ответить. Он еще не опомнился от слов доктора и клял себя на чем свет стоит за пьянку.
— Можно приложиться к младенцу? — раздался истерический вопль.
— Пресвятая дева, матерь божья!
Напрасно взывал к собравшимся доктор Леонардо, прося всех выйти: надо же ребенком заняться.
— Покажите нам его! — крикнул кто-то.
— Это чудо! — истошно завопила какая-то женщина, распростершись на каменных плитах. — Сынок у меня во Франции воюет, так это знамение, что он вернется…
— Ну разойдитесь, сеньоры! Нельзя же так, — с мольбой взывал доктор.
Вдовая сеньора Пералта попыталась было пробиться к новорожденному, но людская лавина зашевелилась, угрожая раздавить их.
Вскрикнула какая-то девчурка, стиснутая толпой и, как бы вторя ей, заплакал младенец.
Мануэл бросился на подмогу сестрам Пералта, расчищая им путь, но тут его с силой ударили по голове.
— А ну, пошли все вон! Чтоб духа вашего здесь не было! — рявкнул он, брызгая от бешенства слюной. — Что за негодяй огрел меня по башке?!
Разъяренный конюх схватился за метлу, намереваясь на деле доказать, кого здесь надлежит слушаться.
К счастью, тут подоспел падре Марселино, и как раз вовремя: атмосфера накалялась — того и гляди, началась бы потасовка.
— Хватит шуметь, — раздался его уверенный голос.
Но где там, толкотня и ругань вперемешку с молитвами не прекращались.
— Только церковь, братия мои, может вещать о чудесном… То, что ребенок родился в ту же ночь и в тот же час, что и учитель, и тоже в стойле, еще не означает, что чудесное рождество свершилось вновь. Но и это не исключено. Господь вернется на землю… Непременно вернется, слишком уж много греха кругом… Только будущее да пресвятая церковь покажут, кто этот младенец: божественный некто, пришедший на землю в назначенный час, обычный ли человек, сын пьяницы, или посланец сатаны…
Женщины торопливо перекрестились.
— …которому ничего не стоит обмануть доверчивые сердца…
— Расходитесь по домам, — увещевал людей падре Жеронимо. — Две добрые души уже позаботились о малютке.
— Идите, идите с богом, — вторил ему падре Марселино де Арраньо.
И они первыми двинулись к выходу, а вслед за ними прошествовал капрал Жоан Лирика; перед уходом он торжественно пожал руку Мануэлу, которого до слез растрогали слова падре Марселино, — смысла их он, правда, не понял, но уж очень красивыми они ему показались.
Ветер стих, должно быть, устал. Гул удаляющейся толпы напоминал рокот бурного Тежо. Мануэл Кукурузный Початок стоял у дверей конюшни, наблюдая, как растворяются в темноте фигуры людей. Вот и сын от него уйдет…
Он думал об этом и тихонько плакал, не навзрыд, не бессмысленными пьяными слезами. Плакал потому, что ему так нравилось. Потому, наконец, что у него есть сын. Его родной сын.
— Кто здесь? — спросил доктор.
Мануэл собирался ответить, но спазмы сдавили горло. И осторожно, словно боясь кого-то разбудить, он приблизился к доктору.
— А, это вы?
Доктор Леонардо поднялся с соломы и пожал ему руку.
— Пойду пошлю за санитарной каретой.
— Ой, сеньор доктор! В ней же арестантов возят.
— Лучше, чтобы она здесь умерла?
Такой оборот дела ошеломил его.
— Молитесь за нее, если умеете, — добавил врач. — Ее спасет только чудо.
— Но сеньор падре сказал… он сказал, что никакого чуда нет.
— Надеюсь, оно произойдет с вашей женой. — И, не дав ему опомниться, доктор Леонардо вышел.
Конюх стащил с головы клетчатый берет в знак прощания и помедлил немного у двери. Затем чуть слышно свистнул лошадям, которые уже стояли у кормушки, и опустился на солому рядом с женой. Ему не терпелось поговорить о сыне, о том, кем он станет. Он зарекался не пить хмельного — «с места мне не сойти, коли хоть каплю в рот возьму, никогда и пальцем тебя не трону, не как в ту ночь, когда негодяй Кадете меня прогнал».
— Знаешь, Мария… А руки у тебя прямо как ледышки. Дай-ка я их погрею. Будь у меня деньги, Мария…
Он грезил наяву, и так приятно было ему говорить о сыне, что даже голос у него стал другим, нежным, а не задиристо петушиным, как обычно.
— Ты слышишь, Мария? Знаешь, кем будет наш сын? Кем ты хочешь? Только не доктором, это мне не по карману… Если бы все докторами были, кто б тогда лошадей холил? Ты меня слышишь?
Он дрожал от холода. Заботливо укрыл жену, наложив сверху побольше соломы, и сам укутался потеплее; и всю ночь не выпускал Мануэл влажную, безжизненную руку Марии, словно пытался что-то удержать,
— Той ночью и померла моя мать? — спросил он взволнованно.
— Нет, нет. Только не перебивай, пожалуйста, так часто, — досадливо отмахнулся я. — Вообрази, что слушаешь рассказ о ком-то постороннем, иначе у нас ничего не выйдет.
Почти целую неделю я писал эти странички; меня отвлекала жизнь камеры, и я предпочитал работать после обеда, когда все погружалось в сон. Но отрешиться от тяжелых дум часто не удавалось, как и не удавалось преодолеть назойливость моего земляка; он то и дело подсаживался ко мне, пытаясь заглянуть в тетрадь.
Я нервничал, с детским упрямством заслонял локтем бумагу, но он оставил меня в покое, лишь когда я объяснил, что его присутствие мешает мне сосредоточиться, Он огорчился и пришел в недоумение, однако стал держаться поодаль, и я сам его позвал, чтобы почитать дальше. Он немного растерялся, но, оправившись от смущения, засыпал меня вопросами. И опять пришлось пускаться в объяснения. Он просил кое-что добавить: о Толстяке, к примеру, он слышал, только все ж лучше описать его. И что Терезина таверна была за углом — напоминать не надо, но почему я забыл сказать, что над дверью висел фонарь, и почему не сказал, что Щегленок умер во время чумы?
— Да пойми ты в конце концов, что пишу я, а не ты, — вспылил я. — Если так, то лучше бросить…
Сейчас я понимаю, что был не прав.
Алсидес обещал больше не прерывать чтение, и я обрадовался такой покорности. (Да, звали его Алсидес. Позже расскажу, как дали ему это имя.) Конечно, я был несправедлив к нему. Но работа в тюремной обстановке до того меня измотала, что я был не в силах даже слушать его, чтобы обогатить подробностями мою повесть. Повесть, которую я писал, а он прожил. В том-то и горе: мы стояли на противоположных берегах, а надо было примирить наши разногласия, что удавалось мне лишь изредка.
Помнится, я сказал однажды:
— Имей в виду, я не стану описывать улицу, где находилась конюшня. Для меня это не важно.
И снова принялся убеждать его, чтобы он относился к своей повести так, словно речь идет о ком-то постороннем. Он не протестовал. В других условиях я, разумеется, поступил бы иначе.
Что касается описания тюрьмы, предупреждаю заранее: некоторые образы выйдут расплывчатыми; кое-где я опущу важные детали. Но сами судите, мыслимо ли воссоздать в небольшом романе различные эпизоды сложной жизни героя, да еще попутно изобразить человеческие характеры, которые доводится наблюдать всякому, кто попадает за решетку?
Пришлось выбирать. И потому я ограничился историей этого человека с семью прозвищами, блуждающего по бурному морю жизни, словно лодка.
Так изрекла вдова Маркитас, обращаясь к незамужней сестрице, когда услыхала, как Мануэл Кукурузный Початок буркнул, сходя с лестницы:
— Черт бы их всех побрал, и сына-то отняли.
Мануэл подумал, что никто его не слышит, и лишь чуточку отвел душу, самую малость, а ведь дай он себе волю, — гром и молния! — так целому отряду полиции с ним не сладить!
Нет, неблагодарным он не был и никогда не будет, признался мне как-то вечером Мануэл: я проходил мимо конюшни, а он стоял у ворот и поверял самому себе хмельную свою кручину. Мы частенько беседовали, он любил рассказывать о моем деде Венансио, у которого был учеником, а может, и приятелем, потому что некто иной, как Мануэл Кукурузный Початок, отвозил мою мать в церковь крестить меня. Таким доверием он не мог не похвастаться. А потом вспоминал о затрещине, которой однажды угостил его мой дед, о поездках в Буселас, куда он отвозил подковы для лошадей и быков, и, уж конечно, о том, как его прогнал Кадете, отъявленный плут и мошенник, только за то прогнал, что он, Мануэл, разрешил Дамскому Угоднику попользоваться его свадебной каретой для укромных встреч с одной севильяночкой, которая исполняла в кинематографе в Вила-Франке «танец с кастаньетами». И потому, что какие-то обормоты прозвали карету «публичным домом», этот негодяй вышвырнул его на улицу; прозвищем, видите ли, оскорбился. Больше всего задело его то, что Кадете и слова не сказал Дамскому Угоднику, ведь тот был клиентом, а его, Мануэла, преданного кучера, — второго такого днем с огнем не сыщешь, — прогнал как собаку.
Но в тот вечер конюху было не до разговоров. Маркитас, любящая ставить точки над «i», пропесочила его за то, что он выругался на лестнице, обвинила в черной неблагодарности, а напоследок так прямо и заявила, что, ежели он жене своей желает смерти (она, бедненькая, все еще в больнице мается), пусть берет сына.
— Ума не приложу, как быть, — твердил Мануэл Кукурузный Початок, яростно теребя бороду.
Он понимал, что ему повезло, и ребенок должен остаться у старух, пока не поправится Мария. Разве он придурок какой? Мальчишку нарядили, как принца, дали ему кормилицу, даже колыбель заказали.
— Да уж, носятся там с ним, как с писаной торбой, ничего не скажешь. Только б не испортили телячьими нежностями. — И Мануэл умолк, обуреваемый сомнениями, которые не в состоянии был выразить словами. И вдруг его прорвало:
— Хочешь взглянуть на сына, кровинку свою, хоть и прозвали его люди Младенец Иисус… Ан не тут-то было — «ребенок спит», а после зайдешь — кормят, еще заглянешь — купают… Держат в воде, будто рыбу какую, моют, моют. На черта его так вылизывать? Когда я впервые свое дите увидел, мне и потрогать-то его не дали; руки, вишь ты, у меня грязные. Где такое видано?
И он протягивал мне руки, черные и мозолистые.
— Руки у меня рабочие. Я лошадок своих скребницей чищу, и вода мне нужна разве что для них. А в чистюли я не записывался…
Он потащил меня к скамье и заставил сесть. А сам встал напротив, словно боялся, что я его не вижу. Разговаривая, он беспрестанно мигал и кривил окрашенные вином губы, словно ему приходилось выдавливать из себя каждое слово.
— Только постучишься в дверь, как тут тебя и оглушит голосок старой девы, он у нее что свисток паровозный: «Манел, вытирай хорошенько ноги». Может, в один прекрасный день они потребуют, чтобы я разувался, будто покаяние на себя наложил? Я уж тут, грешным делом, решил, не хотят ли они нарочно меня разозлить, чтобы я больше не заявлялся?
— Гм, — произнес я с сомнением.
— Я зря болтать не стану… Они уж и к Марии подъезжали, не хочет ли она мальца у них оставить. Она, бедняжечка, от болезни да от стыда съежилась вся. А потом как зальется слезами, лопни мои глаза, коли вру… Только не видать им его как своих ушей. Я страх как им благодарен, я же не скотина бесчувственная, но чтобы с моим сыном, с моим мальчонкой расстаться… Разве это кошка, чтобы взять его и отдать? Статочное ли дело?!
— Да они добра тебе желают, — вставил я несколько неуверенно.
— А я будто не вижу? Вы меня поймите. Я им благодарен, я не скотина бесчувственная, никогда ею не был. Даже вчера, на крестинах, все диву дались, что я за человек!
Язык у него заплетался, он размахивал руками, словно это помогало отыскать нужное слово.
— Да… Человек… Человек — это такая штука… Соображаете?! То-то и оно, — заключил он, когда я кивнул головой. — Так вот, я хотел, чтобы его Аугусто звали в честь моего деда, но вчера на крестинах я и не пикнул, когда его Сидро нарекли.
— Сидро?!
— Говорят, будто так какого-то генерала из ихней семьи звали. Нешто это путное имя для парня?
— Наверное, Алсидес или Алсино, — размышлял я вслух.
— А мне какая корысть?! Для меня он Сидро, и точка. Я мог бы заартачиться — нет, сеньоры, к черту Сидро! А смолчал ведь… Обида меня взяла, ясное дело, почему он не Аугусто. Ну да ладно, пусть будет по-ихнему. Но отдать им мальчишку и под их дудку плясать — благодарю покорно! Сделают они из него кривляку жеманного, только того и жди, а ты станешь локти со стыда кусать, потому как он отца родного запрезирает. Лучше уж видеть его в гробу, ей-богу, мертвым в гробу!
От негодования он захлебывался словами.
— И потом, знаете, чистенький он такой, воды много, мойся — не хочу, — а у меня-то руки в грязи, но хуже всего… — Мануэлу не терпелось расквитаться с сестрами Пералта. И вот настал вожделенный миг. — Хуже всего, что они и подряды мне брать не велят, слишком уж благородными заделались. Сами-то в люди из-за деда вышли, он тоже был кучером. А как разбогател, сердечный? Вот ведь что народ сказывает. Как-то ночью вез он хозяина из Аленкера и припустил лошадь во весь опор, а она удила-то закусила да как ринется со всего маху вниз, под горку. Карета и перевернулась. Хозяин богу душу отдал, а дед не оплошал: взял да и женился на хозяйке.
Вопреки словам падре Марселино, проповедника с хриплым голосом и грубым лицом, рождение ребенка повсюду воспринималось как чудо.
Проклятая жизнь: всегда она была мачехой для Мануэла, а теперь обернулась к нему другой стороной. Поздновато как будто пришла удача, но еще хватит времени вознаградить себя за тоскливую вереницу прожитых лет: изнуряющая работа и скудная еда — питались, бывало, одной травой с берегов Тежо; редко настоящая радость, зато чуть ли не каждый день бесшабашные пьянки — все легче забыться, хоть абиссинским императором себя вообрази, — хоть владыкой земным и небесным.
— Пьяного никто не одолеет, — повторял дружкам Мануэл.
И то была правда. Две кружки вина да немного лунного света — и вот ты уже говоришь с малиновкой, сидящей в клетке, с унылым уличным фонарем, с беспризорной дворнягой, никому не докладываясь и никого не опасаясь: ведь хмельной голове все нипочем.
Но теперь Мануэлу все было трын-трава и без алкоголя. Жена его ни в чем не нуждалась, кроме здоровья, а его даже заботы врачей не могли вернуть: так ослабела она от родов и от голодной, томительной жизни. Сидя около нее, конюх радовался, видя, как она отказывается от еды, роскошной, точно на свадьбе.
Он тараторил, болтал все, что ни придет в голову, лишь бы подбодрить жену и растрогать ее соседок:
— Мальчонка и впрямь цветочек. Глаза лукавые, совсем как у деда Аугусто. А рот — точь-в-точь как у моей сударушки, — и, хмыкнув, тыкал пальцем в сторону жены, а сам нервно теребил в руках клетчатый берет.
Мария волновалась:
— Кто о тебе, горемычный мой, позаботится?
Конюх неуклюже утешал ее, богатые дамы не оставляли его своей милостью.
— Да брось ты изводиться, дуреха! Дона Маргарида до О мне еду со служанкой присылает.
Хоть и не каждый день это было, но провизии хватало с лихвой. Он только благоразумно умолчал, что служанка точила лясы и жеманничала с ним: сеу Манел то, сеу Манел се, так что он за версту чуял, чего ей надобно. Девчонка была как раз в его вкусе, нежненькая да пухленькая, а глазами так и стреляла.
А все потому, что ходил он сытый и собой довольный.
Деньги, сэкономленные от еды, он оставлял у парикмахера — ему давно хотелось завить усы, но прежде он и помыслить об этом не смел. А теперь, когда у него завелись деньжата и именитые горожане здоровались с ним за руку, приходилось за собой следить, тем более что ему присылали носки и рубашки с наказом «быть опрятным». Он становился человеком. Старухи Пералта, пристыженные людскими толками, позволили ему возиться с сыном и таскать его на руках, слюнявя поцелуями. И вот, когда вдова дона Маркитас решила поговорить с ним о крестинах, она впустила его на веранду без обычных нравоучений. Конюх, в свою очередь, не забыл вытереть ноги о коврик — шляпу он снял еще на лестнице, — а обеих женщин величал не иначе как «ваша милость». Он ведь не осел и никогда им не был. Только разве человек, у которого жизнь такая, собачья, может знать все эти премудрости? Яснее ясного, что не может.
Разговор вышел презабавный.
— Сеньор Мануэл, ребенка надо окрестить, да поскорее…
— Опять крестить?!
— Так уж заведено. Это закон республики. Мальчика надо зарегистрировать и дать ему имя, как полагается. Вы согласны?
Мануэл Кукурузный Початок не был согласен, отнюдь нет. Зря, выходит, ликовал он вместе со всеми пятого октября[5], когда случилась революция и его уверяли, что это праздник бедных и что теперь ему не придется плясать под дудку падре в окружении святош и монархистского отродья?! Он весь сжался, услышав предложение вдовы, и уклончиво протянул:
— Надо сперва поглядеть, вот так, это самое…
И такую околесицу пошел плести, что и сам диву дался, лишь бы только дона Маркитас забыла о своем намерении. Он потирал руки и улыбался, качал головой и тараторил без умолку:
— Вот так, это самое, человек — это человек, а скотина — это скотина. Ваша милость сами это знаете. Не может быть, чтоб не знали…
Разгадав его уловки, вдова выждала, когда он замолкнет, и снова принялась за свое:
— У меня от покойного мужа костюм остался, почти новый, так я хочу, чтобы ты надел его в тот день. И галстук, конечно.
Мануэл Кукурузный Початок твердостью не отличался, а эта фитюлька, дона Маркитас, совсем его доконала. «А что, если она меня задумала взять в мужья? Хозяйке-то совсем худо». Он почувствовал себя несколько уязвленным — за костюм продаться? Но что греха таить, от республики-то он получил кукиш с маслом, да и негоже обижать того, кто подсобил тебе в трудную минуту.
Но тут он вспомнил Борова и содрогнулся, точно его кобыла лягнула. А вдруг этот негодяй, Афонсов[6] прихвостень, вытурит его в шею? Черт бы побрал эту политику!
Конюх совсем запутался, в горле пересохло, и он пролепетал, что ладно, мол, надо это дело обмозговать на досуге. Маркитас не сдавалась, суля костюм и галстук, и даже припугнула, что пожалуется падре Жеронимо.
«Поди узнай, когда тебе добра желают», — размышлял он, спускаясь с лестницы. И он был прав.
Землетрясение за один день разрушило Лиссабон[7]. А дома были каменные. Наш герой продержался дольше. Но и он оказался поверженным. На следующее утро, когда Мануэл чистил Звездочку, посвистывая своим дроздиным свистом, в конюшню собственной персоной явился доктор Карвальо до О, сладчайший человек с приятнейшими манерами:
— Добрый-предобрый день, дружок!
Мануэл даже глаза рукой прикрыл, сам себе не веря.
— Тебе принесли покушать? Ну и чудненько…
— Премного благодарен, сеньор доктор, доброго здоровья вашим детишкам, вашей милости и вашей супруге, — святая женщина! — и ваша милость ее вполне достойна…
Он пытался растянуть слова, как кондитеры растягивают тесто, но доктор тотчас заговорил о сеньорах Пералта и об их злостных намереньях, которые он раскрыл.
— Клянусь честью, они у тебя сына решили украсть. Две женщины, да еще без мужчины, ты понимаешь, Манел? — И доктор принялся рассказывать ему о случаях, разбиравшихся в суде. Чудеса, да и только!
А под конец намекнул, чтобы он поскорее забрал сына, и, видя его колебания, стал грозить, грозить и браниться: он-де ведет себя как набитый дурак и еще пожалеет об этом.
Доктор Карвальо до О подлил масла в огонь и, довольный, удалился.
Слезы жгли Мануэлу глаза. Он метался из угла в угол, ошарашенный, спотыкаясь на каждом шагу. «Ну и дела, разрази их гром!» И в бессильной злобе кинулся на солому; хотелось раскидать ее, сжечь. Он отхлебнул из бутылки — в водке растворилась желчь его проклятий. Обругав всех и вся на чем свет стоит, Мануэл Кукурузный Початок задремал. Но и сон не принес ему покоя.
Снились ему Боров и капрал — этот прохвост был почему-то с огромным жезлом, в алентежском плаще, как в королевской мантии, и грозно на него косился. Они тоже завели речь о крестинах и пригрозили сослать в Африку, а затем, верхом на Звездочке, которая яростно брыкалась, въехал падре Жеронимо; он стал стращать беднягу преисподней, а на Борова и капрала замахнулся восковой свечой вдвое больше его самого.
— Ты разве не республиканец? — удивился капрал.
— Ясное дело, республиканец, а что?
— И не стыдно тебе пятки лизать падре? — упрекнул Боров: как-никак он был его хозяином.
Но вдруг, откуда ни возьмись, появилась полногрудая Маркитас, она размахивала купчими на дома и земли, а Милинья прельщала его костюмом и галстуком, в то время как доктор Карвальо до О верещал так пронзительно, что волосы дыбом становились.
Мануэл забился в солому, точно загнанная мышь, изо всех сил старался стать невидимым, чтобы улизнуть, но не смог. Жоан Пирика набросил на него свой плащ, и все бросились в погоню: огненный цвет раздражал их. Наконец капралу удалось сцапать Мануэла, и тотчас падре Жеронимо ухватил его, будто кролика, за ноги и потащил в другую сторону.
— Оставь его, сын мой, оставь!
— Оставь его, падре!
Один олицетворял земную власть, другой — небесную. «А интересно это получится, если вдруг один из них станет всеми делами заправлять, и землей и небом», — в смятении подумал конюх, и мурашки пробежали у него по телу. Он проснулся от собственного крика, весь в холодном поту. Лошади в стойлах бесновались от жажды.
«Спросить бы кого…»
Он отвязал лошадей и исчез в ночи, унося с собой нерассеявшиеся кошмары этого сна. Такова его жизнь, что там толковать. Дьявол вселился в его тело и ни на миг не оставлял в покое. Он шел, не разбирая дороги, шатался от водки и от горя, цепляясь за стены: то там споткнется, то здесь зацепится. И такой бледный и потерянный возник он на пороге Терезиной таверны, что хозяйка испугалась.
— Супа! — заорал он как оглашенный.
— Тебе даже поесть не прислали?
— Прислали, только мне охота на свои кровные денежки поесть. Или это мне не дозволено?
Терезу поразили его воинственное настроение и нестерпимая боль, притаившаяся в затравленных, воспаленных глазах. Чтобы успокоить Мануэла, хозяйка легонько дотронулась рукой до его плеча. Это ему всегда нравилось.
— Осточертели они тебе? — посочувствовала она.
Конюх тяжело вздохнул, кивнув головой, и закрыл лицо руками. Не глядя на Терезу, он попросил вина.
— Не пей, Манел, не пей больше! Прошу тебя.
Мануэл пообещал не пить и ушел, забыв об еде. Он твердо верил, что сдержит слово. Но на улице ему стало так одиноко, что он не мог удержаться от искушения. И, коротая ночь в портовой таверне, пил, пока не свалился без чувств. Подошел шелудивый пес, облизал его и примостился рядом.
Взошла луна и озарила человека, лежащего у двери; на плечи ему упало пятно света. Ночь была холодная. Холодная и горькая,
Он выслушал все до конца, ни разу не прервав. Лицо его просияло, когда я читал про Мануэла и Марию, про наш городок — верно, он ни разу не вспоминал о нем в этом приюте страданий.
Но тут он не удержался и стиснул мне руку.
— Видать, немало горя хлебнул тогда отец. Какой он был?.. Я знаю, он любил выпить, терзался очень, что его Кадете прогнал… Но, по-вашему, его тоже эта жизнь затянула?
— По-моему, да, — ответил я, не совсем понимая, что он имеет в виду. — Всех что-нибудь связывает, у каждого свое.
Алсидес не двинулся с места, но, думаю, желал бы оказаться от меня подальше. Он не сводил глаз с решетчатого окна, в голосе его дрожали слезы. Я не перебивал его, я был убежден, что этот диалог принесет ему облегчение.
— Мне здесь тоже не легко пришлось, все равно как тогда отцу, опутали его разные пройдохи. Помните, вы тогда удивлялись, почему я вас избегаю? И как я покраснел, будто вы меня на месте преступления застукали? Помните?.. — Он заговорил еще тише: — Они позвали меня наверх и спросили, хотел бы я повидаться с моей Неной. Они читают письма, что я ей пишу, и, уж конечно, смекнули, что у меня только она осталась на свете. Одна она и осталась… Как подумаешь, что я ее потеряю и сердце осиротеет, в груди все так и оборвется. Хуже одиночества ничего нет. Я и вспомнить-то не могу, есть ли что на земле такое же черное и чтобы так болело. Черное, как злая рана. Меня однажды ранило в ногу. Да разве сравнить эту боль с той? Когда я лежал в госпитале, за мной ухаживали… Здоровались, спрашивали, как дела идут, ласковые были… Человек не может без друга, пусть даже друг далеко…
Голос его прерывался, слова падали тяжело, точно свинцовые.
— Потому я и пишу моей Нене, знают, собаки, чем меня доконать. Я ответил, что да, что все бы отдал, лишь бы с ней повидаться. И тогда… тогда они предложили… знаете что? Разговориться с вами и выведать, знакомы ли вы со стариком? А может, вы уж проболтались? Я отрубил: не такой вы человек, чтоб этой ерундой заниматься. «Попробуй, чем черт не шутит, говорят. Выпустить мы тебя не выпустим, а побег устроить можем. Хочешь убежать?..» Теперь уж признаюсь, что раздумывал об этом не день и не два. Вы меня поймите, один у меня друг-то, на всем белом свете один. Ведь здесь у меня друзей нет, заметили?
В этот момент Алсидес обернулся ко мне, словно желая подтвердить свои слова. Он дрожал. Капельки пота, покрыли его лицо, сведенное болезненной гримасой.
— Вот я и надумал, как мне вас выгородить. Стал прислушиваться, что кругом говорят. Здесь всегда что-нибудь да услышишь. А потом шел наверх…
Этот разговор и отталкивал и привлекал меня.
— Они сразу почуяли, что я не вру и раз ничего про вас не рассказываю, значит, вы не виновны.
— Ты не должен так поступать. Твоей, Нене это бы не понравилось.
— Не понравилось? Вы ж ее совсем не знаете…
— Женщины не прощают подлости. А то, как ты решил меня спасать, презрения достойно. Думаешь, они, вправду устроят тебе побег?
— Я и в мыслях этого не держу. Только боюсь, вас они не выпустят. А каталажка эта вам не подходит…
— Тюрьмы для нас, для людей, строятся, — возразил я. — Кто знает, может, в наше время в тюрьме сидеть почетно.
— Я убил человека… Не из-за политики. Ему вздумалось поиздеваться надо мной, разве можно такое спустить?! Я до него стольких укокошил, и ведь они не сделали мне ничего дурного. За одну лишь ночь тринадцать!
Я видел, что разговор для него мучителен, и прервал:
— Давай я опять почитаю? Так будет лучше.
— Да, конечно. Только одно вам скажу: никогда больше я не мог убивать ночью.
Мануэл так нагрузился вином, что нельзя было и предположить, будто у него сохранилась хоть капелька здравого смысла. Да он и сам не помнил, думал ли он о чем-нибудь в ту ночь, проведенную на берегу Тежо.
Кубарем он скатился вниз, к причалу, присел на корточки и, зачерпнув дрожащими руками несколько пригоршней воды, вылил их на голову. Отряхнулся, точно собака после купанья, протер глаза — в тот же миг будто пелена с них спала. Такого удалого, залихватского вида давно уже не было у Мануэла.
Какая-то шавка облаяла его с баркаса, а он и не обернулся. Случись это в другой раз, он бы раздразнил собачонку, раззадорил так, что лодочники животы бы от смеха надорвали. Но в то утро Мануэл Кукурузный Початок был на недосягаемой высоте.
Мимо него, закутанная в черную шаль, пропорхнула Мария Эмилия, пташка свободной любви, и, не сомневаясь в успехе своей неизменной шутки, заворковала:
— Ах ты мой красавчик! Если я не ошибаюсь, тебе надобно…
— Воды и повозку! — буркнул конюх.
Оторопев от нежданной обиды, она повернулась на каблуках и прохрипела:
— Мать твоя скотина, и все ее отродье скоты.
Мануэл и ухом не повел. А случись такое в другой день, он бы ей задал перцу… Просто руки марать не хочется. Все равно он им покажет, где раки зимуют. Плевать ему на их костюмы да галстуки, на их угрозы… Человек — это человек, а скотина — это скотина. Счастливо оставаться! Пусть подавится доктор Карвальо своими сладкими речами, — тошно от них! — да и своей едой тоже. И все они пусть подавятся. Он улизнет вместе с карапузом. И немедля. Мальчонка мой, и я им не торгую. Вишь ты, чего придумали! И Мария из больницы уйдет. Кто у нас в семье главный?! Или, может, я и жене своей не муж, и в собственном доме не хозяин?! Вот какую я им, голубчикам, песенку затяну: «Премного благодарен, сеньор доктор, премного благодарен, сеньор фершал, мне с вами ни в жизнь не расплатиться, только жена моя пойдет со мной, и сейчас же. И пацана прихватим, это ведь не котенок, чтоб его дарить. Я его породил или не я?! То-то и оно! А коли я его породил, мне с ним и горе мыкать. Премного благодарен, сеньора дона Маркитас, премного благодарен, сеньора дона Милинья, за все, что вы сделали, и за то, чего не сделали, а только собирались сделать. Обеим вам спасибо. Только не блажите и на дороге у меня не стойте, чтоб вас черти съели… И не вздумайте хныкать! Потому как, если женщины разревутся, непременно осел подохнет. А разве ж это порядок? Я не привереда. Видали, каков бродяга! Туго придется — и от чесночной похлебки не откажусь, и винцом запью, сил придает, будь здоров. Премного благодарен, и хватит трепаться, время терять. (Ясное дело, он грубить не станет, коли добром отдадут. Вежливо, обходительно так поговорит, он ведь умеет. Но коли заартачатся, пусть на себя пеняют!) Сволочи проклятые! Стелешься тут перед ними, только чтоб не осерчали, упаси боже, а они норовят тебе на шею сесть, да еще погоняют! Вот дела-то! Мать честная! Или я не Мануэл Перейра, родившийся и крещенный в Арруда-дос-Виньос?!»
Мануэл Кукурузный Початок пытался удержать в памяти эти неоспоримые доводы, но слова сами собой ускользали, как только они слетали с языка. Размахивая руками, конюх останавливался посреди улицы и осыпал воображаемых врагов бранью, не допуская никаких возражений с их стороны. Он торопился излить все, что накипело в душе, словно малейшее промедление могло парализовать его волю.
Мануэл вошел в Терезину таверну, небрежно кивнул посетителям. «Нет, спасибочки, сегодня не пью, ни вина, ни пива — ни глоточка. Я сегодня должен быть крепким, как дуб».
Хозяйка возилась на кухне, откуда доносился ее звонкий голосок. Он взглянул на картинку, пришпиленную к стене, и улыбнулся. Девушка в летнем платье отпирала калитку охотнику с закрученными усами, они-то и вызывали у него жгучую зависть.
— А, это ты?! — удивилась Тереза, когда он ее позвал.
— Не признаешь своего дрозда?
— Хорош дрозд, нечего сказать. Бесшабашная твоя головушка.
Ее каблучки уже стучали по коридору, и конюх двинулся ей навстречу. Тереза сердито покосилась на него, едва он сунул нос за цветастую занавеску, и принялась выговаривать:
— Разве не просила я тебя не пить? Вот и наломал дров, голубчик!
Мануэл встревожился. Он что-то начал припоминать…
— Зачем ты отвязал лошадей, ненормальный?
— Ах, Терезинья!
Имя ее прозвучало стоном.
— А ведь и правда, лошади-то! — спохватился он и, мгновенно все вспомнив, как одержимый метнулся к дверям.
Не поздоровавшись с кучером, Мануэл ворвался в конюшню. Маяк, гнедой с белым пятном на лбу, лежал на соломе. Узнав его шаги, он с трудом поднял голову и застонал, закашлял, тяжело, надрывно.
— Звездочка его залягала, — пояснил Шико Поднеси Стаканчик. — Кой черт тебя дернул нализаться?
Конюх опустился на колени возле Маяка, провел рукой по его жесткой гриве, по окровавленной морде. И зашептал тихо-тихо, чтобы не услышал кучер:
— Мой красивый! Мой конек!
Звездочки поблизости не было; как только Мануэл вошел, она забилась в дальний угол конюшни и настороженно косила оттуда глазом. Они между собой не ладили. Кобыле не раз доставалось от той самой руки, что поглаживала теперь старого коня. Звездочка считала, что Маяк даром хлеб ест, чужой век заедает, и всегда лягалась, отгоняя его от кормушки; лошадям давали бобы и солому, а у Маяка были стертые зубы, и ему трудно было жевать.
— Иди уж, — проворчал Мануэл, обращаясь к кучеру, который стоял в дверях.
— Я Борова жду, — отвечал тот, не оборачиваясь. — Он тебя уволить решил.
— Меня?!
— Да. Он сказал, что сегодня же тебя рассчитает.
— Ну и пес с ним. Чихать я на него хотел! Пусть сам свою конюшню языком лижет!
Он попытался приподнять Маяка, но ничего не вышло. Шлепнул по крупу дряхлого Суховея, который был лучшим товарищем гнедого и даже следил постоянно, чтобы тому насыпали корма.
— Ну и наломал дров хозяин! А все потому, что не соглашался Маяка цыганам продать.
«Кто состарится у меня в доме, пусть до конца живет…» — это были слова Борова, и Мануэл припомнил их даже с удовольствием. А вот он не может остаться… Впрочем, он и не старый вовсе, еще хоть куда.
Однако эти мысли недолго занимали его. Он схватил вилы и отогнал ближайшую соседку Звездочки, Буланку, а Звездочка уперлась коленями в кормушку и ржала, охваченная беспокойством и злобой. Она догадывалась, что ее ждет, и, нервно перебирая ногами, ржала беспрестанно: то гневно — коротко и пронзительно, то испуганно-хрипло и глухо.
Мануэл Кукурузный Початок одним махом отвязал недоуздок и принялся успокаивать Звездочку:
— Ну, Звездочка, Звездочка!
Строптивая кобыла улеглась на солому. Прозрачные, бледно-голубые глаза ее, расширенные от ужаса, чуть не вылезали из орбит, выдавая пугливый, вероломный нрав. Мануэл коснулся вилами ее брюха. Караковая лошадь вся сжалась, но вдруг вскочила на ноги в яростном порыве, которого конюх никак не ожидал, и, повернувшись, ударила его в грудь задними ногами.
Он отпрянул назад, попятился, хотел позвать на помощь, но крик замер на губах.
Дрожащая Звездочка, боясь, что он ее ударит, потянулась к нему оскаленной мордой и, громко заржав, укусила, а вслед за ней тревожно заржали и другие лошади.
Маяк застонал, но даже не поднял головы, чтобы взглянуть на своего друга. Потому что это был мудрый гнедой, и он знал, что случается с человеком, когда его подминает под себя разъяренная лошадь.
Я должен рассказать правду, но странное смятение овладевает мной, ибо то, что произошло в нашем городке, кажется мне всего-навсего лукавой игрой утомленного воображения; и в самом деле, невероятно, чтобы существовал на свете никому не нужный ребенок.
В августе 1918 года страшная эпидемия чумы разразилась в Азамбуже.
До нашего городишка болезнь добралась через месяц — возможно, ее принесли волны Тежо и ветер на черном корабле смерти. Больница в скором времени была набита битком, и пришлось размещать больных в школах и городских клубах.
За один день умирали человек тридцать. В церковный колокол больше не звонили: и без того многие из тех, кого пощадила чума, гибли от страха. В зловещем молчании ночи гулко отдавалась поступь мула, отвозившего трупы на кладбище. Раньше повозка служила для мусора, а в эти роковые дни мертвецы покоились в ней вперемешку с еще живыми.
— Пейте и не бойтесь, — советовали врачи.
И чаще, чем в аптеку, забегали горожане в пивные. Но пьяные не пели песен. Они разбредались по закоулкам, где вели нескончаемые беседы со смертью, и от этого хмельного бахвальства им самим потом становилось невмоготу. По улицам ходили молча, будто слово или лишнее движение могли накликать беду. В мастерских не хватало работников, поля обезлюдели, словно война прошлась по ним со своим серпом.
Смерть подкралась к дому старух Пералта и унесла Милинью. Маркитас, ее сестра, проводившая дни и ночи в молитвах, последовала за ней неделю спустя; правда, она успела попросить Антонио Сузану привести нотариуса: ей хотелось составить завещание на ребенка, который к тому времени остался круглым сиротой.
— Нотариус умер, дона Маркитас.
— Но мальчик…
— Я о нем позабочусь, не тревожьтесь.
И позаботился. Маркитас дрожащей рукой подписала завещание, которое слово за словом прочел ей поверенный в самое ухо. И умерла спокойно, в мире со своей совестью, чего уж никак не скажешь об Антонио Сузане. Сделавшись опекуном, он решил обеспечить будущее ребенка — пусть себе вкалывает на ферме, пока не сдохнет. Чума помешала ему осуществить это благородное намерение.
Когда он, вкрадчивый, как рассвет, каждое утро подходил ко мне поздороваться и спрашивал, не нуждаюсь ли я в чем-нибудь, и вид у него был подобострастный, я без труда угадывал, каких усилий стоило ему улыбнуться, хоть слова и смягчали жесткую линию его бескровных губ. Только складки вокруг рта, глубокие, как пропасть, выделялись на его широком бледном лице с выступающими скулами.
Тот, кто знал Мануэла Кукурузного Початка, сказал бы, не задумываясь, что Алсидес — вылитый его портрет. То же скуластое лицо, те же острые глаза оливкового цвета, те же пламенеющие волосы, толстый нос с широкими ноздрями и густые взъерошенные брови.
Вылитый отец — и в то же время совсем другой человек. Большего несходства я не встречал. Один — творение Веласкеса: солнечные краски, беспричинное, чуть грубоватое веселье и вместе с тем самодовольное смирение простака, готового поверить и в революцию и в оборотня.
В другом — сдержанный драматизм Гойи, холодный колорит Эль Греко, порождение глухой ночи варварства и мучений.
Похожи как две капли воды — и столь различны.
Разве что кожа у Мануэла, дубленная жарой и холодом, багровая от вина и любовных похождений, была совсем иная, чем у моего товарища по заключению. Кожа Алсидеса походила на пергамент или воск, на ней лежала печать мучительной бессонницы долгих тюремных ночей. Разве что рот у них был совсем несхожий: бескровный, узкий и беспощадный — у сына, кроваво-красный, сочный — у отца, неистощимого жизнелюбца.
Все одинаковое, кроме рта и этой прозрачной, призрачной кожи, сквозь которую словно просвечивала его душа. Так, прислонившись к стеклу аквариума, наблюдаешь за движениями удивительной рыбы, ежесекундно меняющей цвет и очертания.
Мне казалось, будто поверхность этой кожи вобрала снедающее Алсидеса отчаяние и ненависть к тому, что его окружало и чего он не мог или не хотел понять. Утром он просыпался усталый и разгуливал по камере, ковыряя спичкой в зубах, — ни дать ни взять буржуа прежних времен после роскошного обеда.
Ходил из угла в угол, заложив руки за спину, будто их прятал. Должно быть, они были ему неприятны? Взгляд его опущенных глаз блуждал. Остальные сторонились его, не скрывая отвращения. Думаю, он чувствовал эту неприязнь и пользовался ею, запугивая новичков и малодушных.
Возможно, его раздражал шум или вдруг прорывалась долго сдерживаемая злоба, но только он менялся прямо на глазах. Его молчаливость, вкрадчивая походка, его отчужденность внезапно исчезали. Растолкав заключенных, он в один миг оказывался посреди комнаты и, стиснув зубы, нажимал на спуск воображаемого автомата.
Та… та-та-та… та… та-та-та…
Мороз подирал по коже, когда я глядел в его неподвижные глаза, нечеловеческие, безумные зрачки. (Если бы ты его видел, Мануэл, как бы ты сейчас рыдал со мной вместе!)
Та… та-та-та… та… та-та-та…
— Не путайся под ногами! — вопил он.
Потом как бы ставил автомат — к правой ноге, точно поджидал новую партию пленных, — и даже не удосуживался вынуть спичку изо рта. Когда шум стихал, он садился и продолжал рассказ:
— Едва я вошел, он прямо-таки остолбенел. Он сидел на диване вместе с инженерами и не мог с места двинуться. Мои глаза его не пустили, я уверен. Я выхватил пистолет и спросил: «Ты знаешь, что я честный человек?»
Он кивнул головой, а мне противно стало. По-моему, он должен был до конца твердить, что я такой, как другие, которых он приказывал обыскивать. Я услышал стон: он хотел что-то сказать, но язык его не слушался. Такой спесивый, точно в жилах у него голубая кровь текла, а тут и пистолета у меня из рук вышибить не сумел.
«Ты знаешь, что я тебя сейчас кокну?»
Я и не думал никогда, что у человека может так дрожать челюсть. Верно, у него связки лопнули, вот здесь, за ушами. (Дрожащими пальцами Алсидес пощупал шею.) Он упал на колени, протянул ко мне руки. Нет уж, это ни к чему. Раньше чем он их сложил, я выстрелил ему вот сюда, в горло, чтобы он больше не орал и никому не приказывал: «Проходи, я тебя обыщу».
В горле у него появилась дырка, кровь брызнула фонтаном. Свинячья кровь! Я честный человек!.. Но я ни о чем не жалею. Увидев его глаза, я вспомнил о глазах тех, кого убивал издали… То были глаза в ночи, я их никогда не забуду. Я больше не мог расстреливать ночью. Эти глаза кричали, умоляли, грозили. Я прицелился и выстрелил ему в правый глаз. Он задергался всем телом у моих ног, как животное, как лошадь; я видел в Лезирии, как умирала лошадь… И как другие люди… Я выстрелил ему в левый, еще живой глаз — он преследовал меня повсюду, хоть я и стоял на месте. Остальную обойму я всадил ему в голову, чтоб скорее прикончить.
Нет, никто меня не схватил. Они, видно, решили, что одну пулю я приберег для себя. Идиоты!
Он воспроизводил все движения — и свои и того, другого, — конвульсии, угрозы, крики ужаса, — таким голосом, какого я даже в тюрьме не слышал. Это была почти галлюцинация.
Короткие, отрывистые фразы, произнесенные сквозь зубы, стиснутые кулаки, бледное, искаженное ненавистью, а может быть, страхом лицо — все это вселяло ужас. Внезапно он начинал пританцовывать и петь. Мы следили за ним, не зная, что страшнее: его рассказ о преступлении или это трагическое веселье пляски в честь «подвига».
Минуту спустя Алсидес уже сидел один, вдали от всех. Руки его то сжимали голову, то безвольно скользили по лицу, оливковые глаза были плотно закрыты, словно он боялся, открыв их, увидеть все ту же картину. Так он сидел долго, одинокий, чуждый нам, а потом лез на нары, проверить, получилась ли складка на брюках. Он целыми днями держал их под матрацем, исправляя какую-нибудь погрешность, стряхивал с пиджака пылинки и все не мог наглядеться на свои два галстука.
Впервые услыхав его рассказ, я с трудом удержался, чтобы не крикнуть: «Уберите отсюда этого бандита! По какому праву его поместили в нашу камеру?!»
Я спросил, за что он сидит, и он ни секунды не колебался с ответом; он был горд своим геройством. Дружба Алсидеса отталкивала меня, и я старался держаться от него подальше.
Но вот как-то раз я стоял у решетки, что отделяла нас от окна, и следил за полетом голубей, купавшихся в мягком вечернем свете. Вдруг позади раздался его голос, сдавленный, дрожащий:
— Вы тоже любите голубей?
Я не ожидал от него такого вопроса и, признаться, даже оторопел.
— И я их люблю… Голубь — самая красивая птица на земле… Вы пробовали голубиное мясо? Я не мог его есть. Я бы запретил их убивать… Как женюсь, заведу голубятню…
Я молчал.
— В приюте это случилось. После того, про что у вас написано, я в приют попал. Когда мы шли на урок, я всегда любовался голубем в клетке у доны Бранки. Один раз я вытащил его и стал гладить. Голубь разворковался у меня в руках, и вдруг — ее шаги в коридоре. Вам, может, это чудно покажется, но она дикий страх на меня нагоняла. Я ринулся в уборную и, чтобы ей ни о чем не догадаться, взял да и свернул голубю шею. И по сей день у меня руки ноют… Она так ничего и не узнала, но я был наказан. Всю мою жизнь я отбываю наказание за это убийство.
Эпидемия распространилась мгновенно, как огонь по скирде пшеницы. Тревога охватила наш беспечный городок, и вот тут-то припомнились слова падре Арраньо, произнесенные им в рождественскую ночь: «Только будущее да пресвятая церковь покажут, кто этот младенец: божественный некто, пришедший на землю в назначенный час, обычный ли человек, сын пьяницы, или посланец сатаны».
И вот теперь женщины обрушили на Алсидеса лавину проклятий:
— С нами крестная сила! Это он, посланец сатаны, болезнь насылает. На кого глянет — готовь тому саван, храни нас господь и пресвятая дева. Отец-то его — любил лишнего хватить, бедолага, что правда, то правда, — умер не по-людски, лошадь его залягала. А мать?! Мать-то уж совсем, слава богу, ожила, ан нет, приспичило ей взглянуть на него, и только прижала к груди, как начала вдруг сохнуть, сохнуть, что летом трава на лугу. Но уж кому не повезло, так это старушкам Пералта. Жалостливые такие были, бедняжки! Кто бы поглядел, как они возились с мальчонкой, точно это барин какой и они вдвоем его родили, царство им небесное. И то сказать: местечко в раю они честно заработали. Прижимисты, правда, были сестрицы, ох и досталось им от ядовитых соседских языков! Но кому бы в голову взбрело, что они добудут смерть своими руками?! Во всем городе не сыскать таких горемык! Всего-то у них было вдоволь: и еды, и лекарств, и денег хватало. И в неделю живой души в доме не осталось, так что и узнать было не у кого, жил ли здесь кто прежде. Сатанинских рук это дело, не иначе. И Антонио Сузана, упокой господь его душу, не ушел от курносой, а ведь крепкий был мужчина. Жена Гонсало разок поела у них и высохла вся, что пичужка. Да мало ли еще народу перемерло?!
Панический ужас охватил людей, он оказался сильнее веры в чудо, свершившееся в конюшне у Борова. «А сам-то Боров?.. Не помер будто, как другие? Это со страха, упаси господи».
Желая похвалиться удалью перед товарками, — знай, мол, наших! — мусорщица Мария Пезиньос вбежала по ступенькам вымершего дома и, выхватив ребенка из колыбели, притащила в свою, пользующуюся дурной славой лачугу, что находилась в самом центре Добродетельного квартала. Полупопрошайка, полусводня, поставляющая сластолюбцам сбившихся с пути девушек, Пезиньос задумала извлечь пользу из младенца. Она принялась стучаться в богатые дома, прося подаяние «на бедного сиротку», и нисколько не смущалась тем, что раздувает искры будущего пожара.
Ночью, заперев покрепче дверь, она пропивала с подружками милостыню горожан, а ребенок ворочался в плетеной колыбели и орал благим матом, так что, верно, души усопших просыпались на кладбище. Она смачивала ему рот красным вином — вино сил придает, будь здоров, это и Мануэл говорил, кормила его одной похлебкой, но зато покупала нарядные курточки в лавке у Серафина. Одну купит, а другую ухитрится стянуть; надо же подсобить хозяину, зря он, что ли, грозился торговать по фабричным ценам, бахвалилась она перед соседками. «Он ошибается, а я его, голубушки, поправляю. Не одну, а две куртки за эту цену. Да он еще в долгу у меня: я в кассиры к нему не нанималась. Когда-нибудь он за все расплатится».
Однако он расквитался с ней скорее, чем она того ожидала. (Нашелся доброхот и предупредил: «Видит бог, сеньор Серафин, хоть я и не доносчик, а только приглядите за Пезиньос, когда она к вам в лавку заявится»). Прожженный плут Серафин не замедлил последовать совету: из своей конторки он наблюдал за каждым движением Марии, и только она заплатила и скользнула к выходу, он рванулся ей наперерез и преградил путь:
— Ну-ка, ягодка моя, покажи, что у тебя в корзинке!
— Люди добрые! Посмотрите-ка на этого идиота! У сеньора Серафина голова не в порядке…
— Врешь, в порядке! Я только вчера постригся.
И, разразившись оглушительным криком — можно было подумать, что легкие у него из добротной английской стали, — он поволок Марию в глубь лавки и там, запустив лапу в корзинку, извлек из нее, кроме белой курточки, еще и голубую, с шелковыми лентами, спрятанную на самом дне, под кочном капусты и пучками репы. Пезиньос клялась и божилась, что знать ничего не знает; пусть ее хоть озолотят, чужого добра ей не нужно.
— Я женщина бедная, но честная, сеу Серафин! — И гулко била себя кулаками в грудь, словно ударяла в большой барабан.
Тем бы дело и кончилось, если бы вконец ошалевшая Мария вдруг не завопила, обращаясь ко всем, кому не лень было слушать, что все ее знают и коли бедной она родилась, бедной и помрет, но всегда сможет честно людям в глаза глядеть. Все как иные голодранцы (она даже сплюнула со злости), явились сюда с мешком за плечами, в драных сапогах, а теперь лавкой обзавелись да еще цепочку золотую на жилет привесили. «Голодранец» попало не в бровь, а в глаз, Серафин и правда начал свою карьеру мальчиком на побегушках. Он прямо-таки взвился от такой неслыханной наглости и, рявкнув кассиру, чтобы тот сбегал за полицейским, бросился на Марию, будто хотел проглотить. В ярости лавочник сунул ее головой под мышку, задрал все семь юбок, что были на ней надеты, и всыпал для начала по голому тощему заду, который вмиг побагровел, как рожа у пьяницы.
В городке всласть посмеялись над скандалом, а мусорщица отсидела двое суток да еще штраф заплатила — на суп для бедняков, а все потому, что один городской советник на нее злился: как она посмела свести некую девицу с Карвальо до О.
За ребенком стала приглядывать соседка в тайной надежде, что ее труды не пропадут даром. Но у Пезиньос было время поразмыслить, и, выйдя из карцера (стыд-то какой, прости господи!), она принялась твердить, что у ребенка дурной глаз и что на грабеж-де ее толкнула темная сила, не иначе как сам Проклятый Младенец. (Ясное дело, жаль упускать этакую золотую жилу, но ничего не попишешь, себя-то обелить надо. А все этот проходимец Серафин, сучье отродье, чтоб ему вечно в аду гореть.) И вот она закутала мальчишку в одеяло, которое послала перед этим освятить колдунье из Арруды, прокралась в ризницу и положила его в чем мать родила на сундук, где хранилось облачение священника, а одежду сожгла, — так-то оно спокойнее.
Отец Жеронимо взбеленился, увидав младенца. Однако человек он был терпимый, на многое смотрел сквозь пальцы, и смутить его было не так-то просто. Он послал за экономкой, поручил ей накормить ребенка, а сам немедля созвал на совет руководство общины. И тут же предложил основать приют для детей, чьи родители умерли от чумы, «ибо я убежден, о братия, что господь подвигнет благочестивые души на столь гуманный крестовый поход…».
На следующий день, после утренней мессы, несколько дам из высшего общества смиренно обивали пороги домов, домогаясь крупных пожертвований и ежемесячных взносов на приют. В благодетелях недостатка не было. Но истинное чудо совершил «Непогрешимый» — местная газета «на службе у земледелия и родины», которая открыла на своих страницах подписку и тем самым устроила состязание в благотворительности. Самую действенную помощь оказала приюту дона Антонинья, которая предоставила дом, дрова и постели для «ласточек», так назвала она будущих воспитанников и так вскоре окрестили их жилище. «Приют ласточек» принял в свои объятия семь бездомных детей, начальницу и отца Жеронимо — наставлять заблудшие души на путь истинный.
Алсидес, или Сидро, как именовал его отец, попал туда первым. В городке, однако, его звали теперь по-новому — Проклятый Младенец, хотя лишь благодаря ему увенчалось успехом столь богоугодное дело.
На открытии приюта доктор Карвальо до О разразился речью, как всегда волнующей и блестящей. Но на сей раз его превзошел доктор Леонардо, растрогавший собрание до слез; он напомнил о той рождественской ночи, когда ему удалось спасти мать и новорожденного от неминуемой гибели.
Доктор не преминул сказать о парках, прядущих свою пряжу, привел цитату из Вольтера и две из святого Августина и завершил свои рассуждения намеком на дону Антонинью, столь тонким, что лишь немногие его уразумели:
— Господь возлюбил Магдалину, быть может, потому, что много грешила. Никто не посмел бросить в нее камня. А если бы посмел, камни превратились бы в хлеб и розы. Хлеб и розы преподносит «Приют ласточек» этим неоперившимся птенцам, к которым всегда будут обращены наши сердца.
Когда оркестр грянул национальный гимн, слезы градом катились по лицам прихожан.
Оглушенный праздничной суматохой, Проклятый Младенец таращил глаза, лежа в своей кроватке.
— А для меня приют — это каморка с низенькими сводами, мы в ней спали.
Так заговорил Алсидес, растревоженный воспоминаниями детства. Он вызвался заштопать мою единственную рубашку и старался изо всех сил, будто вышивал гладью. Голый по пояс, я сидел на скамейке у окна и вглядывался в кусок безоблачного неба и церковь. Лето было в самом разгаре, мы задыхались от жары.
— Может, эти своды и не были уж такими низкими, как теперь кажется, хотя взрослому не удалось бы, не наклоняясь, пройти под ними, — продолжал он все тем же задумчивым голосом. — Но между потолком и моей головой оставалось чуть больше пяди. Это был туннель. Да, туннель, и я боялся его, как боялся туннеля в Камполиде — по нему шел поезд, когда нас везли в Лиссабон. Теперь-то я понял, что всю жизнь иду по туннелю. И вот он стал совсем узкий, и мне чудится иногда, будто он сейчас на меня обрушится, как галерея в шахте.
Он прекратил шитье и, воткнув иголку в манжет рубашки, бросил ее на стол.
— Вот почему, едва меня выпустят, я поеду с Неной в деревню, а в город больше ни ногой. Я от этого шума сам не свой делаюсь. Так охота посидеть в тенечке, под деревом. Я видел на картинке такое дерево, оно будто небо пронзало. Мне, знаете, нужно отдохнуть. Ведь я не отдыхал с того самого дня, как меня упрятали под эти своды. Человек не может всю жизнь прожить в туннеле, извиваясь ужом. Даже змеи иногда голову поднимают, а мне и это заказано…
Он прислонился к стене и закрыл глаза, словно хотел что-то оживить в памяти.
— Каждый месяц нас строили парами и водили показывать тем сеньорам, что давали деньги на приют, — им это ужасно нравилось. И все меня ласкали; глаза мои их смешили, — что они раскосые, как у китайца. На карнавале меня всегда китайцем наряжали.
Сухожилия на шее у него напряглись, — наверное, и они были полны той горечью, которая искажала его лицо.
— Начальница была злюка и уродина.
— Ну нет, ты не прав, — возразил я. — Дона Бранка была приятная женщина. А если приглядеться получше, даже хорошенькая. У нее были черные глаза…
— Вам, может, она такой и казалась. Но для меня она — злюка и уродина. И другой я ее не представляю. Приют — мой туннель, а эта женщина… Однажды, она так здорово меня отлупила, что я потерял сознание. Уж не помню, что я там натворил, набедокурил, конечно. Но ведь нельзя же избивать за это до полусмерти.
Он устремил застывший взгляд на стену, что была перед ним.
— Вот так-то. Скажи я на суде, что все началось в тот день…
Он порывисто вскочил, опершись на меня, и пальцы его впились в мое плечо.
— Только не поверят они. В суде никогда не верят. Кому, как не вам, это знать. Они до сих пор думают, что вы их за нос водите.
В раздумье он покачал головой и снова уселся около меня, будто по приговору суда.
— С этого и началось. Начальница, ясное дело, не во всем виновата. Никто не бывает виноват во всем, а все в чем-то виноваты. Но о ней я подумал, когда выстрелил первый раз на войне. Я понятия не имел, что меня Проклятым Младенцем зовут, а она возьми и обругай меня так. Помню, я долго плакал. Проклятый Младенец! Почему?! Теперь вы мне рассказали… и я вижу, что не из-за чего было убиваться. Но тогда мне ой как обидно стало. Сколько мне было лет, не помню, шесть или семь. Вроде семь. Но меня уже заставляли мыть пол на кухне. Остальные мною помыкали, а она им потворствовала.
Временами Алсидес замолкал, его душили внезапно пробудившиеся воспоминания. Жара в тесной камере стояла невыносимая, и он дышал медленно и трудно.
— Да, с того все и пошло. Теперь понятно. Смехота, да и только, как все в один миг прояснилось. Как-то к нам заглянула дона Антонинья. Долго приют осматривала: сводчатую спальню, столовую, кухню… Какая она была красивая, дона Антонинья! Только раз, на войне, я видел женщину, что могла с ней сравниться. Никто не хотел тогда в эту женщину стрелять. Ни один солдат из нашего легиона.
— Не думай об этом, — посоветовал я, видя, что такие воспоминания еще сильнее бередят его сердце.
— Дона Антонинья вошла на кухню, а я чистил картошку. «Тебе здесь нравится?» — спросила она и погладила меня по голове. От нее пахло цветами. Я покраснел до ушей, слезы выступили у меня на глазах, и я чуть было не ответил, что да, мне очень нравится, что все очень добры к нам, — дона Бранка нас так учила. Но эта сеньора была такой доброй, да и падре Жеронимо говорил, что врать нехорошо. И тогда я пробормотал: «Нет, не нравится, меня заставляют пол мыть, а другие надо мной смеются». Если бы вы видели, какое лицо стало в ту минуту у доны Бранки, вы бы никогда не сказали, что она хорошенькая, ей-богу. Едва дона Антонинья ушла, начальница потащила меня в гладильню и там уж отвела душу, всыпав мне по первое число. И потом колотила меня почем зря, ко всему придиралась. Верно, поэтому своды казались мне туннелем. Мрачным туннелем, без всякого просвета. Я не люблю ночь, мне всегда мерещатся ночью лица расстрелянных, они смотрят на меня. Может, и в этом виноват туннель? Я так боялся начальницы, что свернул голубю шею, заслышав ее шаги, — я его из клетки вытащил, погладить хотел.
Он простер ко мне дрожащие руки.
— С того дня смерть притаилась здесь. В моих руках. Вы этого не видите, но я вижу, нутром чую. Она и туннель — вот что меня погубило. Когда я выйду из тюрьмы, честное слово даю, ноги моей не будет в городе или в каком другом месте, где много людей. Мне нужно отдохнуть…
Пальцы его снова впились в мое плечо.
— Вы думаете, они дадут мне отдохнуть под деревом?
Все на свете приедается, и стоит ли тому удивляться, что лет через десять после бешеной пляски смерти в нашем городке благотворительный пыл толстосумов несколько умерился.
Эпидемия чумы давно миновала, и теперь каждый предавался спасительным молитвам, не впадая в прежний экстаз; наконец-то молодежь могла пожить в свое удовольствие, потому что надо пользоваться жизнью, а не коснеть в самоотречении.
По мере того как души людей покрывались корочкой льда, таяли пожертвования.
«Лодка плыла по бурному морю», — говорил Карвальо до О, сторонившийся «Приюта ласточек», где у него произошло крупное объяснение с Силвой Неграном. Они повздорили из-за того, в какой цвет красить столовую (один ратовал за голубой, другой — за белый), а под конец обрушили друг на друга целый каскад коварных намеков, сдобренных давнишними историями о ловко подцепленном наследстве.
Близился день, когда неумолимый шквал должен был обрушиться на лодку и опрокинуть ее.
Были ли причиной бесславной гибели столь благородного начинания непоседливый нрав Проклятого Младенца или его раннее развитие, отнюдь не соответствующее одиннадцати годам?
Раздувая ноздри, точно охотничий пес, крался он по коридору, благо поблизости не было доны Бранки; ему не терпелось узнать, зачем вызвали Полу Негри в кабинет начальницы. «Они ее накажут? Что она сделала плохого?..» Эти вопросы терзали его, отдаваясь в груди ударами молота.
Пола Негри, пятнадцатилетняя девочка, была, как и он, сиротой и тоже воспитывалась в приюте, — ее прозвали именем кинозвезды, кумира приютских ребятишек. Дочь крестьянина, она унаследовала от отца горделивую непринужденность движений, отчего ее тонкая фигурка казалась еще стройнее. Даже мешковатое, сшитое не по росту платье не могло скрыть ее очарования. Это была черноволосая смуглянка с огромными зелеными глазами, тревожно освещавшими красивое лицо, которому смоляные ресницы придавали пикантную томность. А длинные нервные пальцы Селесте вызывали зависть даже у городских дам, покупавших у нее конфеты.
Буфетом в кино ведали приютские (все не даром хлеб едят!), и она стояла за прилавком, улыбающаяся и счастливая, привлекая мужчин, которые и зимой охотно пили прохладительные напитки. Она пользовалась успехом, и потому ей нередко попадало на орехи от других девушек; или виной тому была затаенная неприязнь к «Приюту ласточек»?
Почти всегда ее сопровождал Проклятый Младенец — людей забавляли (тоже ведь развлечение!) его раскосые, как у китайчонка, глаза и тщедушная фигурка. Он обходил зрителей, держа в руках поднос со сластями, и старался быть как можно незаметнее, будто опасался, как бы у него не раскупили весь товар. Когда гасили свет, он прислонялся к стене и жадными, восторженными глазами следил за маневрами бандитов на лошадях и за бесстрашным героем, который, несмотря на все ловушки, устроенные героине, непременно спасет ее, в конце концов пустив в ход кулаки и пистолет. Забившись куда-нибудь подальше от кресла доны Бранки, он украдкой посвистывал — и что это был за свист! Тут сказывался сын Мануэла. Одно лишь его угнетало — что ему нельзя, как другим мальчишкам, хлопать в ладоши и стучать ногами.
Вечером в сводчатой спальне он рассказывал о виденных на экране приключениях, чередуя их с собственными выдумками, и засыпал, думая о Поле Негри. Об этой зеленоглазой девочке, из-за которой ему как-то раз изрядно влетело от рослого парня. Догадываясь о его симпатии, она обращалась с ним ласково, и Китаеза обожал ее, испытывая какое-то совсем новое чувство.
Он стремился постоянно быть возле нее и надеялся когда-нибудь отблагодарить за это счастье, вырвав ее из лап смерти. И вот в тот день, когда начальница отправилась за покупками, он и решил разведать, какая опасность грозит Поле Негри. Он шел осторожно, точно боялся малейшим шумом вызвать тревогу. Основания для беспокойства у него были, он знал по опыту: если тебя зовут в кабинет, то уж наверняка выбранят на чем свет стоит да еще попотчуют «ведьмой» — линейкой, которую преподнес начальнице падре Жеронимо. «Но в чем могла провиниться Пола Негри?!»
Алсидес шел медленно, но сердце его бешено колотилось. В этот момент он был тем киногероем с полумаской на лице, который должен спасти девушку от опасности: «Руки вверх! А ну, руки вверх!»
У самой двери Китаеза заколебался. Никто не кричал, и он подумал, не лучше ли удрать потихоньку, пока никто не застал его здесь и не поднял на смех. Однако у любопытства оказались более цепкие коготки, чем у благоразумия… И он прильнул глазом к замочной скважине.
«Вот черт!» Он отпрянул в испуге, однако тотчас подался вперед и в отчаянии так саданул дверь, что она задрожала. «Полу Негри убивают!»
— Спасите! — заорал он как безумный. — На помощь! Спасите!
Его крик вырвался за пределы сводчатого коридора. Распахнулись двери, сбежался народ, и Алсидес сбивчиво рассказал о том, что он увидел в замочную скважину:
— Нет, я не знаю, кто этот человек, но он схватил Селесте… Я сам видел, своими глазами… Он сжимал ее и хотел убить.
Силва Негран появился в дверях кабинета и с яростью тряхнул его за шиворот:
— Обалдел ты, что ли?!
Проклятый Младенец так ничего и не понял. Но люди, столпившиеся у входа в приют, живо сообразили, что к чему, и по нашему ленивому городку поползли слухи:
— Негран-то с этой продавщицей из кино…
На шум примчался сам доктор Карвальо и, несмотря на протесты Силвы и его друзей, настоял на том, чтобы выслушать девочку. Она вошла, чуть побледнев, с прелестной усмешкой в глазах и остановилась против Неграна, который испуганно вскочил с места:
— Это низко, сеньор доктор! Равнять меня с какой-то девчонкой…
Пола Негри уже понимала значение некоторых слов, и траурный креп обвил ее сердце.
— Если вы настаиваете, мне придется удалиться, — прорычал Негран, собираясь, однако, вновь воспользоваться креслом.
Адвокат ответил загадочно, с таким ледяным спокойствием, словно он почерпнул его со дна колодца:
— Кому из нас это больше всего надо?.. Я желаю лишь, чтобы этот дом и вы, Негран, не запятнали себя столь прискорбными деяниями. Охотно допускаю, что мальчику все почудилось. Накажите его…
— Гнать его надо ко всем чертям, — уточнил лавочник Серафин.
— Выслушаем прежде, как было дело. Никто не сможет лучше, чем эта маленькая…
Доктор Карвальо обращался к девочке слащавым голосом, словно хотел ее подкупить. Она плакала, разочарованная в своей любви. Но вот она вскинула голову, и зеленые глаза ее потемнели, будто слезы заволокли их мраком.
— Селесте, вы можете говорить?
— Могу…
— Сеньор Негран схватил вас и пытался сделать больно?
Она медленно покачала головой. Проклятый Младенец изумленно следил из своего угла за ходом допроса.
— Стало быть, мальчик…
Начальница шепотом подсказала имя.
— …мальчик Алсидес… соврал?
Девочка снова покачала головой, и Силва Негран, у которого после первого ответа Селесте улыбка плавала на губах, поспешил вмешаться:
— Они сговорились меня околпачить!
Тогда Пола Негри внезапно прервала его:
— Да, этот сеньор схватил меня. Начальница ушла, он явился в класс и приказал мне идти в кабинет.
— Негран, вы можете объяснить зачем? — вмешался Карвальо до О.
— Я протестую, — взорвался тот. — Я не могу допустить, чтобы меня так оскорбляли. Я в суд пожалуюсь, сеньор доктор! Честь порядочного человека не игрушка!
Он схватил шляпу и выскочил из комнаты, хлопнув дверью. Адвокат недоуменно пожал плечами в ответ на его угрозы, попытался выяснить все, что возможно, а под конец сменил гнев на милость и отозвался о Негране более терпимо.
— У меня есть кое-какие соображения, — заключил он, видя, что начальство приюта идет на попятный. — Присутствие детей кажется мне излишним. Хорошо бы попросить их выйти.
Очутившись одни в темном коридоре, Алсидес и Селесте схватились за руки, словно летели в бездну; их пугал даже солнечный луч, пробивавшийся сквозь ставни.
— Как ты думаешь, — спросил Проклятый Младенец, — что они с нами сделают?
Начальство приюта воспользовалось этой историей, и ласточки остались без гнезда.
Дона Антонинья вздумала было протестовать, но разве могла она взять на себя все расходы, а главное, моральную ответственность за детей? Она хотела приютить у себя Селесте, видя, что той грозит опасность, но в городке не замедлили припомнить историю девочки Антуанетты, взятой неким дворянином из публичного дома: он женился на ней и переименовал в Антонинью, чтобы поскорее забылось ее прошлое.
Зеленоокая грациозная Пола Негри попала в исправительный дом. «Еще тогда было ясно, за ней глаз да глаз нужен», — твердил теперь доктор Карвальо, уже раскаивавшийся в том, что с такой горячностью осудил Неграна. Есть пятна, которые растекаются, и это позорное пятно легло почти на всех устроителей приюта.
Несколько дней спустя почтенные жители городка точно на аукционе разбирали детей, нужных им для работ по дому. «То была волнующая демонстрация человеколюбия», — писал в «Непогрешимом» доктор Леонардо.
Даже Алсидесу, или Китаезе; представился счастливый случай приобщиться к этой демонстрации. Его взял к себе бакалейщик Лобато. В глубине души Лобато лелеял надежду воспользоваться мальчиком для борьбы со своим конкурентом Неграном, который всем и каждому хвастает без зазрения совести, что у него лучшая торговля и оптом и в розницу. А присутствие Алсидеса в сонном скучающем городке всегда будет против него веской уликой.
Бакалейщик Лобато прибегал к этой поговорке всякий раз, когда желал вправить мозги своим подопечным. И не только потому, что безделье портит людей (ишь до чего додумались, подавай им выходной в четверг!), но и потому, что он был непоколебимо уверен: никто лучше него не сможет подготовить их к превратностям судьбы.
Тощий как жердь, Лобато прямо раздувался от гордости, если речь заходила о двух вещах — о его усах, еще угольно-черных и завитых в колечки (роскошная приманка для покупательниц!), и о его хорошем обращении с персоналом, даже с новичками и дубиноголовыми, которых на языке розничной торговли именуют «сеньор прилавок».
Лобато не величал свою лавку университетом торговли только потому, что сравнение казалось ему слишком жалким. Однако, не в пример другим, он и в самом деле протянул руку помощи не одному продавцу, вступившему под его началом на славную стезю коммерции.
— Взять хоть Силву… Ходил поджав хвост, дурак дураком, а поди узнай его теперь! Явился ко мне, и треску-то нарезать толком не умел, тоска зеленая, а рожа такая, что люди добрые от него шарахались. А теперь полюбуйтесь!.. Покупателей у него хоть отбавляй, свой счет в банке, и пойдет он далеко, помяните мое слово. Я за него доволен, и зависть меня не мучает. Но, правда, он был работяга…
Без этого качества бакалейщик не мыслил себе продавца. Столь безропотно сносивший капризы жены (она, бедняжка, печенью маялась!), Лобато становился сущим чертом, когда распоряжался в лавке и на складе. Продавец, по его понятиям, обязан был вскакивать ни свет ни заря, прежде чем пропоет петух, и боже его упаси выказать малейшее недовольство, поморщиться или зевнуть, а завтрака ждать и не думай (мне пора, детка, поесть завсегда успеется); он должен крутиться весь день как белка в колесе, расставлять товар на полках или прибирать лавку после закрытия, оставаться работать на всю ночь, не ворча и не показывая недовольства; об авансах не заикаться и улыбаться всем и каждому, даже тем, кто просит отпустить в кредит и не заслуживает доверия.
Лобато изощрялся в «проповедях», как он называл свои наставления новому работнику; угрозы, ласково-снисходительный тон, крохи обещаний — все тонуло в словесном потоке.
У Алсидеса глаза разгорались от любопытства; хлебом его не корми, только дай послушать хозяйские рассуждения.
— Что у тебя в голове? Чем у тебя голова набита? Не знаешь, конечно, ну да ладно, я тебе скажу: серым веществом.
И смаковал эту фразу так, что даже слеза его прошибала от удовольствия. Алсидес знал, что в лавке уйма товаров серого цвета — макароны и ушки, лапша, сладости, халва и всякие другие, но можно ли поверить, будто все это в голове у человека?
— А что такое серое вещество? — продолжал Лобато. — Ты и понятия не имеешь, факт. Это мозг… так сказать, око торговли.
Хозяин раскачивался на тонких ногах, посмеиваясь над испугом мальчишки.
— Только одна вещь поважнее серого вещества. И знаешь что? Труд! Если не будешь трудиться до седьмого пота, прощай серое вещество! Понял?!
Нет, мальчик не понимал, — брови его насупились, он силился разгадать таинственный смысл хозяйских слов.
— Сразу видать, что ты осел. Осел — глупый…
Китаеза багровел от стыда, он был потрясен мудростью Лобато и в то же время стыдился своего унижения перед продавцами.
— Сколько ослов в момент запоминают дорогу в стойло. А ты?..
Сравнение показалось Алсидесу забавным, и в его глазах мелькнула усмешка. В тот же миг пальцы Лобато впились ему в лицо, и бакалейщик истошно заорал:
— Ну и бесстыдник! Нет, каков негодяй!.. Пробу ставить негде! Тебе бы следовало здорово всыпать! Я тут с ним время зря теряю, а он еще зубы скалит!
То была новая хитрость Лобато — воспользоваться любым предлогом, чтобы испытать, как новичок переносит боль: тогда-то и проявляется характер. Распустишь нюни — пеняй на себя! Он делался сам не свой и лупил, дубасил немилосердно, а в довершение угощал пинком в зад при всем честном народе.
Но Алсидес отнесся к испытанию так безразлично, что Лобато опешил. Гнев его утих, движения стали спокойнее, и он вернулся к «проповеди».
— Чему ты здесь, в сущности, научился? Отвечай, сделай милость! Или взвесь-ка лучше полкило риса. Португальского риса, слышишь?
К нему снова вернулось спокойствие, и не спеша, подробно и обстоятельно он принялся объяснять замешкавшемуся Китаезе, как свернуть кулек, развлекая покупательницу, как его наполнить и как обращаться с весами, чтобы проворнее взвесить товар.
— Гляди веселей, парень! Гляди веселей! Ты ж не с кладбища воротился… Продавец всегда должен улыбаться. Вот так! Улыбайся! Вообрази, что тебя снимают. Ты снимался когда-нибудь? Ну, не важно. Все равно улыбайся!
И Лобато самодовольно поглаживал холеные усы, как охотник ласкает свою собаку.
— Если это служанка, хорошенькая да бойкая… из тех, что любят глазки состроить, оттесни ее в уголок и нежно так поворкуй с ней. Пожми легонько ручку, будто бы случайно, ненароком… Посмотри, что из этого выйдет… Ну, да тебе это еще рановато. Подсоби-ка мне лучше…
Продавцы расставляли на полках вино и консервы, а Сидро в одиночку таскал из амбара тяжеленные мешки и опорожнял их, согнувшись в три погибели, — день-деньской на ногах, то на склад беги, то на вокзал, отправить товар богатым клиентам. Ныли руки, голова кружилась, будто налитая свинцом, клонило ко сну. А надо было притворяться веселым, не то на тебя обрушится град забористых ругательств, всю семью твою вспомнят.
— Теперь вы, конечно, о том напишете, как я ночевал на складе, — сказал Алсидес, положив голову на руки.
— Ошибаешься, — возразил я с улыбкой. — Я хотел рассказать о случае с бутылкой…
— Жаль, что я у Лобато три года проторчал…
И, не в силах отогнать навязчивое воспоминание, он умолк, глядя куда-то в глубь себя, отчего на его исхудалом лице еще резче обозначились морщинки около рта.
Так мы и коротали дни. Он говорил о своей жизни, я выбирал отдельные эпизоды, связывал их путем умозаключений, а потом читал написанное. Иногда рассказ ему не нравился, но все же он смирялся. «Не совсем так это было… Хотя и по-вашему неплохо».
Казалось, он понимал, чего мне стоили эти странички, как трудно было забыть о шуме, о присутствии стольких людей в тесной камере, а главное, отогнать неотступные мысли о том, сколько еще недель предстоит мне пробыть здесь без суда и следствия.
В тот день он подошел ко мне, разочарованно пожимая плечами, словно я не оправдал его надежд.
— Перескакивают себе спокойно через три года, и все тут. Вам-то плевать… А вот как быть тому, кто прожил эти три года? Я бы тоже рад вычеркнуть из жизни многое… И продлить другое. Убежать бы отсюда и оказаться рядом с Неной, под тенистым деревом, положить голову ей на плечо. Не так уж это много, правда?! А мне больше ничего не надо. Умей я писать, как вы, я бы рассказал об этом дереве, о лиственнице; крона у ней пышная, ствол чуть изогнут, будто она склонилась послушать, что я говорю моей Нене. Хвоя на земле, смолистый запах, давно я его не слыхал! Я знаю, она меня ждет. Теперь уже и ждать недолго. Меня обещали выпустить сразу после суда. Что я сделал дурного? Убил человека… — Ну и что?! Я стольких убивал…
Голос его прервался, в глазах блеснула тревога.
— Последние дни мне как-то особенно не по себе. Подойдешь к решетке — и оторопь берет, даже выйти боишься отсюда. Верно, я и ходить-то разучился, как все люди. Я ведь говорил вам, да, уже говорил, что никогда больше не вернусь в город. Не люблю видеть сразу столько людей вместе.
Неожиданно он вскочил, поднял руки на высоту подбородка и нажал на спуск своего автомата, словно задался целью всех перестрелять. Холодный пот выступил у него на лбу, и он бессильно опустился на скамью.
— Вот так-то… Когда я вижу много людей вместе, хочется их всех укокошить. И это не злоба, не думайте. Это страх. Вам когда-нибудь было страшно?
Алсидес спохватился, что сказал лишнее, и пошел в умывалку. Вернувшись, снова сел рядом со мной и решил возобновить разговор. Меня тяготило его общество, он, видимо, догадался об этом и заговорил робко, умоляюще:
— Я думал, вы о том собираетесь писать, как я ночевал на складе. Занятно бы могло получиться. Один-одинешенек, без приятелей, мальчишка с крысами подружился.
Он расхохотался.
— Я смеюсь, ведь вы думаете: немало страху натерпелся с ними Китаеза.
— Вероятно…
— Сперва так оно и было, я с головой укрывался мешками, затыкал уши, чуть не кричал в голос от страха. Но вот — дело было в четверг — я увидел, что на меня глядит крыса. Я ел треску, которую из ящика спер. Не знаю уж почему, только обрадовался я. Бросил ей кусочек, она убежала. Потом обернулась — глаза у нее так и горели — и подошла ближе. Я бросил другой кусок, она съела. Съела, и ей понравилось, ей-богу, не вру, сам видел, как она облизнулась. А кончилось тем, что она прямо из рук стала есть. Позже, когда я был в Лезирии, крысы из бараков тоже со мной дружили. Вот и разберись тут…
Он хотел вернуться к прежней теме, но осекся, увидев выражение моего лица. Замолчал. Мы сидели тихо, бок о бок, но чужие друг другу, пока не отворилась дверь и надзиратель не приказал нам строиться для поверки.
Дона Розариньо слышала эту поговорку от Фелисии да Эсперанса, бабки с материнской стороны; даже на смертном одре упрямая крестьянка отказалась помириться с внучкой, так рассердила ее просьба не ходить по городу в платке, «как будто он позорит всю родню иль нужен мне самой на простыню», — комментировала старуха, любившая говорить в рифму, даже когда сердилась; и никакие уговоры доны Розариньо не могли ее смягчить.
Упорная, точно муравей, Фелисия до конца дней оставалась верна себе, питаясь одним черствым хлебом, и даже не притрагивалась к еде, которую внучка присылала из лавки. «Не суди обо мне по платкам, а суди по мыслям и делам».
Дона Розариньо и мысли не допускала, что ее просьба (да и просила-то она скорей по наущению важных дам, новых своих знакомых, чем ради удовлетворения собственного тщеславия) может привести к ссоре, ибо она не сомневалась, что бабуся сама не прочь подражать буржуазкам. Однако надменный вид старухи она приняла за кичливость, а ее у Фелисии и в помине не было.
Дона Розариньо частенько вспоминала бабку, особенно по субботам и воскресеньям, когда в лавке дым стоял коромыслом; она любила повторять:
— Да, Лобато, вот уж истая правда. Кабы времечка побольше, был бы праздничек подольше.
В ответ муж устало улыбался; только он мог в полной мере насладиться досадой Неграна, который рвал и метал при виде такого обилия покупателей в лавке у соперника.
В пятницу вечером в магазине уже кипела работа: наполняли погреба и ящики продуктами, тащили со склада мешки, тюки и коробки — все сгодится; муку, рис, сахар заранее развешивали по полкило, чтобы в горячее время лишь бросить на весы. Открывали ящик с мармеладом, банки с маслом, мололи кофе, и Лобато беспрестанно сердился; он нервничал, точно генерал накануне решающего боя.
В этой кутерьме на Алсидеса все шишки валились — чтоб тебе пусто было, холера тебе в бок! Ему и вздохнуть было некогда. Он тупел от ругани и от нескончаемых поручений, руки и ноги у него ломило. И даже когда ему удавалось прикорнуть где-нибудь в углу, снились ему продавцы и Лобато…
В субботу магазин наполнялся людьми и гвалтом; Китаеза пулей летал из лавки на склад, втайне надеясь, что его позовут отпустить товар. Но ему лишь приказывали принести коробок спичек или налить керосина, пачкавшего руки, а хозяин вовсе его не замечал.
Он чувствовал себя дурак дураком в этой сутолоке и срывал злобу на тресковом филе, отрывая от него куски, или лакомился в уборной земляными орехами, чуть посвистывая, чтобы хозяин ничего не заметил.
Ели наспех, всухомятку, где-нибудь за складом: покупатель валом валил и ждать был не намерен. Колокольчик на хозяйском ящике не умолкал ни на миг.
А вечером, когда Алсидес подметал лавку и чуть с ног не валился от усталости, Лобато, торжествующе поблескивая глазами, считал выручку и, высунув от усердия кончик языка, раскладывал деньги по пачкам. Продавцы пользовались удобным случаем и убегали на склад — чуток передохнуть. Раньше полуночи лавка не закрывалась, даже если абсолютно нечего было делать. «Курс коммерции», по мнению Лобато, не был рассчитан на лентяев.
И в воскресенье лавка кишмя кишела народом. По утрам толчея была невообразимая: горожанки закупали провизию на неделю («Поспешай, ангелочек, барка вот-вот отчалит, и мой благоверный накрутит мне хвост, коли я не поспею к сроку»); поварихи из батрацких артелей просили нагрузить повозки хлебом и продуктами, но больше всех шумели горянки; вечно чем-то недовольные, они злились на весь свет, если им не удавалось выгодно сбыть на рынке плоды своих трудов, а если торговля шла удачно, недоверчиво хмыкали, — продавцов они считали жуликами.
Алсидес слонялся как неприкаянный; то он протискивался сквозь толпу, то возвращался на свое место, к концу прилавка, где лежал нож для трески, и наблюдал, как хитрюга продавец роняет на пол кусочки рыбы.
Случай, о котором пойдет речь, запомнился Сидро на всю жизнь, и на всю жизнь затаил он жгучую ненависть к Бимбо, продавцу с красивым почерком.
Крестьянка покупала исландскую треску, желтую, как яичный желток, и Бимбо, сукин сын, рассыпался перед ней мелким бесом; он вызвался нарезать рыбу помельче и орудовал ножом и руками с ловкостью фокусника. И вот, сыпя шутками и прибаутками, он уронил кусок филе. Алсидес, думая услужить, поднял его в простоте душевной и протянул Бимбо — вот, сеньор Жоакин… Бабенка проворчала что-то сквозь зубы — не грешно бы и поменьше красть, — и в душе Китаезы зародилось смутное предчувствие, что он сделал глупость. Так оно и было. Едва покупательница скрылась за дверью, Бимбо увел его подальше за склад и, встряхнув за шиворот, влепил две затрещины, да таких, что у бедняги искры из глаз посыпались и он полетел вверх тормашками на кучу жестянок с кофе, «У, сволочь!! Идиот!»
Это происшествие раскрыло мальчишке глаза; оказалось, что упавший кусок трески отдавали хозяину. Постепенно Сидро начал разбираться в уловках продавцов: когда у крестьян покупали фасоль, ее меряли в одной мере, а когда продавали — в другой, хорошо выверенной, и даже тут жульничали, не наполняя до краев. Масло отмеряли правильно, но, переливая его в бутыль покупателя, опрокидывали тару не до конца; а уж о плутовстве с весами, о мошенничестве с гирями и говорить не приходилось…
Алсидес многое знал, но он был еще маленький, с трудом доставал до прилавка, и потому на его долю выпадали одни подзатыльники, зуботычины и пинки, ведь так приобщают человека к торговле оптом и в розницу. Китаеза мечтал о плаще, завидовал ребятам с Ларго-да-Эстасан, которые жили привольно, играя в карты, слушая разные истории про быков и крестьян, про барочников с Тежо, про бандитов. Но у него не было друга.
Однажды его приголубил — кто бы мог подумать? — сам хозяин, Лобато, который хвастался, что готовит специалистов, точно преподаватель университета.
Искорка простого человеческого тепла выпала Алсидесу на долю, когда Лобато слег в постель от приступа ревматизма. Новоявленная служанка Аугуста, вертлявая и черномазая, для начала угостила его бараниной с картошкой, а затем позвала к хозяину.
Впервые в этом доме Алсидесу предложили иную еду. Он мигом все проглотил, собрал остатки соуса хлебным мякишем и, благодарный до глубины души, улыбнулся стоящей рядом служанке.
— Хозяин хочет с тобой поговорить…
— Какой хозяин? Сеньор Лобато?!
— А какой же еще? Разве у нас другой завелся?
— Нет… — Что это могло означать? Вдруг Лобато наябедничали, что он на днях слопал мармелад? — А вы случаем не знаете, зачем я ему понадобился? — спросил он дрожащим голосом.
— Видать, собрался лавку тебе отказать, — съязвила она, скаля в усмешке редкие, мышиные зубы.
В коридоре было темным-темно, из гостиной доносился голос Сидалии, племянницы Лобато, она пела; остановив Китаезу перед какой-то дверью, Аугуста втолкнула его в комнату.
Лобато зашевелился под одеялом, погладил заросший щетиной подбородок и поманил мальчика к себе. Он спросил, вкусно ли его накормили, стал жаловаться на старость, а едва отлучилась дона Розаринья — перешел к главному.
— Тебе тринадцать годков, ты уж большой, а то бы я не стал с тобой говорить. Как там дела в лавке?
Алсидес пожал плечами. «Какие дела?»
— Да, большой. А может, ты просто осел? Вроде бы похоже. — Рассерженный Лобато даже не глядел на него. — Ты ничего не приметил? Дьявол тебя возьми! Кто-нибудь запускал в ящик свою лапу или давал продукты покупательнице так, без денег?
— Нет, нет, сеньор… Я же вечно торчу на складе. — Поощряемый хозяйской улыбкой, он решил отвести душу. — Им не нравится, когда я в лавке. Они меня в шею гонят…
Хозяин поднял палец, и Алсидесу вспомнилась линейка «ведьма», которой наказывали провинившихся в «Приюте ласточек».
— Я хочу знать все, что там творится. Следи за ящиком, понял? Я прикажу, чтобы тебя даже на склад не отсылали. Держи ухо востро, но притворяйся, будто ничего не слышишь, понял? За обедом они вечно треплют языком. Соображай, что к чему, будь взрослым, я в долгу не останусь. Запоминай, о чем они судачат друг с другом. Они говорили обо мне гадости? Как-нибудь обзывали?..
— Нет, сеньор, — ответил Алсидес, почесывая нос, чтобы скрыть смущение.
— А я не сомневаюсь, что обзывали. Так что гляди в оба. Коли нет у тебя ни отца, ни матери, я должен сделать из тебя человека, и сделаю, только помоги мне. Договорились? Ну, а теперь иди.
Рассказ Алсидеса о том, как он воспринял просьбу Лобато, не нуждается в комментариях, и я просто воспроизведу его.
— Хоть и был я еще мальчонкой, хватило у меня ума понять, что хозяин дурное задумал. Так потянуло поговорить, поделиться с кем, совета спросить. Не глядите на меня удивленно… Я не затем это рассказываю, чтобы вам угодить.
Сперва я лгал. Выкручивался как мог. Что видел, скрывал и плел, что взбредет в голову. Здорово он меня разозлил. А потом я начал передавать все как есть. Муторно, правда, на душе бывало, да Лобато вкусно меня кормил и сапоги мне свои отдал, и все в хозяйском доме ласково так со мной обращались. Вот я и возгордился. Вроде бы важной птицей стал…
Бимбо, продавца с красивым почерком, выставили вон… Я донес, что он крадет деньги, и соврал лишь, как он это делает. Я ему отомстил: наябедничал хозяину, будто видел, как Бимбо открыл ящик и достал оттуда бумажку, а на самом деле он нарочно уронил ее на пол, а потом поднял и запихнул в карман. Хозяин не поленился, полез на чердак, разыскал там деньги, а Бимбо пригрозил в кутузку упрятать. Никому нельзя было деньги при себе иметь. Продавцы все отдавали, до последнего грошика, на хранение хозяину, даже я приносил свои чаевые. На каждого он завел счет, и у меня почти пять милрейс скопилось. Так они у него и остались… Я их не взял, когда уходил. Чтоб вы себе представили, каким он был, одно скажу: он все наши письма читал. Совсем как здесь, в тюрьме…
Когда Бимбо прогнали, продавцы сперва друг друга подозревали, а потом на меня стали думать.
И я знаю почему. Вот поэтому я уж никому больше доверять не буду. Аугуста обвела меня вокруг пальца. Ловкая, заноза, ни одного мужчину от себя не отпускала, даже меня использовала. Я ей сласти таскал, она клала мне полную тарелку еды, по лицу гладила, я и привязался к ней, будто к родной… Кто мне вправду нравился, так это Сидалия, хозяйская племянница. Знаете, я раз даже переписал своей рукой целый кусок из газеты, словно любовное письмо. То был отрывок из романа, и говорилось там о любви бедного парня к богатой сеньоре. Я решил, что это ко мне подходит, и списал его потихоньку.
Но я уже говорил, что Аугуста была совсем как крыса и намертво в меня вцепилась. Как-то вечером — все спать легли, а я остался помочь ей убрать на кухне — она вдруг схватила меня и уселась мне на грудь. Знаете, я никому больше не позволю садиться мне на грудь! Тут-то и жди подвоха… Но она села, назвала «своим милым муженьком», принялась расспрашивать о том да о сем, и я, совсем птенец желторотый, выболтал, зачем меня хозяин звал. И с того дня все на меня ополчились… Случая не упускали придраться.
Раз даже бутыль с маслом опрокинули, лишь бы на меня свалить. Я отнекивался, что-то мямлил, мямлил, Лобато взял да и прибил меня. А они ржали до упаду. Я заподозрил Аугусту, я ведь застукал ее на чердаке с сеньором Мануэлом, старшим продавцом. Своими глазами видел.
Во что мне теперь было верить? Вы главу назвали «Два маленьких огорчения», только это было одно большое горе, потому что с тех пор я перестал верить людям. А коли перестаешь верить людям, что от тебя остается? Немного, и ничего хорошего… Проклятая темень в душе, и умереть страшно хочется, как расчувствуешься, а как подумаешь, что жизнь хороша да другие тебе мешают, — хочется убивать…
Вскоре мы оба заливались смехом; я прочел ему, что произошло с торговками.
— Вы об этом лучше меня рассказываете, — признался Алсидес, почесывая бритую голову. — Тогда мне стыдно было, а сейчас вон смешно. Все бы так смешным казалось…
Каждый вечер после ужина, прежде чем подмести лавку, он брал глиняный кувшин и сломя голову мчался к источнику; и так три или четыре раза, пока не наполнялся бачок на кухне. Служанка совала ему ломоть хлеба, по дороге он свистел так, словно во рту у него находился духовой оркестр, и едва появлялся у водоема, как Фантуна набрасывалась на него.
— Эй, подружки! Роза Плакса! Деолинда Толстуха! Поглядите, кто к нам пожаловал! Сам Младенец Иисус… Благослови его господь, что дал ему такую шикарную штуку! Ты ее уже видела, Роза Плакса? Вот проклятье, бедняжке и одеться-то не во что, чуть не голышом ходит, все наружу.
Алсидеса изводили насмешками с того самого вечера, когда озорные торговки по-своему истолковали один его жест и там же, у источника, пока три крана наполняли кувшины и кувшинчики, заставили показать им то, что с младенческих лет должно быть сокрыто. И пока одни плевались, а другие горланили модную песенку, Фантуна, самая проказливая и шальная из всех, схватила комок земли и с хлесткой шуткой запустила его в мальчика.
Со временем стыдливость сменилась нахальством, и Алсидес, не смущаясь, вторил торговкам, а они дружным хохотом встречали его ругательства и фривольные жесты; в темноте он даже осмеливался потискать наиболее податливых; их привлекал его задорный вид, рыжие волосы и веснушки. Только зубастая Фантуна проходу ему не давала своими прибаутками, а почему, Алсидесу было невдомек. (Он и не подозревал, что нравится ей.)
Днем Младенец Иисус часто думал о ней, но лишь потому, что ему не терпелось проучить ее. Он решил было отплатить ей той же монетой, но сочинитель из него не получился: ни слова, ни рифмы не шли на ум.
— Недолго ей надо мной потешаться, — грозился Проклятый Младенец.
Солнечный луч на цыпочках прокрался сквозь щели ставен в амбаре и заплясал на мешках, где спал Алсидес. Он протер глаза, потянулся, расправил онемевшие члены и, оглядевшись по сторонам, заметил около себя доверчивого крысенка. Жажда мщения обострила его ум. Остальное было проще простого. Кусочек трески, ловкое движение рук, накрывших холстину, — и зверек оказался в коробке из-под галет. Даже Лобато заметил в мальчике перемену. Обычно Алсидес был каким-то задумчивым, грустным, будто спал на ходу, как говорил хозяин. Но только не в тот день, черт побери!..
«Вот стемнело, и Аугуста послала меня к источнику».
— Ну, иди… Только не прохлаждайся. Дона Розариньо уж мне жаловалась, что ты там проказишь, очередь пропускаешь…
Алсидес в ответ даже рта не раскрыл. Он поставил кувшин на плечо, запихнул крысенка в карман, освободив его из темницы, и засвистел, да так пронзительно, словно целый духовой оркестр вышел летней порой поразвлечь народ во время сиесты, — таков, говорят, был старинный обычай в нашем городе.
Фантуна — язык-то у нее без костей — весь свой репертуар повторила, чтобы доконать мальчишку.
— Эй, Роза Плакса! Деолинда Толстуха! Младенец Иисус — сам черт! Вы знаете, что он черт? Надо мне заняться ребенком, новую рясу ему сшить. Совсем голенький он. Как только не стыдно выставлять эту штуку всем напоказ…
Фантуна на сей раз превзошла самое себя, а Алсидесу — хоть бы хны!
— Он сегодня онемел, бедненький! У него мыши язык отгрызли, так он и останется теперь на всю жизнь, мое солнышко!
Притихший Китаеза молчал, крепко вцепившись в ручку кувшина, словно боялся, как бы его не стащили. Крысенок барахтался в кармане, щекотал руку, и Сидро ухмыльнулся: «Недолго ей надо мной потешаться».
Цокот лошадиных копыт раздался как нельзя более кстати. Едва заслышав его, торговки принялись зубоскалить, стрекотать, щебетать, они мигом поняли, что за птица к ним пожаловала. И в самом деле. На дороге появился Дамский Угодник, верхом на лошади, тщедушный, в чем только душа держится, но всегда не прочь поволочиться за юбками; вид у него был скорее испуганный, чем молодцеватый. Торговки ринулись на галерею у источника, чтобы насладиться зрелищем, и Фантуна крикнула звучным голосом:
— Ах, сеньор Аугусто! Женщины и лошади с ума по вас сходят!
Дамский Угодник галантно коснулся полей шляпы, и его хлыст зажужжал в воздухе, заставляя гнедого танцевать, как в цирке, высоко вскидывая ноги. Алсидес не следил за представлением, — эка невидаль, пусть-ка лучше Фантуна попляшет! Засунув руку в карман, он постарался стать сзади торговки и тогда, присев на корточки, запустил крысенка ей под юбки. Зверька будто подучили, так ловко он уцепился за кружева.
Фантуна завизжала от ужаса и со всех ног припустилась бежать без оглядки. «Господи Иисусе! Да ведь это крыса!»
Женщины, давясь от смеха, бросились врассыпную, словно Фантуна чуму несла в подоле касторовой юбки. Все суетились, визжали, гоготали, отпускали смачные шутки. Один Алсидес — ну и притворщик! — смиренно набирал воду, а в душе ликовал, упиваясь местью.
Но у крысенка оказались не такие уж острые коготки; он свалился на землю и уполз в водосточную трубу. Не успел он убежать, как все торговки смекнули, чьи это проделки, стоило им увидеть довольную усмешку Младенца Иисуса. Его схватили и принялись окунать в каменный бассейн, где поили лошадей и волов. Купанье длилось полчаса.
Алсидес пулей влетел в дом, а когда Лобато потребовал объяснений, промычал в ответ что-то невразумительное. Хозяин обсушил его отменной трепкой, однако он и боли не почувствовал: Фантуне ведь тоже досталось.
Когда она потом дразнила его рясой, мальчишка уже спокойно осведомлялся, сколько крыс у нее припрятано в ящике комода. Фантуна краснела до корней волос, и ей нестерпимо хотелось укусить его в губы.
— Откуда вы знаете, что она по мне сохла? — удивился Алсидес, когда я дочитал до конца.
— Откуда знаю? Я был знаком с Фантуной ближе, чем ты думаешь, и уверен, что не ошибаюсь. Это была девушка с огоньком.
— Да мне тогда и четырнадцати не было.
— Вот именно поэтому, — ответил я.
Он улыбнулся.
В тот четверг Лобато выискивал всевозможные дела, изобретал всяческие поручения, чтобы продавцы не сидели сложа руки, но в конце концов смилостивился и распустил их по домам, а новичку разрешил погулять часок-другой, если он быстро сосчитает пустые мешки.
Алсидес зверем накинулся на работу, и не успел хозяин глазом моргнуть, как все было готово: ведь это первый его досуг, черт возьми! Лобато попался ему на лестнице. «Сейчас пять часов. Вернешься к семи… Надо помочь Алмеринде».
Алмериндой звали новую служанку, и Сидро отправился к ней за чистой рубашкой; он скакал и прыгал вокруг нее, бурно радуясь предстоящей свободе. Но старуха велела ему вымыть в тазу лицо и уши и взялась его причесывать, подровняв волосы за ушами.
— На косой пробор? — спросила она.
— В точности как у сеньора Мануэла, — ответил мальчишка и рукой зачесал наверх свои огненные волосы.
Алмеринда не перечила и трещала как сорока.
— Ну и усища у тебя, чисто генерал какой. Скоро придется у хозяина денег просить для бритья. Совсем большой вырос…
Тут Китаеза вспомнил, как Тереза-трактирщица сказала однажды, что у нее кое-что для него хранится, пусть только он подрастет. Однако, очутившись на улице, — впереди было целых два часа свободы и жаркое, буйное солнце, — Проклятый Младенец забыл обо всем на свете, кроме пристани и лодок. Спрятав руки в карманы огромных брюк, в просторной рубашке и новых альпаргатах, Алсидес, весело посвистывая, направился к молу, где на ласковой глади укрощенного Тежо дремали баркасы и боты. Вдалеке по волнам скользил корабль под оранжевым парусом, навстречу ему шел другой — то ли в Лиссабон, то ли еще куда. «Эх, будь у меня деньжата, я б на тот берег перебрался. А то ни разу и не прокатился на пароме. Ну и дуралей, черт побери! Здорово поди…»
Он подошел к якорной стоянке, откуда отчаливали барки-паромы, в надежде, что кто-нибудь из барочников сжалится и возьмет его покататься, и тут только заметил мальчишек, барахтающихся у высокой дамбы. Голые, они ныряли с баркаса и плыли к другому судну, а оттуда им наперерез устремлялась новая стайка ребят, крича и размахивая руками.
Алсидес почувствовал себя ничтожеством перед этой ватагой, которая резвилась в воде, не боясь ни лодочников, ни тины, — поговаривали, что она может целиком засосать, если хоть нога в ней увязнет.
Сияя от восторга, он бросился к ним. И как раз в тот момент его ровесник, загорелый паренек Фомекас, прыгнул с дамбы, проплыл под брюхом у лодки и вынырнул с другой стороны, словно могучая, невиданная рыба-чемпион.
— Прыгнуть то пара пустяков… Под лодкой проплыть труднее. Но вот как на воде держаться, черт бы ее побрал!
И Алсидес стал спускаться по сходням, хотя все плыло перед глазами и голова кружилась, стоило ему посмотреть вниз, на реку, которая точно пасть открывала, готовясь его поглотить. Он мигом разулся, стащил рубашку, положил ее в сторонку, на пригорок. Заметив его приготовления, один озорник подмигнул соседям:
— Эй, братва! Младенец Иисус идет купаться.
— Да разве река твоя? — огрызнулся Алсидес.
— Моя и есть, а что потом?
— А потом суп с котом; коровы подохли, а быки оглохли…
— Так, значит, твой отец — глухой? — подначивал плут.
— А твоя мать подохла…
Спор завершился дракой, они царапались, пинали друг друга ногами, и никто их не разнял. Более проворный Алсидес дал подножку противнику, он видел, как Батолас проделал это с Курчавым, но бить или таскать за уши не стал.
— И чего ты на меня взъелся? — недоумевал парнишка.
— Ты задел мою мать…
И, добродушно ворча, Алсидес отпустил его и принялся раздеваться дальше. Тот тоже смягчился и спросил:
— Плавать-то умеешь?
— Это мне раз плюнуть, сейчас увидишь. Я уж плавал в Лиссабонском море… За кого ты меня считаешь?
Тут парень разбежался и, описав ногами дугу, пролетел по воздуху, будто у него за спиной крылья выросли. И тут же, вслед за ним, прыгнул Алсидес. (Человек — это человек, а кошка — кошка.) Он перевернулся в воздухе и плашмя шлепнулся в воду. Падение оглушило Китаезу, ему показалось, что река затягивает его, он хотел кричать, но захлебнулся; всплыл на поверхность — в голове, в ушах звон — и снова камнем пошел ко дну. Вспомнил о тине, которая засасывает людей, но не было желания сопротивляться, все равно он был уверен, что его ждет смерть. И вдруг кто-то схватил его, но даже об этом он не помнил, когда открыл глаза. Вокруг него столпились мальчишки. Курчавый ему улыбался. Когда он немного пришел в себя, тот же озорник пошутил:
— А что, в Лиссабонском море по земле плавают?
— Я за веревку держался, — отвечал Алсидес. У него зуб на зуб от холода не попадал, хотя в тот августовский день солнце палило нещадно.
Ребята галдели у него над самым ухом, и каждый твердил свое, одни хохотали, другие дрались на кулачки, пока наконец Курчавый не прикрикнул, чтоб они угомонились.
— Китаезе холодно! Китаеза замерз! — догадался кто-то.
— Китаеза в штаны наделал! — закричал другой.
И тотчас несколько мальчишек, сцепившись за руки, вскочили на борт лодки, пронзительно вереща, словно женщины на базаре, и, выпучив якобы от страха глаза, шумно попрыгали в воду.
Из карманов закатанных штанов Курчавый вытащил окурок сигареты и, сопя, закурил.
— Дай разок попробовать…
Алсидес взял окурок и сильно затянулся. Противный жар обжег горло, он закашлялся. Курчавый расхохотался. Но Алсидес не обиделся. Его напряженные нервы понемногу успокаивались, словно солнце разглаживало их своими горячими пальцами.
Приятель догадался о его намерении и сказал:
— Хочешь еще разок нырнуть? Это совсем просто… Плыви по-собачьи, вот так, и не утонешь… Я тебе подсоблю.
Курчавый взобрался на нос баркаса и прыгнул. Взмахнув раза два руками, он подплыл к судну и заговорщически подмигнул Алсидесу. Тот на секунду заколебался, но все же последовал за ним, крепко стиснув зубы; снова ему показалось, что он никогда не вынырнет, он открыл рот, чтобы закричать, и наглотался воды, от нее желудок выворачивало наизнанку. Но вот он на поверхности, рядом с Курчавым, который подбадривает его улыбкой. Алсидес принялся бить руками и ногами, как учил товарищ. Дружеская рука держала его за подбородок, и это успокаивало. Мальчишки уже не смеялись, они доплыли вместе с ним до самой дамбы.
— Вишь ты!.. Не многие на такое отважатся. Выучиться плавать на глубоком месте — это тебе не что-нибудь…
Внезапно ему пришло в голову, что два часа, верно, уж прошли, и он кинулся бежать, прямо по сходням, перекинутым с баркаса на мол. Спрыгнул на землю, кое-как нацепил одежонку и припустил во все лопатки… Увидев землекопа, спросил: «Уже семь?», но у того не оказалось часов; молниеносно пересек железнодорожную линию и тут услышал, как башенные часы пробили половину. «А вдруг это полвосьмого… Тогда мне крышка», — горестно подумал он.
Тут-то Алсидес и очутился у дверей Терезиной таверны. Влетев в таверну, он крикнул:
— Сколько времени? Половину пробило — это полвосьмого?..
— Да что ты, сейчас без двадцати пяти семь…
Тогда только он поздоровался с хозяйкой. Она налила посетителю стакан вина и поманила Алсидеса за стойку.
— Послушай, Сидро…
— Я Алсидес, — поправил он.
— Это имя тебе Пералта дали. А отец звал тебя Сидро, он мог выбрать любое имя… Сидро ты и есть. Правда, так красивей звучит?
— Да, красивей.
— Идем со мной.
Он пошел за ней на кухню, размышляя о том, почему старухам вздумалось называть его по-другому. Трактирщица скрылась в темной комнате — он успел разглядеть железную кровать — и скоро вернулась с часами в руке.
— Бери!
Алсидес медлил.
— Бери, говорю, твои они… Их твой отец носил. Он оставил мне их в залог. Любил пропустить стаканчик… Себе на горе. Вот и погиб ни за грош, по пьяной лавочке.
Тереза продолжала говорить. Но он не слушал ее, глядя как завороженный на часы. Он в жизни таких не видел. На циферблате у них был паровозик, пускающий клубы дыма, и висели они на цепочке, сплетенной из конского волоса.
— Извините, сеньор, но я и передать не в силах, как обрадовался, когда отцовы часы у меня очутились, — сказал Алсидес; мы прогуливались с ним по камере, чтобы немного размяться. — Будто сам отец вдруг ко мне явился. Я принес их на склад и глаз не сомкнул в ту ночь. Положил часы на мешок — он мне вместо подушки был — и все слушал, как они тикают, уж такой я был довольный!.. Довольный, точно мышь в погребе, так ведь в наших краях говорят. Эти часы мне вроде друга были, сил придавали. А здесь у меня их отняли. Один раз я уже без них оставался, но они ко мне воротились.
Алсидес втянул голову в плечи, сперва движения его были медленные и нерешительные, словно он отвечал кому-то в немом диалоге; потом стали резкими, нервозными, угловатыми.
— До того как податься в Иностранный легион, я подыхал с голоду. Хуже, чем мы здесь голодаем. А уж вам известно, что за харчи в кутузке. Но с тогдашним временем и сравнить нельзя. Целых два дня у меня во рту маковой росинки не было. Вот я и вспомнил о часах. Так устал я мучаться, так устал от себя самого, что отправился к ювелиру, да и спросил: «Сколько за часы дадите, сеньор?» Он их открыл и сказал, что красная цена им тридцать эскудо. Но еще раньше, чем мне захотелось съездить ему по роже, я отдумал их продавать. Я решил поиздеваться. «Вы видите, сеньор, что они ходят?» — «Если б они не ходили, я бы тебе за них гроша ломаного не дал». — «А новые сколько стоят?» Он как взбеленится, то ли от моего вопроса, то ли от выражения моего лица, и на дверь мне указывает: «Убирайся, пока я полицию не позвал! Может, они краденые?!» — «Это вы хотели их прикарманить, сеньор!» — вскипел я. Выйдя на улицу, я оглянулся, меня так и подмывало раскроить вывеску и ему, и его заведению. Тридцать эскудо — да это просто издевательство над моим отцом и надо мной… И я остался голодный, но при часах. Да такова, видно, была их участь: сперли их у меня. В первый раз они воротились в мой карман. Тогда я еще мог за себя постоять. При штурме деревушки меня ранило, я сознание потерял, но едва очнулся, про часы спросил. Мне ответили, что и в глаза их не видывали, но меня не проведешь.
Временами он замолкал, и я, опасаясь, что он прервет рассказ, поинтересовался, как же ему удалось вернуть часы. Он замялся, пробормотал что-то в ответ, видимо колеблясь, стоит ли продолжать, но в конце концов решился.
— Во время атаки нам разрешают грабить. Вы знаете, что это значит… Первое время я ходил сам не свой. Но человек ко всему привыкает…
— Когда все делают одно и то же… — начал я, чтобы облегчить ему признание.
Сомнения Алсидеса рассеялись, повествование захватило его целиком. В глазах блеснул хвастливый огонек.
— Когда мы обыскивали убитых, то обирали их до нитки, если этого не сделали до нас. Шарили по карманам, ощупывали пальцы, нет ли колец, — словом, ничем не брезговали. Как-то раз, — и он улыбнулся, — во рту у мертвяка, да, он мертвый был, мы увидели два золотых зуба. Пытались руками вытащить, но проклятые зубы так крепко сидели, будто он родился с ними. Не оставлять же их. Нет, платили нам немало, просто поразвлечься хотелось, чтобы все забыть. Стукнули прикладом, раз, два. Бум! Камни какие-то, а не зубы! Пришлось раскроить ему челюсть…
Он увлекся и незаметно для себя перешел на первое лицо.
— Выбил я их сапогом. Это были два золотых зуба. Настоящее золото, не подделка. В такую минуту тащишь все, что под руку попадется. Это нам разрешают… И потому, хватившись часов, я живо смекнул, что у меня их стибрили. И если враги, то плакали мои часики. Я их всегда в кармане носил, пристегнутые булавкой. Как-то раз — в походе — наш отряд расположился под деревом. Я у всех пытал, сколько времени… И вот один поляк преспокойно вынимает мои часы: «Без пяти двенадцать». Я хорошо помню его ответ. «Красивые часики! — говорю. — А знаешь, чьи они?» — «Мои». — «Нет, мои», — отвечаю. А по морде вижу: по-хорошему не отдаст. Стал я ждать своего часа. И недолго прождал. Только мы выступили в поход, как в лощине у самой реки нам навязали бой. Место препаршивое, укрыться негде, и наш сержант приказал отступить. Мы навели орудия и открыли перекрестный огонь, затакали наши пулеметы. Вы слышали, как такает пулемет? Вот это музыка! Враг на том берегу затих, и наш сержант — ну и человек был, его пулеметной очередью прошило, — так вот наш сержант скомандовал: «Вперед!» Мы выскочили из укрытия и бросились в атаку. А у меня одно только на уме — часы. Поляк, извиваясь, словно угорь, ползет к зарослям, где затаился враг. А я выжидаю. И все твержу шепотом: «Тебе от меня не уйти». И он не ушел. Грянул первый выстрел, и я прицелился ему в голову. Крак! Мне почудилось, будто мозг его брызнул, когда он уткнулся мордой в землю… В один момент я на него вспрыгнул, и вот часы опять у меня в кармане. Я ему прямо в затылок угодил, в то самое место, куда стреляют, чтоб прикончить.
У меня дыхание перехватило. Но он даже не взглянул на меня и продолжал негромко:
— Здесь мои часы опять отобрали. Этот жирный негодяй с усиками увидел их, но не занес в опись. Чесался у меня язык сказать ему пару слов, да все мы тут как скотина бессловесная. Нету со мной моей
Взять хоть кукушку — все слышали в рощах и перелесках странный крик этой плутовки. Обзавестись собственным гнездом она не желает и кладет яйца в чужое гнездо, какой-нибудь простофиле. И такая она смышленая да ловкая, что ухитряется откладывать точь-в-точь такие же яйца, что и у своей жертвы. Ей, разбойнице, удается даже снести гладкое голубое яйцо, совсем как у черного соловья.
Вот и наш Алсидес вытворял разные штучки: ведь мальчики, как бы жизнь ни была к ним сурова, умудряются порой перехитрить ее.
Лобато, разумеется, не подозревал о его проделках, Он бы никогда не поверил, что в какой-то мере сам виноват в них; ведь он занимался столь важным делом, как обучение торговле оптом и в розницу. Однако к чему скрывать, что новое поручение хозяина — следить за взрослыми — вскружило голову Младенцу Иисусу, Проклятому Младенцу, или Китаезе.
Стоило поглядеть на него днем, когда Лобато уходил играть в шашки к вдове Пруденсии, хозяйке молочной, а продавцы, давая отдых ногам, свертывались калачиком в амбаре. Не успевали городские часы пробить четыре раза, сипло и как бы нехотя, как Алсидес уже стоял за прилавком, волнуясь и бормоча непристойные словечки, которых он набрался у старших. В тот же миг в лавке появлялась Лаурита, дочка Романы. Лицо у нее было румяное, белое — прямо наливное яблочко. Болтушка и резвушка, Лаурита хихикала, дерзила, кривлялась, зубоскалила. Запыхавшись, девочка влетала в магазин Лобато и напускалась на Сидро, как она его величала.
— Хозяйка велела передать, что сахар, который вы продали в прошлый раз…
— Был кислый, — доканчивал паренек, ласково усмехаясь.
— Я ведь пришла не шутки шутить. Хозяйка меня выбранила, а я к такому обращению не привыкла. Где продавцы?
Она знала, что этим вопросом неизменно вгоняет Сидро в краску. А он знал, что Лаурита подуется-подуется и перестанет и всегда найдет способ помириться.
— Я позову, если хотите…
— Ладно уж, и ты сойдешь. Зачем людей понапрасну… Свешай кило картошки да четвертушку кофе… Она говорит, у вас не кофе, а бурда какая-то.
— Не нарочно же мы ее делаем. Кофе как кофе.
Алсидес взвешивал картофель, ясно давая понять, что отпускает с походом, девочка подставляла сумку в голубую полоску, и он опрокидывал туда чашу весов, касаясь ее рук кончиками пальцев, а сам пытался дотянуться до едва заметных желанных холмиков, которые и у Лауриты еще вызывали удивление.
— А ну тебя! — пятилась девочка. — И этот туда же лезет.
Алсидес подмигивал ей, стучал указательным пальцем по жестянке с леденцами, а потом по лицу, в знак того, что она еще больше его разжигает, и, тщательно свернув кулек, принимался взвешивать кофе.
— Смотри у меня, а не то… а не то хозяину твоему пожалуюсь.
— Он сегодня оглох…
— Ну-ну, не балуй…
Алсидес открывал банку с леденцами — где им было сравниться по сладости с его взглядом! — и, достав две конфеты, добавлял их к пакетику с кофе. Лаурита все смеялась, смеялась, а потом замолкала и пятилась к двери, в самый угол, где ее не было видно с улицы.
Алсидес целовал ее в щеку — наливное яблочко, тоже смеялся и лишь тогда отдавал ей кофе и леденцы.
— Дай я положу их тебе в рот…
Он слышал, что сеньор Мануэл говорил так цыганке.
— Вот увидишь, больше я сюда ни ногой. Всякие тут гадости…
— Поцелуй — не гадость. Поцелуй, в губы любого леденца слаще.
Лаурита кидала на прилавок деньги и, помахав ему на прощание полосатой сумкой, выбегала на улицу, раскрасневшаяся и счастливая. Алсидес провожал ее взглядом и, прежде чем спрятать деньги в указанное сеньором Мануэлом место (тот убирал их потом в ящик), опрометью мчался за склад, удерживаясь, чтобы не закричать или не засвистеть. Но так как место отнюдь не подходило для подобных излияний, — не дай бог, еще Лобато узнает! — Младенец Иисус впивался ногтями в куль с треской и тряс его, тряс, пока не выбивался из сил. Улыбаясь, он качал головой и шел за леденцом, чтобы во рту у него было так же сладко, как и у Лауриты, дочки Романы.
Но сердце его принадлежало Сидалии, племяннице хозяина. Он любил слушать, как она поет слабым после болезни голосом, будто оспа, отметившая ее лицо, не пощадила и горла. Это было такое несчастье. Двадцатилетняя девушка, одаренная, темпераментная, не выходила из дому больше месяца. Черная оспа приковала ее к постели. «Если бы вы ее видели, если бы вы ее только видели», — твердила со слезами в голосе дона Розариньо, тронутая горем Сидалии.
Алсидес знал, что ее мечтали выдать за доктора: «А почему бы нет? Странный вопрос! Разве мы не воспитали нашу девочку, как настоящую сеньору?» Но тщеславные помыслы доны Розариньо заполучить в родственники адвоката или врача, которому она приходилась бы посаженой матерью и крестной, пошли прахом. Болезнь была неумолима; с каким-то злобным наслаждением уродовала она смуглое, красивое лицо девушки.
Кто посмел бы отрицать, что у Сидалии тело турчанки? Жизнь била в ней ключом, ее свежий, сочный рот смеялся без устали. И мальчишки на вечеринках у Гремио приглашали ее наперебой. А она, словно что-то в танце ее пугало, все время прижималась к партнеру. И когда бы она ни появлялась, ее улыбка, глаза цвета меда и золотистая кожа всех очаровывали, хотя чуть-чуть кривые ноги делали ее несколько неуклюжей. Но даже и это ей шло, по словам Дамского Угодника, а уж кто-кто, как не он, понимал толк в женщинах и лошадях. «У меня была косолапая кобыла, и мой жеребец Кебир другой не признавал. А он умел выбирать…» Наслушавшись его речей, мальчишки устремлялись к Сидалии, отпихивая друг друга локтями, чтобы поспеть первыми и робко склониться перед ней, приглашая на танго или фокстрот. Дона Розариньо ой как косо поглядывала на это соперничество: у нее были свои планы. Но пока доктор не появлялся на горизонте, пылкая Сидалия с упоением кружилась в объятиях кавалеров.
Алсидес из кожи вон лез, чтобы увидеть, как она отправляется на танцы в красном платье с кружевами у ворота, где была приколота бархатная роза. Он метался по лестнице вверх и вниз, надеясь как бы невзначай столкнуться с ней, когда она будет спускаться, распространяя приторный запах рисовой пудры.
И вот за один месяц все это пышное цветение и все честолюбивые мечты доны Розариньо исчезли, развеялись, как дым.
Венчик рябинок от оспы усеял смуглое лицо Сидалии. Встретив ее впервые после болезни, Алсидес заметил, что глаза у нее стали печальными, потемнели, а веки опухли от слез. Старая служанка рассказала ему, что девочка даже на людях показываться не хочет. Окно в ее комнате, прежде распахнутое настежь, было теперь закрыто, занавеси плотно задернуты, чтобы никто не мог ее видеть.
Время смягчило, однако, горе Сидалии и сгладило следы болезни.
— Ты не находишь, что я подурнела? — спросила она как-то Проклятого Младенца.
Он растерялся от такого вопроса и с улыбкой покачал головой:
— Вы только красивей стали!
— Разве ты не видишь?
— Это вам даже идет.
С того дня Алсидес заметил, что Сидалия говорит с ним мягче и улыбка не сходит с ее губ. Она снова начала открывать окно и ходить на вечеринки к Гремио.
Однажды утром, вскоре после «Бала ромашек», перед магазином Лобато возник страждущий Порфирио, бухгалтер доктора Карвальо; даже летом он не расставался со своими серыми гетрами, пестрой бабочкой и модной шляпой, украшенной цветком. Швеи называли его «лондонский манекен», торговцы — «павлин», а мужчины — «голоштанник». Зато сам он считал себя неотразимым.
Итак, Порфирио стал прохаживаться под окнами у Сидалии, поглядывая то на них, то на лавку, и, завидев Младенца Иисуса, поманил его рукой.
— Ты можешь передать это письмо?
Алсидес понял его с полуслова, но прикинулся простачком.
— Кому? Сеньору Лобато? — Его раздражал спесивый тон бухгалтера, и он решил разыграть его.
— Нет, барышне Сидалии. Она ждет.
— А сколько заплатите?
Порфирио, которому и так приходилось тратиться на одежду, не мог позволить себе лишних расходов.
— Забежишь после в контору.
Алсидес повернулся к нему спиной, только его и видели.
Вечером Порфирио явился опять и засвистел, чтобы привлечь внимание Алсидеса, но мальчик, торопясь наполнить погреб маслинами, словно его не замечал. Убедившись, что Лобато отсутствует, Порфирио подошел к самой лавке и, отозвав Алсидеса в сторону, сунул ему никелевую монету. Китаеза отпросился у главного продавца, в мгновение ока вбежал что есть духу по ступенькам хозяйского дома и разыскал там Сидалию.
— Голоштанник-то, Голоштанник, — и он залился хохотом. — Голоштанник на вас виды имеет, он мне письмо передал…
Сидалия терпеть не могла этого кривляку бухгалтера. Но письмо всегда остается письмом; письмом, которое говорит о любви, о лунном свете, а может быть, и о смерти, если она не ответит. Теперь, когда лицо ее испорчено оспой, даже письмо Порфирио утешение.
— Покажи-ка. Почерк красивый.
— У Бимбо куда красивей был, он писал ярлычки к треске.
Сидалия протянула руку за письмом, хоть и не собиралась отвечать на него (кто знает, стоит ли вообще это делать?), но уж если сопливого мальчишку смех разбирает и весь город над Порфирио издевается, зачем оно ей? И девушка не взяла послания, только глаза ее погрустнели.
В уборной, куда он отправился вскрыть письмо, Алсидес дважды перечитал его и остался недоволен. Ему вспомнился отрывок из газеты.
Проклятый Младенец спрятал никелевую монету на складе, под мешками, где у него хранились другие монеты — медяки, которые давали ему на чай в богатых домах.
Лобато понятия не имел о таком прегрешении своего ученика. По четвергам, прежде чем отправиться в гавань понырять вместе с оравой парней с Ларго-да-Эстасан, Алсидес любил покутить.
Он шел, засунув руки в карманы, отцовские часы были прочно приколоты булавкой, и, едва завидев Курчавого, устремлялся к лотку тетки Аны. Неохотно, но бояр, вдруг хозяина нелегкая принесет, Алсидес отдавал деньги дружку. И у бутылок с сахарной водой начинался ритуал, повторяющийся еженедельно.
— Тетя Аника! Что послаще?
К каждой бутылке была прикреплена изогнутая трубка, на конце которой красовался вырезанный из цветной фольги бык, всадник, бесстрашный тореро, у самых рогов разъяренного зверя, пикадор, вонзающий бандерилью, и другой, с плащом на боку, или физиономия Чаплина, всем известная по кинофильмам.
— Тетя Аника! Что послаще?
Старуха пожимала плечами, не переставая жевать беззубыми деснами корку. Младенец Иисус трогал фигурки, разглядывал их, улыбался Курчавому, уже посасывающему из трубки, которую украшал мальчик о вилами, и, наконец, останавливал свой выбор на всаднике — тот сидел на гнедом коне, а в руках сжимал длинную-предлинную шпагу, сплошь изукрашенную красным и голубым.
Он пробовал напиток и ворчал:
— Сегодня совсем не сладко… Так и клиента недолго потерять, тетя Аника.
Он пил маленькими глотками, чтобы растянуть удовольствие, и не сводил глаз с бутылки, а когда воды оставалось на три пальца, прекращал пить.
— Эй, давай меняться!
Шумно сопя, они потягивали жидкость леденцового цвета, пока не выпивали все до капли, и со вздохом удовлетворения ставили бутылки на поднос.
— Тетя Аника! А семечки хорошие?
— Из самой Испании привезли, — улыбаясь, отвечала старуха.
— Это где ж такое?
— Там, где солнце садится, — объясняла она, взвешивая семечки.
— Тогда дайте мне… ну, дайте побольше.
Тетка Ана высыпала им семечки на ладонь. Курчавый платил, и они убегали, пронзительно свистя.
Их путь лежал к гавани. У железнодорожного переезда они принимались дразнить сторожиху, подражая брюзгливому гоготанию гуся. Женщина в ответ ругала их последними словами, а они оглушительно гоготали, напоминая о гусе, которого она пыталась однажды стянуть на рынке.
И лишь когда разъяренная сторожиха, выскочив на линию, запускала в них камнем, они улепетывали вовсе лопатки и вместе с ватагой сверстников ныряли у дамбы, проплывая под брюхом у стоявших на якоре баркасов.
Шалости почти всегда сходят мальчишкам с рук, — дьявол, видно, им помогает. Но все же коварная судьба в образе переменчивого Лобато — то воплощенной любезности, то колючего, как чертополох, — сыграла с пареньком злую шутку, которая изменила, быть может, всю его жизнь.
А все потому, что Сидро был ослеплен!
Финансовое положение республики было тяжелым, и страна вынуждена была искать какой-то выход, однако она остерегалась затрагивать интересы преуспевающих дельцов, врагов у нее и так было хоть отбавляй. Вдруг кто-то вспомнил о десертных винах: пусть торговцы платят налог по таксе и ставят на этикетках печать. В прессе и в палатах депутатов шум поднялся страшный, одни возмущались («Это же грабеж средь бела дня!»), другие ликовали («Небось не разорятся потребители шипучих вин и ликеров, если поделятся с бедным государством»), В конце концов большинство поддержало правительственный декрет, который был издан от имени республики и выдержан в наилучших традициях.
Лавочников взбесило столь идиотское постановление, не хватало еще выдавать письменное разрешение на продажу. И они собрались на «великую ассамблею», чтобы отстоять свои законные права.
В нашем городке масла в огонь подлили монархисты, они подстрекали коммерсантов устроить в один прекрасный день национальную пьянку, раздавая вина по дешевке, а то и вовсе даром. «Вся страна пьяная, на карачках, — что за оригинальная форма протеста!» Более благоразумные торговцы ратовали за продажу бутылок без клейма, невзирая на штрафы и угрозу закрытия магазинов. «Пусть нас всех пересажают. Вот будет здорово — все лавочники за решеткой!» Эта романтическая идея снискала куда больше энтузиастов, но перспектива оказаться в кутузке, точно мелкий жулик, вскоре вызвала охлаждение.
Лобато был противником крайних мер и на одном из заседаний «ассамблеи» предложил просто-напросто изъять вина из продажи, ведь когда на свадьбах и крестинах исчезнет хмельное веселье, вся страна взбунтуется вместе с ними. Негран сперва заартачился, даже трусом его обозвал, но в конце концов согласился и обещал поддержать собратьев.
На другой день в винных лавках и магазинах было пусто, хоть шаром покати. Поставщики глинтвейна, испугавшись за барыши, тоже стали подпевать депутатам. Лобато ликовал, упоенный своей властью и авторитетом среди мелких торговцев. Он вздумал упрятать на старую полку в амбаре все бутылки без печати. Ему помогали продавцы, жена и племянница. Не в силах сдержать негодование, хозяин вопил, что скоро, того и жди, начнут носы клеймить для порядку, и многозначительно подмигивал, гладя угольно-черные усы.
Ну погодите, на выборах мы отыграемся, грозили коммерсанты. Ни одного голоса правительство не получит.
Алсидес с лихорадочным энтузиазмом помогал водружать на полку ликеры и портвейны с медалями. Яркие этикетки ослепляли его. «Вишневая наливка, вот уж, наверное, пальчики оближешь», — думал он. Вишни нравились ему скорее за цвет, беспокойный, мятежный, чем за вкус, слишком водянистый, по его мнению. И чего-чего только не было на этой полке! Прямо как у тети Аники с площади, разве что не хватало настойки из кизила, он так любил эти ягоды, они напоминали ему былые набеги приютских на сады Дамского Угодника, где служанка спускала на них лохматого пса.
Это было ослепительно — столько красок, столько нарисованных на глянцевитой бумаге плодов, их даже схватить хотелось и сжать, такими они казались всамделишными.
Восхищение его росло, он вспомнил, как однажды летом барочник, стоя на корме, бросал грузчикам арбузы, тяжелые и мясистые, а мальчишки на молу подстерегали, когда какой-нибудь из арбузов упадет и расколется, чтобы вонзить в него зубы. Но еще одна причина удерживала его у полки. Скоро принесут (может быть, уже принесли!) граненые бутылки с деревцем внутри, к которому пристали снежно-белые хлопья, он видел снег в кино, когда продавал там сласти. Красиво, необычайно красиво в стеклянной бутылке это маленькое безлистное деревце, покрытое льдом. Он прочел на этикетке название «Замороженный анис», но смысла его не понял. «Анис» еще куда ни шло, слово неплохое, хоть и не ясно, что оно означает. А вот «замороженный» никуда не годится. Почему бы не написать просто «Древесная наливка»?
— Уснул ты там, что ли? — рявкнул Мануэл, ненавидевший Сидро после того, как Аугуста его разоблачила, и протянул ему бутылку, затем вторую, третью, в то время как другой продавец, Жоан, взобравшись на лестницу, расставлял их на полке.
Когда работа была окончена, а вместе с тем улеглось и возмущение Лобато, который на все корки распекал республиканское правительство — «эту свору обманщиков», — все вернулись в лавку, спеша подготовиться к субботней и воскресной суете.
В ту ночь, ворочаясь на мешках, Проклятый Младенец мечтал о ликере с хлопьями снега. Он думал, думал о нем неотступно, и, когда наконец уснул, ему приснилось дерево, на которое он полез за дроздиным гнездом. Сон ободрил его, воодушевил. На рассвете, едва солнечный луч тонкой нитью просочился сквозь слуховое окошко, Алсидес вскарабкался на груду мешков около полки и залюбовался оттуда чудесной бутылкой. «А что, если попробовать белый ликер?» Сам дьявол внушил ему эту мысль! Китаеза поставил ногу на полку, уцепился дрожащими руками за брусья и стал нащупывать бутылку. Она оказалась совсем близко. Но едва Алсидес потянулся за ней, тронул ее кончиками пальцев, на складе раздался ужасный грохот, так что волосы на голове у него встали дыбом. «Лобато!» — ужаснулся он. Иллюзия была столь явной, что ему даже послышался глухой кашель хозяина. Одним прыжком соскочил он с полки, а вслед за ним ливнем посыпались бутылки; звон бьющегося стекла обрушился на него, точно буря. Он решил бежать. А ведь Лобато и не думал приходить. Вместо него перед Сидро стоял огромный котище, глаза у него так и светились, будто два прожектора, и мальчишка помертвел от страха.
— Что-то будет? Что я теперь скажу?!
Когда на шум примчался хозяин с двумя продавцами, Алсидес только и смог пробормотать:
— Это кошка… большая, черная кошка…
Лобато взбеленился, надрал ему уши, а потом сгреб в охапку и потащил к мешкам, где тот спал.
— Признавайся, парень, не то хуже будет. Какая там кошка?! Сам посуди, разве может кошка столько бутылок сбросить?
Алсидес плакал, кивал головой:
— Кошка, сеньор, да, кошка.
Но тут главный продавец, сеньор Мануэл, — он рылся в углу среди мешков и знал, что делает, — крикнул хозяину, что нашел спрятанные деньги.
— Деньги?!
Лобато так и подпрыгнул. Он бросился к Мануэлу, выхватил у него монеты и подскочил к пареньку, все еще оплакивающему свое несчастье.
— А это чье?!
Китаеза не в силах был отвечать. Он судорожно рыдал, и слова Лобато еще больше огорчили его.
— Не отвечаешь… Ну так я полицию позову.
Явился огромный солдат с закрученными по-кайзеровски усами. Вытянувшись во фрунт, он выслушал Лобато, свирепо поглядывая на парнишку, и вдруг потащил его за собой, да так стремительно, словно задался целью оторвать ему руку. Алсидес отчаянно сопротивлялся. Он не переставал твердить: «Я не крал, не крал», так испугала его толпа, собравшаяся около дверей.
У входа в полицейский участок была толчея, повсюду шмыгали мальчишки и досужие кумушки; с криком и хохотом сбежалась делая орава любопытных торговок.
— Ай да Младенец Иисус! Вот те на! Ай да Проклятый Младенец! Ох, бабоньки!
Только одна старуха сказала соседкам:
— Кто крадет у воров, тот прощен на сто годов.
Но даже ей не сумел бы Алсидес объяснить, в чем дело.
— Где ты взял деньги? — рассеянно спросил сержант, роясь в бумагах, которые лежали перед ним на колченогом столике. — Ты знаешь, что такое карцер?.. Нет?! Так вот узнаешь. Там крысы ростом с кролика. Номер двадцать седьмой! Дай ему хлеба и воды!..
Алсидес перестал плакать и без колебаний направился к солдату с кайзеровскими усами. Сержант не понял поведения мальчишки, истолковав эту покорность как доказательство его вины.
— Ты пробудешь там всю ночь, — вынес он скрипучим голосом приговор.
Солдат отворил дверь карцера, с отвращением передернув плечами, и улыбнулся Алсидесу дружеской улыбкой, которую тот надолго сохранил в памяти. Примостившись в углу на ящике, Китаеза вполголоса засвистел; он понимал, что его жизнь меняет курс.
По коридору полицейского участка еще бродили холод и ночные тени, когда номер двадцать седьмой разбудил Сидро. Он спокойно дремал, и, наверное, ему что-то снилось, потому что по его скуластому лицу блуждала улыбка, безмятежная, как утренняя заря.
— Ну, как ты?!
— Доброе утро, — ответил Алсидес. — Да ведь ночь еще! — поправился он, увидев, что не рассвело.
— Поди намучился здесь?
— Да вроде нет. Спалось лучше, чем на складе… — И он потянулся, чтобы размять затекшие руки и ноги.
— Знаешь, тебя отпустили. Можешь идти на все четыре стороны. Почему ты ничего не сказал нашему сержанту?
— А что я мог сказать?.. Он думает, что я вор, а я не крал. Не крал, да и все тут. Душой моего отца, моей матери клянусь. Мне эти деньги на чай давали… Коли дают тебе деньги, они твои, верно, сеньор полицейский?
— Но Лобато твой друг.
— Мой друг… У меня здесь не было друзей, только сдается мне, что быть другом — это совсем другое.
— Он попросил нашего сержанта, чтоб тебя выпустили. Он добрый, хозяин твой…
Алсидес встал, провел рукой по лицу, словно хотел омыть его прохладным ветерком, веявшим из коридора, вопросительно взглянул на солдата и улыбнулся.
— Ну, беги, постреленок. И смотри не возвращайся. Даже мне здесь служить зазорно.
Мальчик сунул руки в карманы, чуть поеживаясь, словно утренний холодок покалывал кожу. Или то был нервный озноб? Полицейский что-то сказал ему вслед. Алсидес не расслышал. У выхода он обернулся.
— Если за мной Лобато придет, так передайте ему, пожалуйста… Пусть возьмет себе мои деньги, там больше пяти милрейс. Пусть добавит их к тем, что у меня отобрали…
— Ты не вернешься в лавку?
— Нет, я иду в жизнь!
И, насвистывая, как некогда его отец, звонко, заливисто, он сбежал по ступенькам. Группа торговок проскользнула мимо него в темноте… Ему так хотелось повидать Курчавого, поделиться с ним своими горестями… Он знал, что никто его ни в чем не заподозрит. Но разве он сможет пойти по улицам днем, при свете? Разве сможет забыть когда-нибудь, как над ним вчера измывались?
У самого мола виднелись расписанные цветами носы лодок и барка-паром, на которой ему так и не довелось покататься.
Эта река была для него рубежом.
— Эй, хозяин! — крикнул он барочнику, сидевшему на корме.
— Что новенького?
— Я попросить хотел, не подбросите ли на тот берег? Только денег у меня сейчас нет… Я потом заплачу.
Перевозчик жестом пригласил его.
— Вот спасибо!
Алсидес прыгнул в барку, прошел на корму и лег, глядя в небо. Утренняя звезда слепила ему глаза. И тогда только он заплакал. Беззвучно, чтобы никто не слышал. Слезы обжигали лицо, но в них он черпал мужество.
Когда перевозчик приказал распустить парус и паром отчалил, Алсидес сполз к борту и опустил руку в холодную речную воду. Это его успокоило. Так он и пролежал всю дорогу, а подручный хозяина тянул вполголоса грустную песню.
Вся во власти капризного ветра, барка-паром продвигалась вперед, избегая столкновения с рыбацкими суденышками, на которых светились фонари. Последний раз за ночь рыбаки забрасывали сети, испытывая судьбу.
Вдруг раздался крик: «Берегись, хозяин!» — и у самой кормы вынырнула рыбачья лодка; она тотчас растаяла во тьме, ибо фонаря на ней не было. Тут только Алсидес поднял голову. Лодка шла по течению, обходя мели, и весла ее стонали, будто она везла улов горестей.
Пассажиры столпились у мачты.
Алсидес опять погрузил руку в воду, наслаждаясь этой лаской, что входила в сердце и растворяла горечь обид. И теперь еще непреодолимее стало желание убежать, очутиться подальше от знакомых мест, где он постоянно чувствовал свое бессилие перед жизнью. Он будет свободен, он войдет в мир совсем один, и это странное ощущение придавало ему решимость и вселяло страх. «Что за люди на том берегу?» В правой руке он сжимал отцовские часы, и они согревали его, навевая мечты о другой, новой жизни. В тот момент ему казалось, что позади не остается ничего хорошего. «Разве что барышня Сидалия… И Пола Негри, где-то она сейчас?». Алсидес размечтался о них обеих, фантазия его расправила крылья, и он даже не заметил, как барка накренилась, причаливая к берегу. Пальцы коснулись вязкого ила, и он в испуге отдернул руку, точно ненасытная пасть реки грозила его поглотить.
Скрестив руки на груди, чтобы согреться, Сидро, все еще сам не свой от испуга, с удивлением стал наблюдать, как из предутренней мглы выплывают смутные тени.
Охваченный внезапным порывом, он выпрыгнул на откос, чтобы помочь крестьянину вытащить на берег лошадь. Смирная худая кобыла настороженно храпела, встряхивая гривой, словно предрассветный ветер вонзал в нее шпоры. Он вспомнил гибель отца и украдкой, дважды дернул за поводья, будто хотел раскроить лошади челюсть.
Городок на другом берегу еще искрился огнями. А здесь, на холмах, сожалея о чем-то, стенали ветряные мельницы.
Беспокойный Тежо казался неотделимым от ночи. Он был границей его мечты.
Сгорбленные фигуры пассажиров удалялись в сторону Лезирии. Подручный барочника мурлыкал все тот же напев, пытаясь продеть веревку в железное кольцо, чтобы лодку не отнесло течением в камыши. Желая отплатить за добро, Алсидес бросился ему на подмогу.
— Возвращайся, коли хочешь, — предложил перевозчик.
— Нет, спасибо. Я остаюсь…
— Зачем? — удивился подручный.
— Я иду в жизнь, — с гордостью ответил он.
И уверенно, будто дорога была уже определена, Алсидес распрощался с ними и стал карабкаться на холм. Взобравшись на вершину, он огляделся по сторонам, и взору его открылась бесконечная, бескрайняя равнина, сбрасывающая сумерки. Немая. Безотрадная. Утро уже шло по Лезирии, одинокое, робко ступая босыми ногами.
Одиночество страшило его. Он вспомнил, что именно здесь оставляли горожане бездомных собак и кошек. «Вот и меня так…» Он возмутился при этой мысли и крикнул: «Эй, люди!» Крик его задрожал в воздухе и растаял. Сидро мучил голод. Мучило сознание своей затерянности в этой бескрайней земле. И когда утро опустилось на его плечи и вдалеке, на тропинке, он завидел спутанную кобылу, он опрометью кинулся к ней и все звал, звал кого-то в тоске и смятении.
Тут-то и услышал он женский голос.
Притаившись среди тростников, скрюченных ив и кустарника, хутор был совсем неприметен для того, кто шел со стороны Тежо, даже если путник взбирался на холм, чтобы осмотреть местность. Словно что-то хоронилось там от чужих глаз — то ли его обитатели, то ли нищета сколоченного из досок и старых жестянок неказистого домишка, на крыше которого нелепый флюгер посмеивался над сумасбродством природы.
Подойдя ближе, можно было разглядеть, что хибарка лепилась к домику побольше, на открытой двери которого висела засохшая ветка эвкалипта — эмблема питейного заведения. Даже днем в лачугу входили на ощупь, спотыкаясь на щербатом полу, и, лишь привыкнув к полумраку, глаз различал колченогий столик с двумя покосившимися скамейками и стойку в глубине, загораживающую подход к двум бочкам, на которых возвышался бочонок поменьше — с водкой; на стенках его была намалевана дородная, чуть косящая Республика во фригийском колпаке, с облезлым носом. Задержавшись на ней, глаз обнаруживал и все остальное: полку с пачками табака, курительной бумагой и спичечными коробками, керосиновую лампу, свисающую с потолочной балки, и решительный девиз таверны — «Не отпускаем в кредит, и кот не пищит» — с мрачным котенком в углу плаката, засиженного мухами и осами.
Слева к домишке был кое-как пристроен навес из веток и жердей эвкалипта, где стояли еще один стол и две скамьи, справа находилась кузница, а на задворках — хижина из тростника; в ней спали Жоан Добрый Мул и его подруга Мариана, чей голос услышал Младенец Иисус, — это она взяла его за дрожащую руку и привела сюда.
— Ты заблудился, паренек?
Он глянул на нее, все еще испуганно, и улыбнулся, пожав плечами.
На всю жизнь запомнился Алсидесу этот голос низкий, бархатный, точно созданный для задушевной беседы, он становился чуть хрипловатым, когда она говорила шепотом, а едва повышала тон, звучал резко, задиристо, словно рассекал воздух.
— Куда путь-то держишь? — спросила она.
— Все равно куда, — ответил парнишка. — Я иду в жизнь…
— А где ж твои пожитки?
— Вот все, что у меня есть. — И он раскинул руки, чтобы показать мускулистое тело.
— Прямо скажем, не густо…
Женщина опустилась на скамейку под навесом, а паренек остался стоять, разглядывая лачугу.
Через мгновение оттуда вышел худой старик с водянисто-голубыми глазами. Он шел расхлябанной походкой, словно у него были развинчены все суставы. Мул ударил его копытом, раздробив челюсть, — ему он и был обязан своим прозвищем, и на лице у него застыла вечная гримаса, будто он отведал чего-то горького.
— Кто это? — осведомился Добрый Мул, кивнув в сторону Алсидеса.
— Венгерский король. — И она расхохоталась, а на левой щеке у нее заиграла задорная ямочка.
Старик пригладил курчавый обкуренный ус цвета сена и подошел к Алсидесу, уставясь на него подслеповатыми глазками, но больную роговицу заволокли слезы, и только в голосе прозвучала угроза:
— Что тебе здесь надо?
Паренек переминался с ноги на ногу и смотрел на них обоих, словно ждал, что кто-нибудь подскажет ему ответ; затем произнес чуть слышно:
— Ничего! Ничего не надо!..
— Гм! — промычал старик, раздраженно кашляя. — Дьявол побери этот распроклятый кашель! Если тебе здесь нечего делать, катись отсюда, пока цел. Или ты здесь что потерял?
— Послушать тебя, так и впрямь решишь, будто Лезирия наша, — вступилась женщина. — Ну что ты на мальчонку окрысился?! Не чуму же он принес!
Алсидес метнул на них быстрый взгляд и успел заметить, что старик уселся под навес, а Мариана прислонилась к дверям таверны, сложив руки под желтым, в красных цветочках передником; она шевелила пальцами в такт словам.
Издалека донесся цокот копыт. Алсидес поднял голову и увидел спускающийся с холма косяк лошадей, его с гиканьем и криком погонял мальчишка верхом на гнедой кобыле. Из дома с лаем выбежала собака. Когда она замолкла, Алсидес свистнул, и дворняга осторожно приблизилась, рыча для острастки. Паренек погладил ее по морде, по белой с желтыми подпалинами шкуре, и через минуту собака уже скакала вокруг него, а он поднял с земли камень и дал ей обнюхать. Крикнув: «Ищи! Ищи!» — он швырнул его в болото, пес во всю прыть кинулся вслед и, виляя хвостом, вернулся с камнем в зубах. Он хотел взять камень, но собака ощетинилась и убежала. Поодаль она выронила ношу и залилась радостным лаем, а едва Сидро засвистел, примчалась что есть духу и положила камень к его ногам.
— Куцый! — позвал старик.
Дворняга навострила уши, но Алсидес повторил шепотом ее имя, и она не тронулась с места, а когда он сел, облизала ему лицо. Буйное солнце этого весеннего утра пронизывало тело; Китаезу клонило ко сну. Ему вдруг стало хорошо, все опасения исчезли, хотя он еще не знал, что его ждет впереди.
Сколько он проспал, неизвестно. Прежде чем открыть глаза, Алсидес попытался вспомнить, где он находится, и с трудом оживил в памяти события последних часов.
Собака все еще была рядом, словно стерегла его. «Что теперь делать? Не лучше ли воротиться?» Он полез в карман за часами, и на миг ему почудилось, будто их там нет. Он перепугался не на шутку и стал лихорадочно шарить по карманам, пока не нащупал завернутые в платок часы. «Не лучше ли воротиться и попросить Терезу, чтобы она подсобила работу найти? И с племянницей хозяина, Сидалией, поговорить бы. Что ей сказал Лобато?» Он выбрался из-под повозки, где лежал, и огляделся. Лезирия казалась еще безмятежнее. Вдалеке чернели пятна — табуны лошадей и быки, островки тростниковых зарослей или стога заготовленной впрок соломы. То, что находилось позади, он знал наизусть и боялся обернуться. Его окликнул знакомый голос. Стоя в дверях, Мариана манила его рукой.
— Ты не принесешь мне кувшин воды?
Одним прыжком он вскочил на ноги и бросился к ней вместе с Куцым, который не отставал от него ни на шаг. Жоан Добрый Мул подковывал дряхлого Серко, а хозяин коняги, сидя на трехногой табуретке, покуривал в ожидании.
— Иди вон туда, к колонке. Как тебя зовут?
Так с ним говорили впервые. И голос ее звучал по-другому, чем когда она его окликнула или когда спорила с кузнецом. Мягкий, грудной, он нежно обволакивал. Она смотрела на него и улыбалась, а на левой щеке у нее обозначилась лукавая ямочка.
— Как тебя зовут?
— Сидро!.. Так меня отец называл.
— Да ведь это прозвище!
— Нет, имя. То же, что Алсидес. Только Сидро красивее.
Он смеялся самозабвенно, во все горло, чтобы всем было слышно. И его веселье заражало старика, он узнавал в Сидро себя, словно тот приходился ему родным сыном. Между ними сразу же завязалась тесная дружба, здесь-то и крылась причина этих сочных раскатов хохота, будто радость, переполняя паренька, выплескивалась через край. Его уже не тревожило, что на том берегу Тежо лежит родной город, и часто по вечерам он взбирался на вершину холма, чтобы повторить на губной гармонике мелодии, которым успел научить его Добрый Мул.
Мариане хотелось нарядить его, и она стала откладывать деньги, чтобы купить ему серую шляпу
— А мой Рыжик-то, вот паршивец! — похвалялся Добрый Мул.
— Гляди, как бы он не отбил у тебя дичь, — предупреждал старший конюх Байлароте, смуглый и губастый; судя по наружности, в его жилах была немалая примесь негритянской крови.
Близилось лето, и его дыхание уже чувствовалось в неистовом норд-осте, внезапно обрушившемся на Лезирию с противоположного берега. На хуторке стали появляться пастухи с близлежащих пастбищ, измученные одиночеством. Привлекала их и кокетка Мариана, всегда щедрая на прибаутки и искрометные взгляды. Они довольствовались этими обещаниями в надежде, что когда-нибудь она опалит себе крылышки.
Сидро предпочитал, чтобы Мариана была с ними двумя, верно потому, что думал так же. Спрятавшись за стойку, он видел, как мужчины что-то шепчут ей, пытаются коснуться ее и следят за ней хмельными глазами, еще не успев напиться.
— Гляди, как бы он не отбил у тебя дичь, — повторял Байлароте.
Жоан Добрый Мул сосал трубку, постукивая о край стола винной кружкой.
— За него я руку отдам на отсечение, Байлароте. И за нее тоже, — добавил он поспешно, с меньшей уверенностью. — Глаза у меня слабеть стали, но дурные дела по запаху распознаются. Не веришь? Я старая ищейка, у меня хороший нюх, я носом чую, когда где-нибудь пакость готовится или мужчина с женщиной обмирают от страсти. Потому-то мне везет в этой лотерее, а тебе, сердечному, остается губы кусать от злости. Когда мужчина хочет женщину, даже дышать трудно становится. Тебе это невдомек? Все вы ума палата, да только когда в конюшне.
— Жоан!
— Попридержи-ка язык да потрудись называть меня сеньор Жоан. Я тебя вдвое старше! Я вином торгую, а свое доверие не продаю. Понятно?
— Тебя что, бешеная блоха укусила? — съязвил Байлароте.
Два других завсегдатая таверны молча резались в карты. Мариана в тот вечер была беспокойной, часто поглядывала на дверь и прислушивалась к каждому шороху на улице.
— Сдохла та блоха, Байлароте, что могла меня укусить. Думаешь, я не знаю, как вы зубоскалите: «Видал ты рогатого мула?» Мул — это я, конечно. Но случается, в одну дверь зазывают, а в другой угощают… Коль нет тебя долго дома, нипочем не угадаешь, с кем жена знакома. Есть женщины, что без грелки под боком никак не обойдутся. А есть и такие, что говорят: «Мне этого не надо». Они-то всего опасней. Понял, Байлароте?
— Тебе ссору начать не терпится? — пробурчал конюх.
— Это ты ее начал. Эй, Рыжик! Рыжик! Тащи сюда наш «рояль». Что-то мне сегодня поиграть охота!
Галдя и толкаясь, в кабачок ввалилась орава барочников; каждый норовил захватить лучшее место, с краю, чтобы Мариана, разливая вино, склонилась над ним. Жоан Добрый Мул уже не однажды просил ее не разливать вино, пусть каждый сам о себе заботится, но она не слушалась. Может быть, ей хотелось вызвать его ревность?
— Пять стаканов, две кружки! — рявкнул с порога Богас. — Дядя Жоан, добрый вечер! Добрый вечер честной компании!
Старика передернуло от звука его голоса.
— Добрый вечер! — ответил Байлароте.
Алсидес вернулся с губной гармошкой, но кузнец знаком приказал спрятать ее. Он не любил компанию Богаса и относился к нему недоверчиво.
— Эй, Мариана! Марш за стойку, — вполголоса приказал он.
— А почему?
— Ну, хватит пререкаться! Я знаю, что говорю. Рыжик их обслужит. — И он кивнул Алсидесу.
Тот схватил стаканы, расставил их на столе; затем поставил посредине две глиняные кружки. Богас уставился на него и ущипнул за щеку.
— Эге, дядя Жоан! Да у вас, никак, новая служанка объявилась? Рыженькая какая, сукина дочь!
Сидро подошел к Мариане, тоже стал за стойку. Она не спускала глаз с двери, словно ждала кого-то.
— А какие у нее волосы шикарные! Как тебя зовут, моя радость? — не унимался Богас.
— Не лезь ты к нему, Богас, видишь, парень делом занят. Не паясничай. О тебе и так дурная слава идет.
— О других похуже болтают, дядя Жоан!
— Будь ласков, допивай себе и проваливай! А не хочешь пить…
— Ох, ты, однако!
Барочник разглядывал Алсидеса и как будто узнавал в нем знакомые черты.
— А если по-серьезному. Чей это сын, папаша?
— Человеческий, — усмехаясь, ответил Рыжик.
— Сам вижу, не слепой, чай. Все вы здесь сегодня бешеные, как с цепи сорвались.
И он встал, расправляя руки, будто потягиваясь. Мариана угадала его намерение и двинулась наперерез. Он потрепал ее по подбородку, смерив Сидро вызывающим взглядом.
— Я хочу потолковать с этим шпингалетом… С этим вот сыном человеческим!
И, взревев «берегись!», приготовился перемахнуть через стойку и расправиться с сыном конюха Мануэла.
Но тут выбежал Добрый Мул со своим охотничьим ружьем и прицелился в барочника.
— Дядюшка Жоан! Не стреляй ты в него! Не дай бог еще что натворишь! — примирительно заметил один из посетителей.
— Тогда брысь отсюда, и поживее! Вон какие здоровенные вымахали, а с мальчишкой связались! Ну, пошли, пошли! — И вытолкал их за дверь.
— Этот гаденыш — вылитый Мануэл Кукурузный Початок. Или дьявол в его шкуре, — недоумевал Богас.
Друзья позвали его с улицы.
— Всего хорошего! — распрощался он.
Никто не ответил.
— Я сказал — всего хорошего! — вскипел барочник.
— Здесь никто тебя не понимает, — ответил Жоан Добрый Мул. — Ишь ты, храбрец какой выискался, чтоб тебя… Нашел, где развернуться, — со старым да малым сцепился. А ведь быков убивал!
Перед таверной смеялись и пели:
Богас был смущен. Он хотел уйти, но колебался. Потом решительно встал и вышел за дверь, сразу канув в ночь. Кузнец с ружьем под мышкой следовал за ним до самой околицы хутора. Возвратись в таверну, он коснулся прикладом Марианиного плеча.
— Когда-нибудь из-за тебя здесь беда случится. — И пристально поглядел на Конопатого Шико, бычьего пастуха, который вдруг зачастил к ним чуть не каждый день.
— Сыграйте что-нибудь, — попросил Алсидес, протягивая старику гармошку.
Добрый Мул вытер рот, облизал языком губы и начал играть. Голубые глаза его искрились радостью, ведь теперь у него до конца дней был друг. Лицо Рыжика осветилось улыбкой.
Алсидес весь светился, когда, забившись в угол, писал письма своей Нене. Он преображался, делался неузнаваем; лицо его представлялось мне стеклом, на котором пляшут лунные блики.
Алсидес всегда писал стоя, уединившись. Остальные сидели за длинным столом, где мы обычно собирались группками, объединенные скорее личными симпатиями, чем национальностью, или играли потихоньку от надзирателя в шахматы из хлебного мякиша.
Я был ровен со всеми, скрывал свои симпатии и потому держался угрюмо, считая необходимым сохранять панцирь молчания и подозрительности, в который облачился еще в одиночке. Я вижу, что перестарался. Теперь мне самому кое-что в моем повествовании кажется нелепым. Например, рассказ о старике с шарфом. Я пока не имею права говорить все, что о нем думаю, и потому его появление в романе, на мой взгляд, необоснованно. Но обойти старика молчанием тоже нельзя. Слова жгут меня при одном лишь воспоминании о нем, ведь мы так и не встретились больше. Сколько воды с тех пор утекло!
Однако я отвлекся. Я уже сказал, что замыкался в себе. И потому меня не любили.
Одно время — я это понял — меня даже принимали за осведомителя гестапо. Возможно, полицейский выполнил свою угрозу и убедил их, что я предатель.
Я ушел в себя, стал еще более одиноким, чем в карцере, там были хоть черточки на двери, по которым отсчитывал дни мой предшественник, там были окрыленные верой или полные отчаяния предсмертные надписи расстрелянных.
Я обособился от других заключенных; писем мне не писали — и это, видимо, привлекло ко мне внимание одного отвратительного типа. Его посадили за торговлю на черном рынке; тюремщики открыто ему покровительствовали. Это был низенький пухлый человечек, одевавшийся в яркие пижамы дамского покроя. Он душился, не стриг волос под предлогом, что его никто не видит, и откровенно увивался около тех, кто, по его мнению, привык к комфорту. Увидев, что у меня только одна смена белья, он предложил мне две рубашки и брюки. (Кто мог прислать мне белье, если Мишель понятия не имела, где я нахожусь?) Я с возмущением отказался, он настаивал. Он перестал ко мне приставать, лишь когда в камеру поместили аргентинца и они подружились.
Два раза в месяц разрешали писать. В тот день камера погружалась в сосредоточенную тишину. Каждый пребывал наедине со своими воспоминаниями, и все уважали это обращение к прошлому. Я никому не писал, и поэтому мне доставляло удовольствие угадывать жизнь товарищей по их поведению.
Лицо моего земляка озарялось ласковой улыбкой. Он никогда не писал за столом, потому что опасался, как бы кто из соседей не заметил его переживаний. Он пристраивался в углу, где прежде стояла бочка с водой, и писал там в одиночестве, загораживая локтем бумагу. Едва окончив абзац, он спешил ко мне. И читал неторопливо, ласковым шепотом, В эти минуты он был совершенно другим человеком,
Здравствуй! Я знаю, что каждый час приближает нас друг к другу, расстояние между нами все меньше, и я уже начинаю тебя видеть. Я вижу тебя в том самом платье с зелеными цветами, что я тебе подарил, и ты пришила к нему малюсенькие такие пуговки, похожие на жемчужинки, и я еще сказал тогда, что подарю тебе ожерелье из маленьких жемчужинок, что видел в Касабланке. Я тебя уже вижу и надеюсь, что ты не забыла посадить у нашего дома лиственницу, чтобы я мог полежать под ней, мне так надо отдохнуть около тебя; ты со мной, и вокруг запах полей, я помню его наизусть, как школьники таблицу умножения».
Когда он снова подошел ко мне и стал читать, выделяя голосом каждый новый абзац, я почувствовал, что он, пожалуй, согласится на предложение полиции.
«Я ближе к тебе, потому что скоро меня обещали совсем выпустить на свободу, а как подумаешь, что свобода — это ты, и тенистое дерево, под которым я смогу отдохнуть, и запах полей, и твои руки в моих руках, сразу ясно, что мучаюсь я не зря и то, что я сделал, сделал бы любой честный человек, а тебе лучше меня известно, какой я хороший и какой был храбрый на войне. Viva la muerte![8]»
Я взглянул на него с презрением и опаской. Подсел к товарищам по Сопротивлению и сказал, кивнув в его сторону:
— Кажется, он намерен стать шпиком. Будьте осторожнее…
В тот день я не мог преодолеть к нему отвращения. Уже не раз мне приходилось сдерживать себя, когда он грозил евреям или новичкам, которых повергал в смятение своей историей. Он считал необходимым рассказывать об этом преступлении, чтобы его боялись, а я не мешал ему, мне хотелось узнать как можно больше о его жизни. Должен, однако, заметить, что его поведение не всегда было одинаковым. То он вдруг становился угодливым, всем предлагал свои услуги, назойливо и подобострастно. Невозможно было разобраться в его характере. Но в тот день он особенно разошелся и даже схватил за шиворот одного польского еврея: тот вместе с друзьями посмел нарушить пением тишину, когда он писал. Я вскипел и одернул его. Он было растерялся, не зная, извиниться передо мной или броситься на меня с кулаками; ненависть сверкнула в его взгляде. Я оскорбил его, поколебал зловещую славу. Но я тоже был ему нужен.
— На что они вам сдались? Здесь не балаган, чтобы песни горланить! — запальчиво крикнул он.
— Это ты здесь балаган устраиваешь, — возразил я.
Алсидес опустил глаза и вернулся в свой угол. В тот день он так и не докончил письма к Нене, потому что вскоре оказался рядом со мной, пытаясь выяснить отношения.
Я с трудом выдавил из себя:
— Поговорим завтра.
Воспоминания о жизни на хуторе у Доброго Мула развеселили Сидро, и, когда кончилась поверка, он попросил почитать еще. Я ответил, что у меня дело не клеится, я уже переписал заново один отрывок, а он все-таки не выходит. И я не лгал.
— Ладно, понимаю, — протянул он обиженно. — Просто я вам надоел. Не беда, я обожду… — И, прежде чем полезть на свои нары, добавил: — Мне без этого никак нельзя. Будто домой возвращаешься.
Старик вразвалку шагал впереди него по тропинке, с трудом передвигая ноги, словно его тщедушное тело было в плену у ревматизма. Перед уходом он раскурил трубку и теперь, попыхивая ею, беспечный, как сойка, нес на плече удочку, с руки у него свисала зеленая корзинка. Сидро наигрывал что-то на губной гармошке, притворялся усталым: пусть кузнец считает себя таким же ходоком, что и прежде.
Накануне они вдвоем накопали червей, благо за ними недалеко было ходить — копнешь разок, у самой двери, и бери сколько хочешь. Старик учил его насаживать приманку и тараторил без умолку; он ловил здесь и раньше, когда еще жил в Вила-Франке. Как только улучит минутку, сразу сюда. Тянуло его в Лезирию, будто он здесь родился, а когда раздобыл эту хибару, поселился в ней с Марианой. Она была нездешняя. Он не знал, откуда она родом, да и не интересовался. Эта женщина ему подходила, и все тут.
Они отправились на рыбалку просто так, отдохнуть от грубой, отупляющей жизни.
— Хорошо бы до залива Руйво дойти, только далече, ноги, боюсь, меня подведут, — сетовал старик.
— Да вы как молодой ходите!
— Молодой-то у нас ты… Давай поменяемся годками, идет?
Они миновали ущелье, старик огляделся по сторонам и нашел, что место подходящее. Невдалеке виднелась старая ива, а узкая полоска земли между холмом и рекой сплошь поросла горчицей и белыми ирисами.
Мариана дала им с собой маслин и жареной трески. Алсидес видел, что она вся светится от радости, оставаясь одна. Ему хотелось понаблюдать за ней, чтобы понять причину ее вызывающего кокетства. Она разжигала мужчин, проходя совсем близко, и старалась задеть их, если они не обращали на нее внимания; позволяла жать руку, щипать за ляжку или за грудь, все время играя глазами, ласковыми или сердитыми. Он знал, что голос ее пьянит, опутывает чувственным дурманом, так что посетители в лице меняются, когда она говорит. А ведь ее и хорошенькой нельзя было назвать. Однако влекла к ней смесь чистоты и порочности, притворного равнодушия и наивности. У нее был огромный рот, вечно приоткрытый в улыбке, которая обнажала белые, хоть и неровные зубы; острый нос с подвижными ноздрями, похожими на два беспокойных, меняющих очертания цветка; маленькие, с хитринкой, вроде бы и некрасивые глаза казались то огненными, точь-в-точь как гладкие, цвета красного дерева волосы, то зеленоватыми, холодными, чуть циничными. А на левой щеке проступала ямочка, да такая дерзкая, озорная, что без нее Мариана была бы самой заурядной женщиной, даже неуклюжей немного, очень уж бросалась в глаза худоба ее тонкой фигурки.
— О чем ты задумался? — спросил Добрый Мул.
— Ни о чем.
— Ты молчишь…
— А вы, дядя Жоан? Тоже ни словечка не проронили.
— В мои годы трудновато уж думать. В голове все путается.
Они расположились на краю пшеничного поля, уже готового для жатвы, и слышно было, как лопаются колосья под неистовым солнцем.
— Что ты думаешь о Мариане?
Алсидес сделал вид, будто заинтересовался поплавком. Начался прилив, и становилось все трудней понять, клюет ли угорь.
— Ты не слышишь, Рыжик?
Он не отвечал, убежденный, что старик пожалеет об этом вопросе.
— Что ты скажешь о Мариане?.. Да, какой ты ее находишь?
— Она ваша подруга.
— Я не об этом спрашиваю. Ты что-нибудь дурное за ней примечал? Вольничала она с кем-нибудь? Вон их сколько, охотников-то!
— Она с каждым заигрывает. Молодая, повеселиться хочет.
— Что она молодая, я и без тебя знаю, — рассердился Добрый Мул. — Разве она не знала, когда шла на хутор, какой я? Но мы поклялись. А есть клятвы, которым до конца верными остаются.
Рыжик вскочил, дернул за удочку и завизжал от восторга. Старик прыснул со смеху, увидав, что крючок болтается в воздухе без наживки. Паренек тоже развеселился: он-то знал, зачем ему понадобилось разыграть эту сценку.
— Угри со мной и знаться не желают, факт. А вы вон сколько наловили, дядюшка Жоан.
— Первый блин всегда комом. Когда ты в чем-нибудь новичок, ко всему страх как серьезно относишься. Даже удочка в руках дрожит. Голову даю на отсеченье, угри там, в воде, чуют, как трясутся наши руки. Это все равно что я, к примеру. Вижу плохо, слаб стал глазами. А есть вещи, что распознаются по запаху, как аромат земли или цветов. Вот любовь и есть такая примерно штука. У нее свой запах. Она пахнет, как земля, смоченная первым дождем. И ранит руки, как южный ветерок-шалунишка, что пугает скот на пастбище.
Сидро нервно захихикал.
— Смеешься, Рыжик, ты что-то знаешь.
Старик отложил удочку и встал. Дрожащими руками провел по волосам Сидро и, притянув к себе, неожиданно приблизил больные, почти незрячие глаза к самому лицу мальчика.
— Ты что-то знаешь, Рыжик! — повторил Добрый Мул, схватив его за ворот рубашки.
— Я уже сказал, что не знаю, дядя Жоан. А коли не верите, я сегодня же уйду. Не тянет меня кузнецом быть. Когда я перебрался на этот берег, у меня и в мыслях не было здесь застрять.
— Гм! Не тянет, значит… А почему ж тогда согласился?
— Я голодный был.
— Не говорил я тебе разве: никогда не делай того, что не нравится. Это хуже, чем быть голодным. Делать то, что тебе не по сердцу, в тысячу раз хуже, чем голодать. Есть можно траву, землю, кору…
Старик подошел к удочке, но не взял ее. Он волновался и глядел в сторону Кабо, где находилась таверна.
— Хочешь, так уходи. Только зря ты это надумал. Я долго не протяну, и кузня тебе останется. Мариана тебя привечает…
Молчание стеной разделило их.
— Разве нет?!
— Не знаю.
— Она тебе нравится?
— Нет, не нравится. Она могла бы матерью моей быть. Но если вы думаете, будто я хоть раз ее обидел…
— Я ни в жизнь так не думал. Сама она изменилась. Вот уж недели две, как другой стала. Меньше болтает, с мужчинами не любезничает. Любовь имеет свой запах, я тебе говорю. Ты знаешь Конопатого Шико?
— Знаю.
— Так вот. Ты подковывал кобылу хозяина Жоакина. Эту злючку и недотрогу… Я подкрался к таверне, встал у двери. Слышно было, как муха пролетит. А ведь Мариана любит языком трепать, сам знаешь. Никогда не сидит смирно. С норовом кобылка. Думал я их врасплох застать. Ну, да и так все было ясно. Они друг от друга далеко стояли, но чудилось мне, будто его руки от самой двери до стойки протянулись, где она была.
Я сказал: «Добрый день!» — и голос мой задрожал, черт побери. Никогда он так не дрожал. Шико ответил, и так тихо стало. Тихо и беспокойно. Я пошел прямо к ней, с трудом двигался, будто шел навстречу ветру. Ручаюсь, что между ними ничего пока не случилось, но долго эдак не протянется. Не та она женщина!
— Да, не та!..
Жоан Добрый Мул фыркнул, вероятно, над ним смеялся.
— Ни от кого я жалости не принимал, Рыжик! Даже от сына моего. Я из-за нее с ним поругался и не раскаиваюсь. Тебе кажется, я на ногах едва держусь, такой я тощий да хлипкий, только ноги эти стальные. Они не гнутся, не ломаются. А уж коли сломаются, так сразу. На кой черт мне, в мои-то годы, женщина? Это ведь ты спрашиваешь? И все спрашивают, я знаю. Ты от нас близко спишь, а в нашей халупе это все равно что спать в одной постели. Ты умеешь хранить секреты?
— Говорите, дядюшка Жоан, не бойтесь! Давайте я за ней следить буду? Пока я с вами, никто вас не посмеет обидеть.
— Нет, не в том дело. Я еще могу за себя постоять. Смерть мне не страшна. Ружье мое любому дырку в голове сделает. Понятно? Вот так-то.
Поспешная речь утомила его, он задыхался. Растянувшись на траве и закрыв лаза, Жоан Добрый Мул продолжал:
— Я ее встретил в Порто-Алто, и она мне приглянулась. Три года уж с тех пор миновало. Я приехал в повозке — тогда у меня повозка была — и остановился там червячка заморить да с дружком двумя словами переброситься. Она, как обычно, глазки всем строила. Подвода ей была нужна — на поезд поспеть. Я предложил подвезти. Мы разговорились и тут же все порешили. Мне нужна была женщина для компании, для того, чтобы всех прежних напомнить. И я спросил, хочет ли она жить со мной? «А что я за это получу?» — справилась она. Мне по душе пришлась такая откровенность. Раз молодая женщина соглашается быть с таким старым грибом, как я, значит, не без умысла. Так уж лучше честно играть: вот бог, а вот порог. Я ответил: «Таверну на твое имя переведу, сам я кузнец, вот помру, все тебе останется. Об одном прошу, никогда меня не обманывай». И она поклялась. Вроде бы пятью ранами Христа. Уж не упомню, чем она там клялась, главное — условились мы. Я еще ни в чем ее не обманул.
Собака протиснулась между ними и принялась лизать старику руки.
— А теперь вот второй год пошел, как промеж нас ничего нет. Мы спим в одной постели, но ты знаешь, что мы не муж с женой. По ночам ты частенько прислушиваешься. Иль я не прав? Говори, Рыжик, не стесняйся: ты ведь не маленький, это тебя не испортит.
— Правду вы сказали.
Жоан Добрый Мул открыл глаза и улыбнулся.
— Но сейчас дело куда сложнее. Она изменилась. Конопатый Шико вскружил ей голову. Ясно, он добиться ее хочет, и всего-то. Многие бахвалились, но никто не мог ее получить. Он думает, я для него кобылку пасу, только ошибается он. Коли любишь ее, уводи с собой, чтоб духа вашего здесь не было. А может, я и увести ее не дам, котлету из него сделаю, он и пикнуть не посмеет. Не для того я до седых волос дожил, чтобы какой-то проходимец мне рога наставлял. Видал, как она радовалась, когда мы уходили? Да, радовалась, я знаю. Она будет со страху дрожать, как бы я не объявился, и ничего не сделает. Но хоть побалакать с ним, узнать, что он думает, спросить его…
— Он молодой, дядя Жоан. Вдруг она его и спрашивать ни о чем не станет.
— Ты умница, Рыжик.
Он торопливо встал. Схватил шляпу, нахлобучил ее.
— Так оно и есть. Он молод, и кто знает, что там сейчас творится. Я ночи напролет не сплю, все держу ее в объятьях, задремлю, думаю, а она возьмет да убежит… А время теперь самое подходящее, будь оно неладно. Летние ночи. Летние дни. Когда я молодым был, аккурат в это самое время бесновался.
Он схватил удочку, положил ее на плечо; взял зеленую корзинку с угрями и придвинул ее к мальчику.
— Оставайся здесь, в Тежо искупаешься, если хочешь, а я домой пойду. Только прошу тебя…
— Что, дядя Жоан?
— Ничего… не по мне это, просить. Поступай как знаешь. Дороги тебе не заказаны. Пока, Рыжик!
И он заковылял к дому, а за ним трусил Куцый.
Алсидес стоял, не шелохнувшись, пока старик не скрылся из глаз; потом он бросился к реке, под тень ивы. Солнце припекало вовсю. Он стащил рубашку и растянулся на траве, пытаясь вздремнуть. Но слова кузнеца взбудоражили его. Он никогда не представлял себе Мариану такой, как в этот момент. Для него она не была женщиной, а теперь он ощущал прикосновение ее рук. «Любовь имеет свой запах», — сказал старик.
Конопатый Шико больше не появлялся в таверне после того, как старик однажды поговорил с ним. Теперь они часами бродили по тропинке, ведущей в Тридцать Восемь Мойос, и Добрый Мул опять стал общительным и даже помолодел как будто. «Что случилось?» — недоумевал Рыжий.
Он все-таки не ушел от дяди Жоана, сам не зная почему, а старику объяснил, что, поразмыслив хорошенько, надумал остаться, вообще-то ремесло кузнеца ему всегда было по душе. Старик недоверчиво отнесся к его словам, и он поспешил оправдаться:
— Иногда у тебя будто крылья за спиной вырастают, вот и порхаешь по белу свету. Здорово, что там говорить! Только ведь и дело делать надо. В лавке я уже был, теперь у вас учусь… Если и отсюда удеру, то привыкну прыгать, как куропатка, и никогда на месте не осяду, пока меня не подстрелят дробью. Да и работа у вас законная. Если уж сапожники в лепешку расшибаются для каких-то красавиц, по мне, куда лучше лошадей обувать, ведь только кобыла красивей женщины.
Лукавый, с хитринкой в глазах, старик кивал головой — слова Рыжика резали слух, точно звон фальшивой монеты. Но он был доволен решением паренька остаться и даже собрался строить голубятню: Сидро как-то просил об этом.
— А ястребы, дядя Жоан? — повторял он возражение самого Доброго Мула.
— Ну, милок, в жизни завсегда так бывает. Кто половчей — увернется. А другие пропадут, как пить дать, закогтит их ястребок, и прости-прощай.
Голуби стали лучшими друзьями Рыжика. Он говорил с ними, и они садились ему на плечи, ели из его рук, А когда он свистел, тревожно поглядывая на небо, стайкой взмывали в воздух. Стоило ему начать их скликать, как они мгновенно слетались на его зов.
После исчезновения Конопатого Шико Мариана несколько дней ходила сама не своя, но вскоре улыбка вернулась к ней. Только обращение с завсегдатаями таверны стало другим.
Как-то он застал ее за сборами; она пихала вещи в мешок.
— Удираете, значит?
— Только ему не говори, вечером я уйду, опостылело мне все это. Я привыкла с артелью ходить, урожай убирать, а от такой жизни кошки на сердце скребут, хуже, чем каторга, скукота, тоска зеленая, а ведь я никого не убила.
— К Шико идете?
— К какому еще там Шико! Нешто это мужчина, раз его словами уговорить можно? Коли в кого влюбишься, ничто тебе не преграда, просто он меня не любил.
— А вы его?
— Тоже вроде нет, а то бы за ним пошла. Пастбище его недалеко отсюда.
— Я скучать по вас буду… Пусть я плохой, а только жалеть вас буду. Дядя Жоан ваш друг. Он вам таверну и кузню оставит.
— А на черта они мне сдались, раз нет у меня сыночка, завещать-то их некому. На что и годна женщина, как не ребенка родить?
— Так он еще у вас будет, сеньора Мариана… Вы молодая.
Она села, отложила мешок. А Рыжик, ни слова не говоря, принялся вытаскивать оттуда одежду и перекладывать ее в сундук, где она обычно хранилась. Мариана улыбнулась.
Теперь она уже не покачивала бедрами, как прежде. Она даже избегала прикасаться к мужчинам, разливая вино, и злобно огрызалась своим резким, рассекающим воздух голосом.
Однажды утром, когда Жоан Добрый Мул подковывал быков из упряжки, в таверне поднялся страшный гвалт. Байлароте схватил Мариану за руку, а она запустила в него винной кружкой. Никогда ее не видели в таком бешенстве. А когда все стихло, она закрылась у себя в комнате и проплакала там весь вечер, словно ее побили.
— Оставь ее, это пройдет, — сказал старик. — Жалко ее, мучается поди. Стоит женщине узнать мужчину, как она уже остановиться не может. Сохнут они, вон как Мариана, по всему телу прыщи идут. Вянут, что цветы без воды. Бывает, хочется на все закрыть глаза, будь что будет. Хоть бы не болтун нашелся… понимаешь, что я имею в виду? Только у мужчин всегда длинные языки. И пойдут трепать по всей Лезирии, солнцу показаться совестно будет, не то что людям. Тяжко глядеть, как она мучается… У некоторых припадки бывают, мне один доктор сказывал, он сюда приезжал на перепелов охотиться. Царапаются они, по полу катаются в истерике.
— Вот ужас-то, когда женщина такое вытворяет…
Теперь посетители реже появлялись в таверне. Пастухи не могли надолго отлучаться с пастбищ, а барочники предпочитали причаливать в Вила-Франке, где легче было найти развлечения. В кузницу по целым дням и мухи не залетало.
Алсидес взбирался на холм, по которому он бежал, оказавшись впервые в Лезирии, и располагался под сенью ив поиграть на губной гармошке. Он знал теперь множество мелодий и наигрывал их с собственными вариациями, то грустные, то задорные, словно его незадавшаяся юность расцветала в этом крае мечты. Он без устали наяривал новые пьески, присочинял к ним отрывки из старых, оставшихся в памяти.
Старик спрашивал из темноты:
— Что это за музыка? Я такой не слыхал.
— Я ее сам выдумал. Красивая?
— Сыграй еще разок, — уговаривала Мариана.
— Не могу. Ускользнула от меня…
Он пытался воспроизвести сыгранное, но всякий раз выходило по-разному.
Как-то вечером она подошла к нему и облокотилась на его плечо. Рыжик почувствовал ее дыхание и руку, упругую, как спелый апельсин.
— Здесь живет музыкант, что играет на губной гармошке?
— Их тут целых два, — ответил Рыжик, который сидел со стариком под навесом.
— Не мели чепухи, — возразил Добрый Мул. — Музыкант у нас один. Вот он. Да, вот этот, Рыжик.
Человек, задавший вопрос, был в недоумении. Уж не смеются ли над ним, уж не приплелся ли он сюда из такой дали, чтобы потом над ним потешались сборщики урожая?
— Меня послал хозяин Инасио. Из Терра-Велья. Мы сегодня танцульку хотим устроить. Есть славные девчонки…
— Я только для себя играю…
— Мы заплатим, как прикажете. Коли не много запросите. Пять милрейс.
Известность Сидро потрясла старика, и он подморгнул: соглашайся, мол. Паренек досадливо поморщился.
— Кто же вам сказал, что у нас музыкант есть? — поинтересовался старик, желая побольше насладиться популярностью Рыжика. Он сиял, как именинник.
— Старший конюх. Он говорит, в жизни подобного не слыхивал.
— И не сбрехал, можешь мне поверить. Я ведь тоже играл на гармошке и понимаю в этом толк.
Из темноты вынырнул еще один человек. Добрый Мул подозвал его к себе.
— Музыканта вы уже раздобыли, и, коли хватит на всех хорошеньких девчонок, танцы будут что надо, до самого утра. Мариана, эй, Мариана!
Привлеченная громкими голосами, появилась Мариана, простоволосая, растрепанная, как она часто теперь ходила.
— Рыжику-то контракт предлагают! Как настоящему музыканту, поди ж ты. Договорились в момент. По-моему, ему шляпу надо надеть. Бегите за ней оба, скорее!
Мариана суетилась в комнате, возбужденная и счастливая, будто сама шла на танцы. Пока что ей удалось выкроить деньги лишь на шляпу, серую, с твердыми полями и шелковой лентой. А уж потом, если дела пойдут лучше, она купит ему брюки и куртку.
— Я тебя для какой-нибудь красотки прихорашиваю, — сказала она с чуть приметной горечью в голосе, который ему так нравился. — Откуда там девушки-то будут? — и бросила на кровать его белую рубашку.
— Я могу спросить… Неохота мне тащиться на эту вечеринку, по мне, хоть бы ее и вовсе не было. Играть — дело приятное, только для своих.
— Для меня ты никогда не играл.
— Да вы никогда и не просили.
Рыжику надо было переодеться, но она и не думала уходить. А сказать он стеснялся.
— Посмотрим, какую ты себе девочку подцепишь, музыканты тоже могут приглашать. Ты танцевать-то умеешь?
— Нет. Не пробовал. Боюсь, ноги отдавлю.
— Чего ты дожидаешься?
— Чтоб вы ушли.
Она засмеялась. Он тоже. Мариана вышла, но продолжала болтать с ним из-за двери тем же дружеским тоном. И ее голос, просачиваясь сквозь тростниковую стену, казался еще мягче.
— Выбирай хорошенькую, слышишь?
— А как я выберу, если танцевать не умею? Они мне пять милрейс заплатят.
— Ух ты, сколько отвалили! Но все равно не теряйся. Хоть бы глазком на тебя там взглянуть… Какие тебе женщины нравятся?
— А почем я знаю? Что-то не задумывался.
Но он солгал, потому что в воображении его сразу возникла Сидалия, смуглая, вся в рябинках, — как они ей шли!
— Всем почти нравятся пухленькие, с пышной грудью.
— Ну, а как же те, кому вы нравитесь?
— Они из-за старика. Провести его хотели. Теперь я их раскусила. А прежде думала, во мне дело.
Вот когда он почувствовал, что становится ей другом. Раньше, наблюдая, как она расхаживает по таверне и обольщает мужчин, он злился, и, бывало, у него руки чесались поколотить ее и запереть в комнате.
Жоан Добрый Мул нетерпеливо заглянул в дверь.
— Как дела, жених? Войти можно?
— Только шляпу надеть осталось.
Мариана тоже вошла вслед за ним и стала искать гребенку. Усадив Сидро на кровать, она зачерпнула пригоршню воды и обильно смочила его рыжие волосы.
— Тебе лучше на пробор.
— А мне больше нравится когда наверх, сеньора Мариана.
— Уж стал разбираться, что тебе идет!
Старик хохотал, перебрасывая шляпу из одной руки в другую. Колени Марианы касались колен Рыжика. Он ощущал их тепло, которое обжигало, заставляя опускать глаза.
Она ворчала:
— Держи голову выше. Я же не могу тебя причесать!
Потом взяла зеркало и поднесла к его лицу:
— Ну как?! Я тебе сказала, без хорошенькой девушки не возвращайся.
— Выбери худую, — подал голос старик. — Худышки точно растут в наших руках. Будто мы сами их создаем.
Мариана с нежностью глянула на него. И разрешила старику надеть на паренька шляпу.
Толпы людей со всех сторон стекались в Терра-Велья. Когда Рыжик очутился в Камаране, спутники попросили его сыграть: пусть все узнают, что идет музыкант.
Он начал с «Гальито», и словно солнце брызнуло из гармоники. Не успел он добраться до фермы, а стайка девушек, бранясь и щипаясь, уже мчалась наперегонки поглазеть на музыканта: больно уж его нахваливают, и, право, недаром.
Староста думал устроить танцы в бараке. Но поденщики, а главное, крестьяне, подстрекаемые девушками, и слышать об этом не хотели: в помещении «страх как душно» и куда вольготнее танцевать в мягком лунном свете на площадке перед загоном.
Сидро был смущен, он впервые играл за деньги и никогда не видел столько девушек вместе. Все его тормошили.
— Иди сюда, здесь темно, музыкант должен сидеть под навесом, не дай бог, еще роса шляпу испортит, — уговаривала его батрачка из Фороса; красный кушак опоясывал ее бедра, приподнимая и без того короткую юбку.
— Волосы у него могут полинять, — поддразнила другая.
Он улыбался, одурев от гвалта и толчеи, и, взобравшись на скирду соломы — своего рода подмостки, болтал короткими ногами в такт стремительной музыке. Девушки просили играть одни фокстроты, под них «хоть напрыгаешься вволю».
— Так до самого Лиссабона допрыгаешь, — съехидничал шустрый батрак.
В загоне для скота быки никак не могли успокоиться. Со жнивья доносился приглушенный перезвон колокольцев.
Под любую музыку плясала молодежь, — жатва была на исходе, и через несколько дней всем, кроме рабочих-сезонников, предстояло разойтись по домам. Здесь было больше девушек, чем парней, и эти чертовки, у которых шило сидело в одном месте, как говорил один пастух, удивительный наглец, — правда, на словах, не на деле, — даже пожилыми не гнушались. А если не находилось партнера, они танцевали друг с дружкой, словно хотели отогнать все грустные воспоминания.
— Пусть музыкант потанцует!
— Огонь мальчик, черт побери, даже волосы у него горят! — воскликнула задорная смуглянка, глаз не сводившая с Рыжика.
Он подмигнул ей, отнюдь не дерзко, ведь ему не доводилось еще попадать в такую переделку и он не научился ковать железо, пока горячо.
Управляющий фермой разрешил танцы, но никому не позволил прикладываться к вину, разве что музыканту можно промочить глотку для вдохновения. Ему поднесли стаканчик, он осушил его и глазом не моргнув, словно для него это было делом привычным. И, думая, что бы еще такое выкинуть, попросил другой. Плохо лишь, что он вспомнил о своем недостатке: когда он нервничал, то начинал заикаться и боялся, как бы его не подняли на смех.
Смуглянка подошла к нему, протянула ромашку — пусть засунет цветок за ленту своей новой шляпы. Он не понял ее намеренья и спросил:
— На кой мне ромашка?
И пока девушка под смех и хлопки самых отчаянных батрачек взбиралась на солому, чтобы сунуть цветок за шелковую ленту, он мысленно оборвал лепестки. Исходивший от девушки запах будоражил его, смуглянка все время вертелась около Рыжика и мурлыкала новую песенку. Ему вспомнились слова дяди Жоана: «Любовь имеет свой запах». Может быть, такой?
Те, что постарше, ушли в барак и, закутавшись в одеяла, прикорнули на соломе. Некоторые вынесли циновки, расстелили их и улеглись, усталые от работы и пляски. Рыжик играл не переставая, у него болели губы, челюсть, но он не мог остановиться, ведь пять милрейс уже звенели в кармане, да и молодежь не отпускала его от себя ни на шаг. Он выпил еще стакан. Голова у него шла кругом. Перед глазами маячили красные пояса девушек из Фороса, их красивые загорелые ноги, похожие на дыни груди, — он вспомнил, как в лавке у Лобато продавцы, эдакие плутяги, щипали батрачек, чтобы убедиться, настоящие ли они у них или так что-нибудь подложено; улыбки девушек, их губы — все это мелькало в вихре мимолетных, постоянно сменяющихся образов. Но запах смуглянки неотступно преследовал его. Сильнее этого запаха взволновал Сидро жар ее руки, когда они оба спрыгнули со скирды и ринулись в самую гущу «бала».
Два шага направо, сеу Рыжик, два шага налево, а теперь покружимся, потому что, кружась, обо всем позабываешь и ноги путаются, за все цепляются, и больно тебе и приятно. Приятно видеть смеющийся рот девушки, когда тянешься к нему губами; приятно, схватившись за руки, бежать по Лезирии, не ведая куда, ведь запах любви можно почуять и в сутолоке танца, и на ложе из опавших колосьев на краю оврага, где поет вода и квакают в лунном свете лягушки.
— Ай да музыкант! Ни в жизнь так славно денежек не тратили!
Подошла другая девушка и оттолкнула смуглянку — и еще теснее прижалась к нему, или это уж он сам осмелился стиснуть ее в объятиях и почувствовал, как огонь пробежал по телу, с головы до ног, и все поплыло перед глазами, а на лбу выступили капли пота.
— Поддай жару! — не унимались братья Арренега, первейшие юбочники по всей округе.
Жнецов сразила усталость, и они дремали по углам, прямо на площадке, или шли в барак. Управляющий удалился к себе, разрешив потанцевать еще, но недолго — завтра предстоит горячий денек, а потакать бездельникам он не намерен. И только староста был начеку, он-то знал, чем кончаются эти танцульки, и глаз не спускал с шестерки девушек из своей артели. «Эти проходимцы голову кружат моим девчонкам», — бесновался он.
В самом деле, только они остались теперь на площадке и танцевали молча, то ли от усталости, то ли от непонятной истомы, которая разливалась по телу, а голова клонилась на грудь партнеру, хотя батрачки все еще пытались устоять против той силы, что вертела их в танце.
— Ах, сеу Рыжик, нравится мне эта «юла», ведь когда кружишься, точно с ума сходишь, и ноги путаются, и больно тебе и приятно.
Девушки убегали в темноту и возвращались, — одни, без мужчин, которые провожали их смущенным взглядом.
Смуглянка опять пошла танцевать с Рыжиком, но тот будто язык проглотил — он устал и опасался, что станет заикаться. А ей все в нем нравилось: и огненные волосы, и шляпа с цветком за лентой, и бурное дыхание, от которого вздымалась грудь. Она бы могла встретиться с ним в другом месте, по дороге в Камаран, там, где заросли диких цветов и старый ясень, почти без веток.
— Кто тебя научил играть?
Сидро не ответил, он был не в состоянии рассказать вот так, просто о Жоане Добром Муле и о Мариане.
— Ты говорить-то можешь?
— Гм, не очень-то я мастак. Я чуточку заикаюсь.
Смуглянка расхохоталась.
— Так еще потешнее.
Староста начинал терять терпение, он дважды предупреждал, что пора расходиться, что ему не улыбается получить нахлобучку от управляющего. И, видя, что усилия его тщетны, принялся разъединять пары, а музыканту приказал замолчать. Рыжик вспылил и крикнул, что если им опять вздумается его позвать, то пусть хоть вдвое больше заплатят и вином угостят в придачу, нипочем он не согласится. Он выговорил все это не заикаясь, пожал руку, протянутую смуглянкой, и сунул гармошку в карман.
— Ты далеко живешь? — спросила девушка.
— На Кабо, у самой реки.
— Если захочешь погулять… Я бы могла прийти на дорогу…
— На дорогу в Порто-Алто?
— Не знаю, как она там называется. На дорогу…
Но староста уже толкал ее к бараку, кипя от негодования.
И Рыжик ушел с фермы вместе с братьями Арренега, такими же, как он, крепышами с разухабистой походкой. Но прежде чем перелезть через изгородь, преграждавшую путь, один из братьев, с виду самый старший, остановил их и поделился своими планами:
— Обождем здесь с полчасика… У кого есть часы?
Сидро вытащил свои, но они стояли — на них было десять часов, и стрелки не двигались.
— Кумекаете, ребята? После на ферму вернемся… Они уморились, и многие прямо на улице уснут… Ну как, согласны?
Младшие братья ухмылялись, потирая руки от удовольствия.
— Подкрадемся, как кошки, схватим за кончики одеяла ту, что под рукой окажется, ближе к краю. Нас четверо, каждый возьмется за один конец…
— А если она закричит?
— Нас признает, не закричит.
— А вдруг старушенцию подцепим? — осклабился самый юный.
— Я в таких делах собаку съел. Не обманусь, дело верное. Идет?
Сидро подумал о смуглянке и хотел отказаться — на такое он не пойдет, но было неловко подвести товарищей, и к тому же какая-то ленивая слабость разливалась по телу, что несколько охлаждало его решимость уйти.
— Неровен час, мужчины проснутся? — испуганно спросил он.
— Разве у тебя нет ножа?
— Я забыл его, — соврал Рыжик, стыдясь признаться, что у него никогда не было ножа.
— Ничего, у нас найдется.
Они притаились за кустами, откуда выскочил перепуганный заяц; один из братьев запустил в него камнем.
Время шло, и Сидро начинал беспокоиться. Однако он вспомнил о Курчавом и о мальчишках с Ларго-да-Эстасан — они всегда впутывались в разные истории и всегда выходили сухими из воды. Лунный свет был белее муки. Звезды, точно блестящие ягоды, усыпали ветви ночи.
— Ну, готовы?
Все трое разом вскочили и направились к полю. Один из братьев обернулся и, увидев, что Рыжик не двигается с места, свистнул ему. Бедняга весь вспотел, руки у него болели.
Едва он появился на хуторе, Куцый, не признав Сидро в шляпе, облаял его, точно воришку. Старик окликнул:
— Входи, Рыжик!
Мариана отвернулась к стене, и видно было только ее голое плечо.
— Ну, как успехи?
В ответ Сидро скорчил гримасу.
— Им понравилась твоя музыка? Ты играл «Гальито»?
— Было дело…
— Ну, ложись… Утро вечера мудренее. Похоже, ты с похорон вернулся.
— Или красотку подцепил, — не открывая глаз, проговорила Мариана своим хриплым голосом.
Алсидес пожелал им доброй ночи и ушел к себе. Лег на кровать, пытаясь заснуть, но случившееся не шло у него из ума. Кровь молоточками стучала в висках. Женщина не произнесла ни слова, но он даже не смог ее поцеловать. Это не была смуглянка, он уверен. Он бы узнал смуглянку по резкому запаху. Какая же это была из них?. Братья обещали позвать его, как только смогут, — он и играет здорово, и парень что надо.
Не спалось. Он встал, вышел из дома. Поднялся на холм — оттуда виднелись огни родного городка. Серебряный свет луны отражался в сонном Тежо, играя на поверхности воды, будто сети вынесли целый ворох оживших рыбьих чешуек. Сидро глубоко вздохнул: ему захотелось вздремнуть на свежем воздухе. И, закрыв глаза, он представил себя на одеяле с широкими пушистыми полосами, в точности как то, на котором он нес в пшеницу сонную девушку. Девушку с красным кушаком и в желтом платке на безвольно поникшей голове.
Но для него это была смуглянка.
Доброго Мула как-то позвали подковать лошадей в Саморе, и старик заколебался, ехать ему или нет. Он даже спросил у Рыжика, справится ли он один с этим делом, но, не дослушав ответа, решил все-таки поехать сам. «Лучше ты останься. Может, невзначай какой клиент забредет, всегда надо быть на месте. А не то лучше прикрыть лавочку…»
Мариана была поражена. Жоан Добрый Мул как будто всерьез покончил с нелепой ревностью былых времен и уезжал спокойно, без грустинки в глазах. Он даже ни разу не оглянулся, как прежде. Мариана подумала, что ему уже нет до нее дела. И лучше бы уж он злился и ревновал, это бы хоть подтверждало его любовь. Потом она решила, что Сидро обещал приглядеть за ней, ведь они такие друзья, и ей захотелось, чтоб явился кто-нибудь из ухажеров. То-то мальчишка побесится! Однако он, стоя под навесом, продолжал невозмутимо играть на гармошке, когда со стороны пристани показался Зе да Фелисиа, старший конюх с фермы Ваз-Монтейро, и, ведя лошадь в поводу, прямиком зашагал к таверне.
День был такой, что и угли начинали тлеть. Лезирия изнывала от зноя под безжалостным солнцем, которое слепило глаза и жгло тело. Некоторые хлеба еще оставались на корню. Поблекшая желтизна их вызывала жажду, еще более неистовую, когда взгляд падал на голубую, с жестким стальным отливом реку. Жестким и стальным был степной ветер. Истерзанными — паруса, безвольно свисавшие с корабельных мачт; скучными и безмолвными — пылающие дороги; скучными и безмолвными были и люди, бредущие по дорогам, они походили на обуглившиеся статуи и еле передвигались в этой тягостной фантасмагории.
Алсидес играл тягучую, однообразную мелодию: в такую жару ничего другого у него не получалось. Он мечтал о том, что скоро сбежит отсюда вместе с братьями Арренега — этими пронырами и бездельниками. А едва наступит ночь, он выйдет на дорогу навстречу смуглянке. У нее нет красного пояса, как у той, другой, но она отдастся ему с открытыми глазами, и он будет говорить с ней, не боясь косноязычия, и расскажет все, что она ни пожелает узнать о его жизни.
Цокот лошадиных копыт разорвал тишину.
Сидро не шелохнулся. Руки Марианы легли на его плечи.
— Онемел ты, что ли, как с танцев вернулся? Околдовали тебя там?
— Будто бы нет.
Ей не терпелось выведать, поручал ли старик следить за ней, и она поддела Рыжика:
— Зе да Фелисиа тут ко мне подкатывался, больно сладко поет.
— А мне какое дело? На то нам и рот даден, чтобы говорить…
Ответ мальчика рассердил ее.
— Он спрашивал, пошла бы я с ним, — добавила она звенящим голосом.
— Время подходящее… Дядя Жоан в отлучке.
Она уселась на пол, глядя на Сидро.
— По-твоему, я должна идти?
— Это уж вы решайте. Каждый сам за свою жизнь ответчик. Только думается мне — не стоит об этом раззванивать.
— Ты тоже можешь уйти, — сказала Мариана.
— А зачем? Когда я уходить надумаю, мне компания не понадобится. Я не таковский, как вы или Зе да Фелисиа. Только дяде Жоану худо придется. Он вас любит. Если вы его оставите, он руки на себя наложит.
— Не верь ты этому. Старики вечно с причудами. С ними надо пуд соли съесть, тогда и поймешь их. Грозится он только, а убивать себя не станет.
— Я верю дяде Жоану. Мне хочется ему верить.
Мариана была в нерешительности.
— Ты ему передашь, что я тебе сказала? О Зе да Фелисиа?
— Ни в доносчики, ни в сводни я не записывался. Но если вы детей иметь желаете, кто вам мешает. И молчок об этом. Кто много болтает, мало достигает.
Он говорил с презрением, жестко, нервно и яростно. Мариана стремилась понять его, поделиться с ним невыносимой тоской, что сжимала сердце. Она протянула руку, но его рука не ответила на пожатие.
— Если я останусь, ты уйдешь отсюда?
— Толком еще не знаю когда, но уйду обязательно. Жизнь здесь какая-то пустая.
— Сразу видать, ты влюбился.
— У меня была женщина… А сегодня я к другой пойду. Я не влюбился, нет. Любовь, по-моему, совсем не то. — Голос его зазвенел, окреп. — Если у меня будет любимая, я ей напишу. Об этом писать надо.
— Те, кто не умеет писать, тоже любят. Я любила, а ни одной буквы не разберу, будь она хоть с телегу. Славное тогда было времечко. Всему-то я верила, что мне ни заливали, и здорово это было — людям верить. Бывало, догадаешься, что они врут, да все равно с качель не слезаешь. Ты качался на качелях? Хорошо, правда? Кажется, будто ты птица, знаешь, что обман это, а все приятно то вверх ногами, то вверх головой взлетать. Голова идет кругом… Это больше всего с любовью схоже.
— Я ночью на дорогу пойду. Меня будет ждать девушка.
— Какая она?
— Знаю только, что смуглая.
— Она полная?
— Худые лучше.
— Это он тебя научил, да?
Рыжик смутился, отвернул лицо к источнику, где пили жеребцы.
— Он меня и на гармошке играть научил, а сейчас я лучше него играю. И женщин буду знать лучше.
Безмолвие Лезирии легло между ними — напряженное и жгучее, тяжкое и суровое.
— Не ходи, — попросила Мариана, схватив его за руку.
— Куда не ходить?
— На дорогу.
Сидро внимательно посмотрел на нее, улыбнулся и легонько щелкнул ее по левой щеке, как раз туда, где появлялась задорная ямочка. Он устыдился такой вольности и покраснел.
— Не ходи, — настаивала Мариана. — Еще заразишься чем-нибудь.
— Ну и что с того? Какой же это мужчина без болезни?
Она встала и пошла в таверну. Вскоре оттуда послышался ее голос.
Сидро решил сбегать к источнику, но, чтобы Мариана его не заметила, прошмыгнул задами.
Объездчик вскочил на хребет неоседланной кобылы и, несмотря на то что она вставала на дыбы и металась из стороны в сторону, пытаясь сбросить его на землю, крепко держался за холку. Укротив лошадь, он поехал шагом, прямо к источнику, где поил табун. Его помощник поливал животных водой из ведра, чтобы им не было жарко. Группа конюхов, приехавших из Лиссабона отобрать быков для корриды, сидела на стене загона и махала объездчику беретами, а тот возвращался, уже не держась за гриву. Рыжик вперил в него восхищенный взгляд: он горел нетерпением — попытать счастья, хотя никогда не ездил верхом.
Это была норовистая лошадь, горделивая и быстрая, лоб у нее был широкий, ноги и круп длинные, вытянутые, а бока поджарые; грудные мускулы развиты до предела; глаза прозрачные, копыта отточены, шерсть черная-пречерная и матовая, без единого белого пятнышка, вся вороная — признак горячего нрава. Чувствовалось, как в ней играет кровь.
— Вороной конь — вот наша погибель, — изрек Салса, знаменитый пикадор, который хвастался тем, что у него ни одной косточки целой не осталось. Он часто падал, но еще чаще удавалось ему укрощать лошадей своим властным, спокойным голосом.
— Хуже всего мышастая масть, лошадки упрямые, обидчивые, — поучительным тоном добавил он.
— А я, как сяду верхом, тогда только и скажу, что подо мной за лошадь, — отозвался Конопатый Шико. — Лошади — они как арбузы…
— И как мальчишки, — поддержал его Зе да Фелисиа.
Всадник спрыгнул с вороной, хлестнул ее по крупу кнутом, чтобы она вернулась в табун, и, прихрамывая, направился к товарищам, весь пыжась от гордости.
— Это труднее, чем оседлать ветер, — закричал он еще издали, — брыкается и задом трясет как полоумная.
— Она задом, а ты языком, — отпарировал Конопатый Шико.
— Хочешь на мое место? — подзадорил объездчик. — Ставлю пять литров у Доброго Мула.
— Для молодых петушков, вроде Рыжего, это, может, и подойдет, он только и умеет, что подковы ставить, и то неважнецки, храни его господь, — ответил, разразившись хохотом, Салса.
И конюхи принялись издеваться над Сидро, состязаясь в остроумии.
Рыжик подумал, что, если щуплый крестьянин с больной ногой сумел укротить кобылицу, уцепившись за ее гриву, ему это не составит труда — руки у него ловкие, да и сам он малый не промах.
— По мне, так хуже нет, чем разные их выкрутасы, — заметил Салса. — Ну, валяй, Рыжий! Кобыла как увидит твои волосы, так решит, что ты сам дьявол, и взовьется, точно ласточка. Соглашайся на пари, денежки получишь.
Объездчик не отступал; он даже предложил более выгодные условия: он заплатит пять милрейс и не возьмет ни гроша, если Рыжий проиграет.
— Сколько можно пробовать? — спросил Алсидес.
— Сколько тебе угодно, — ответил крестьянин, искоса на него поглядывая.
— Кладите деньги на ладонь сеу Салсы.
Объездчик медлил. Товарищи изводили его насмешками:
— Вишь ты, сам Рыжий до тебя снизошел! Гони монету, с Рыжим шутки плохи!
Пошарив в карманах, объездчик бросил деньги старому табунщику — ничего не оставалось, как согласиться. Он хлопнул паренька по плечу, будто напутствуя, и, подмигнув дружкам, отправился за кобылой, которая пила в водоеме. Подпасок перестал окатывать лошадей из ведра, ему не терпелось полюбоваться зрелищем. Он знал, что Рыжику придется хлебнуть горячего, и посоветовал ему отказаться.
— Сеу Салса, подержите мои часы, — попросил тот.
— Да ты, никак, весь взопрел от страха, — заливался смехом Конопатый Шико. — Ну, не робей, держись молодцом! Кобылка-то огонь.
Сидро был бледен как полотно. Нащупав в кармане губную гармошку, он двинулся к кобыле, тихонько посвистывая. Шаг, еще шаг.
— Как ее зовут? — обратился он к конюхам.
— Циклон, — ответил Салса. — Имечко подходящее.
Алсидес все шел, глядя исподлобья. Он знал, что раздумывать нельзя. В таверне он наслушался всяческих историй о норовистых лошадях и теперь перебирал в памяти случаи, которые могли бы пригодиться. Он рассыпался в трелях, точно влюбленный соловей. Кобыла трясла головой и тревожно ржала. Салса крикнул:
— Да замолчите вы!
И всем вдруг показалось, что сейчас случится что-то необычайное, таким уверенным в себе был Рыжик. Он подошел к кобыле совсем близко — она испуганно пряла ушами, но временами свист будто успокаивал ее. Внезапно Сидро схватил ее за гриву, и вороная, взыграв, ринулась вперед, по тропинке. Она то летела, как птица, то стлалась по земле, желая подмять его, растоптать; то она вырывалась вперед, то паренек вновь настигал ее, пока, наконец, лошадь не замедлила шаг, испугавшись повозки, и Алсидес с ловкостью бывалого объездчика вскочил ей на спину. Тогда кобыла опять взбунтовалась, словно пятки всадника жгли ее огнем; она вставала на дыбы, била передними ногами и выплясывала, нагнув голову. Конюхи спрыгнули с загона, чтобы поглазеть на столь увлекательное состязание.
— Вот так Рыжий, сукин сын!
— Он уже получил свои двадцать пять тостанов.
— Черт бы его душу взял! — выругался объездчик.
Но тут паренек скатился через голову кобылы и со всего маху угодил в овраг, тянувшийся по обочине дороги в Порто-Алто. Все с криком бросились к нему. Кобыла не двинулась с места, словно ждала новой атаки всадника, и тоскливо, отчаянно ржала. Морда ее была искажена страхом, крепкие зубы оскалены, уши плотно и зло прижаты. Когда крестьяне примчались к оврагу, Сидро уже поднялся с земли. Он замахал на них руками, и они замерли поодаль, сожалея о поражении этого упрямца. Но вот паренек вынул губную гармошку и принялся тихонько играть. Сначала на большом расстоянии, потом, увидев, что вороная успокоилась, расслабила мускулы, не спеша приблизился, а вместе с ним приблизился и этот протяжный, заунывный напев. Лошадь словно кто околдовал. Дрожь пробежала по всему ее телу, от крупа до холки: она будто пыталась сбросить на землю эту музыку, которая уже карабкалась ей на хребет, но вдруг вороная замерла и повернула голову в сторону Сидро, верно для того, чтобы лучше расслышать мелодию.
Теперь Алсидес не сомневался, что выиграл пари. Надо было только не торопиться. В двух шагах от лошади он остановился и заиграл — никогда еще игра его не была так проникновенна. Кобыла сама двинулась ему навстречу, он погладил ее гриву, круп. Как только смолкла музыка, кобыла опять заржала. Но когда Рыжик очутился на ней верхом, передернулась — беззлобно, будто хотела получше усадить его на своей смоляно-черной спине, — и покорно повиновалась приказу его босых ног.
В таверне яблоку негде было упасть. Рыжик подсел к столику своих новых знакомцев и угостил их на выигранные деньги вином. Парень, видать, обходительный, переговаривались они между собой, так по вкусу пришлась им его щедрость, о которой сразу стало известно лодочникам и бродягам, бежавшим от голода из Алентежо.
Добрый Мул возликовал, когда, возвратясь из Саморы, услышал о происшествии в овраге Камаран. И при виде таверны в нем, как в добрые прежние времена, взыграла молодая радость и ему захотелось поболтать с Сидро.
— Расскажи, Рыжик, коли можешь, конечно. Коли это не чудо…
Какие только глупости не втемяшивались в те годы в бедную его головушку! Но ложь была чужда Алсидесу, и он ничего не утаил.
— Уж не знаю, времени ведь порядком прошло, помните вы тех охотников, что приезжали сюда на голубой машине? Одна из собак сцепилась с нашим Куцым, и такую они возню затеяли, какой сроду не бывало в Кабо. Теперь небось припомнили? Я им пиво подавал, и один из них, толстый такой, в тиковом мундире, на шее у него был пестрый платочек… Сеньора Мариана еще сказала, хорошо бы такой на голову, платок-то прямо женский. Так вот этот самый тип завел речь о строптивых лошадях и о том, что в жизни бывает. И сказал одному, все его доктором величали: «Лошадей укрощают музыкой. Жаль, что не всякая музыка подходит…»
— Точно, парень, — поддакнул старик, гордо оглядывая посетителей: вот, мол, какой умница Рыжик.
— Когда эта чертовка меня скинула и я, как лягушка, плюхнулся в яму, не зная, все ли у меня кости целы, думал даже притвориться, будто расшибся, чтоб не потешались надо мной, — вы уж не обессудьте, — тут и пришел мне на ум рассказ толстяка. Вспомнил я, что, когда играл один мотивчик, приятный такой, голуби все ко мне слетались, и зимородок, и другие дикие птицы из тростников тоже прилетали, будто я им братом был. Я и заиграл. И увидел, что кобылу точно околдовал кто. По глазам ее понял.
— Я тебе вчетверо больше дам, чем Фомекас, только усмири жеребца, что у падре Тобиаса в конюшне!
— Ну, по рукам? — подхватил Добрый Мул.
— Нет, не пойдет. У меня был хозяин, так он меня учил, что есть вещи, которые один раз делать можно. Все видели… Ведь правда, сеу Салса? Я вскочил на кобылу, дикую, необъезженную, и баста. Я не клоун из цирка. Ежели опять когда придется, опять попробую. А на пари — не хочу.
Этот отказ несколько умалил его славу.
Старик насупился, и, когда стемнело, все трое молча сели за ужин. Но Рыжик с Марианой и не думали о пари, которое предложил старший конюх падре Тобиаса. Взошла луна. Алсидес волновался. Окончив еду, он надел серую шляпу с увядшим цветком и пожелал Доброму Мулу и его подруге спокойной ночи, которая, кстати сказать, уже наступила. И вдоль по дороге, устремляясь вверх к звездам, привольно полились звуки его гармоники.
Дядюшка Жоан не удержался от вопроса:
— Что за муха его укусила? Опять на танцы?
— Какие там танцы. Одна кривляка велела ему прийти на дорогу.
Старика передернуло от ее тона. Он распознавал некоторые вещи по запаху.
— И что же?!
— А то, что, если он подцепит от нее какую-нибудь болезнь, хотела бы я знать, кто его лечить станет.
— Ясно, не ты. Только знаешь, плохо ему не будет…
Он вернулся совсем больной, но не той болезнью, которой опасалась Мариана. Он брел и брел по дороге, до самого Порто-Алто, по той дороге, что назвала смуглянка, но так и не встретил ее, как ни искал, хоть она и мерещилась ему повсюду. Он чуть было не отдал черту душу, попав в загон, где находилось стадо быков, — а о смуглянке ни слуху ни духу. И он со всех ног бросился обратно, когда вдруг решил, что перепутал дорогу. Во всем виноват негодяй староста: не дал им договориться. Или она дозналась про ту, с красным поясом, которую унесли они с братьями Арренега на полосатом одеяле?
Он примчался на дорогу из Камарана в Терра-Велья, но было уже поздно. Он выбрал дорогу в Порто-Алто, чтобы ее товарки их не заметили, но она этим не смущалась, ей даже льстило быть возлюбленной такого музыканта. Смуглянка поджидала его с заката, для нее ночь начиналась с этих пор. А для него ночь наставала лишь с появлением звезд. Потому он и вернулся на хутор совсем больной, что был уверен: смуглянка его провела. Губная гармошка всю дорогу пролежала у него в кармане.
Старик и Мариана ждали Рыжика. Он пробормотал: «Доброй ночи» — и, выбросив засохшую ромашку, плюхнулся на кровать. Добрый Мул спросил, не нужно ли ему чего-нибудь. Он притворился спящим, даже захрапел. Но уснуть не мог до зари и слышал, как на рассвете петух прокричал в курятнике.
Когда петухи возвестили утро, он уже был на улице и курил сигарету, прислонившись к дверям таверны. Пристально глядя на дорогу, прорезавшую вдалеке Лезирию, он все еще рассчитывал на встречу с братьями Арренега. Все идут по этой дороге, он не может их не увидеть. «А вдруг они прошли ночью?»
Неудача со смуглянкой повергла его в уныние. Другие увлечения — правда, он был тогда совсем зеленый — оставили, конечно, свой след в памяти, но это… Это было нечто иное, реальное, ощутимое…
Ночи были мучительными и тягостными.
Он вздрагивал, слыша возню за стеной, каждый шорох — вот Мариана, ложась спать, снимает юбку, вот старик целует ее, вот она наливает воду в цинковый таз, моется до пояса. «Какая она, женская грудь? Такая же упругая, как и Марианины руки?» Мысли терзали его.
Добрый Мул, привязавшийся к нему из-за кроткого нрава (гордиться его игрой он стал позже), усмотрел в его покорности признак того, что он нуждается в ласке, и теперь диву дался столь разительной перемене, — во взгляде сквозила нескрываемая вражда, речь сделалась дерзкой, развязной, жесты — резкими, будто слова вцеплялись в него и требовалось силой оторвать их. Старик угадал причину и ни о чем не спрашивал. «Не так ли и Мариана изводилась? Может, что-то промеж них стряслось?»
Сидро знал, что урожай уже убран, однако не терял надежды: вдруг артель осталась на прополку риса. Все зерновые скосили, начинались работы на токах. Лезирия была выжжена солнцем дотла. Однажды утром он ковал лошадь под наблюдением Доброго Мула и вдруг заметил группу женщин у водоема. Сбросив котомки на землю, они пили воду. Он вгляделся получше, и ему почудилось, — да, почудилось, и он поверил, — что одна из них, в желтом платке и голубой блузке, и есть его смуглянка. Он выпустил ногу лошади и помахал женщине, та ответила. И прежде чем хозяин коняги и старик успели вымолвить слово, он уже мчался к водоему быстрее лани.
— Добрый день! — выпалил он, задыхаясь от бега.
Женщина была загорелая и фигурой чем-то походила на смуглянку, но его дружескую улыбку почему-то приняла сдержанно.
— Вы из Терра-Велья, правда?
— Нет, из Аркауса, — ответила она. — Тебе чего-нибудь надо?
Надо ли ему чего-нибудь… Знаешь, детка, есть вопросы, которых не задают. Конечно, надо, не полоумный же он. Ему так хотелось увидеть девушку, ту, что сидела на скирде соломы, и напомнить ей тот вечер и обещание прийти на дорогу. «Ведь я приходил, честное мое слово. Кто виноват, так это подлец староста, он нам помешал сговориться. Или ты забыла, что обещала?»
— Вы, часом, не знаете, артель в Терра-Велья… еще там?
— Уж месяца полтора как ушла, — сострила ехидная старушенция, подошедшая разнюхать, чем тут пахнет.
— И на уборку риса они не остались?
— Нет. Домой решили податься…
Он отвернулся, пристыженный тем, что они заметили его смущение.
— Если тебе чего передать надо, так мы аккурат из тех самых мест.
Он заколебался, стоит ли продолжать. «Что я им скажу?»
— Была там одна девушка… — Будь проклято это заикание! — Да… девушка, ладная такая…
Женщины переглянулись.
— Как ее звали? — справилась та, что побойчей.
— Как звали, не знаю. Понятия не имею. Она такая… такая смуглая.
Женщины так и прыснули со смеху.
— Все мы смуглые, мил человек. Рыло-то одной пудрой пудрим.
Ему сделалось мучительно стыдно, захотелось оборвать их какой-нибудь грубостью. Однако под их дружный хохот, уязвивший его в самое сердце, он повернул назад. И снова подумал, что долго здесь не задержится.
— Когда братья Арренега придут за мной на танцульку, последний дурак я буду, коли вернусь к Доброму Мулу. Дурак, да еще и тронутый вдобавок.
Побурели ивы и тростники с приходом старухи осени, закончили уборку риса артели, и желание Рыжика убежать притупилось, тем более что его товарищи так и не появились на хуторе. Осень как-то размягчила его или, может быть, не осень, а горькая печаль старика, который все чуял по запаху и, уж конечно, догадался, что было на уме у Сидро. Но что поделаешь — Арренега как сквозь землю провалились, как в воду канули. Алсидес не знал их матери и потому не понимал, что бедняжка все глаза проплакала из-за этих сумасбродов, которые вечно рыскают по Лезирии в поисках приключений и в один прекрасный день кончат, как их отец, — его пырнули ножом и бросили в степи на растерзание диким зверям. Кроткая, безответная, что она могла сделать?! Потому как не существовало на свете ни таких просьб, ни такой брани, чтобы удержать их в Саморе, а угрызения совести их не мучили.
«Они будто птицы по весне», — говорила она.
Ни одна из местных девчонок, стыдливых скромниц, уже не останавливалась побалакать с ними. Братья не были ни красавцами, ни работягами, хоть и толклись на площади в поисках работы. Одно у них было достоинство — умели заливать, да так, что поневоле заслушаешься, и девушки спешили выставить их за дверь, если только не уступали тут же, на берегу Соррайи. И вот теперь они переключились на батрачек из артелей и подолгу отсутствовали в родных краях.
Они являлись на фермы, прикидываясь монахами, тихие, застенчивые, но тут же опытным взглядом оценивали женскую половину. Потом собирались, чтобы поделиться друг с другом своим выбором, — общность вкусов сразу обнаруживалась. Они разыгрывали жертву, запуская деревянный волчок. И двух-трех оборотов хватало, чтобы решить спор: тут они были благоразумны.
Начиналась осада. Братья ели и спали прямо на ферме: зачем терять время на отлучки домой? Девушкам нравились их ухаживания, настойчивость и обходительность, и они с удовольствием слушали их болтовню, обещания и россказни о богатых двоюродных братьях, постепенно теряя способность противостоять этому напору. Впрочем, разве случалось такое, чтобы они могли ему противостоять? Потому что, если во время прополки риса или жатвы у них вдруг не оказалось бы дружка, они сами пошли бы на все, лишь бы усмирить бушующую кровь.
Даже если только один из них хотел добиться своего, другие его не покидали, словно участвовали в азартной игре. Возвращались они зимой, когда у них от голода живот подводило, словно у волков. Изрядно потрепанные, присмиревшие, но неисправимые хвастуны — ведь, как похвалялись они в тавернах, ни одной женщине еще не удавалось избежать их мышеловки.
Тут-то и крылась причина того, почему братья не пришли за музыкантом. Они бродили по землям Бейры, пока не начались холода. И, надо сказать, совсем обезумели, потому что на этот раз никто из них не смог добиться желаемого. Они даже установили премию тому, кто первым протрубит победу: двое других купят ему желтые ботинки (шевровые, не иначе!) с застежкой сбоку и длинным, как у аиста, носом.
— Знаешь, хорошо, что ты попал в нашу камеру, — сказал испанский партизан Гарсиа; он подошел ко мне, когда я гулял по камере, чтобы размяться после чтения Алсидесу.
— Хорошо для нас и для него. Ведь мы раньше считали, что твой земляк провокатор, полицейский агент. Он всем угрожал, по любому поводу хватался за свой «автомат»… Некоторые не могли сдержаться, и доходило чуть ли не до потасовок. На шум сбегались надзиратели, твоего земляка, разумеется, пальцем не трогали, а того, кто с ним спорил, сажали в карцер. А если он был к тому же политический, он не возвращался.
— Я ему не доверяю, — обрезал я. — Если ему посулят свободу, он способен всю камеру перестрелять, только прикажи.
— А по-моему, нет. Пока ты здесь, он этого не сделает. Правда, он по-прежнему придирается к евреям, ты сам видел, но это уже не то. Раньше он был просто страшен…
К нам подошел Алсидес, — он догадался, что речь идет о нем. Я что-то сказал для отвода глаз, но Гарсиа расстроил мой замысел и обратился прямо к Сидро:
— Я рассказывал ему, какой ты. Никакой управы на тебя нет. Почему ты всех задираешь?
— Вы меня терпеть не можете. Я здесь ни с кем не сошелся… Ни с кем. Ты лично мне нравишься, хоть я не люблю испанцев. Ты храбрый.
Он говорил о Гарсии с восторгом. Но лишь когда разыгралась бурная сцена между испанцем и новым начальником тюрьмы, я понял, как велико восхищение Алсидеса.
После того как увели нашего партизана, Алсидес несколько дней не говорил со мной об истории своих прозвищ.
Не успевали протрубить подъем, как мы уже поднимали нары, которыми загромождалась на ночь вся камера, и вешали их на железные крюки в стене. Лежать днем не разрешалось никому, даже больным. В одиннадцать часов являлся врач и приказывал, кого отправить в лазарет. Туда удавалось попасть одним спекулянтам. Политических и евреев лечил карательный взвод, — не стоило терять на них время.
В то утро мы подняли нары, умылись, и вскоре нам сообщили, что в тюрьме новый начальник. Он проведет смотр заключенным.
— Надо показать товар лицом, — поучал нас старший надзиратель.
Новый начальник не заставил себя долго ждать. Это был тщедушный человечек в очках с толстыми стеклами, белокурыми усиками; нервный, раздражительный, хоть он и старался изо всех сил говорить спокойным тоном. Мечущиеся глазки сразу его выдавали.
Нас выстроили в алфавитном порядке, в два ряда, на расстоянии большого шага. Утро было холодное (шел снег), мы зябко поеживались. Это ему пришлось не по вкусу. Он заорал, едва появился в дверях; надзиратели бросились к нам, приказывая подтянуться, и он обвел нас всех леденящим взглядом.
Грузный чиновник с раболепной угодливостью подавал ему карточки заключенных и прямо-таки ходил перед ним на задних лапках.
— Надо сделать кое-какие перемещения, — сказал начальник тюремному секретарю.
Мы содрогнулись. У меня захолонуло сердце, полагаю, и у других тоже.
Он спрашивал фамилии, сличая их с карточками, делал какие-то пометки и несколько карточек оставил у себя. Сначала он задержал карточку еврея родом из Румынии, стоявшего рядом со мной; этот человек целыми днями мучил себя и нас, сочиняя изысканные меню из трех блюд с дорогими винами, сыром и десертом. Утром это было главное его развлечение. Потом он составлял меню обеда и ужина и громогласно их читал.
В то утро он побелел как полотно, когда новый начальник с усмешкой осведомился, не желает ли он прокатиться на родину.
— Нет, не хочу, — отвечал бедняга, угадывая, что его ждет. — Я уже не румын, я француз.
— Никакой ты не француз. Ты еврей, — возразил начальник, останавливаясь против него с карточкой в руках.
Меня он допросил молниеносно. Беспокоило только то, что он возится с моей карточкой; он похлопал меня ею по плечу и заглянул в глаза. Я понял, что нельзя пасовать перед ним, и принял вызов.
— Мы стоим за правду! — воскликнул начальник тюрьмы, словно в ответ на мой взгляд. — Жаль, что ты не хочешь нам помочь. Ты знаешь, что я имею в виду… Ты очень скрытен, а это нехорошо.
Наконец он передал карточку секретарю, сделав в ней какую-то пометку. «Вдруг NN»[9], — подумал я. Нет. Пока что я уцелел. Так мы и жили изо дня в день, не зная, сколько нам еще осталось.
Он шел вдоль рядов, монотонно отдавая приказания, его нервозность выдавал только взгляд. Но когда он очутился рядом с Гарсией, выдержка изменила ему; испанец заявил, что отказывается назвать свое имя и что, если с ним будут говорить на «ты», ему придется отвечать тем же. Я забыл сказать, что у начальника на руке висела плеть. И ею он ударил партизана по лицу.
— Ты отлично знаешь мое имя и знаешь, что я приговорен к смерти. Ты знаешь также и то, что я смерти не боюсь. А трусов вроде тебя тем более.
Он говорил по-испански, гордо вскинув голову. Надзиратели окружили его, и на мгновение ряд расстроился.
Гарсиа продолжал:
— Тебе ясно, что твои хозяева нацисты проиграют эту войну. Так же ясно, как и мне. Сколько бы людей они ни расстреливали. На место каждого убитого встают десятки борцов.
Окончательно утратив спокойствие, новый начальник завопил, обрушив на испанца град ударов; он понимал, что любой ценой должен сломить его упрямство. Однако Гарсиа не сдавался, молчаливая поддержка товарищей словно придавала ему сил. Тогда полицейские потащили его, а он запел, подставляя лицо ударам хлыста. Смотр окончился. Голос Гарсии удалялся, но не ослабевал; напротив, он становился сильнее и, подхваченный товарищами, звучал в камере. Около двери в первом ряду пел Алсидес. Впервые за время пребывания в тюрьме он был вместе с нами.
Зима пришла и расположилась по-хозяйски, холодная, с обложными дождями.
По полузатопленным жидкой грязью дорогам Лезирии едва можно было проехать верхом. Проходившие стада оглашали воздух тревожным мычаньем: чуяли близкую бурю. Возле Вау вода поднялась и перехлестывала через дамбы, грозя великим бедствием. И отсюда до Понта-де-Эрва по Кампо-де-Азамбужа и по всей Борда-де-Агуа вместе с водами Тежо поднималось и росло гнетущее беспокойство.
По слухам, в Испании бурные потоки уже низвергались с гор, превращая ручейки в необузданные реки, и с минуты на минуту ожидалось распоряжение переправлять скот в Шарнеку. На дамбах оставались только те, кто не мог покинуть их даже во время разлива.
Прибыли землекопы. В брезентовых комбинезонах, вооруженные складными лопатками, они готовились встретить опасность лицом к лицу.
Напуганные сторожа и рабочие-землекопы собирались в таверне Доброго Мула. Все пили больше обычного, стараясь заглушить одолевавшую их тревогу. Разговоры не клеились, а если вдруг завязывался спор, то спорили злобно, ожесточенно, как враги.
Рыжик был подавлен этой атмосферой всеобщего уныния.
Злое смятение, царившее здесь, казалось, вот-вот вырвется наружу и, словно ветер, полетит над Лезирией. Фонарь, подвешенный к потолочной балке, раскачивался, и тени людей, нашедших приют в таверне, плясали в его дрожащем свете.
— Что ж это с нами будет, а? — спросил кто-то из рабочих, обращаясь к приказчику.
— А то и будет, что белая лошадь скоро покажет нам свои штучки. Не заждемся.
— Какая лошадь? — не понял Рыжик.
— Гляди-ка, он не знает, — удивился кузнец.
— А я вот с детства слыхал, — отозвался Салса, придвигая к себе мешок, — как паводок белой лошадью звали. Похоже, что земля эта, нами истоптанная, никогда нашей не была. Вплоть до Салватерра — всему здесь хозяин Тежо. Здесь река покой себе ищет, от бурливого моря отдохнуть.
— Точно, — поддержал его Добрый Мул. — Это ты верно говоришь. Да вон — соляные копи… откуда они взялись, как не от моря? Только упрямцы в это не верят.
— Как сами хлебнут лиха, так небось поверят, — проворчал приказчик. — Кого застигала вот так зима, один на один с водой, пришпоренной ветром, когда волны, того и гляди, заглотают все вокруг, тот знает, какова она из себя — эта белая лошадь. Что до меня, то как мне в нее не верить, я ведь сам видел, как море вздымается к небу белой гривой и затягивает человека в пучину… Да, быть беде — вон сколько туч к ночи нагнало…
Рыжик и еще двое подошли к открытым дверям таверны. Приказчик дрожащей рукой показал на небо:
— Ну, чем не лошадиная грива? Ишь как буря ее разлохматила… Мчит что есть духу сюда из Испании, а может, из самого ада, аж ослепла от бешеной скачки, а молнии знай ее пришпоривают… Во, чуете?
— Да нет, это — ветер, — не верил Рыжик.
— Как бы не так. Это она, белая лошадь, тучи грызет, дырявит, чтоб разверзлись они прямо над нашими головами.
— Но ведь лошади боятся, когда огонь, — вмешался в разговор сторож с седыми бакенбардами.
— Так ведь она не то что наши лошади, Фелисьо. Это — дьявольская лошадь: она лягает копытами небо, рвет его зубами, словно растерзать хочет. Нет, уж ежели кому доводилось в пору великого разлива быть здесь, в Лезирии, да смотреть смерти в глаза, когда товарищи твои гибли один за другим, а все кругом — дома, амбары, — все крушила вода, и сколько глаз мог захватить, все было море, море — до края света… уж тот поверит, что эта земля не для людей.
— Да уж что она не моя — это верно, — отозвался один из землекопов.
— Смейся, смейся, парень, ты еще не раз вспомнишь старого Салсу, — оборвал его старик, обернув к шутнику искаженное страхом лицо. — Как-нибудь ночью — это непременно ночью случится — белая лошадь сквитается со всеми нами раз и навсегда. Тогда небось и вы в нее поверите… Лошадь всех прикончит, а трупы вода унесет в море…
— А чего ж вы сами-то отсюда не уходите? — возразил молодой землекоп.
— Куда уйдешь от своей судьбы? Да к тому же порой приходится за кусок хлеба жизнью платить.
Рыжик, ошеломленный мрачным пророчеством старика, все же принял сторону землекопа:
— Нам бы только не дать воде через дамбу перекинуться, тут мы должны накрепко стоять. Сколько уж наших здесь полегло…
— Все так… Не след нам терять время на споры. У белой лошади сейчас силища…
— Да, силы у нее хоть отбавляй… А мы ее усмирим. Вот этими лопатками усмирим. Да и потом насчет лошади — это все сказки…
— По-твоему, и всемирный потоп — тоже сказки? Уж ты мне поверь — ночью все здесь погибнет под водой…
Старик поднялся, взвалил на спину мешок и пошел отвязывать кобылу. Сидро проводил его до ворот и сокрушенно следил, как старик, сев на лошадь, пустил ее шагом и скоро пропал в темноте.
С каждым днем Мариана чувствовала все сильнее, как тело ее наливается ласковой до боли истомой — это ощущение приносилось с берегов Тежо вместе с ароматом северных вершин и запахами полевых цветов. Среди безмолвия Лезирии распускались зори, — их красные отсветы, казалось, были покрыты нежной пыльцой.
И в Мариане все откликалось на призывы этого неторопливо-настойчивого обновления, которое было рассеяно повсюду: в свежести воздуха, в запахе земли, в магическом гипнозе буйного солнца. Теперь она поднималась на рассвете («и куда тебя только носит в такую рань», — ворчал старик) и подставляла лицо и плечи легкому ветру, прилетавшему с востока верхом на первом солнечном луче. Тоска, которая не покидала ее всю эту долгую зиму, как будто совсем исчезла. Глаза Марианы с жадностью вбирали новые краски, новые смягченные контуры и нежную, еще неотчетливую прозрачность всходов. Внизу, в долине, уже виднелись зеленые пятна травы, и зелень выглядела так неправдоподобно, что Мариане неудержимо хотелось ринуться туда, растянуться на траве, теребить ее сочные тугие стебли, щедро вспоенные рекой.
Она снова стала следить за собой, и даже походка ее изменилась: исчезла вульгарная манера вызывающе раскачивать бедрами, когда при каждом шаге юбки взлетают выше колен. Да и все в ней сделалось проще и естественней — только оттого, что теперь она верила: она уедет отсюда. Вернется к себе в деревню, — когда, про то она не думала, но она знала, что вернется, — и было так чудесно мечтать об этом. А вдруг ей снова придется бродяжничать бездомной, как в те времена, когда ее подобрал Добрый Мул? Все равно она не останется с ним, ни за что, ни за что на свете! Пусть лучше она будет терпеть и зной, и лихорадку, и голод, пока смерть не оборвет ее молодую жизнь.
Старик видел, что с Марианой что-то творится. Но он старался ничего не замечать и упорно гнал от себя беспокойную мысль, боясь додумать ее до конца. Ему вспоминалось, что в молодости он тоже, бывало, то падал духом, то без причины веселился — все по милости погоды, и у него просыпалась надежда, что с Марианой как-нибудь обойдется. Пускай себе покуролесит малость; зима придет — образумится. «Я ведь тоже долго не протяну. Ну, еще с годочек… Да, уж самое большее — год…»
Рыночная площадь, куда пригнали быков для отправки в Испанию, гудела, словно улей. В тени навеса Рыжик и дядюшка Жоан с жаром толковали о сбежавшем быке: могучее животное, покрытое буро-грязной шерстью, вырвалось из загона, подняв на рога калитку.
— Вот, поди ж ты, скотина, а тоже соображает, как на волю выбраться, — удивлялся Рыжик, теребя свою пламенеющую шевелюру.
— Скотина — это только так говорится. Мол, грубое животное! А я тебе скажу, что не всякий человек с этим животным по уму сравниться может, — бык-то посмекалистей будет, я-то уж их знаю.
— Ну, дядюшка Жоан…
Старик выколотил трубку о край стола и принялся снова набивать ее табаком.
— Что ты смыслишь в быках, Рыжик! Тебе еще набираться да набираться ума-разума… Целую неделю ты слушаешь мои истории о быках и коровах, а все удивляешься. Да и не мудрено, иная история и впрямь смахивает на выдумку. Скотина эта только что говорить не умеет, а понимает все. Ты вот небось и не слыхивал, что быкам ничего не стоит перемахнуть ночью через ограду, коли вдруг им в голову взбредет отправиться в гости к подругам-коровам? И что ты думаешь — все у них, как у людей. С дороги ни в жизнь не собьются. Похоже, что даже время они по звездам и по ветру узнавать могут. Доберутся к ночи до коровьего стада, схоронятся неподалеку и высматривают своих подруг.
Иные, правда, не слишком разбирают: своя ли, чужая — какая придется. Ну, а другой, бывает, на чужую корову и не взглянет, — свою, знакомую, привечает…
Рыжик растянулся на скамье и слушал как зачарованный.
— И заря еще не займется, как они по той же дороге тем же манером обратно притопают — боятся, чтоб от пастуха не досталось им за плутни. Вот ты и скажи мне, кто их этому обучил? И как это назвать, ежели не разумом?
К ним подошла Мариана — она была чем-то сильно взволнована, но Добрый Мул, занятый беседой, не обращал на нее внимания и, только оторвавшись на миг от разговора, чтобы снова выколотить трубку, вдруг заметил, что Мариана вроде не в себе.
— Там тебя человек дожидается, — глухо проговорила она.
— Какой еще человек? Чего ему надо?
— Он от твоего сына. Говорит, сын твой с ним вместе работал.
— Ну, так что? Ты ведь знаешь, что я на это скажу: у меня своя жизнь, у сына — своя.
— Так-то оно так. Только вот сын…
— Что сын? — закричал старик.
— А то, что он уж тебе на это ответить не сможет, — выпалила женщина, не скрывая своего раздражения.
Добрый Мул побледнел: что-то случилось, что-то случилось с его сыном. Он хотел заговорить, но увидел выходившего из таверны приезжего и бросился ему навстречу. Рыжик поспешил вслед.
— Что с ним? Несчастье, да? Что с моим сыном? — Старик что есть силы тряс приезжего за плечи.
Тот таращил на него мутные глаза, потом с трудом произнес:
— Все стряслось в один миг, сеньор Жоан. Он и крикнуть не успел…
— Ты хочешь сказать… Ох, нет, нет, не верю, не может быть… Как же это… Я — старик, пень трухлявый, и я буду жить, а он… Нет, погоди, неправда это… А коли правда, боже или кто ты там есть, что допустил такое, — значит, ты ослеп, И нечего нам больше тебе покоряться, раз власть твоя слепая, на оба глаза она ослепла…
Он все говорил, говорил, мучая и возбуждая себя словами. Говоря, он бегал взад и вперед, жесты его издали могли бы показаться странными и смешными, но по искаженному болью лицу катились слезы, а руки ловили воздух, словно пытаясь настичь того, кто нанес ему удар.
Рыжик подошел к старику и обнял его, успокаивая.
— Теперь ты видишь, что мы хуже скотов? Видишь? Два года я с сыном своим не разговаривал — зачем, мол, в мою жизнь захотел вмешаться… Так ведь не со зла же он! А я все никак себя переломить не мог — покончить со всем этим… Нелегко человеку свой норов переломить… Душой-то бы уж и рад, а характер не позволяет.
Добрый Мул вдруг замолчал и торопливо, словно спасаясь от уже нагрянувшей беды, направился к дому и, выйдя оттуда в овчинной куртке, ни на кого не глядя, зашагал по дороге в Кайс. Сидро последовал за ним. Старик шел впереди, и плечи его вздрагивали: он плакал.
Ветер событий надул паруса: лодка была готова к отплытию.
Рыжик прямо изнывал от скуки. Таверна и кузница были закрыты по случаю траура, и даже его губная гармоника очутилась под запретом, а она так славно помогла бы Рыжику коротать время в тягостном затворничестве, на которое обрекло его горе старика. А денек, как нарочно, выдался на славу, такой солнечный и погожий. Рыжика так и подмывало удрать, в голове у него роились планы, один заманчивее другого. Можно, к примеру, отправиться порыбачить на залив (честно говоря, рыба тут ни при чем, главное — вырваться на волю), а на обратном пути завернуть на дальний хутор к братьям Арренега да повеселиться, отвести душу, — ведь не деревяшка же он, черт побери! И снова его обожгла мысль о Мариане. Она вроде сегодня в духе, можно бы отважиться и позвать ее прогуляться недалеко, ну хоть до Камарана, а уж по дороге, по дороге он что-нибудь да придумает…
— Если вы не против, я пойду пройдусь по нижней дороге, — проговорил Рыжик, стараясь обратить на себя ее внимание.
Словно убегая от гнетущей темноты комнат, он, а следом за ним она, поспешно вышли на заднее крыльцо. Мариана присела на ящик, капустный лист захрустел у нее в пальцах. Голуби слетели к ним, и Рыжик бросил им горсть кукурузных зерен.
— А если повстречаем кого на нижней дороге, тогда что? Разве старик не наказывал тебе меня сторожить? — Мариана насмешливо улыбалась, но ее голос, непривычно низкий и грудной, выдавал скрытое волнение.
Рыжик храбро вступил в игру. Заложив пальцы в проймы жилетки, он степенно прошелся перед Марианой и бросил на ходу:
— А что ему было делать? Вы ведь тогда и вправду как не в своем уме были.
Мариана передернула плечами и, не поднимая головы, сказала:
— Что ты в этом смыслишь? — И, помолчав, продолжала, словно раскаиваясь в своей резкости: — Правда твоя. Тяжко мне с ним приходится… Не сегодня и не вчера это началось… А теперь еще сына он потерял… Всех он ради меня отринул, вот я и бешусь, потому как совесть не велит мне его оставить, хоть порой, по злобе, я готова поверить, что старик с умыслом все так подстроил…
— Любит он тебя.
— А мне-то что с того? Старый муж — что худая пашня, сколько ни сей, урожая не соберешь.
— А вы все еще о ребенке думаете? — Рыжик вплотную подошел к Мариане.
— Нет, теперь нет. Теперь я только о себе думаю. Все думаю, думаю, и до того мне худо, сказать не могу. А, да тебе этого не понять…
— Еще бы, я, по-вашему, молокосос. — Голос Рыжика дрогнул от обиды.
— Ну, не ершись. Просто не для тебя все это. Если б ты знал… — Мариана запнулась, не договорив, — она и хотела и боялась довериться парню.
Но он настаивал:
— Если б я знал — про что?
— Обманывала я старика…
— С кем?
— Не все одно с кем. Имя тут ни при чем. Что толку в именах? Это были мужчины! Мужчины!
— А дядя Жоан? Он, верно, что-нибудь заподозрил?
— А как же? Он, когда я еще и в мыслях греха не имела, все одно меня подозревал. А теперь — не успел сына схоронить, а уж у него забота, что я с тобой сплю. Нипочем ему этого из головы не выкинуть.
Рыжик в замешательстве отошел за голубятню — он заметил, что Мариана встала с ящика, и сердце у него заколотилось. Он услыхал, как заскрипел песок у нее под ногами, и замер в ожидании. Шаги смолкли.
— Сеньора Мариана! — тихо позвал Рыжик, робея перед собственной смелостью. Но Марианы уже не было. Рыжик рванулся было вслед за ней, но тут же сник, подавленный каким-то горьким унынием. Что ж, он пойдет один, доберется оврагом до берега, там обычно нет ни души, и пробродит до вечера, допоздна, пока Мариана не ляжет спать. Он стал спускаться, чуть слышно насвистывая, словно отгоняя свистом боль, идущую за ним по пятам.
Мариана снова показалась в дверях. Где же он, чего не идет? Она не видела ничего дурного в том, что затеяла с ним разговор о старике, и ждала, что Рыжик пойдет за ней. В темных сенях она с томительным нетерпением прислушивалась, не раздадутся ли его шаги, и наконец, не выдержав, бросилась за ним во двор. Она увидела, как мелькнула его тень возле тополей, у поворота. Мариана осталась одна.
Он возвратился к ночи — луна уж вовсю купалась в Тежо. Мариана встретила его сурово:
— Подумаешь, обидчивый какой. Я ведь не служанка ждать тебя с ужином. Там бы и кормился, где шатаешься, а здесь бродягам не место.
— Ну, уж на первый раз не грех и помиловать, — отвечал Рыжик, не догадываясь держаться посмелее и отплатить Мариане за ее воркотню той же монетой: ну там подмигнуть поразвязней, а то и словцо ввернуть, из тех, что он набрался в лавке у Лобато. В самый раз было что-нибудь эдакое подпустить! Но что-то в его душе мешало ему вести себя подобным образом.
Все же наконец он набрался храбрости и заговорил, повернувшись к зеркалу и поправляя чуб, предмет его гордости с той самой вечеринки в Терра-Велья.
— Знать бы мне наперед, как сладко вы запоете, так бегом бы прибежал, право слово. — Конец фразы Рыжик произнес сильно заикаясь, с трудом выталкивая каждый слог.
— Ишь ты как расхрабрился, гляди, зубы не обломай!
Рыжик видел в зеркале лицо Марианы и думал, что вот скоро они закроют двери и лягут здесь, совсем рядом, он и она, и только деревянная перегородка будет отделять их друг от друга.
— Будете так из себя выходить — небось скорей моего зубы растеряете. В два счета станете старухой.
— Зато ты у нас скоро совсем в сосунка превратишься. Вот и поглядим, кому будет хуже.
Он встретил в зеркале взгляд Марианы и смутно ощутил, что она совсем не хочет уязвить его едкостью своих слов. Напротив, в лице ее, где-то возле губ и в глазах, теплилась и росла, поднимаясь из глубин ее существа, нежность, которая окутывала его и завораживала. И то сдавливала, то отпускала сердце, — оно трепыхалось, словно птица, в силках желания.
Старик прав: все на свете имеет свой запах. И любовь тоже — то она благоухает, как роза, то обдает тебя навозным зловонием. Воздух стал вдруг густым и вязким. Рыжик шевельнул рукой и почувствовал, что не в силах поднять ее.
Только сейчас весна настигла его, хотя он уже встречался с ней там, в полях и на берегу реки.
— Я не стану есть, — прервал Рыжик тягостное молчание.
— Ну, значит, сыт.
— Еще бы не сыт. Бежал через лесочек, пожевал дубовый листочек. Все вкусней мучной похлебки.
Робкая шутка Рыжика разрушила преграду, и ощущение близости, внезапно нахлынувшее на них, было подобно дереву, гнущемуся под тяжестью плодов: стоит только протянуть руку…
Их голоса встречались и переплетались в воздухе; казалось, при столкновениях они цепляются друг за друга и увлекают их обоих в угол комнаты, тот угол, где Рыжик всегда спал один, с тех пор как поселился здесь, — он уж и сам не помнил, когда это было.
Внезапная мысль о старике снова сковала его. Он уже раскаивался в этой игре.
— Я пойду пройдусь…
Он направился к двери — только бы не обернуться, только бы не обернуться, иначе он кинется к Мариане, обхватит руками ее голову и прямо в губы прокричит ей о том, что наконец-то он встретил ее, что она для него как рассвет в эту темную, тревожную ночь… Ночь была душной и горячей, луна лениво кувыркалась в волнах Тежо.
Он сделал шаг, другой, — ему казалось, что он сам себя толкает в спину.
— Мне страшно будет одной. — Голос Марианы, глухой и нежный, вновь рассеял возникшее было отчуждение.
— Да я далеко не уйду, — пробормотал Рыжик. Он надеялся, что ветер с реки уймет его волнение. — Вы ложитесь.
Не оборачиваясь, он почувствовал, что Мариана встала, обуреваемая тем же смятением. Нары скрыты перегородкой, но дверь распахнута, и ночь-сообщница выжидает, когда же наконец ей подадут знак.
Рыжик вышел и стал спускаться к оврагу. Он силой заставлял себя идти. Чьи-то шаги за его спиной потревожили нежную кожу тишины, но он упрямо сказал: «Иди спать!» Сказал так тихо, что никто его не услышал.
И тогда он обернулся. Вовсе не потому, что испугался, — с нынешнего дня никто ему не страшен. Он обернулся, чтобы подхватить упавшую в его объятия весну и положить ее на постель из лунного света — вон как блещет луна из-под ивовых ветвей!
«Это ведь так просто, проще простого», — говорил он себе, хотя сердце его сжималось при мысли о дядюшке Жоане.
Это было просто, проще простого, вроде скрытого здесь, неподалеку, таинственного соловьиного гнезда, — ведь и соловьям надо где-то хорониться от бурь.
Она вдруг вспомнила, как хорошо он умеет свистеть, и созналась, что давно прозвала его про себя Соловьем.
Потом о чем-то подумала и рассмеялась. Она смеялась беззвучно, пряча лицо у него на груди: вдруг кто услышит на реке либо в доме, а старика грех тревожить — такое горе на него свалилось.
— Знаешь, я сейчас подумала: ты и вправду мой соловушка…
— Ты уж мне про это говорила. — Рыжик пошевелился, и лунный зайчик скользнул по его уху.
— Да нет, я на твои волосы поглядела и подумала, что ты похож на красного соловья. Ведь где-нибудь, верно, водятся красные соловьи?
Он не отвечал. Ее сравнение не показалось ему нелепым, нет, оно даже польстило ему. Он обернулся и смотрел на Тежо, крепко обхватив руками голову Марианы. Пальцы у него дрожали от напряжения, словно он схватил и держал в руках вселенную.
«Орешек» — так она впервые назвала его в ту ночь, когда Добрый Мул возвратился домой в непривычно угрюмом настроении: похоже было, что он наконец догадался, что его обманывают.
Появившись, старик пробурчал: «Добрый вечер!» — и поспешно прошел в дом. Он не мог смотреть на них, его так и подмывало схватить плетку и вышвырнуть их обоих за дверь. И вот тогда Мариана прошептала Рыжику:
— Ах ты мой Орешек, Орешек мой зелененький! — Она улыбалась ему, хватала его за руки, вызывающе, бесстыдно, словно напрашивалась, чтоб старик застал их на месте преступления. На левой щеке у нее играла озорная ямочка — то ли от счастья, то ли от удовлетворенного чувства мести за долгие безлюбые годы.
Рыжику вдруг пришло в голову, что не зря, верно, она дала ему это прозвище, — зеленый, мол, новичок. И он сразу сник.
Голос старика окликнул их — пора спать!
Мариана влепила парню поцелуй, еще раз схватила его за руку и прошлась перед ним, взметнув юбками, как раньше, когда мужчины со всей округи сбегались в таверну, чтобы пялить на нее глаза. Она готова была кричать всем про их свидания в овраге, она гордилась ими с каким-то непонятным упоением, отчаянно, бесстрашно. И это было не по сердцу Сидро — он был привязан к старику; ни к кому прежде он не был так привязан.
Старик и Мариана улеглись. Рыжик погасил в таверн не свет, разделся и стал прислушиваться, спят ли хозяева. Он различил голос старика: тот говорил тихо, но без умолку, словно боялся остановиться, — верно, страшился того, что скажет ему Мариана и о чем были все его мысли. Время от времени громкий шепот Марианы перебивал его: «Не мешайте мне спать, Жоан, опостылело уж мне слушать все это». Но голос старика продолжал точить ночное безмолвие, словно в мозгу у него завелся древесный червь. И так всю ночь. Всю бесконечную ночь.
А там, снаружи, все словно вымерло, ни один звук не напоминал о существовании огромного мира. Они были втроем, совсем одни, связанные одиночеством, грехами, тревогой своего бытия.
Утром Рыжик поднялся раньше всех и, выйдя во двор, отворил дверцу голубятни. Голуби окружили его, запорхали над его огненно-рыжей головой; они садились ему на плечи, клевали с ладони, радуясь свободе и наслаждаясь свистом красного соловья. «И зачем это Мариана назвала меня Орешек? Экая безобразная кличка!»
Добрый Мул вышел поздно. Он был бледен, лицо искажено мучительной гримасой, подбородок обвис, выцветшие голубые глаза светились тоской.
— Откроем кузницу?
— Как хотите, хозяин…
— Что это ты завеличал меня хозяином? Разве я тебе больше не друг?
— Нет, что вы, дядюшка Жоан…
— Иль приключилось что, пока я в отлучке был? — Старик круто повернулся к парню, пытаясь уловить в его лице доказательство того, в чем он еще сомневался.
Рыжик молчал.
— Ты что, не слышишь, о чем я спрашиваю?
— Ну что могло приключиться?
— Может, заходил кто? Был тут кто-нибудь с ней?
— Нет, хозяин. — На этот раз Рыжик взглянул старику прямо в глаза. — Никого здесь не было.
Добрый Мул побрел в кузницу и принялся там перекладывать с места на место разные инструменты, чтоб хоть немного отвлечься от своих мыслей. Он слишком хорошо знал, что дело нечисто. Старик машинально двигался, и ему казалось, что при каждом его движении воздух раскалывается, лопается, как стекло. Выйдя из кузницы и стараясь ступать неслышно, он подошел к дому и увидел Мариану в позе, столь знакомой ему на первых порах их жизни: она стояла, опершись рукой о дверной косяк, одной ногой переступив порог комнаты Рыжика. Она что-то говорила, так тихо, что старик не мог разобрать слов. Но, разбери он их, он бы их припомнил: когда-то Мариана часто повторяла ему эти слова: «Как хорошо было бы нам спать вместе!..»
Она заметила его и заговорила громко, нарочито громко, то ли с намерением рассеять его подозрения, то ли, напротив, хотела, чтоб он наконец узнал все. Потом помахала Рыжику рукой, которой опиралась на косяк, и, высунув язык, состроила ему на прощанье шаловливую гримасу. И пошла прочь. Шла и улыбалась.
— Что тебе смешно?
— Да я и не думаю смеяться. — Она говорила совершенно искренне, не подозревая, что на лице ее все отражается, как в зеркале.
— Но ведь ты смеешься. Я не слепой, я вижу, все вижу. Этот рыжий тебе приглянулся, так что ли? Ох, как приглянулся! А ему и любо — от работы отлынивать. А я его держи тут у тебя под юбкой, пока не помру…
Голос старика звучал резко. Приступ кашля мешал ему говорить, и он почти кричал, усиливая этим кашель.
Рыжик выглянул и быстро скрылся в сенях.
Старик заметил, что ставни закрыты, и хотел распахнуть их. Они не поддавались, и он в ярости сорвал их с петель.
— Не время ставни запирать, сидишь как в тюрьме. Иль тебе есть что прятать?
— Да я от солнца их запираю, — возразила Мариана без тени замешательства. — Ты ж сам вечно стонешь, что у тебя от солнца глаза болят.
— Ничего, я сейчас все вижу. Еще как хорошо вижу…
— Может, ты хочешь, чтоб я ушла? — Мариана спросила это очень спокойно. — Похоже, ты меня прогнать собираешься.
Старик вздрогнул, покачал головой и проговорил упавшим голосом:
— Нет, нет, не уходи. Ты ведь знаешь, я без тебя не могу. — Он протянул ей руку, она было хотела дать ему свою, но не смогла себя пересилить.
— Зачем же ты говоришь мне такое? Все побольней уязвить меня хочешь? Думаешь, ты один мучаешься?
Добрый Мул смешался под градом ее упреков, — он так хотел ей верить, что уже почти поверил ей.
— Все не опомнюсь я после его смерти. Ты уж не взыщи. Как-никак сын родной. Не ужились мы с ним, это верно, но ведь сын… У гроба его стоял, все мальцом его видел, как он, бывало, в кузницу забирался — помогать мне. Совсем еще малолетка был и говорить-то толком не умел. Только я один и разбирался, что он там лепечет. «Бо» — это у него бык так назывался, а лошадь — «ба». Ох и любил он в кузнице торчать! Молоток какой полегче ухватит и давай орудовать — кому лошадь подковать! И смеется-заливается, и все лопочет на своем ребячьем языке, только нам двоим и понятно… Не суди ты меня, Мариана…
Мариана, потрясенная этой исповедью, теперь сама взяла его за руку. Она готова была отказаться от того, другого. Признаться во всем мужу, и пусть он выгонит парня. Теперь она понимала, что никто никогда не даст ей той теплоты и нежности, на которую так щедр был Добрый Мул. В ту минуту ей нужен был только он, он один.
Мариана тихо плакала. Так тихо — он никогда раньше не слыхал, чтоб она так плакала. Старик погладил ее по волосам, они были причесаны на прежний манер, и это больно кольнуло Доброго Мула, но он продолжал гладить ее волосы, и ему мерещилось, что он гладит ее шею, и вот пальцы его сжимаются, он сдавливает сильнее, сильнее — и Мариана перестает плакать. Перестает смеяться. Перестает любить. И он никогда больше не увидит, как она стоит, опершись о дверной косяк, вся устремленная к тому, другому, и что-то говорит ему нежным шепотом…
Больше старик ни на секунду не оставлял их вдвоем. Таскался за ними по пятам, следил за каждым ее шагом. Он не мог всего видеть, но догадывался о многом. И все докучал Мариане своими подозрениями.
Унимался он, только когда она всерьез грозилась, что уйдет от него. Тогда Добрый Мул заставлял себя улыбнуться и обращал все в шутку — мол, это он так просто, чтоб ее позабавить. Как-то вечером старик приказал запереть таверну («нет, нет, никому не открывать»), сам поставил на стол керосиновую лампу и пожелал, чтоб они втроем отужинали все вместе.
— Ну что ты все носишься туда-сюда, Мариана? Небось уж набегалась за день. Надо и поберечь себя. Тебе ведь еще жить да жить… Тащи сюда ужин, мы тут сами управимся. Как ты скажешь, Рыжик?
За окнами зазвенело колокольцами проходившее стадо, послышались окрики пастухов.
— Не погнушайтесь мою правду выслушать, — снова заговорил старик, и голос его печально поплыл в воздухе. Слова падали почти беззвучно, словно он истекал кровью на глазах у сидевших за столом. Рыжик никогда не видал в его взгляде такой тоски. — Я от жизни получил кое-что… а может, не получил, а сам ей подарил… но уж никому у меня дара этого не отнять. Вот вы ведь и понятия не имеете, о чем я тут толкую. Тебе поди сдается, — он кивнул в сторону Рыжика, — плетет старик невесть что, из ума, мол, выживает старый пень, да и то сказать, что от меня осталось — живые мощи…
А то нет? Верно я говорю. А все ж я от жизни выведал то, до чего телкам вроде тебя вовек не дознаться. Разве ты можешь, к примеру, понять, что вся наша жизнь — сплошь музыка, да не чета той, какую ты на своей гармошке наяриваешь. Не всякий ту музыку на слух уловит, а только она — повсюду. И когда лежишь с женщиной — тело ее поет. Самая красивая музыка звучит в теле женщины… Или вот еще — охота на быков, то-то для смельчаков забава! А сама коррида? Коррида под ярким солнцем! Пикадор втыкает бандерильи быку в загривок, и отделяют его от быка только красные палочки… А музыка на гуляньях?
Но нету на свете ничего краше женской любви. Бывает, что и не первый ты у подруги, а вот поди ж — никому как тебе раскроется она живым цветком, а с прежними была бутон неразвернутый, знать, не сумели они затронуть в ней сокровенной струны… Помнится, говаривал я тебе, что женщины таковы, какими делаем их мы, мужчины. Только меж нас тоже не все умельцы. Тут, видать, особый настой в крови требуется, чтоб замешан был на всех житейских радостях и бедах… Доводилось тебе видеть осень, здесь, на берегах Тежо? Примечал ты, каким жалостливым колером все тогда расписано? Да что я, — тебе поди и в голову-то не приходило, что и цвета могут жалобиться, не все к этому глаз имеют.
А горше всего, что люди, коли им это от роду не дано, так всю жизнь и живут слепыми да глухими. Вот ведь вроде и просто все это, а задумаешься — ой, как мудрено! Бывает, смотришь на женщину, говоришь с ней и чувствуешь — твоя она, только руку протяни… А все же не спеши, жди, покуда она сама к тебе придет… Жди… Месяцы, годы… Надобно уметь ждать, не спешить и слушать, всегда слушать музыку, как бежит она вместе с кровью по нашим жилам и готова перелиться в сердце твоей желанной.
Только, видать, когда все знаешь, — он отвел глаза от сидевших перед ними Рыжика и Марианы, — …когда все знаешь — мало в том проку. Приходит ночь, и человеку не под силу удержать солнце. Понял я это, когда мне пятьдесят стукнуло. Женщина одна мне тогда сказала, чтоб завещание я на нее составил — неровен, мол, час… И не ведомо ей, какое она мне зло причинила. После того дня я уж не я был. Заползла мне в душу кручина, вкус я ко всему потерял, все кругом как серой пеленой подернулось. И на людей стал другими глазами смотреть. Ты, парень, слушай, слушай, это я тебе говорю. Стариков вроде меня не проведешь. У нас нюх на такие дела. А женщин — тех я и вовсе насквозь вижу. У них чуть что, так сразу и походка, и разговор, и смех — фу-ты, ну-ты. Особливо смех — он их прямо с головой выдает. О, женщина, сосуд дьявола, красота и бесстыдство — все в тебе перемешано… Я тебя спрашиваю: другой тебе люб?
Губы у него затряслись.
— К чему ты разговор этот затеял? — Мариана с беспокойством смотрела на мужа.
А тот уже кричал в ярости:
— Нет, я вам все выскажу! Теперь я вам все выскажу!
Вдруг рот его скривился в злой усмешке:
— Пей, парень! И мой стакан пей! И вот тебе трубка, бери, закуривай!
Рыжик нехотя повиновался — только бы скорей все это кончилось!
— Будет тебе душу-то себе бередить, Жоан, — старалась успокоить мужа Мариана.
— Да что ты об этом понимаешь?
— Мне ли тебя не понимать…
— Ты хоть понимаешь, кто тебе люб? Хоть это ты понимаешь?
— Да, понимаю, понимаю, сядь, успокойся.
Она бережно усадила его, бросив за его спиной нежный взгляд Рыжику. Тому вдруг сделалось противно.
— Ну, как табачок? Я тебе и гармонику свою подарил. Пьешь мое вино, куришь мою трубку. Ну, что тебе еще? Что ты хочешь? А все же есть то, что навсегда при мне останется, — ты думаешь, взял — и твое? Нет, брат, ни в жизнь тебе не услыхать той музыки — кровь в тебе ленивая, холодная…
У Рыжика все вертелось и плыло перед глазами. Старик наполнил стакан и поднес его к пересохшим губам парня. И снова обратился к Мариане:
— Ты у меня последняя. Об одном сокрушаюсь: зачем, когда молодой был, тебя не встретил… Небось не грозилась бы тогда, что уйдешь. Со мной была бы, покуда я сам бы того захотел. Ишь глаза-то у тебя смеются, думаешь, расхвастался, старый дурень… Любил я женщин-то и никогда любовь забавой не почитал, души и сердца не жалел. За красотками не гонялся — с ними хлопот не оберешься. Но были у меня женщины ласковые, горячие — это от моей любви да ласки они такими делались. Больно мне, что кончилась наша с тобой любовь. Ты — моя женщина, в тебе есть музыка. Мне плевать на этого телка, на мальчишку, и на всех других тоже; мужчина должен понимать женщину, пусть она даже ни словечка об том не проронит.
Рыжик упал головой на стол — он был совсем пьян. Трубка покатилась по полу, Мариана хотела нагнуться за ней, но старик остановил ее:
— Одно думал я сберечь — и не сумел. Выпало оно из моих рук. Моя вина… Ведь я сам, сам сказать ему хотел: мол, делай как знаешь, лишь бы только все шито-крыто было… Слышишь? А такого ни себе, ни кому говорить не след… Сам себя я обманывал. А то не миновать бы парню спознаться с моей плеткой.
Мариана шевельнулась, пытаясь что-то возразить, но он жестом приказал ей молчать.
— Я знаю, ты хочешь покаяться, ты одна, мол, во всем виновата… Не смей, не смей и поминать о том, не смей. Заикнешься — не прощу. Пора спать. Не тронь его. Пора спать. — И он вышел первым, захватив с собой лампу.
Сидро очнулся от тяжелого сна и с трудом припомнил то, что произошло вечером. Все тело у него ломило, и в душе словно появилась какая-то трещина. Долго еще Рыжик сидел, опустив голову на стол, со смутной надеждой услышать от кого-нибудь, что же теперь ему делать. Теперь, когда он лишился единственного настоящего друга. Повиниться бы перед стариком, рассказать все без утайки, да ведь где слова такие сыщешь, чтоб от сердца к сердцу путь найти!
Здесь для него нет больше места. Тесно стало им троим в этом доме. Невмоготу ему жить там, где Добрый Мул и… Мариана. Впрочем, она тоже здесь не заживется, коли старик не оставит ее в покое. Но он смирится. Рыжик знал это.
Сидро ощупал карман: отцовы часы — вот и все его богатство. Он уйдет из этого дома как пришел. Жаль только гармошку, что старик подарил, — все же память… Надо бы взять ее с собой… Он на цыпочках стал пробираться к себе в комнату, но в темноте зацепился за скамейку и опрокинул ее. Шум разбудил старика, Рыжик услыхал его голос и замер. Внезапно какой-то приступ отчаянной решимости овладел им: чего он, в самом деле, боится? Скажет все как есть, коли Добрый Мул его спросит. Сидро собрал в мешок свои пожитки, туда же сунул гармошку. Оставил только шляпу, украшенную шелковой лентой.
— Ты куда собрался? — спросил его кузнец.
— На реку пойду схожу, — отвечал Рыжик, запинаясь и глотая слова. — Вчера вы меня так угостили, что теперь трое суток в голове трезвон будет.
Старик не засмеялся его шутке, как бывало прежде. Рыжик понял, что его раскаяние ничему не поможет, все уже сказано между ними, что тут прибавишь?.. Только ведь было и хорошее — не след его забывать… И не годится ему уходить из этого дома тайком, словно вору из тюрьмы.
— Прощайте, — сказал Рыжик. Ну вот и простились, теперь Добрый Мул поймет, что он уходит по-хорошему, и не будет считать его уж вовсе непутевым. Куда же теперь ему идти?
— Прощай, — ответил старик, и они снова замолчали.
Рыжик подошел к двери — всегда найдется дверь, чтоб уйти… Мариана что-то сказала ему; он не разобрал ее слов и не стал переспрашивать: все это уже было для него прошлым. Сидро знал, что уходит отсюда навсегда, знал, что нет ему пути назад, но будущее вновь зияло в его мозгу отверстым черным туннелем, по которому ему придется ползти ощупью, на четвереньках, в поисках выхода.
Он засвистел, кинул прощальный взгляд на голубятню и почти бегом стал спускаться к берегу Кабо. Куцый увязался за ним, Рыжик дал ему пинка, и пес отстал, жалобно повизгивая.
Нет, он не нуждается в попутчиках. Крик клокотал у него в горле, и Сидро готов был крушить все, что попадалось ему на пути, — все, все, — пусть все кругом, как и он, кричит от горького одиночества.
На рыночной площади Сидро заметил крытую повозку. Возница показался ему знакомым, он окликнул его, тот обернулся и замахал Рыжику рукой. Это был младший Арренега, тот, что на вечеринке в Терра-Велья красовался с васильком в петлице.
— Хочешь прокатиться?
— Где это вас черти носят, сто лет не видались!
Арренега ухмыльнулся, многозначительно подмигнув в сторону женщин, набившихся в повозку.
— Ты что, никак, распрощался с Добрым Мулом?
Рыжик кивнул.
— А как же Мариана? — Арренега не скрывал своего любопытства.
— Ты Мариану не тронь, она не какая-нибудь… понял?
Рыжик уселся рядом с возницей, звонко защелкал кнут, и скрипучая повозка лениво сдвинулась с места.
Арренега протянул Рыжику щепотку табаку. Тот стал свертывать самокрутку, пальцы у него дрожали. Он обернулся и все смотрел назад, машинально подняв руку в прощальном жесте. Возле таверны никого не было видно, только Куцый провожал взглядом удалявшуюся повозку.
— Три года я у них прожил. Будто в семье родной. И я знаю, что только Добрый Мул, он один, раздевал Мариану.
Карлос Арренега смотрел на него, недоверчиво улыбаясь.
— Да, он один. И пусть мне кто посмеет сказать, что это не так, я ему тут же кишки выпущу.
Арренега стегнул лошадей, и они рысью понеслись по пыльной дороге.
— Не я буду, коли не выпущу.
— Добрый Мул никогда не говорил мне ничего такого. Нет, нет, всякие там излияния были не для него, — возразил мне Сидро с задумчивым видом. — Но вы в самую точку попали, сеньор. Хотел-то он мне сказать про это самое. И почему ушел я от него, вы верно угадали. А то б разве у меня хватило духу? А может, и хватило бы, кто знает. Никто о себе ничего не знает. — Он умолк, погрузившись в свои мысли. Мое присутствие его больше не интересовало. Он разговаривал с прошлым.
Я следил за тем, как меняется лицо моего собеседника, и словно читал дальше повесть его жизни.
— И чего тут толковать, право! Все это проще выеденного яйца. Разве только тот учен, кто знает, что
Как ни старался Жеронимо Арренега вразумить своего приятеля, Сидро упорно не поддавался на его уговоры. Прикидывался, что не понимает, чего тот от него хочет. Пожимал плечами, улыбался — словом, вел себя как глухой, будто и не слыхал, что ему говорят. Да он и в самом деле не слушал: такие речи — это как пение сирен, заслушаешься — пропадешь… Его мучил волчий голод — он и не подозревал, что от голода так мутит и голова кружится, как у пьяного. Но он не хотел, чтоб его схватили жандармы, при одной мысли об этом руки-ноги у него начинали дрожать от страха. Жеронимо — славный товарищ. Рыжик помнил, как они ходили с ним на вечеринку в Порто-Алто. Но на такие дела он ему не компания, пусть на него не рассчитывает. Правда, он задолжал Жеронимо, тот платил за него в таверне, но он все отдаст, непременно отдаст, за ним не пропадет.
— Экий ты дурак, парень, — уламывал его Жеронимо. — Говорю тебе, дело верное, чего ты трясешься, как овечий хвост? Неужто я стану свою башку в петлю совать? В армии нахлебался горячего до слез — сыт по горло. Теперь разбираюсь, что почем. Ну, давай решайся!
— А как мы ее продадим, лошадь-то? — заколебался Рыжик.
— Да ведь я тебе уже сказал, что беру это на себя.
— А кому ты ее продашь?
— Опять двадцать пять. Обуться, одеться тебе надо, или как? А коли надо, держись берега — рыбка будет. Работы сейчас не найдешь. Покамест уборка не начнется, хоть с утра до ночи на площади торчи, никто тебя не наймет. Да и в сезон не особо надейся — кому такой оборванец нужен? Из вора не сделаешь сеньора. Возьмут тебя, голубчика, да и в каталажку, и вся недолга.
— Пойду куда глаза глядят. Авось повезет.
Арренега расхохотался, туго стягивая поясом тонкую талию.
— Ну, тогда топай в Алентежо, удачник. Там толпы таких бродяг побираются, а те, кто посмелее, в горах постреливают.
— Говорят, на дорогах работа есть…
— Ну да, есть — грабить проезжих. А ты в таком деле не заробеешь?
— Я уже сказал тебе, что не хочу воровать.
— А, все воруют. Ты поди, когда в лавке был, тоже помогал хозяину обсчитывать да обвешивать.
Сидро пожал плечами.
— Да тебя на первом перекрестке зацапают, это уж как пить дать. Возьмут тебя, молодца, за шиворот и начнут допрос чинить: кто, да откуда, да куда путь держишь. Да еще по шее накладут. Коли посчастливится, припаяют бродяжничество. Все равно пять лет заработаешь. Заступиться-то за тебя ведь некому. А судья в Бенавенте шутить не любит. Сейчас тебя на заметку — и пропала твоя головушка!
— Но ведь я не собираюсь ничего делать? Если б я…
— Во-во. Кто ничего не делает, тот и есть самый настоящий бродяга. И будут тебя учить уму-разуму. Куда уж лучше сесть за воровство. А потом, ведь ты же можешь сказать, что лошадь тебе просто попалась на дороге. Ну, словом, наплетешь что-нибудь, иль, может, ты и на это не горазд? Ну, врать-то, положим, все мастера.
— А что мне с ней делать-то, с лошадью?
— Экий ты остолоп, и чего только я с тобой время попусту теряю! И как это ты на гармошке выучился, ума не приложу! Всего-то ты боишься, все-то тебе нужно разжевать да в рот положить! Дерьмо ты, парень, голь перекатная! Ну что ты чушь городишь? Ну слопай ее, эту лошадь, коли ты не знаешь, что с ней делать. Ведь я тебе уже толковал: ночью я буду тебя ждать у моста. И покупателя с собой приведу. Есть тут один. В два счета дело сладим: ему лошадь, нам денежки. Он человек надежный — не выдаст. Зайдем стаканчик пропустим?
— Нет, спасибо.
— Ну хоть поешь сардин с хлебом.
Сидро заколебался. Живот у него совсем подвело с голоду, и при мысли о еде лицо его просветлело. Арренега вошел в таверну и, потянув Сидро, заставил его сесть рядом. Дочка хозяина принесла им хлеб и две сардины. Сидро отвернулся к двери, но запах жареной рыбы проникал ему в самое сердце.
— Ешь, парень. А насчет того… не хочешь, как хочешь. Только помни — никакого разговору промеж нас не было. Я и один могу. Труса праздновать не буду, как некоторые.
— А чего ты братьев не подбил на это дело? — проговорил Алсидес с набитым ртом.
— Да я на них не надеюсь.
— А на меня?
Жеронимо Арренега хлопнул Сидро по плечу и подмигнул ему:
— Стал бы я с тобой разговоры разговаривать, ежели б не надеялся. Личность у тебя больно подходящая. Сразу видать, уж коли такой парень за что возьмется — дело будет.
Они взглянули друг на друга и рассмеялись. Сидро был польщен таким доверием.
— Лошадь бы ладно, — заговорил он, — да сраму-то не оберешься, ежели поймают. Ведь она, подлая, как начнет лягаться…
— Вот те на, а я:то думал, ты — кузнец, дело свое знаешь. Что ж, разве ты не сумеешь ее укротить?
— Суметь-то сумею, да только боюсь, как бы она своими подковами на всю Лезирию шума не наделала.
Арренега изобразил на своем лице презрение.
— Ну на том и покончим. Я пойду один, и нынче же. А то луна объявится, тогда пиши пропало. Ступай-ка ко мне домой и жди меня.
Они направились к выходу. Проходя мимо стойки, Жеронимо перемигнулся с девушкой. Она улыбнулась ему. На улице он протянул Сидро табаку на самокрутку.
— Помрет старик — таверна моя будет. Он и не подозревает, что дочка-то уже того… Теперь, кроме меня, податься ей некуда.
Они шли по дороге, ведущей к Панкасу. Ноги тонули в мягкой пыли. Сидро очень хотелось вернуться назад, но он не решался оставить товарища. Ему было страшно. Кровь толчками стучала у него в висках.
Арренега продолжал разглагольствовать:
— Ей и пятнадцати тогда еще не было… Расскажи она старику про это дело — даже святой Антоний не избавил бы меня от каталажки. Упекли бы года на четыре, а то и на все пять. Как раз я столько в солдатах пробыл. Закурим?
— Нет, и так все во рту пересохло.
— У меня тоже.
— Это у меня от страха, — признался Алсидес уныло.
— А у меня, верно, от храбрости. — Арренега криво усмехнулся. — Вот что, парень, топай-ка назад. Ежели мать обо мне спросит, скажи, мол, скоро ворочусь. Она поймет. Бывает, что и поплачет старуха, а все понимает. Не по сердцу ей моя жизнь.
— А тебя ловили?
— Ни разу. Я под счастливой звездой родился. Вот выгорит дело — будет тебе одежа. Потом сосчитаемся.
Алсидес едва поспевал за приятелем. Тот все убыстрял и убыстрял шаги, и Алсидес почти бежал, чтоб не отстать.
— Еще далеко?
— Заткнись. Дальше за мной не ходи. Вроде все идет как по маслу. Но ежели я свистну, беги что есть духу домой и скажи матери, так, мол, и так, сыночек попался.
— А сейчас что мне делать?
— Зажми страх в кулаке и стой здесь. Молиться умеешь? Ну вот и молись,
Странно, но я почему-то ни разу не обратил на нее внимания. Пожалуй, это объясняется тем, что я просто терял к нему интерес, едва он переставал рассказывать мне о своей жизни. Мне претило его наивное самодовольство недалекого человека, привыкшего думать, что никто не остановит его на полпути, претила навязчивость, с которой он повествовал всем новичкам (и каждый раз все с новыми подробностями) о том, как он убил заводского управляющего. Рассказывая эту историю, Сидро ужас как бахвалился, но глаза его избегали взгляда собеседника. «Тут я и влепил ему пулю промеж глаз, да…». И Сидро затягивал песню, которую тогда пели все в Тулузе, словно отгоняя зловещее, назойливое воспоминание о той минуте, когда он разрядил свой пистолет в голову другого человека.
Может быть, поэтому, а может быть, оттого, что у меня оставалось слишком мало времени и я не мог без конца размышлять об участи людей подобного сорта, но, повторяю, я ни разу не заметил этой его особенности, из-за которой он упорно отказывался мыться вместе с другими заключенными. Помнится, я решил, что он получил на войне какое-то увечье и хочет скрыть его от всех. Это предположение удовлетворило меня, и я больше не обращал внимания, на то, что Сидро не моется вместе со всеми.
Однажды вечером, разувшись (надо было каким-то образом беречь жалкие опорки, именуемые обувью), я неслышно вошел в умывалку и, щурясь от более яркого, чем в камере, света, вдруг разглядел, что Сидро татуирован: татуировка захватывала почти всю его спину от плеча до плеча. Он увидал меня и, вздрогнув, как от удара, круто повернулся и прижался спиной к стене, еще не сознавая, что он сейчас сделает: руки у него дрожали от желания броситься на меня, а на губах блуждала жалкая, боязливая улыбка.
— Мойся, мойся, — проговорил я с напускным безразличием. — Или, может, ты меня стесняешься? С чего бы это?
— Не хотел я, чтоб сеньор увидал, как меня этот тип из Севильи изукрасил…
— Ну, меня татуировкой не удивишь. Бывают даже очень искусные. И твоя вроде отлично сделана… — мягко настаивал я.
— Не покажу. Добро бы я сам напросился, так ведь нет…
Руки его больше не дрожали, он стоял свободно, но все так же, не отходя от стены.
Немного погодя он заговорил снова:
— В тот день пришлось мне расстрелять одного пленного, все тело у него было сплошь в татуировке, будто марками обклеено, ребят наших это очень позабавило. Тут этот парень из Севильи и похвались: мол, он может наколоть не хуже — кто хочет? А незадолго до того мы с этим парнем девчонку одну не поделили, — я-то обиды не помнил, да и схватились мы с ним тогда не по злобе, а больше так, от скуки. И вот ведь простота-то моя — вечно я с ней впросак попадаю, — возьми да и попроси я его наколоть мне на руке женщину. «Ладно, — это он мне, — только давай я тебе еще на спине имя твое наколю». Я, дурак, и согласись. Не один день он со мной возился — и что бы вы думали? Наколол мне на спине: «Шакал», а под этим еще череп изобразил.
— Ну, а что ты так негодуешь? — возразил я. — Ты ведь сам говорил, что все легионеры — охотники за смертью. Чего ж ты уж так на товарища-то своего напустился?
— Да ведь он, каналья, в отместку меня так отделал. А за что? А теперь, понимаете, выйду я отсюда и женюсь на моей Нене, ну как я ей про этот череп объясню? «Шакал» еще куда ни шло — кличка и кличка. А череп это вам не что-нибудь — смерть. Вот и поди тут растолкуй, откуда у тебя на спине смерть взялась. Я уж придумал, что, как будем мы с ней в первую ночь спать ложиться, я огонь-то притушу. Ну, а утром, как проснется она, тогда что? Что ж мне, вечно из постели от нее бегом удирать? Положим, один раз я еще могу выждать, покуда она раньше меня подымется, а дальше как? Таись не таись, беспременно этот проклятый череп в глаза ей кинется… И чтоб вы, сеньор, его увидели — не хотел я этого…
— Да почему?
— Потому, сеньор, что вы можете подумать, будто я там, на войне, был самой что ни на есть распоследней швалью. А ведь не так это. Ведь это он в отместку, клянусь вам, по злобе он меня так размалевал. Его счастье, что он там же на засаду нарвался… А то б я ему припомнил, посчитался бы с ним… Я такого не забываю, да и не годится такое забывать. Я вроде вам говорил, — да, точно, говорил, — мне еще с тем толстяком, что у меня отцовы часы отнял да приказал волосы наголо состричь, с ним еще поквитаться нужно. Он сам-то плешивый был, смекнули? А у меня кудри были богатейшие, хоть и рыжие, как огонь. Как-то раз позвал он меня к себе наверх и давай меня легонько так по волосам трепать. Я думаю, забавляется, мол, от нечего делать. А он, вышло, неспроста действовал. Выдумал, что, дескать, вши у меня, и приказал волосы снять.
Лицо Сидро побагровело от гнева.
— Ничего, заплатит он мне за все сполна, головой ручаюсь. И не совестно людям злобиться так! Но теперь уж мой черед. Получит и за себя, и за этого парня, что меня на всю жизнь клейменым сделал. Ведь теперь, покуда жив, мне от всех позор принимать за череп этот проклятый!
— Но ты же в самом деле несешь людям смерть! Вот что ужасно! — вырвалось у меня.
Он опешил. Руки его затряслись от ярости.
— А что еще солдату делать на войне? Там ведь только и дела, что убивать. Разве я от вас что скрываю, сеньор? Обелить себя не стараюсь.
— Но у человека остается право умереть, если его вынуждают перестать быть человеком!
— Я не понимаю, о чем вы говорите, сеньор! — закричал он в отчаянии.
Я испугался, что этим разговором оттолкну его от себя и не смогу пройти с ним до конца по дорогам его жизни. Наша невольная близость была мне неприятна, но вместе с тем я чувствовал какую-то острую потребность проследить, каким образом из простого, обыкновенного парня сделали хищного зверя.
— Не горячись, приятель. Ты ведь знаешь, я хочу тебе добра. Просто я думаю, что вряд ли стоит пускать в ход «Мариану» каждый раз, когда тебе что-нибудь не по нутру.
— Что правда, то правда, — отозвался он, немного успокоившись. — А только, сеньор, ежели б вы знали, какое во мне бешенство клокочет… Бешенство и страх, вроде больше и чувств у меня никаких нет. И одному жутко, и с людьми боязно: ну, как допытываться начнут про мои дела… А я жить хочу, как бешеный хочу жить, все от жизни взять хочу…
Мне стало жаль его. Я подошел к нему. Он закрыл лицо руками.
— Оденься и пойдем-ка лучше поговорим о наших краях. Все повеселее будет.
Он кивнул:
— Не сердитесь на меня, сеньор.
Женщина пропела, вернее, тоскливо прокричала этот вопрос, и голос ее замер, словно в ожидании ответа. Ответа не было, и фразу подхватили хором девушки на поле, взмахивая в лад серпами:
— Эй, Рыжий! Эй, ты!
Арренега ткнул его локтем в бок, он поднял голову, но фигура старосты расплылась у него перед глазами, почти ослепшими от солнца и пыли. Участок попался тяжелый, и правая рука у Рыжика совсем одеревенела, а поясницу словно сдавило раскаленным обручем. «Права та девчонка из Глории: каторжникам на галерах и то, верно, легче».
— Рыжий! Ты что, ослеп? Держись своего ряда, от приятеля не отставай!
Тоже мне приятель, нечего сказать! Посулил, что будешь, мол, и одет и обут, да и оставил с носом. Отговорился, что лошадь, дескать, окаянная, убежала. И куда ему теперь, горемычному, податься? На стреме у конокрада стоять — на хлеб не заработаешь. На уборку здесь остаться — опять же корки хлебные глодать да нюхать, чем чужая похлебка пахнет. А потом пора и логово себе на зиму подыскивать…
Да, что имеем — не храним, потерявши — плачем, кулаками слезы утираем. Подумать только, из-за какой глупости он сбежал тогда из лавки! Из-за этой несчастной бутылки, будь она трижды неладна! Надо же было быть таким набитым дураком!
Да, вернись он к Лобато, небось давно бы в старших продавцах ходил. Спал бы наверху, на железной кровати, под простыней. Еда, как положено, за столом на кухне. Молоденькие служанки величали бы его «сеньором», «сеу Сидро», а он, причесанный по моде, в плаще и желтых ботинках, жил бы да не тужил. Черт бы побрал эту затею с бутылкой — и зачем только она ему понадобилась!
— Эй, Рыжий! Держи ровнее! Да смотри, куда ведешь-то, слепой, что ли?
Да, вот и с Добрым Мулом у него тоже неладно вышло… Уж больно стыд его тогда одолел перед стариком. А поговори он с ним по душам о Мариане, глядишь, вся жизнь другой бы оборот приняла… Как знать? Может, все бы ему досталось: и таверна и Мариана… Старик-то заместо отца ему был, негоже было с ним так поступать… Да ведь запретами кровь молодую не угомонишь; человечьей блажи препоны ставить — все равно как масла в огонь подливать, только пуще разгорится…
Что греха таить — не пригоден он для крестьянской работы, ни в жизнь ему к ней не привыкнуть. Да и другие, сколько им довелось вытерпеть, покуда смирились они со своей рабской долей. Уж на что Жеронимо рисковый парень — никому спуску не даст, а и он не раз пробовал плетки. Где уж ему, Рыжику, все это вынести!
Солнце припекало нещадно, серп оттянул ему плечо, мозоли на ладонях горели огнем (а самокруткой затянешься — вроде и полегчает). Не давали покоя налетевшие с низины комары и москиты, и вдобавок он был весь исколот колючками репейника и чертополоха, ведь, как говорится, нет хлебов без сорняков.
— Эй, Рыжий!
Не станет он отзываться на эту кличку. Пусть своего мула так обзывает. Может, это твоя бабка была рыжая, проклятый баран!
Теперь он пожалел, что, случалось, обчищал крестьянские амбары. Уж лучше воровать лошадей с Жеронимо Арренегой — ведь и так и так в дураках останешься. Нет, он хочет настоящую работу. Чтоб избавиться наконец от этого вечного страха. Чтоб знать, что его ждет впереди.
Он уйдет отсюда и даже прощаться ни с кем не станет, да никто, верно, и не заметит: эка важность — голь перекатная, пришел, ушел — все едино. Его заработок (целое богатство!) пускай забирает себе Жеронимо за то, что угощал его в таверне. А он побредет пешком через всю Шарнеку, будет идти, не разбирая дороги, голодный, день и ночь, пока совсем не выбьется из сил. Ни глотка воды. Ни крошки хлеба. И тогда придет смерть. А для чего ему жить? Быть вечным приживалом на этой земле, как говаривала та служанка в лавке Лобато, смеясь над его простодушными мечтами? Горше всего то, что даже смерть он примет в одиночку.
А есть ли что-нибудь печальней одинокой смерти?
В его артели небось думают, что он потому ест отдельно ото всех, что общий котел ему не по карману. А ему просто надоело это скопище людей. Опостылело. Он готов схватить серп и жать вкруговую, все расширяя и расширяя круг, чтоб оттеснить всех остальных на самый край… Прочь, прочь с его дороги! Он хочет забыться здесь, на жнивье, уснуть, подложив под голову сноп. Пусть коршун высмотрит его с высоты и, сжавшись в комок, камнем ринется на свою жертву. Пусть выклюет ему глаза и унесет их с собой… Пусть… Только бы скорей всему конец!
— Ты что, ничего не ел? — спросил его Арренега.
— Я не голодный.
Он видел, что староста посматривает на него косо и, похоже, вот-вот окликнет и велит убираться. Он доплелся до сарая и забился в угол. Тело у него было точно колода: непослушное, тяжелое. Он не мог шевельнуть ни ногой, ни рукой. Не мог. Все оборвалось у него внутри, оборвалась его связь с миром. Он словно окаменел.
Где-то возле сарая пели. Смеялись. Люди еще могли смеяться. Мимо полуоткрытой двери мелькали силуэты девушек в широких юбках с черными корсажами. Сидро различил голоса девушек из Глории, — они, как всегда, говорили о чем-то своем.
— Хочешь пойти с нами?
Мысли Рыжика были так далеко, что он не сразу понял, о чем его спрашивает Арренега…
— Куда пойти?
— Да на праздник, помнишь, как тогда, в Терра-Велья…
— Не пойду, — буркнул Рыжик. Он ждал, что Арренега теперь отстанет от него, но тот сел рядом и потянулся стряхнуть колосок с кепки Рыжика. Младшие братья Арренеги просунулись в дверь и делали ему какие-то знаки.
— Может, хоть поиграешь пойдешь, народ повеселишь, — вмешался один из них.
— Еще чего… Да пусть мне даже вперед заплатят, и то не пойду.
— Ну, зачем ты так… Сделал бы людям удовольствие, — присоединился к брату Жеронимо. Он свернул сигарету и протянул ее Рыжику.
Тот приподнялся и сел. Братья заулыбались. Самый младший вытащил у него из кармана гармонику и стал извлекать из нее нестройные звуки.
— Из Фороса девушки — закачаешься. Они, между прочим, просили нас тебя привести. Те, что из Глории, тоже ничего себе…
— А мне все одно, какие они. Я завтра ухожу отсюда. Сил моих больше нет…
— Эх ты! Молодо-зелено! А еще похвалялся, мол, бывалый… И не наработал-то еще ничего, а раскис…
— Ты перетерпи, поначалу все так маются. Жать — это тебе, парень, не плясать.
— Я помню, на первых порах до лихорадки дорабатывался, — вставил Жеронимо.
Почувствовав, что Сидро сдается, братья подхватили его под руки и бегом донесли до просторной, утоптанной площадки. Здесь их шутками и смехом встретила толпа девушек. Сбившись вокруг Сидро, они наперебой старались привлечь его внимание.
— А вот и наш музыкантик пожаловал! Не поскупишься на музыку, я тебе гнездо с птенцами покажу, — кричала ему Жакина, бойкая на язык, но не позволявшая парням никаких вольностей.
— А как там насчет пташек, Жакина? — подхватил Жеронимо Арренега.
— Ой, такие мягонькие пташечки, будто ваточные… И нечего зубы-то скалить…
— А ты покажи их мне, Жакина…
— И не надейся. Вот Рыжику покажу. Вишь, у него кудри-то что морковь красная, а я до морковки охотница, что твоя крольчиха.
Ну разве тут устоишь? Сидро поднес гармонику ко рту, но губы у него словно окоченели, и как он ни старался, не мог выжать из нее ни звука.
— Ну какой из тебя музыкант! Отдай-ка лучше мне свою гармошку! — не успокаивалась озорница.
Девушки так и прыснули.
А Жакина выхватила у него из рук гармошку и побежала кругом сарая, словно потревоженная змейка, — мелькнула в траве и скрылась из глаз. Сидро, осмелев от злости, бросился за ней; он увлекся игрой и не прочь был наградить девчонку парой тумаков, чтоб не слишком задавалась.
— Держи ее, Рыжик, держи! Да смотри не выпускай, покуда она тебе гнездо не покажет!
Сидро бежал за ней во всю прыть, хотя его петушиный задор уже иссяк и он преследовал девушку просто забавы ради. Запыхавшись, Жакина остановилась. Сидро схватил ее за плечи.
— Будь мы с тобой здесь вдвоем, рассказал бы я тебе, девушка, одну историю…
— Ох, боюсь, запнешься на самом интересном месте. Не верю я, что ты мастак на такие дела…
Староста вышел на крыльцо покурить. Злость его разбирала. И не то чтоб ему не нравилось, что молодежь веселится, а просто он считал, что незачем с первого дня жатвы распускать батраков — потом с ними не сладишь.
Между тем Сидро, подхватив свою новую знакомку под руку, уже спускался с ней по тропинке назад.
— Экая славная парочка, — заметила одна из девушек, отчаянно крутя бедрами.
— Не говорите, прямо как голубки! Статные да ладные оба!
Сидро и Жакина мигом очутились в тесном кругу парней и девушек. На этот раз гармошка обрела свой голос, и одна мелодия сменяла другую. Народу все прибавлялось. Танцы вспыхивали один за другим праздничным фейерверком. Парней не хватало, и девушки, поспорив сперва о том, кто будет за «кавалера», танцевали друг с дружкой. Братья Арренега, пожирая девушек глазами, плели им всякий подходящий к случаю вздор и с ухватками записных ухажеров норовили половчей облапить более податливых партнерш.
Девушки из Глории держались особняком. Они столпились возле барака и всем своим видом старались показать, что к ним так просто не подступишься. Сидро, опершись на край повозки, уговаривал Жакину подыскать себе другого кавалера: не может же он зараз на гармошке играть и ногами вертеть. Его все время теребили — играй, мол, дальше, и он решил отложить разговор на потом и толком объясниться с девчонкой, а то как бы не посчитала она его за дурака неотесанного, который индюшки от воробья отличить не умеет.
Сидро заиграл вальс. Гармошка запела нежно и причудливо, словно кто-то там, внутри, подсказывал ей эти затейливые рулады. В такт музыке дружно зашаркали ноги по утрамбованной земле. И вдруг в это веселое упоение ворвался раздраженный и язвительный окрик разгневанного старосты:
— Это кто ж вам позволил? Вы что думаете, я пугало бессловесное?
Сидро, понятия не имевший о здешних порядках, продолжал играть, не замечая, что почти никто уже не танцует.
— Ты что, Рыжий, оглох? Тебе кто позволил здесь танцы устраивать? В наказание завтра будешь задарма работать… А не хочешь, так убирайся, у нас батраков хоть пруд пруди, и бездельники нам ни к чему!
Жеронимо Арренега пытался смягчить старосту: парень, ей-богу, не виноват, это они его подбили, вот девушки могут подтвердить… Да и за что наказывать-то? Неужто такой грех — повеселиться после работы?
Но тот и слушать не хотел: не положено, и баста. Вот в субботу час-другой куда ни шло, а то по ночам танцы-плясы, а днем на поле — силенка что у цыпленка. По-вашему, хозяин за это деньги платит? Нет, таких работников из артели вон.
Девушки присоединились к Жеронимо и, окружив старосту, хором стали упрашивать его не наказывать Сидро.
Атакованный со всех сторон, староста вконец рассвирепел: этот Рыжий — отпетый лодырь, и он, староста, не позволит всяким безбородым молокососам заводить тут свои порядки и перечить старшим.
Управляющий, подойдя в разгаре сцены, подумал про себя, что староста явно перегнул палку, но не стал вмешиваться — не годится срамить старосту перед рабочими. Братья Арренега удерживали Сидро, а тот, сильно заикаясь, что-то кричал старосте и все порывался замахнуться на него оглоблей, вытащенной из повозки. Но мало-помалу ярость его утихла.
Веселье было испорчено. И все-таки Сидро впервые понял, что значит, когда все на твоей стороне. Люди вступились за него, встали на его защиту. Староста приказал всем разойтись по баракам; не тут-то было: никто с места не тронулся. Здесь не казарма и они не солдаты, Не по совести староста поступил. Что ему парень худого сделал?
Батраки группами устроились прямо на земле и с жаром толковали о случившемся. Управляющий растерялся: он не знал, как теперь и покончить с этой заварухой.
Тут девушки возьми да предложи: в артели народу хватает — семьдесят человек. Надо, чтоб в день получки все собрали музыканту по пять тостанов. Вот староста и останется с носом. Неужто они не хозяева своим деньгам?
На другой день, во время обеда, все поденщики и даже постоянные работники поместья «Борда д’Агуа» явились к управляющему с жалобой на старосту: мол, лучше бы убрать его отсюда куда подальше, а то это добром не кончится. Он ведь не только над парнем измывается, он и над нами всеми измывается, а по какому праву?
Управляющий тут же смекнул, что не худо бы воспользоваться этим происшествием и охладить пыл не в меру ретивого служаки. Он вызвал его к себе, и, хотя разговор их был недолог, староста, как потом рассказывали очевидцы, выкатился от начальства, хватая ртом воздух, как рыба, вытащенная из воды. Подумать только — артель будет платить этому дармоеду! При одной мысли об этом у старосты темнело в глазах.
А Сидро между тем пристроился на скотном дворе и развлекал своих новых товарищей игрой на гармошке. Дела не делал, а сыт был: полкотелка рисового супа с бобами на его долю досталось. В благодарность Рыжик предложил: не нужно ли кому письмо написать — он, мол, всегда пожалуйста. Что тут поднялось! Ему и в голову не приходило, что его грамотейство внушит всем такое почтение. Мигом соорудили ему стол из двух охапок соломы и тележной доски и затаив дыхание смотрели, как он старательно выводил первую буковку, — это было похоже на колдовство! А письмо, что он сочинил для одного парня к его подружке, и впрямь было недурно: по части всяких душещипательных словечек он был мастак, недаром в свое время списывал целые куски из любовного романа, чтоб послать их племяннице сеньора Лобато…
— Вот сразу видать, человек не для того родился, чтоб на полях этих треклятых спину гнуть! Гляньте, какие у него пальцы, не иначе как докторский сынок, вполне может быть. Породу-то, ее не скроешь.
Братья Арренега тут же взяли Сидро в оборот и велели ему не валять дурака и брать по пять тостанов за каждое письмо — и ничуть это не дорого, любой безмозглый писарь и тот не возьмет дешевле. Ведь всякому охота послать домой весточку. Вот разве только батрачки из Глории не просили его о письмах: видно, не успевали соскучиться по дому за три недели, да еще, верно, потому, что их подружки там, в деревне, на прощанье дарили им разные подарки на память — букетики полевых цветов, завернутые в платки, на которых подружки собственными руками вышивали тексты песен, а то и зашивали горсть леденцов — их надлежало съесть всем вместе по возвращении с полевых работ на празднике в Ларго-де-Пиньеран. Вот там была музыка так уж музыка! Этот рыжий писака никогда небось и не слыхивал таких песен!
А староста все никак не мог успокоиться. Он не уставал злобно пережевывать обиду, нанесенную ему управляющим, и дал себе клятву поквитаться с ним, как только приедет хозяин. Нельзя допустить, чтоб эти мошенники путались с девчонками из его артели. Пусть хороводятся с разными бесстыжими девками и распутными бабами себе под пару.
Нельзя сказать, что он был злым человеком, этот Кривой Жозе, хотя шрам через левый глаз придавал его острому, с мелкими чертами лицу недоброе выражение. Голос тоже его не красил: концы слов староста со скрежетом выплевывал, словно это были камни, каким-то образом попавшие к нему в рот. Но, грубый со всеми, он начисто пасовал перед своей дочкой, девчонкой с озорными глазами и таким большим ртом, что его так и хотелось ушить парочкой поцелуев. Сидро уже успел приударить за ней, и девчонка, Касилда ее звали, благосклонно отнеслась к его авансам; она даже согласилась получить от него письмо. Делать нечего, пришлось Сидро выпросить листок бумаги и сочинить ей на досуге письмецо.
«Лучше синица в руках, чем журавль в небе», — ответил бы Сидро теперь, если б его спросили, какого черта он торчит здесь. Он поклялся отомстить отцу Касилды, и девчонка с ним заодно: она ненавидит отца — Кривой Жозе совсем замытарил ее мать из-за этой стервы Палмиры, вертлявой, с пышной грудью бабенки, самой видной в артели.
— То-то отец скроит рожу, — радовалась Касилда, перемигиваясь с рыжим музыкантом.
И Сидро, сочиняя ей вечером письмо, старался писать как можно красивее, хотя свет лампы, которую старший Арренега еле держал в уставшей руке, плясал перед его глазами. В писании писем старший Арренега был его постоянным компаньоном: он покупал керосин для лампы и подыскивал Сидро клиентов. Доходы они делили пополам.
В конце недели, пожалуй, можно будет и одеяло купить. Тебе повезло, в добрый час ты сюда нанялся. Ты думаешь, они взаправду соберут для меня по пять тостанов?
— А то как же? — Жеронимо улыбнулся и хитро подмигнул ему. — Я сам пойду за одеялом для тебя в Самору, заодно прихвачу с собой эту худышку в желтой кофте.
Когда Кривой Жозе, размахивая письмом, появился за обедом, весь сотрясаясь от ярости, точно в него бес вселился, Сидро был готов провалиться сквозь землю.
— Вот полюбуйтесь на этого шалопая! Молоко еще на губах не обсохло, ни кола ни двора, а туда же — сбивает с пути честную девушку, дочь достойных родителей, — орал староста, тыча письмо прямо в лицо парню, точно намереваясь заставить его проглотить исписанный листок.
Сидро залился краской, и лицо его сравнялось цветом с волосами — от стыда и гнева; ох и чесались же у него руки — так бы и пырнул старосту ножом в брюхо! А тот, видя, что парень молчит, решил, что он струсил, и еще пуще разошелся:
— Чтобы мне сгореть, чтобы от меня даже золы не осталось, ежели я девчонку не обрею наголо, как чумную, коли она еще хоть раз на тебя взглянет! На мое добро заришься? Не про таких оно бродяг, понял?
Здесь Жеронимо Арренега, не вытерпев, мягко остановил разбушевавшегося старосту:
— Послушайте, почему бы вам не поговорить с Камоэнсом?
— С кем? Что ты мелешь?
— Не трогайте вы парня, за ради бога…
— Нет, ты мне скажи, с кем это я говорить должен?
— С Камоэнсом, — отрезал Сидро, оправившийся наконец от первоначальной растерянности.
Вне себя от бешенства, староста швырнул письмо на землю и стал яростно топтать его ногами, как будто пытался растоптать позор, которому его подвергли на глазах у всей артели.
— Вы слышите, куда он меня посылает? Ах ты проходимец этакий! Ну погоди, окоротят тебе язык твой змеиный! Я тебе покажу Камоэнса! Сегодня же доложу хозяину, куда ты меня послал, негодяй! Чтоб мне дотла сгореть, коли не доложу!
Сидро не отвечал на ругательства Кривого Жозе, но, ободряемый улыбками Арренеги, продолжал с вызовом смотреть своему недругу прямо в глаза.
— А кто вам сказал, что это письмо вашей дочке писано? — вдруг нашелся Жеронимо.
— Вот-вот, кто это вам сказал? — эхом поддержал приятеля Сидро.
— А оно у ней в кармане было. И разве не ты его писал, ну говори, разве не ты?
— А ежели и я, так что с того? Может, она просто подобрала чужое письмо. Разве там есть ее имя?
— Ты мне зубы не заговаривай. К дьяволу его, это письмо! Ты мне лучше скажи, куда ты меня послал, иль ты и тут будешь выкручиваться?
— Да что он вам такого сказал? Что вы к нему прицепились? — тщетно пытался урезонить старосту Арренега.
Но тут появился управляющий. Кривой Жозе настоял-таки, чтобы тот вмешался, — мол, доколе мирволить этому дебоширу, который позволяет себе измываться над почтенным отцом семейства?
Управляющий, слушая сетования старосты, думал про себя: «Спору нет, Кривой Жозе сам изрядная язва, вечно он всех честит, но только ежели старостам не пособлять друг дружке да не держаться заодно, разве они справятся с этим оголтелым сбродом? К тому же этот музыкантишка водит компанию с братьями Арренега, а те — жулики известные, и коли бы мир устроен был по справедливости, они давно угодили бы на каторгу».
Управляющий и без того был зол: утром приехал хозяин толковать об урожае (дела шли из рук вон плохо, самое большее наберется сам-семь), а тут еще возись с этими бузотерами — поневоле голова кругом пойдет, А хуже всего то, что сюда замешались братья Арренега. По правде сказать, он предпочел бы с ними не связываться, ведь они, дьяволы, разнесут эту историю по всей Лезирии.
Тут кое-кто из батраков смекнул, что с управляющим шутки плохи, и у Кривого Жозе сразу нашлись заступники: негоже, мол, мальчишке-молокососу так разговаривать со старостой.
Разумеется, похвального тут было мало, и управляющий здорово их отчитал. Сидро и самого совесть мучила, и он уж было собрался идти к старосте с повинной, да испугался, что проклятое заикание опять его подведет. Арренега, тот стоял на своем и начисто отрицал их вину:
— Можете жаловаться хозяину сколько угодно, а только виноват староста, и все тут. И пусть меня выгонят вон, я и сам здесь больше ни часа не останусь.
Управляющий даже опешил от его натиска и в растерянности пробормотал:
— Ну хорошо, хорошо, а что это за Камоэнс, про которого вы тут все поминали?
Во всех трех артелях толковали об этом таинственном Камоэнсе, и все терялись в догадках, кто бы это мог быть? Сошлись на том, что это, верно, какая-нибудь шутка, не иначе как Арренега просто всем морочил голову.
Едва парни предстали перед хозяином Агостиньо Серра, тот обратился к Рыжику:
— Ты, парень, не сын ли будешь Кукурузному Початку?
— Да, я его сын, хозяин, — ответил Сидро, просияв.
— То-то я смотрю, больно ты похож на него, прямо вылитый. Покойник не дурак был выпить, но уж по части лошадей второго такого не сыскать. Ну, так с чем же ты ко мне пожаловал?
Потерпевший староста пустился было в объяснения, но Агостиньо Серра, поморщившись, остановил его, недовольный его вмешательством. Кривой Жозе от злости аж побелел, но сдержался и промолчал. А хозяин опять к Рыжику:
— Ну, парень, рассказывай, в чем дело.
Сидро, по своему обыкновению с трудом проталкивая слова, — каждое выскакивало, как пробка из бутылки, когда ее штопором открываешь, — начал, что, дескать, все просили его письма писать; кто о чем просил, про то он и писал, а потом староста нашел у своей дочки в кармане письмо и давай поносить его, Сидро, по-всякому, мол, не иначе как это он, такой-сякой, ей письмо написал.
— А ты, Жозе, дочку что, в монашки прочишь?
— Никак нет, сеньор, — забормотал староста, уже пожалев, что ввязался в эту историю (ясно как божий день, что хозяин защищает этих проходимцев). — Но она у меня еще совсем девчонка…
Тут в разговор вмешался управляющий, ему не терпелось напомнить о самом главном: письмо — это пустяки, а вот пусть расскажет, куда он послал Жозе, про какого это Камоэнса он здесь плел?
— Это я сказал про Камоэнса, а не он, — не выдержал Арренега.
Тут Агостиньо Серра разразился таким громовым хохотом, что староста и управляющий в испуге вытаращили на него глаза: уже не рехнулся ли он? Сидро, осмелев, расплылся в лукавой усмешке. Управляющий, не желая отстать от хозяина, тоже захихикал, и только староста стоял весь бледный: ишь разошелся, думал он вне себя от бешенства, да лучше б он мне в лицо наплевал, чем выставлять на посмешище перед этими щенками.
Наконец хозяин успокоился и велел парням идти, так и не придумав, чем решить этот спор. Староста с управляющим твердили свое: парней нужно наказать, да построже, чтоб другим не повадно было.
— Но послушайте!.. Надо же все-таки понимать. Камоэнс — это такая статуя в Лиссабоне. («Будто я не знал об этом», — подумал про себя управляющий.) Ребята, видно, просто дурака валяли.
— Вам, хозяин, ясное дело, лучше знать, как это все уладить, — артачился староста. — А только ежели вы их не накажете, то пусть я сгорю дотла, пусть от меня даже золы не останется, коли я стану у вас работать. Вы сами видите, как они расходятся, чуть только отпустишь вожжи. Камоэнс или кто он там есть, пусть он будет статуя или что другое, а народу-то одно важно: мол, этим молодцам все с рук сходит… Сегодня они старосту посылают невесть куда, а завтра поди и кого другого… С души меня воротит от этих бездельников, которые в страдную пору перво-наперво танцы-плясы затевают.
— Да, да, староста прав, — согласно закивал управляющий.
Агостиньо Серра задумался, потом приказал вернуть парней. Притворившись рассерженным, он выбранил их, пообещав, что, в случае если они еще раз надерзят старосте либо управляющему, он вызовет стражников, и пусть тогда с ними поступают по закону.
Жеронимо Арренега, ошеломленный таким оборотом дела, раскрыл было рот, чтобы продолжить свои оправдания, но хозяин строго прикрикнул на него: он не желает больше ничего слушать. Пусть при расчете с них удержат по два четверика зерна, и чтоб больше об этом ни словечка, а то он им пропишет, И чтоб свары больше не затевать. Пора уже научиться вести себя пристойно. И он выпроводил их, пригрозив, что в другой раз они так дешево не отделаются.
Когда парни ушли, Агостиньо Серра, чувствуя, что поступил несправедливо, накинулся на управляющего:
— Должен сказать тебе, что ты — осел, а твой Жозе — вдвойне осел. Сегодня вы меня вынудили стать на вашу сторону, хотя и не по совести это было, но больше на меня не рассчитывайте. Оставьте-ка лучше ребят в покое. Да когда молотьба начнется, смотри пристрой их на работу повыгодней, чтобы возместить им этот несчастный штраф.
— Слушаюсь, сеньор.
— Можешь идти… — И уже спокойным тоном: — Ну как прикидываешь: по скольку соберем?
— Да от силы сам-семь, пожалуй, будет.
— Так я и думал. Только помни, если кто спрашивать будет про наши виды на урожай, ты говори, что ожидаем, мол, сам-двенадцать, а то и больше. Пусть хоть никто зубы не скалит над эдакой скудостью.
Наказанным обычно плохо спится, особенно таким неуемным, как Арренега: всякие мысли их одолевают. Фантазия Арренеги была неистощима.
— Если бы ты только захотел, Сидро…
Ну конечно, он хочет. Сидро давно уже был во всем согласен с Жеронимо Арренегой. Кто бы еще стал так с ним нянчиться и учить его уму-разуму. С таким не пропадешь, «В какую бы историю ты ни влип, — наставлял его Арренега, — нипочем не теряй головы. Поначалу всегда кажется — погиб, а глядишь, и вывернулся. Нам с тобой терять нечего, ни кола у нас, ни двора, зато и спроса никакого. Каждому свое, я так считаю…»
— Если б ты только захотел, Сидро, мы могли с тобой сколотить, ну, вроде товарищества, что ли. Ты ведь знаешь, я говорить горазд, мало кто меня переговорить сумеет. А ты писать мастер. Вот мы бы и орудовали на пару. Как мы с тобой письма-то сочиняли? Ты, бывало, одно придумаешь, я — другое.
Ну конечно, он согласен, он давно уже был во всем заодно с Жеронимо Арренегой.
— Ты умеешь играть на губной гармонике, а я знаю, где народ любит повеселиться. Я пойду вперед и всем стану говорить, что, мол, такого музыканта ни в Лезирии, ни в Шарнеке еще не слыхивали. И это святая правда — не наступи мне слон на ухо, непременно бы к тебе на выучку пошел. Ну вот, значит, я про тебя им расскажу, а они, ясное дело, станут меня упрашивать, чтобы я тебя привел. Глядишь, пять, а то и поболе милрейс и огребем. И на жратву и на выпивку хватит. Ну как, по рукам?
— Только уговор — лошадей красть меня не подбивай.
— Да не буду, не буду, я и сам вижу, нет у тебя нужной сноровки. Не беда, как-нибудь в одиночку управлюсь, тебе только и делов будет — меня до места проводить, а то ведь одному-то дорога вдвое длиннее кажется. А потом сиди себе и меня дожидайся, все прочее — это уж моя забота.
— А выручку пополам?
— А то как же, приятель. Я ж тебе говорю, у нас будет товарищество во всем. Коли я себе подружку заведу, так и тебе непременно найдем девчонку. И даже, если хочешь, можно найти сразу двух, а ты из них себе выберешь, какая тебе больше приглянется, я и словечка против не скажу. Ты когда-нибудь карты в руках держал?
— Да разика два приходилось.
— Ну вот, значит, можно будет их в карты разыграть — кому какая достанется. Только уж, чур, не кривиться, ежели не ту выиграешь. С друзей и спрос вдвое, А ловко я тебе одеяло спроворил? Ну скажи, разве плохое у тебя одеяло?
— Да небось ты новое-то себе забрал, а мне отдал свое старое, — робко возразил Сидро.
— Так что с того? А кто его, новое-то, покупал? Ну, ладно, раз уж у нас товарищество, будем покрываться им по очереди, неделю ты, неделю я.
Сидро просиял.
— Хочешь, возьми его на эту ночь себе. Вот так и будем во всем. Ежели кто из нас лихорадку подцепит, другой его выходит. А коли я, не ровен час, угожу за решетку, ты не трусь, я тебя не выдам. А ты мне табак будешь носить.
— Ты думаешь, тебя могут посадить в тюрьму?
— Тюрьмы, брат, строят для людей, и, как говорится, от тюрьмы да от сумы не отрекайся. Слыхал, чем хозяин-то нам грозил?
— Неужто он и вправду хотел вызвать стражников? А еще говорил, что я вылитый отец, и все такое…
— А от чего твой отец помер?
— Лошадь его зашибла.
— А моего ножом пырнули…
— Страшно как — помереть от ножа! — Сидро даже весь передернулся от ужаса. — А ты мог бы кого-нибудь убить?
— Почем я знаю. Всякое может приключиться. Смерти-то я не боюсь, а вот только неохота лежать в земле без упаковки. Пусть хоть какой-никакой гроб в четыре доски да букетик цветов… Что смерть! Человек либо сам убивает, либо его убивают.
— Ну, в таких делах я тебе не товарищ. Я раз голубя пришиб, так у меня но сей день рука ноет. И ведь и пришиб-то его ненароком.
Оба замолчали. С поля доносилось пение женщин.
— Если ты хочешь…
Ну конечно, он хочет. Сидро давно был во всем согласен с Жеронимо Арренегой.
— Если ты хочешь, мы в конце недели купим пару ботинок на двоих. А по воскресеньям будем по очереди в них щеголять.
Сидро просиял. Приложив ступню к ступне, они принялись измерять свои ноги, и оба заливались смехом.
— Твои побольше будут, — сказал Рыжик.
— Коли так, придется купить на меня, а подойдет твой черед их обувать, так ты напихаешь внутрь бумаги, чтоб они у тебя на ногах не болтались. Мне-то ведь твой размер и вовсе не подойдет. А перед тем как на вечеринку идти, мы их в карты будем разыгрывать, кто выиграл, тому в новых ботинках щеголять. Здорово я придумал, правда? Я так считаю: друзья промеж собой завсегда поладят.
— А какие мы купим ботинки?
— Ежели денег наберем, отхватим самые что ни на есть пижонские: желтые с белым, я уж присмотрел. Девчонки страсть как любят, когда кавалер в шикарных ботинках. Они всегда первым делом на ноги смотрят.
— Желтые с белым — это красота. Я о таких даже и не мечтал, верно, красивше и не бывает.
— Если ты хочешь…
Ну конечно, он хочет. Сидро давно был во всем согласен с Жеронимо Арренегой.
— Если хочешь, давай отправимся на вечер к нам в село. Там сегодня свадьбу играют. Ты прихвати с собой гармонику, а уж приглашение я тебе добуду — мне жених друг-приятель. Наедимся до отвала, всего попробуем: и курятины, и молодого барашка. Небось не откажешься?
— Я сроду курятины не пробовал, — сознался Сидро.
— А на свадьбе всегда бывает курица. Куриный бульон с рисом и яйцами. А еще там угощаются сладким рисом и свадебными пирожками — в них кладут корицу, а сверху смазывают яичным желтком. Ну как, идем?
— А что мы управляющему скажем?
— Я сам с ним поговорю. Скажу ему, что тебе что-то неможется и что мы пойдем за лекарством. Ох и напьемся же мы с тобой на свадьбе!
— Я раз напился, только радости было Мало… в таверне у Доброго Мула…
Жеронимо это показалось остроумным, и он захохотал. Сидро смеялся вместе с ним.
— Э, приятель, коли хочешь стать мужчиной, тут уж ни вина, ни курева, ни дурной болезни бояться не след. Я вот, когда в армии был, схватил такую болезнь…
— А что это за болезнь?
— Погоди, сам узнаешь. Вот попадешь в армию, — все узнаешь.
Арренега натянул на себя пиджак, стряхнул приставшую к нему солому и сунул в руки Рыжику губную гармонику. Тот заиграл какой-то веселый марш, но Жеронимо выхватил у него гармонику изо рта и зашикал:
— Ты, никак, парень, забыл, что ты — больной. Надо же, чтоб управляющий нас отпустил, а то он подумает, что мы смылись, и не примет назад. Я бы и сам не вернулся, да уж больно мне приглянулась эта худышка в желтой кофте. В Самору она со мной не пошла, но не будь я Арренегой, коли своего не добьюсь.
— А мне тут нравится одна блондиночка, — признался Сидро. — У нее еще леденцы в кофте зашиты…
— Э, брат, ты это лучше брось. Девушки из Глории водят компанию только со своими парнями. Их и пригоршней золота, не купишь.
Не довелось им напиться допьяна, да и со свадебного стола ничего им не перепало. А все потому, что Рыжик с первого же стакана так захмелел, что взял да и заиграл: «То-ре-адор, сме-ле-е-ее в бой!..» А дружка жениха, сидевший с ним рядом, почел это за оскорбление новобрачным и, не долго думая, засветил музыканту между глаз. Удар был так силен, что Рыжик, перевернувшись вместе со стулом, вылетел прямо за дверь, и Арренеге пришлось тащить его к источнику и окунать головой в воду.
— Ты не думай, Рыжик, что они все такие. Жених — мой друг, и я его удержал, когда он хотел было еще тебе добавить. Правда, он славный парень?
— За что меня так? Что я такого сделал? — стонал Сидро.
Он был весь избит. Гармоника его исчезла.
«Да, все имеет свою цену. Бывает, что вещь и вправду своей цены стоит, а бывает, что показуха одна… Главное, уметь так подать, чтоб за дорогое сошло, будь то хромая кобыла, музыкальная шкатулка или акции новой компании. Есть такие ловкачи, что и трамвай на ходу продадут. А то нет? За милую душу продадут».
Обо всем этом думал Агостиньо Серра, говоря своему управляющему:
— Плохи наши дела, Луис, в самом деле, хуже быть не может.
Управляющий в ответ только пожимал плечами: мол, хозяину виднее.
— Говорю тебе: сам-семь мне не хватит даже за аренду заплатить. Ты ведь грамотный, возьми карандаш да прикинь. А еще проценты нужно внести в банк — забыл?! Если даже удастся отвертеться от уплаты за амортизацию, то уж проценты, хоть умри, надо заплатить. А семена в земельный фонд? У меня здесь все записано. А еще прибавь оплату сезонников на посевной, да на прополке, да на уборке, да еще трактор нужен, А жалованье постоянным рабочим?
— И десятина еще…
— Вот-вот, еще и десятина. А двух быков покупать придется взамен тех, что недавно сдохли…
— Аренда все доходы съедает.
— А как ты иначе получишь землю? Цепляешься за нее что есть силы: вечно долги да закладные, и все ради того только, чтоб к концу года, целого года труда и забот, выплатить эту проклятую аренду и опять остаться по уши в долгах. Труда не жаль, жаль здоровья — его нам никто не вернет.
— Да, хозяин, что верно, то верно, вы прямо на глазах постарели.
— Еще бы не постареть. Все эти неурядицы меня просто в гроб вгоняют. И хоть бы кто-нибудь нам помог, дьявол их побери! Кругом только и твердят: государству нужен хлеб, стране не хватает хлеба, а случись недород или еще какая напасть, — с землей бед хватает, — так за все расплачиваемся мы, арендаторы, те, кто эту землю обрабатывает. Вот и выходит, что арендовать землю — занятие для дураков. Народ уходит из деревни, и в один прекрасный день нам придется вместо хлеба жевать болты и гайки.
— Да уж, видно, так и есть…
— Вот именно, так и есть. Я и сам подумываю: а не бросить ли мне все это ко всем чертям? Конечно, мы сами виноваты в том, что происходит. Если бы мы все, кто растит этот хлеб, взяли бы да и плюнули на свое кровное дело, то-то бы они заплясали. Небось сразу перестали бы кормить нас разными обещаниями. А то сулят с три короба, да посулами и кончается. Все, что у меня было, все я сюда вложил, из вконец истощенной земли чуть ли не сад сделал, а завтра не уплачу — и вышвырнут меня отсюда в два счета… Другой такой же идиот не заставит себя ждать и тут же арендует эту землю за четыре, а то и пять тысяч эскудо.
Управляющий молча слушал эту тираду и только время от времени пожимал плечами в знак того, что он, мол, ума не приложит, каким образом помочь хозяину выбраться из беды. Сам он часто говорил своей жене: «Арендовать землю — дело, конечно, хорошее, только мороки с ней не оберешься, а я этого не люблю и свой покой ни на какое хозяйство не променяю».
— Это уж год такой выдался, хозяин…
— Еще бы! В эту землю сколько труда ни вложи — все прахом. Давно нужно было бросить ее и переселиться куда-нибудь в Африку. Осточертело даже говорить-то об этом! Я ведь не один такой неудачник, моя судьба — судьба многих… Вот и скажи-ка ты мне: что теперь делать с таким урожаем?
— Да уж много не наделаешь…
— А, что ты чепуху городишь: много — немного! Ничего, понимаешь, ровным счетом ничего нельзя сделать. Сам-семь — это только уплата за аренду. А дальше что? Продавать лошадей? Или, может быть, трактор? А еще проценты по закладной!
— А может, сеньор помещик подождет с уплатой за аренду?
— Ох, не смеши меня, Луис! Ты, что ли, за меня поручишься? А где-то деньгами разжиться надо, иначе я окончательно погорел… О, а не погореть ли мне на самом деле? Я и забыл совсем про страховку, все эти годы ее платил, еще один расход! Чем такой урожай собирать, лучше бы он весь на корню сгорел!
— А если зерно сгорит, что тогда?
Агостиньо Серра повел плечами и скинул шляпу на стол.
— Если б оно сгорело, я бы обратился в страховую компанию или как ее там. Развели этих компаний да обществ до черта, а толку чуть. Я никогда там и не был, только по названию знаю. Да это все бредни, с чего бы вдруг зерну загореться? Чему нужно сгореть, то нипочем не загорится.
Управляющему уже надоел этот разговор, и он выказывал явное нетерпение. Заметив это, арендатор потянулся за платежной книгой.
— Вот! Счета, счета, счета… Нет, с меня довольно. Пойду к помещику, и в банк, и в земельный фонд и везде скажу, — вот я перед вами, дорогие сеньоры, делайте со мной что хотите, а только дела мои плохи и погоде я не хозяин. И кто только тянул меня за язык обещать им сам-двенадцать!
— Я тоже всем так говорил — вы сами приказали, хозяин.
— Ну что ты на меня киваешь? Кому охота прослыть жалким неудачником? Вот и втирал всем очки. Они-то все небось не очень пеклись о моей персоне. И теперь опять мне одному придется отдуваться. Попробуй теперь скажи им, что у меня еле-еле сам-семь наберется, так ведь сразу поди завопят, что я их надул. В общем, куда ни кинь…
— Но если вы, хозяин…
— Конечно, придется сказать им правду. Либо они мне дадут денег, либо пусть сажают меня в тюрьму. Честный человек — и за решеткой! Что ж, не я первый, не я последний!
— Но ведь у вас, верно, есть друзья, хозяин?
— Ох, эти друзья… Пришла беда, они прочь, как вода. Ничего, Луис, человек может вынести многое. Все проходит, нужно только набраться терпения, Я тут хотел, чтоб ты мне отчет подготовил, так ты теперь это дело оставь, не трудись, — хоть этим я тебя отблагодарю. Ты всегда был мне хорошим товарищем, а что я твой хозяин, так это случай. Ты ведь тоже в любой день сам можешь стать хозяином.
— Спасибо вам на добром слове, сеньор, а только все это не так просто. Управляющие всем нужны, а уж кому написано на роду быть в услужении, тот так свою жизнь и проживет, И черт с ним! Лишь бы не мучиться, как…
— Как?
— Да вот как вам пришлось. Что же это такое? Всю жизнь вы работали на этой земле, а теперь?
— А теперь, Луис, я начну жизнь заново.
Управляющий сделал гримасу, еще раз пожал плечами, потом, подойдя к стене, что есть силы стукнул по ней кулаком и нетвердым шагом прошелся по комнате; наконец, пригладив дрожащими пальцами волосы, остановился перед хозяином, который сидел все так же неподвижнее подперев голову руками.
— Вот вы говорили, хозяин, что, мол, если зерно сгорит…
Агостиньо Серра поднял на него глаза — выражение лица его было загадочно.
— Ну и что? Зерно загорается от огня… А вот откуда огню взяться? С неба, что ли, или от случайной искры?..
— А ежели кто-нибудь эту случайную искру возьмет да и заронит…
— Это уж черт знает что, Луис…
— А разве помещик на этом много потеряет? — настаивал управляющий.
— Он-то? Да он с самого господа бога все сполна взыщет.
— А банк?
— Ни банк, ни земельный фонд никаких убытков не понесут.
— Ну, а эта, как ее, страховая компания — она-то и вовсе никогда не бывает в убытке? Ведь так?
— Конечно. Мало того, если даже зерно сгорит уже на гумне, и то они ничего не теряют. И даже если не на одном гумне, а на двух либо трех, Меньше заработают, только и всего.
— Ну, а как насчет дальнейшей аренды?
— Аренды?
— Ну да, ведь как-никак пожар, всем убыток…
— Слушай, растолкуй ты мне, ради бога: чего ты добиваешься. Я что-то никак тебя не пойму. Ты уж не взыщи — в голове у меня просто кавардак от всей этой истории. Садись-ка.
Его глаза улыбались управляющему. Тот присел рядом с хозяином и, обхватив колени руками, поигрывал пальцами, стараясь скрыть охватившую его дрожь.
— Надо свезти хлеб на гумно, весь, целиком, а потом… Вдруг случится пожар? Ведь может?
— Ну, может.
— А вы, хозяин, за это на меня в обиде не будете? И ежели я вам милрейс на пятьсот убытков понаделаю, что тогда?
— Гм…
— Ну раз так — вот ваша шляпа, садитесь на коня, да и домой. Пропустите по рюмочке сладенького с женой и малышом да не забудьте выпить за мое здоровье. Идет?
Захвати побольше колосьев левой рукой, наклони их к себе, не сильно наклони, а потом замахнись пошире серпом и резко и ровно ударь со всего замаха — и вот уже ты перестаешь думать о том, что кисть руки у тебя как чужая и вся рука занемела и словно отрывается от плеча, ты видишь, как рядом с тобой (ты и не заметил как) вырос один сноп, за ним — другой, и вот уже все жнивье усеяно снопами, сжатыми твоими руками и руками твоих товарищей. Ты почти ослеп от ярко-желтого солнца — прямо в глаза запускает оно тебе свои когти и прижигает каленым железом обнаженную спину. И будто чья-то рука вырезает твой силуэт в замершем: безмолвии, где не слышно даже птиц, и пламенеющее небо нависло над урожаем хлеба и бедствий.
Не клони голову, Сидро, не спи на ходу и не жалуйся на жажду. Женщины, чье пение убаюкивает тебя и их самих, плывут вместе с тобой на том же шатком судне по морю из колосьев. Только не останавливайся, не останавливайся ни на секунду: стая коршунов вьется вокруг солнца, они зорко следят за тобой и твоими товарищами, и если хоть один из вас остановится, коршуны подумают, что все вы и солнце над вами — все умерло и настало время их царства, царства хищных птиц.
Не позволяй, не позволяй им садиться на эту землю… Взмахивай серпом, еще, еще…
К вечеру он так выбивался из сил, что от усталости не мог заснуть. Два дня Сидро провалялся в бараке: лихорадка трепала его, обдавая смертным холодом, и только неиссякаемая надежда на приключение, которое непременно должно изменить всю его жизнь, заставляла его снова открывать глаза.
По дороге на гумно ехали груженные пшеницей телеги. Там уже высились две огромные скирды, на каждой из них красовался зеленый шест с развевающимся на ветру красным полотнищем — на случай воробьиного нашествия.
Завтра все возвращаются домой. А сегодня не грех и отпраздновать окончание страды: скоро батраки соберутся попеть и потанцевать, все, сколько их здесь есть, кроме разве глорийцев — те празднуют отдельно ото всех, у себя в бараке. Сидро сыграет марш на своей новенькой, голубой с серебром гармонике; он его недавно сочинил и уже потихоньку, чтоб никто не слыхал, пробовал, хорошо ли звучит. Пусть на празднике все подивятся его искусству, а девушки не пожалеют для музыканта улыбок. А еще у них с Арренегой задумано кое-что получше… Они отправятся туда вдвоем: он и Жеронимо…
— А ты, парень, не заробеешь?
— Ну вот еще, с чегой-то мне робеть?
— Лошадей-то боишься красть…
— Так то красть… Это не по мне. А потом, я тебе говорил — отца моего лошадь зашибла до смерти… Может, потому…
— Ну ладно, не об том речь.
— А он тебе что сказал, когда ты за меня стал просить, ну, чтоб меня тоже на гумно поставили работать?
— Сказал, что возьмет тебя. Хозяин, мол, уже насчет этого распорядился.
— А ты ему говорил, что я тоже обо всем знаю?
— Нет. Я сказал: я один за все в ответе. Что случится — с меня одного спрос.
Сидро вдруг вспомнилась кинокартина из тех, что шли в кино в те времена, когда он торговал шоколадом и леденцами и его дразнили Китаезой. Он вспомнил Полу Негри, настоящую Полу Негри — героиню кинокартин, и ту, другую (где-то она сейчас?). Он снова видел, как несется табун лошадей, а за ними по пятам гонится шайка под предводительством Длинного Ножа — тощего, с большой бородой.
— Он дает двести милрейс. — Голос Арренеги заставил Сидро очнуться.
Не по душе ему этот разговор о деньгах. И зачем они только сюда замешались? Ему неловко сказать об этом Жеронимо, но то, что им посулили эти две сотни, сильно его озадачивает. Не иначе как что-то здесь нечисто.
— На твою долю придется пятьдесят. Как раз тебе на пиджак хватит. Вот будет в Коруши ярмарка — там и купим.
— А братья твои что-нибудь знают?
— Ничего они не знают, На что они мне сдались, раз у нас теперь с тобой товарищество. Они всегда так трясутся, что и меня страх начинает забирать. Вот ты — молодчина, сразу видать, ни перед чем не спасуешь, все доведешь до конца.
Сидро улыбнулся и положил руку на плечо друга.
— Ну, а как у тебя с этой высокой? Все еще обхаживаешь ее?
— Да нет, с ней уже полный порядок. И тебе сегодня будет пожива. Я уж тут с одной сговорился.
— Да разве меня отпустят с вечеринки?
— А ты скажи, что устал, пусть тебя кто-нибудь сменит. А мы с тобой мигом обернемся.
— Засела у меня в голове эта беленькая…
— Да плюнь ты на нее, говорю тебе, я уже насчет тебя сговорился.
За оградой раздались звонкие молодые голоса. Это девушки сходились на вечеринку и громко переговаривались, радуясь возвращению домой. Возвращаться всегда весело. Потом послышались крики и хлопки: собравшиеся требовали музыканта. Двое парней, не дождавшись, затянули песню, девушки подхватили ее нестройным хором.
Сидро и Жеронимо молча направились к баракам: Что толковать-то все об одном и том же. Лучше дать волю фантазии — пусть несет их во весь опор. Сидро поднял с земли колосок, вдел его в петлицу рубашки и заиграл новый марш. За оградой услыхали гармошку, и девушки, набежав, окружили музыканта со всех сторон, бросая в него карамелью и маками, и вот уже несколько пар закружилось перед самым его носом, словно веретена, пущенные в ход бойкой мелодией.
Кривой Жозе встретил его приветливым жестом, как бы говоря: «Добрый вечер, парень, не серчай, что было, то было». Затем он ввалился в артельный барак, как всегда с шумом и грохотом, — наплевать ему было, что кто-то там трясется в лихорадке или мучится любовной горячкой, как та высокая, в желтой кофте. Едва завидев Арренегу, она повисла на нем и увлекла его далеко в поле, где в эту ночь не было нужды зажигать лампу,
Нет, он унесет это имя в своем сердце, или пусть его вышьют на платке, в который он завернет букетик полевых цветов, как это делают девушки из Глории, те, что сейчас едут на запряженной волами телеге через всю Шарнеку к себе домой. В бараке у Кривого Жозе тоже будто все вымерли: видно, увез староста дочку, зря он только бумагу ей на письма изводил. Все разъезжаются по домам; вон поехали девушки из Фороса: на голове — мешок, на плече — серп, юбки — колоколом, те самые, в которых они отплясывали нынче ночью, пояс туго перетянут алой лентой, такой яркой, что кажется, в ней еще пылает любовный жар всех ночных свиданий, — мало ли их бывает в жатвенную пору…
«А здорово мне подвезло с этой работой», — думает Сидро, наблюдая, как механик в комбинезоне тщательно проводит последнюю красную полосу по желтому фону свежевыкрашенной молотилки. Трактор уже ревет, заглушая неистовый трезвон обезумевших цикад (вот растрещались, неугомонные!), теперь только наладить передаточные ремни да запустить барабан молотилки — и готово, а люди давно уже все на местах. Сидро с двумя женщинами на подноске снопов, остальные будут отвозить солому и оттаскивать на веялки намолоченное зерно. Жеронимо на пару с другим рабочим орудует у соломопресса. Управляющий обещал всем выпивку, если быстро управятся, и теперь все с нетерпением ждут сигнала от механика, который чего-то все еще возится с трактором.
— Ну как, начали?
— Начали!
— Ну, в добрый час, за работу, — кричит управляющий.
Задавальщик развязывает первый сноп, за ним — второй, третий, и вот уже льется из барабана золотое зерно, а отброшенная солома течет по транспортеру: ее трусят, прессуют и, наконец, ловко складывают в кипы… Все живет и движется в одном ровном и точном ритме, который все убыстряется и убыстряется, словно барабан сообщает свою скорость движениям людей. Рев молотилки перекрывает голоса, слышны только отдельные слова и возгласы, Жеронимо Арренега почти совсем исчез в облаках пыли. Все обливаются потом. Темп нарастает с каждой минутой. Сам-семь — чистое разорение, но вдруг да откуда-нибудь придет помощь…
В гуле машин все так же неумолчно звенят ополоумевшие цикады. Все работают без передышки, как заведенные.
«Хлеба, хлеба!» — эта немая просьба застыла на лице задавальщика с цветастым платком на шее.
«Хлеба, хлеба!» — требуют руки рабочего с вилами.
И огромные снопы один за другим падают в руки Рыжика и двух его напарниц. Задыхаясь под их тяжестью, они все носят и носят снопы к молотилке, но даже сейчас Рыжик не перестает думать о том, что скоро наступит ночь и он узнает наконец, что такое настоящее приключение. Механик следит за работой трактора. Наполняются зерном мешки, выбрасываются обмолоченные снопы, и мякина летит, кружится и темными оспинами налипает на потную кожу.
«Хлеба, хлеба!»
«Хлеба, пусть будет больше хлеба!»
«Скорей, скорей, даешь хлеб!»
Головокружительный, исступленный ритм. Люди действуют как автоматы; их движения бессознательно заучены, все слилось в один бешено вертящийся круг: руки, ремни, барабан… Сидро, захваченный этим круговоротом движений, ликует: вот это да, это работа для мужчины, не то что в лавке или даже в кузне! Ухватить снопище, запихать его в барабан, и смотри, как он переваривается в брюхе этого желто-красного чудовища; а оно его трясет и треплет, будто живое, с головой, руками, глазами, словно внутри у него спрятались маленькие человечки и командуют зернам: «А ну, разберись по одному!» — и велят соломе отделиться, а потом гонят ее дальше, к другим спрятанным человечкам, а те подхватывают ее и прессуют в кипы. Только знай поворачивайся, да живей, бегом; от тяжести уже отнимаются руки, а снопов еще таскать не перетаскать из огромной скирды с шестом, на котором полощется красная тряпка. Ее цвет напоминает Сидро о маках, — сколько их было на прощальной вечеринке! Девушки чуть не утопили в них музыканта, когда он появился на празднике со своей новенькой гармоникой.
Гул машин заглушал человеческие голоса. Он заглушал все. Сидро повернулся, чтобы бежать за следующими снопами, и вдруг услыхал — машина не смогла заглушить этот нечеловеческий вопль, и он вонзился в завороженное круговоротом движений сознание Сидро. Мысли его оборвались. Теперь уже кричали все разом. Он в ужасе обернулся. И увидел какие-то кровавые клочья, густо-красные, как тряпка над скирдой, как платок, повязанный у него на голове. Не помня себя, Сидро рванулся к прессовальной машине…
Жеронимо, друг, где ты? Где ты, товарищ?! А как же сегодня ночью? Ведь сегодня твоя очередь укрываться новым одеялом — помнишь, мы еще купили его с тобой на те деньги, что артель мне собрала, когда староста хотел меня прогнать… Где твой смех, Жеронимо? Почему я его не слышу? И если теперь я буду писать письма, кто же получит за них деньги? Кто пойдет теперь по селеньям, чтоб рассказать обо мне и моей гармонике?!
Машины смолкли. Стояла мертвая тишина. За всю свою жизнь Сидро не запомнил такой тишины.
Жеронимо сказал ему, что он — молодчина, ни перед чем не спасует, все доведет до конца. В эту минуту Сидро понял: он должен быть таким, должен… Пока он еще не понимал почему…
Работа на гумне остановилась. Запряженная волами телега увозила останки его друга в Самору; нет, он не хотел видеть его мертвым, он потом оплачет его, ночью, один, забившись в угол барака, где они спали с ним вместе.
В нем словно что-то сломалось. Услышав этот нечеловеческий вопль, он уже не мог быть прежним парнем, который живет надеждой на счастье и жаждет приключений. Он понял, что попал в ловушку: разве с ним не могло случиться того, что случилось с Арренегой? Да, он в ловушке. Жизнь играет с ним, как кошка с мышью: то выпустит, то схватит снова. Где-то вдалеке маячил мрачный туннель приюта, потом годы ученья в лавке Лобато и, наконец, эти несколько лет в доме у Доброго Мула… И опять… Опять остановилось время, и опять он пойдет скитаться по этому миру, один как перст, без друзей и родных.
За холмами, на том берегу реки, садилось солнце.
Сидро присел у дверей конторы, ожидая управляющего. Двор был пуст — ни души, словно на все здесь легла печать проклятия. Подумать только, что еще прошлой ночью все так плясали и веселились под его новые песни, а теперь — никого, в ушах этот ужасный крик, и он один, совсем один, и только горе гложет ему сердце.
Управляющий все не выходил, и Сидро решил постучаться — ночь не за горами.
— Входи! — Голос управляющего звучал сурово.
Сидро, переступив порог, поспешно подошел к столу, за которым сидел управляющий.
— Ну, чего тебе, парень? Ежели с просьбой какой, так не ко времени пожаловал — не до тебя тут…
Сидро молча смотрел на управляющего. Взгляды их скрестились. «Дьявол меня забери, ежели я не добьюсь от него согласия», — подумал Сидро.
— Я все знаю, — сказал он.
— Что? О чем ты знаешь? Ты что, рехнулся?
— Вы, сеньор, не смотрите, что я молодой. Он меня вчера в помощники брал. И об этом деле мне тоже все известно. Что вы ему бензину дали и где он его спрятал — про все знаю. И что вы ему двести милрейс обещали — и про это знаю. Только деньги можете оставить при себе. Мне они ни для чего. Я и задаром вам все обделаю — и не сомневайтесь, я не из пугливых, не струшу… Одна только у меня к вам будет просьба: купите ему гроб… Пусть его в гробу похоронят…
Голос у него прервался.
— Купите? Да? Ну скажите, что купите.
Управляющий кивнул: договорились, мол. Сидро выскочил из конторы и со всех ног бросился к своему бараку. Захватив новое одеяло и котелок, он вышел за ограду. Его шаги разбудили работников, спавших на скотном дворе. На их расспросы, куда это он собрался на ночь глядя, он отвечал своей обычной отговоркой: «Иду свою жизнь догонять!»
Теперь-то он знал, где она, его жизнь!
Пожар занялся сразу. Зловещим заревом окрасилось небо. Северный ветер, словно вступив в сговор с огнем, разгонял по небу закатное пламя, и оба зарева сливались вместе, проникая в самые темные тайники ночи, огораживая горизонт барьером из огня и скорби.
И отсветы освещали одинокую фигуру, направлявшуюся в сторону Лезирии по дороге, заросшей высоким чертополохом.
Он буквально прорычал мне эту фразу, глаза его горели злобой, руки дрожали, словно он опять держал в них воображаемый автомат, обращая всех в бегство невидимыми очередями. Никогда еще он не смотрел на меня с такой вызывающей горечью, она исходила от всего его существа и обдавала меня ледяным зимним ветром.
Раньше во время наших с ним разговоров он был смирен и тих, лицо у него разглаживалось и делалось почти безмятежным, и порой даже какое-то подобие улыбки, освещая землистые щеки, резче обозначало прожитые годы на преждевременно увядшей коже.
Я смотрел на него и думал, как, должно быть, тяжелы для него ночи… Бессонница и ночные кошмары в темноте камеры час за часом метили его болезненной бледностью.
— Это неправда, неправда! И я… Я теперь вам ничего не стану рассказывать!
Но я уже успел опомниться от первого потрясения, вызванного его бурной реакцией, и ответил ему миролюбиво:
— Но я же тебя предупреждал, что не смогу в точности следовать твоим рассказам. Да и никто не смог бы. Ты воспринимаешь окружающее совсем иначе, чем я. И ты иногда сам не в силах понять, как влияют на тебя те или иные события, влияют в тот самый момент, когда они с тобой происходят. Что-то случилось — и ты уже не тот, что был. Ты уже стал другим человеком. Ты понимаешь меня? Постарайся понять…
— Не хочу я ничего понимать.
Руки у него вспотели от волнения, и это, видимо, стесняло его, потому что он беспрерывно вытирал ладони о свои тиковые штаны.
— Да, видать, и взаправду между нами пропасть, и когда сеньоры берутся писать про нас, им ее не перешагнуть. Вот вы понаписали тут… а ведь это моя, слышите, моя жизнь!
— Да нет же, — воскликнул я в смущении, — это не совсем так. Это скорее кусок жизни одного парня…
— Но ведь он — это я, — высокомерно напомнил Сидро.
— Ну разумеется, ты, это так. Но все дело в том, что это не только ты.
Я заметил, что он силится понять мою мысль, которая, видимо, была для него слишком сложной. Я хотел успокоить его. Я просто был обязан это сделать: на него жалко было смотреть — так он был взбудоражен.
— Ив этом случае… — попытался я продолжать.
— Все, про что вы мне читали, ведь по правде это все не так. Почти что все.
— Мне кажется, я изменил только конец.
— Вот-вот, конец, а в нем-то вся сила, самая что ни на есть суть. Когда я крик-то услыхал и понял, что Арренега погиб, я и не подумал вспомнить, что он мне там про гроб говорил. Да и с чего бы я стал тогда про это вспоминать?..
— Видишь ли, мне хотелось изобразить тебя… ну, более человечным, что ли…
— Вот еще! В такой передряге не мудрено вовсе голову потерять, а не то что… Да к тому же я зерно-то поджег…
— Потому что он тебя на это подбил и сумел тебе внушить, что такие парни, как ты, все доводят до конца. Не так ли?
— Почти что так. Но вот этого «почти» вам-то и недостает, сеньор. Поджег-то я больше всего из мести. Я ведь еще раз ходил к управляющему, денег у него просил. Вот тогда только я и вспомнил, как Арренега про гроб мне говорил: не по вкусу, мол, ему лежать в земле без упаковки. Но управляющий со мной обошелся круто: закричал, что нечего лезть к нему со всякой чепухой, и велел убираться подальше, а не то он полицию позовет. Хозяин, мол, шутить не любит. Да и с ним, управляющим, шутки плохи. За поджог зерна по головке не погладят — это дело уголовное. — Он замолчал и стал подозрительно озираться по сторонам, словно боясь, что кто-то может подслушать его и выдать.
— Продолжай, не бойся, — настаивал я.
Он все не решался. Потом, словно под влиянием какого-то внутреннего импульса, заговорил снова, опять возвращаясь к тому, что он считал в моей версии несостоятельным.
— Вот вы так изобразили, будто я слышал, как хозяин с управляющим об том деле толковали, а я, промежду прочим, и понятия не имею, был такой разговор или его вовсе не было.
— Ну конечно, я готов подтвердить, что ты о нем и знать ничего не знал.
— Так выходит, сеньор, что вы своими ушами все это слышали?
— Нет, я тоже ничего не слыхал. Да это и не обязательно. Мне достаточно было узнать, о чем управляющий говорил с твоим другом. Человеку не всегда нужно все видеть и слышать самому для того, чтобы восстановить истину.
Видно было, что он еще не совсем мне верит.
— Ну, пусть будет так! — снисходительно уронил он наконец. — А все же со мной было все по-иному. Выгнали меня, значит, из поместья взашей раным-рано, солнце еще встать не успело. Долго я шел, уж и ноги у меня огнем гореть зачали, а на сердце такая горесть, такая бесприютность, позабыл я даже, что за весь день у меня маковой росинки во рту не было: нигде я остановки не делал, чтоб хоть на кормежку себе заработать. Так и шел с одеялом через плечо да котелком в руке. Иду, а слезы ручьем катятся. Не стыжусь вам признаться в этом, сеньор. Поди в вашей-то жизни такого не случалось, чтоб остались вы на земле совсем один, без родных, без друзей? — Последнюю фразу он произнес почти угрожающим тоном.
— Пожалуй, со мной так не бывало.
— Еще бы! У вас даже здесь друзей полно — все эти… И не старайтесь меня обмануть, я знаю, что вы с ними заодно. Такие люди, как вы, даже если их к стенке ставят, не умирают в одиночку. А вот мне, видать, до конца дней моих суждено одному маяться. А что есть тяжеле этого? Или вам, сеньор, известно что и похуже? Да что это я, право, все вас пытаю, откуда вам знать про такое…
— Но у тебя же есть Нена?
— Да только она и есть. Но ведь без друзей тоже невмоготу. Друзья-то поди еще нужней человеку. Я, было время, и знать-то не знал, какая такая дружба, и только посмеивался: что еще, мол, за друзья такие? С чем ее едят, эту дружбу? Дескать, все это — пустая болтовня. А бывали дни, что я всех ненавидел — всех людей, как есть… Ох, эта ненависть, будь она проклята!
Внезапно он понизил голос и заговорил так тихо, что я с трудом мог его расслышать:
— В тот день вправду во мне что-то сломалось. И такое, что я и сам в себе до той поры не подозревал. Вроде и смеялся я по-прежнему, и на жизнь все еще смотрел без боязни, а чувствую — не тот я. Будто прежде я верил во что-то — и вдруг нет ничего, пусто. Самое худое, что уж тут коли сломалось — конец: не починить. Я так полагаю, что сердце у меня тогда ожесточилось.
— Почему ты так думаешь?
— Да по всем моим делам видать — чего я только потом не творил! Здесь вот все ко мне навязывались с защитником, — мол, положено так, чтоб защищали подсудимого, а мне на это наплевать: к чему я себя стану выгораживать, ведь святая правда, что я с того самого дня не хотел больше быть ни хорошим, ни добрым. — Он отвел глаза и уставился в стенку. — Я мог бы сказать все это на суде.
— Если тебя будут судить… Разве тебе твой капитан не передавал через кого-нибудь, что он хлопочет о твоем освобождении?
— Он мне сам про это на свидании говорил.
— Ну вот видишь…
— Ежели они меня отсюда и вызволят, то не для хороших дел, уж будьте покойны.
— Может быть, они хотят пристроить тебя в концлагерь надзирателем?
Он обрадованно заулыбался, а у меня зачесались руки от желания закатить ему пощечину. Но я сдержался.
— А этим, как их, надзирателям, им приходится убивать людей? — вдруг спросил он меня, когда я уже поднялся, чтоб закончить этот разговор.
— Не знаю. А что?
— Я не могу больше убивать людей. Опять по ночам, нет, не могу…
— Не вижу особой разницы, когда убивать: ночью или днем, — с иронией ответил я. Мне хотелось дознаться, откуда в нем этот панический страх перед ночными расстрелами.
— Это вы, сеньор, так говорите, потому что вам не доводилось убивать по ночам. Ночью у мертвецов такие лица… Днем мертвец — мертвый, и все тут. Вреда от него никакого. А ночью так и слышишь их шаги у себя за спиной, и чудится, только оборотись — и они схватят тебя за плечи. А глаза у них… Ничего страшнее я в жизни не видывал. Однажды ночью пришлось мне прикончить зараз уйму народу — я вам не рассказывал про это, сеньор?
Но у меня уже не было сил слушать дальше. Я встал, чтобы уйти. Он поднялся вслед за мной. В отчаянии я заткнул уши, не зная, как отделаться от этой трагической назойливости, которая будила во мне воспоминания о другой войне, навсегда отравившей мою юность.
В эту минуту дверь камеры отворилась, и появившийся на пороге надзиратель, тот самый толстяк с добродушным лицом, окликнул Сидро:
— Portugais! Un avis pour toi. Vite![10]
Мой земляк, подбежав к надзирателю, выхватил у него из рук повестку. В камере воцарилась тишина. Все здесь его ненавидели — он убивал, крошил таких, как они, своим автоматом, но я понял, что в этот момент вся камера думала об одном: разве он виноват больше всех? А теперь его будут судить. И кто? Те самые люди, что послали его на войну и внушили ему, что его долг — убивать.
Я стоял возле зарешеченного окна. Поискав меня глазами, он подошел ко мне.
— Не прочтете ли вы мне это? Я что-то не пойму…
— Через пятнадцать дней…
— Так оно и есть — в суд меня требуют. А я уж и ждать перестал. Завтра же отправлю письмо Нене — верно, теперь скоро свидимся. А нам с вами, сеньор, надо поспешить, ежели вы хотите до конца узнать мою историю. А то ведь пятнадцать дней срок невелик, мигом пролетят.
— Ты же мне сам только что заявил, что не станешь больше ничего рассказывать. Давай на этом и поставим точку. И займемся-ка лучше твоей защитой…
— Какая там защита? У меня одна защита: нечего мне сказать, и баста. А вам я хочу все до конца досказать. Я вас, сеньор, сам об этом прошу — не откажите мне. Я хочу, чтоб вы меня поближе узнали. Может, вернетесь когда в наши края, так скажете там: вот, мол, встречал сына Кукурузного Початка, в одной тюрьме с ним сидели, он все такой же славный малый.
Сидро принялся за письмо, и было видно, что на этот раз гул голосов нисколько не мешал ему. Он не отрывался от письма и не ходил взад и вперед по камере, как бывало много раз: обычно ему просто необходимо было двигаться для того, чтоб найти нужные слова. Его скуластое, с ввалившимися щеками лицо светилось нежностью. Я всегда подмечал у него это выражение в те минуты, когда он писал Нене. А это письмо к тому же должно было произвести на адресата особое впечатление — об этом Сидро сказал мне еще утром, как только вышел из своей камеры, где он теперь помещался еще с тремя заключенными. Прежде чем удалиться в свой «кабинет», как он именовал облюбованный им закуток в заброшенной умывальне, он долго мудрил над своими брюками, стараясь разгладить на них складку, чистил щеткой черную рубашку и тщательно рассматривал оба имевшихся у него галстука, словно заранее прикидывал, в каком из них более уместно предстать перед судом.
По соседству с ним трое испанцев спорили о чем-то с присущим им жаром, и казалось, что вот-вот дело дойдет до рукопашной. Но всегда улыбающийся баск рассмеялся чьей-то остроте, заразив своим смехом галисийцев, обычно легко впадавших в меланхолию, едва они оставались вдвоем.
На смеющуюся группу с видимым ужасом смотрели евреи с нашитыми по приказу гестапо желтыми звездами. Этим не приходилось сомневаться в уготованной им судьбе. Они избегали разговоров с другими обитателями камеры, и тоскливые глаза их были прикованы к дверям, а уши ловили малейший шорох, доносившийся оттуда: лязг ключей каждый раз повергал их в состояние мучительной тревоги. Они держались особняком, обычно возле окна, и всегда сидя, словно надеясь таким образом меньше привлечь к себе внимание тюремщиков. За ними могли прийти каждую минуту. Их ждал концлагерь.
Винсент, рабочий-металлист из Жанвилье, засвистел военный марш, отбивая такт рукой по скамье, на которой мы всегда рассаживались, едва раздавался сигнал побудки. Услышав этот марш, Сидро сразу весь вскинулся, глаза его широко раскрылись. Я наблюдал за ним издали. Я видел, как он пожал плечами, нехотя признавая за другим право насвистывать все, что тому вздумается, но лицо у него пошло красными пятнами, и вены на шее раздулись — гнев душил его.
— Эй, ты, хватит тебе барабанить! — не выдержав, закричал он Винсенту, но тот сделал вид, что не слышит и еще громче принялся выстукивать барабанную дробь косточками пальцев.
— Замолчи, проклятый коммунист! — заорал на него Сидро во весь голос.
— Это ты мне, старина? — отозвался Винсент.
— А то кому же! Заткнись, тебе говорят!
— Я с убийцами не разговариваю! — вспылил Винсент.
— Пусть я убийца, но меня скоро выпустят отсюда, а ты сгниешь в концлагере! — Сидро был одержим надеждой на близкое освобождение.
— А я не про то убийство, за которое тебя сюда упрятали. Я про те дела, что ты на войне творил.
Сидро презрительно усмехнулся:
— Я за эти дела четыре медали получил. Твои же землячки меня и наградили.
— Что ж, и среди французов есть негодяи…
Я подошел к Винсенту и положил руку ему на плечо:
— Оставь его в покое.
Он было заупрямился:
— А что он здесь командует… Добро бы человек был, а то… — но, смирившись, замолчал.
Разошедшийся Сидро, видя, что противник сдался, продолжал задирать его, осыпая всяческой бранью на своем родном языке. Надзиратель, приоткрыв дверь, окинул всех угрожающим взглядом, приказал замолчать и исчез, зазвенев ключами.
— Послушай, земляк, чего ты распетушился? — обратился я к Сидро, но он с жаром стал оправдываться, доказывая мне, что во всем виноват француз. Он ведь ему ничего такого не сказал, просто попросил замолчать.
— Разве сочинишь что-нибудь путное в таком гвалте?
— Ну, а если ему хочется свистеть?
— Да я не против. А только марш этот — такое сразу вспоминается, что никакие нежные слова на ум нейдут.
— А он-то чем же виноват?
— По-вашему, значит, я виновный. — Тут он задумался, лицо его приняло унылое выражение, на лбу причудливыми разветвлениями резко обозначились жилы — на висках они были голубого цвета. — Вы думаете, на мне вина, да?
Желая отвлечь его от этой темы, я спросил про письмо:
— О чем же ты пишешь Нене? Ты говорил мне, что хочешь поразить ее каким-то необыкновенным письмом?
Он протянул мне исписанный листок, а сам из-за моего плеча с жадностью следил за тем, как я читаю. Вверху, начертанная огромными буквами, красовалась фраза: «Жди меня!» Она проходила через все его письмо, повторяясь в нем с назойливой настойчивостью.
— Вот ежели бы вы, ваша милость… — Я не мог припомнить, чтоб он раньше когда-нибудь так меня величал. — …добавили бы сюда еще парочку-другую каких-нибудь деликатных словечек… Уж больно мне охота порадовать мою Нену.
— И так все очень хорошо. Никто лучше тебя не может сказать ей о твоих чувствах.
— Вам нравится? Дайте я еще прибавлю одну штучку, знаете какую? Что у свободы тоже есть свой запах. Помните, вы еще написали, что у любви и у ревности есть свой запах.
— Это Добрый Мул так говорил.
— Он-то говорил ли, нет ли, а вы правильно это написали. Написанное-то больше вес имеет. — И он еще раз повторил, смакуя полюбившуюся ему фразу — У свободы тоже есть свой запах…
— И чем же она пахнет? — спросил я.
— Это уж, сеньор, вам лучше знать. А для меня она полем пахнет, когда земля лежит, дождем омытая, И еще орехами…
Вышло так, что он сам пожелал рассказать мне до конца историю своей жизни.
Мы договорились, что я не стану больше ничего записывать, хотя теперь он сам просил меня об этом, очевидно желая сгладить впечатление от той бурной сцены, которую он мне закатил, когда уличил меня в искажении эпизода с поджогом зерна. Я сослался на то, что пятнадцати дней едва достанет, чтобы выслушать до конца историю его жизни, а если еще тратить время на запись, то мы ни за что не уложимся в столь короткий срок. Я не мог объяснить ему, что вести с воли, проникавшие сквозь тюремные стены, несмотря на каждодневное усиление охраны, — что эти вести не позволяют мне растрачивать на подобные занятия сокровенные часы, которые еще отделяют меня от смерти.
Никогда я не думал, что выйду оттуда живым. И до сих пор передо мной, как в тумане, те события, которые привели меня уже почти в конце войны в концентрационный лагерь, и до сих пор я не понимаю, как мне удалось выжить там и дождаться освобождения.
Я вышел на свободу. Но душа моя осталась там, с теми, кто не смог уцелеть перед лицом этой дьявольской машины, день за днем перемалывающей человеческое достоинство. Концлагеря часто именуют «адом». Это название слишком мягко, И слишком расплывчато,
— Так я и шел, — продолжал он свой рассказ, — пока не свалился без сил подле сухого дерева. Такие деревья, бывает, стоят подолгу, покуда дождливая пора не сгноит их до основания, а то ветер налетит, да и сломает разом.
По дороге зашел я в одно поместье — насчет работенки поразведать, но как предложили мне опять на молотьбу наняться, я тут же на попятную, да и давай бог ноги. Вот уж четыре года минуло с того дня (гляди, как времечко-то бежит: ведь словно бы вчера это все было), а как заговорят про молотьбу либо сам увижу: зерно налилось перед уборкой, так сразу у меня в ушах этот крик и рев машин. И всегда я слышу, как они ревут: погоди, и до тебя мы доберемся, погоди, и до тебя мы доберемся…
Вы, сеньор, небось мои слова уже про себя на свой лад переиначили? Не серчайте, что опять вам про это поминаю: вы мне вот читали про разные там запахи да краски, а ведь я сроду их не замечал, и ни к чему мне все это было. Видать, и вправду всяк на свой манер чувствует.
А машины эти проклятущие, они, ей-богу, по-человечески грозятся. И автоматы — те тоже. Только у них голос понежней будет, не так жутко. Вам небось оно чудным покажется, что я их меньше боюсь, — народу-то из этих автоматов покрошено — не счесть, но ведь мне они не раз жизнь спасали. Разве остался бы я живой без моей «Марианы»? Что и говорить: чудес в нашей жизни хватает.
Так вот, значит, бросился я с гумна со всех ног, молотильщики аж глаза на меня вылупили. Какой-то пес за мной увязался, гнал я его, гнал — нипочем не отстает. Я собак-то не боюсь, плюнул на него, завернулся в одеяло, да и растянулся прямо на земле. Но тут пес возьми да и заскули. Вскочил я на ноги, аж весь трясусь от злости: клянусь, пришиб бы я этого пса на месте, не догадайся он убраться вовремя. Помнится, и сам я тогда понять не мог, с чего это меня вдруг так разобрало и откуда во мне такая лютая злоба к бездомной собаке? Теперь-то я понимаю: то первый знак был, что у меня внутри сломалось что-то. Не знаю хорошенько, что это было. Не иначе как сердце мое не выдержало, раскололось, я уж вам, сеньор, говорил про это. Весь тот день обходил я селения стороной, от встречных норовил подальше скрыться, чтоб не мешали мне рыдать, рыдать, да так и помереть с тоски. Места я себе не находил: то кручинился, то ярился, метался из огня да в полымя — как тут было не обгореть?
Никогда мне того дня не забыть. Солнце словно озверело и палило вовсю. От жары и усталости все тело у меня разламывалось, сапоги колодками давили ноги. Я разулся, затопал босиком по пыли, мягкой, как подушка, и горячей, как уголья. Подошвы жгло огнем, одеяло давило на плечи тяжеленной глыбой, а я все шел и шел, и голова моя раскалывалась от рева машины, которая все грозилась мне, и в тот день не переставала грозиться ни на минуту до самой ночи. Еды у меня только и было что огрызок прогорклого свиного сала да кусок черствого хлеба. А кишки прямо сводило от голода. Помню, тогда сказал я себе: «Вот, парень, теперь ты знаешь, что значит быть голодной крысой».
Наконец взобрался я на холм, чтоб хоть от зноя укрыться. Кустарник на холме пожелтел и пожух, но все ж от него какая-никакая, а тень была. Стал я высматривать себе кустик погуще да как глянул кругом, а передо мной вся Лезирия как на ладони, и нигде, сколько хватает глаз, ни единой живой души и никакой даже приметы нет, что где-то здесь люди живут. Глаза у меня набрякли от слез, а на душе такое творилось — не описать. Стоял я на том холме, один как перст, а вокруг — огромная страшная земля упиралась краями в небо. И все же я чувствовал ее доброту — только она одна и могла меня утешить, успокоить мою смертную тоску. Я припал к ней, изо всех сил прижимаясь лицом к ее горячему боку, словно хотел зарыться в нее совсем. Тоска и ненависть клокотали в моем сердце. Меня так и подмывало закричать во весь голос, но я боялся… Кого? Кто мог меня обидеть больше, чем я уже был обижен судьбой?
Бывает, что человек остается один, — в этом нет ничего худого, я даже любил быть один, — но ведь всегда где-то рядом есть люди, пусть даже чужие, незнакомые… Но когда кругом ни души и кричи не кричи — никто не отзовется, так это хуже смерти. За всю свою жизнь не припомню я такой злой тоски, как та, что душила меня в тот день. Покажись тогда на верхотуре, куда я забрался, хоть какая-нибудь телега, я бы упросил возницу меня подвезти и вернулся бы назад к Доброму Мулу, А то перебрался бы на тот берег и разыскал там Курчавого, Терезу, Лобато… Или уж прямиком двинул бы в полицейский участок, да, да — лучше пусть меня засадили бы в тюрьму, чем так маяться. Или, на худой конец, хоть обратно в приют.
Сколько я так пролежал ничком — не знаю: от слез моих даже земля отсырела. Голод грыз меня, как свирепый зверь, я вынул из котелка кусок хлеба и стал его жевать. Но разжеванное месиво застряло у меня в глотке, словно это был не хлеб, а липкая грязь. Тошнота подкатила к горлу, и я все выплюнул; даже хлеб в тот день показался мне горьким.
Взвалил я снова на плечи свой нехитрый скарб и побрел дальше. Где-то на пути попался мне пруд, глубокий такой. Я, как был, в одежде, плюхнулся в него по шейку, потом с головой пару раз окунулся, водички досыта напился. И тут, помню, взбрело мне на ум: вот кабы набраться духу, да и остаться под водой насовсем — враз бы мои мучения кончились. А только жаль мне стало жизни своей молодой: всего-то семнадцать годков я на свете прожил. А по-вашему, сеньор, разве не жаль? Жизнь — она ведь что арбуз, мясистый да сахарный. И ты его держишь в руках, а сам от жажды помираешь… Так что ж, выходит, так его и выбросить, не отведав? Подумавши, рассудил я, что добром так распоряжаться негоже. Тем и спасся, а то лежать бы мне, бедолаге, на дне пруда.
Побарахтался я еще чуток в воде и вроде в себя пришел. Даже хлеб свой дожевал — и хлеб будто вкуснее сделался. Всегда со мной так: то злоба меня душит и от тоски не знаю, куда деваться, то опять, как звереныш, жизни радуюсь. После сокрушался я, зачем весь хлеб сразу съел, надо было на кусочки разделить — надольше б хватило. Да и руки бы хлеб помяли — глядишь, и сыты. У человека ведь руки голоднее желудка. Желудок хоть водой нальешь — он ее тяжестью обманется, да и попритихнет, а руки да глаза не обманешь. Посидел я так, пообсохнул маленько. Тишина мертвая, разве только змея где прошуршит да крыса прошмыгнет. И вдруг — копыта зацокали! Вскочил я, вижу: впереди крестьянин верхом. Я что есть духу за ним, кричу ему что-то не своим голосом. Он, видать, заприметил, что я вроде не в себе, придержал лошадь. Я еще пуще припустился. Подбегаю, запыхался, слова выговорить не могу, да и что сказать, толком не знаю, бормочу:
— Добрый вечер, добрый вечер!
— Тебе что, парень, — спрашивает он меня, а сам глядит с подозрением — не спятил ли я, часом?
А я стою дурак дураком, никак заговорить не решусь. Наконец собрался с духом, выпалил:
— Может, вам какая помощь нужна, я бы за харчи вам подсобил…
— Ничего мне не надобно, — отвечает.
— А вы, случаем, не знаете, не найдется ли где поблизости какой-нибудь работы?
— Не знаю, разве что на молотьбе, А ты сам-то из этих мест будешь?
— Да, сеньор, я сын Кукурузного Початка.
— Не знаю такого.
— Да он кучером был у Борова.
— Ну, Борова-то кто не знает, Вот ты к нему и толкнись. Там сейчас люди нужны. — И ускакал.
А я все глаз не мог отвести от лошади, покуда она вовсе из виду не скрылась. Но на душе у меня как-то полегчало. Взял я свое барахлишко, да и снова в путь. Солнце уже садилось. В воздухе посвежело, и ноги двигались побойчей. Опять я шел куда глаза глядят, но голод не тетка, и порешил я в первом же поместье наняться на любую работу, лишь бы не ревели под ухом проклятые молотилки. Может, к быкам меня возьмут, работа хоть не из легких, да ведь другие управляются, а я что — хуже всех, что ли?
Долго я шел и наконец вышел к реке. Еще издали разглядел я белые точки парусов, а за поворотом наткнулся на тростниковую хижину. Пес бросился мне в ноги, захлебываясь лаем. Шерсть на нем вздыбилась, и он был похож на моток колючей проволоки. На пороге хижины появился человек. Он отозвал собаку и крикнул мне:
— Эй, парень, тебе чего здесь надо?
— Мне бы работу… Хоть какую… Быков пасти…
Человек заулыбался, — видать, мои слова его насмешили.
— Далече ли путь держишь?
— Сам не знаю. Ищу, где работнику дело найдется, голодному кусок сыщется.
— Здесь навряд ли что найдешь. Разве на той стороне… Там стройка, — может, и наймут.
Дверь за ним захлопнулась, и я опять остался один, куда было идти на ночь глядя? Собачонка снова на меня заворчала: убирайся, мол, отсюда… Тут вспомнил я про свою гармонику, может, хоть она разжалобит сурового сторожа… Приложил я ее к губам, — сердце у меня прямо на части разрывалось и, верно, потому ничего из моей музыки не вышло. Сторож показался на пороге. «Смотри, парень, как бы тебя ночь на дороге не застала», — только я от него и услыхал.
Я был словно негодное сухое дерево. Не знал я, как мне подступиться к этому человеку — высоченному, с недобрым лицом, — такого разве чем тронешь… А он разжег костер, бросил в котелок картошки — все это не глядя на меня. Потом вынес из хижины двустволку, прислонил ее к скамейке рядом с собой.
Сперва я подумал, что он здесь охотится, и хотел было заговорить с ним про охоту да много ли нынче куропаток, а потом смекнул, что ружье-то он неспроста притащил: не иначе как за бродягу меня принял. Тогда спрятал я гармошку свою в карман, достал перочинный нож и давай у себя под ногтями чистить да мозоли на ладонях срезать. Вижу, сторожу явно не по себе делается, а я нарочно его стращаю.
— Да, — говорю, — нынче надо ухо востро держать. Слыхали, у Агостиньо Серра хлеб подожгли? Похоже, целая шайка здесь, в Лезирии, орудует…
— Говорят, парня у него машиной убило, — отозвался сторож.
— Вот как… А я и не знал…
Вся охота разговаривать у меня тут же пропала. Слезы опять так и закипели внутри. Перекинул я через плечо одеяло да сапоги с котелком и побрел прочь. Когда уж порядком отошел, крикнул сторожу — прощай, мол. Помахал он мне, а собачонка опять затявкала.
— На том берегу вроде нужны землекопы! — прокричал он мне вслед.
Я даже не обернулся. Скорей, скорей вперед — я так спешил, будто за мной гнались. Вконец обессилевший, я присел на краю канавы. Кругом была кромешная тьма. На ночевку я примостился тут же у дороги, но едва растянулся на земле, как ненавистный рев проклятой молотилки с новой силой зазвучал у меня в ушах. Он вымотал меня вконец, хуже, чем работа на поле от зари до зари, хуже, чем эта дорога без конца без краю по самому пеклу. Не помню, как я забылся, — все смешалось в тяжелом сне: молотьба, Жеронимо, управляющий, вечеринка, и всю ночь неотступно шагала за мной эта дьявольская машина и все ревела: «Погоди, я до тебя доберусь, погоди, я до тебя доберусь!»
Проснулся я от сильного озноба. Завернулся поплотней в одеяло, но все равно меня всего колотило. Луна была круглая и желтая — ни дать ни взять гумно на небе. Зубы у меня стучали словно с перепугу, но, хотя и вправду одному здесь было жутко, трясло-то меня не от страха. Лихорадка меня забирала, она, проклятая, пуще всего цепляется, когда обессилишь да в брюхе пусто. В бреду я снова заспорил со сторожем, мы принялись тузить друг друга, и дело кончилось тем, что я вспорол ему живот перочинным ножом, а потом этим же ножом стал чистить себе ногти. Затем мне привиделось, что взял я сторожеву двустволку и пошел гулять по Лезирии. И каждого, кто мне навстречу попадался, убивал. А потом нацелился в луну, выстрелил, и она шлепнулась с неба прямо мне на голову. И я от нее загорелся.
Тут я очнулся весь в поту. Мокрый был, хоть выжимай, будто только что снова из пруда вылез. Не знаю, сколько я так промаялся: сутки, а то, может, и поболе. Лихорадка трепала меня свирепо, зуб не попадал на зуб, я просто катался по земле. Думал, тут и окочурюсь. Скорей всего так бы оно и вышло, да собачонка сторожева меня учуяла и сторожа ко мне привела. Взвалил он меня, будто покойника, на телегу, привез в хижину, уложил на постель. Помню, нипочем я не хотел ложиться, он ужи так и эдак: «Чего ты, говорит, парень, упираешься?» А я бормочу, что, мол, не нуждаюсь в его помощи, да тут же и заснул, как в яму провалился.
— Диву даешься, сколь человек выдюжить может и сам того не сознает. Иной раз такое на долю выпадет, что вроде нипочем не перенесть, ан, глядишь, и осилил.
— Да, если человек во что-нибудь верит… — рассеянно ответил я, думая о своем.
— В себя самого он должен верить, вот что. Я на войне, к примеру, людей видал: уж совсем ему конец подходит, а он смотрит кругом не насмотрится, за жизнь, как за чудо, цепляется. Так и помирает с открытыми глазами. А были (и немалое число), что сами лезли на рожон, на случайную пулю, да и отправлялись на тот свет ни за понюх табаку.
— Они, видно, смерти искали — вот и все. Им больше нечего было ждать от жизни. Слабые духом? А может быть, просто честные?
— После всего, что мне претерпеть довелось, я было тоже на тот свет запросился, а вот теперь живу, и хоть бы что.
— Мужество творит чудеса. — Я сказал это отнюдь не имея в виду мужества моего собеседника — оно меня не волновало.
— Да уж я за себя постоять сумею… К тому ж, что греха таить, и везло мне изрядно.
В это холодное утро наше взаимное охлаждение заметно усилилось.
— За время, как погиб Арренега, и до того, как мне пойти в землекопы, всякое бывало, — продолжал Алсидес, уходя от темы нашего разговора (если считать, что я принимал участие в его монологе). — До того порой приходилось тошно, что белый свет казался не мил. Но выдавались и славные деньки. Надо только счесть по совести, чего было больше, прежде чем повесить меня на первом суку. Ежели на мне одном вина, так я сам рубаху скину и для себя из нее петлю сделаю. Вы меня слушаете?
— Продолжай, я слушаю.
— Так вот, лихорадка меня на этот раз вконец было одолела…
Новый заключенный, казалось, внес с собой кусочек солнца. В камере словно сразу посветлело. Шел уже третий год оккупации, и мы все так нуждались хоть в тоненькой ниточке, которая связала бы нас с надеждой на победу. Вновь прибывший был средних лет, по виду скорее всего учитель. Он расположился в общей камере. Лицо его было слегка бледно, как у всех, кто с воли попадает в тюрьму, но в улыбке и ясных зеленых глазах еще горел отблеск свободы.
Винсент сообщил мне хорошую новость: на линии Ливрон — Ган партизаны пустили под откос немецкий карательный эшелон — состав почти в сто вагонов. Боши из охраны жгли костры, чтобы согреться, и предпочитали держаться группами. В одиночку им теперь здорово не по себе. Молчание моря их угнетает.
Несмотря на усиленный конвой, все сошло удачно. Машинист и кочегар были предупреждены и спрыгнули на повороте, а впереди эшелон поджидали партизаны, и он взлетел на воздух.
Участвовал ли в этой операции Маторен? Как только обнаружилось, что гестапо следит за ним, его переправили за пределы Парижа. Вероятно, он работает там и сейчас. Хотелось думать, что это так. И все же у меня было такое чувство, словно это я сам закладывал взрывчатку под рельс железнодорожной линии… Маторен, товарищ мой, какое же имя носишь ты теперь?
Я не мог не вспомнить о Луизе. Луиза олицетворяла собой все, чем я жил на воле. Она вселяла в меня мужество. Здесь, в тюрьме, я понял, что все эти годы Сопротивления она была рядом со мной. Иногда я сурово осуждал себя: в такое время человек не имеет права на личное счастье, — мне казалось, что я изменяю своему делу. Но потом я подумал: ведь мы сражаемся за то, чтоб люди могли любить друг друга, жить в дружбе, за то, чтоб люди были людьми. Луиза не принадлежала к тому типу женщин, которые мне нравились. Она была, пожалуй, чересчур энергична и жизнерадостна, что противоречило складу моего собственного характера, — моя мать называла меня меланхоликом. Но глаза Луизы, огромные, голубые, были прекрасны. Когда она полюбит, она не станет притворяться и отдастся своей любви безудержно, самозабвенно и бесхитростно, не тратя зря время на философию и разговоры о судьбах человечества. Я думаю, что все проблемы мира она решит одним поцелуем.
— Видите, какой у меня шрам (здорово заметно, правда?). Это мне от одного пастуха память. Работал я тогда на прополке риса в Монталво — там я еще с Марианой знакомство свел. Работа уже к концу подходила…
— Это какая же Мариана? Подруга Доброго Мула? — невпопад спросил я, не слишком довольный тем, что прервали мои размышления.
— Вы, сеньор, похоже, совсем меня не слушаете. То другая Мариана, батрачка из Рибатежо. Ей там приказчик проходу не давал, ну и пришлось ей оттуда удрать, а меня она прямо на дороге захороводила, все мечтала, что я на ней женюсь.
— Да, да, теперь припоминаю.
— К тому времени она уже мне здорово надоела. И работа, опять же, кончилась. А от наших с ней заработков еле-еле двадцать милрейс осталось. Все она на сласти да на тряпки растранжирила. Ну и отослал я ее от себя к чертовой матери…
— Но ведь ты любил ее? — Я задал этот вопрос наобум, тщетно пытаясь поймать нить его рассказа, которую я упустил, углубясь в свои собственные воспоминания.
— Ежели по правде сказать, с моей стороны особой любви не было. Да к тому же со мной вечно так: стоит мне только о жизни всерьез задуматься, как ото всего меня воротить начинает. В ту пору никакой жалости я к женщинам не имел. Притисну, бывало, какую где-нибудь в укромном месте, глядишь, она уж и задрожала, хоть ложками ее черпай. Вот мне и нравилось свою силу над ними показывать. Может, это я забыть не мог, как Добрый Мул сказал мне в тот вечер про музыку, что в каждой женщине есть, да не каждому открывается, и что я, мол, ни в жизнь этой музыки не услышу… А эта батрачка, Мариана, чудная была. Похоже, она и понятия не имела, как надо завлекать мужчину. Иной раз как деревянная, — сгребешь ее, а она вывернется, вроде не до меня ей. А то вдруг осмелеет, сама целует и такая ласковая сделается. А ежели так посмотреть — красоты в ней никакой не было. Веснушчатая да губастенькая. Губы толстые-претолстые, я таких сроду не видывал. — Глаза Алсидеса заметно оживились. — Вспоминал я ее на войне и даже автомат свой «Марианой» окрестил. Подругу-то Доброго Мула тоже Марианой звали, я их, признаться, поначалу не больно различал — баба и баба. А ведь ничем они одна на другую не походили: вроде как огонь и роса на рассвете. Та Мариана не чета была моей батрачке, как я теперь понимаю. Ладная такая… И ямочки на щеках очень ее красили. Через нее я узнал, что такое женская любовь. Первая она у меня была… — Он говорил неторопливо, словно припоминая, и выражение его лица становилось все более нежным. — Ну вот, остался я к концу прополки без единого гроша (наши двадцать милрейс я Мариане отдал) и опять побрел от одного имения к другому — не найдется ли где какой работы. Пусть хоть в поле, хоть где. Да только в поле-то работа не круглый год. Полгода спину гнешь, а полгода снова брюхо с голоду подводит. К ночи, до смерти изголодавшись, набрел я на овечье стадо и попросился у пастуха переночевать. Пастух-то знакомый оказался, признал меня: «Ночуй, говорит, черт с тобой!» Улегся я неподалеку, а заснуть не могу. Голод ну просто все кишки выворачивает. Закутался я в одеяло, соломки под себя подоткнул и вроде забылся. А среди ночи проснулся, слышу, в животе у меня ну чисто в колокола бьют! Это, значит, кишки мои так разыгрались. Пастух захрапывал во всю мочь, и тут взбрело мне на ум, как вы думаете что? Отыскать овцу с ягненком и овечьего молока напиться, хоть малость голод утолить. Вот ведь черт меня попутал! Пастух услыхал, как овца заблеяла, вскочил да таким меня угостил пинком в поясницу — у меня аж искры из глаз посыпались! А он до того рассвирепел — никак не уймется. Я ему кричу, погоди, мол, дай хоть с земли подняться, а он знай молотит меня своими кулачищами. Морду мне разукрасил, ну чисто праздничный пирог. Вот под правым глазом метина-то и осталась. Хорошо, я извернулся да его за палец хвать, чуть было напрочь не откусил. А то бы этот мерзавец укокошил меня за милую душу. Еще бы не укокошить! Он ведь уже в горячке был, знаете, когда у человека в голове мутится от бешенства, когда он, распалясь, весь жаркой дрожью дрожит и крушит все живое, что ему под руку попадет. Быки у нас так, бывает, ярятся. Против них тогда не выходи, вмиг на рога подденут. А этого сукиного сына я век помнить буду. Как работа у меня там кончилась, я в последний день подкараулил его в загоне — он скот клеймил. Подошел я к нему да как двину под вздох — он так вверх тормашками и покатился. Поволочил я его еще малость за ноги, будто чучело какое, да и бросил.
Так пробродяжничал я года два. Здесь прополка, там уборка, три месяца свиней пас в Коруши, на пробковых плантациях работал, лошадей ковал в Бенавенте… Только что святым не был — борода у меня для этого дела неподходящая, не растет, Но вот как-то раз говорят мне… Вы меня слушаете, сеньор? Говорят мне, что в Руйво забастовали землекопы и там нужны рабочие…
А что, если тот старик был просто-напросто подослан полицией? Кто знает, сколько таких продажных тварей (им хорошо платят!) засылается в наше подполье? И кто знает, не выдал ли он и Луизу? Странно, что меня до сих пор ни разу не вызывали на допрос… Может быть, они рассчитывают на моего земляка? С чего бы иначе они пообещали ему свободу? Через несколько дней его должны судить… Если за это время он сумеет выудить у меня какие-нибудь сведения, они его выпустят, и все будут довольны. Произвол и насилие стали нормой жизни. Аресты и убийства никого не волнуют. Мерзавцы делают карьеру, зарабатывают ордена и знаки отличия… Герои гниют в тюрьмах, их расстреливают и вешают. А еще есть концлагеря, Теперь-то всем известно, что они есть и что оттуда не возвращаются. Против моей фамилии в тюремной картотеке, вероятно, тоже стоит знак NN — так метят тех, кому суждено исчезнуть. «Nacht und Nebel». Я вспомнил: это слова заклинания Альбериха из оперы Вагнера «Золото Рейна»… Поэзия и музыка призваны облагородить их преступления, дабы придать ореол величия всему, что совершается в этом царстве стервятников.
Я понимал, что не избегну вагнеровского пророчества, но состояние спокойной ясности не покидало меня. Да, им известны все способы для того, чтобы сломить человеческую стойкость. И все же они терпят поражение за поражением (и число их поражений растет!), потому что жертвы их выдерживают то, что, казалось бы, выдержать невозможно. Они подвергли Франсуа нечеловеческим пыткам, раздавили ему мошонку, но он умер, не назвав ни одного имени, даже своего собственного. Даже своего собственного. Я в этом уверен.
Что же заставляет этих людей молчать? Что защищает нас от нашей собственной слабости? Надежда? Да, надежда. И вера в то, что «ночь должна отступить». Но только ли это?
Я снова стал думать о Луизе.
Когда меня поведут на расстрел, клянусь, я встречу смерть без страха, В последнюю минуту ясная синева ее глаз придаст твердость моему взгляду.
А если бы мы встретились? Что бы я ей сказал?
«Ты знаешь, Луиза, я всегда верил: им нас не одолеть. И Вагнер им не помог, они проиграли. Проиграли в этой войне, как проиграли бы в любой другой. Слабое человеческое сердце может быть очень сильным, сильнее, чем все армии на свете. Я никогда не терял веры. И ты, ты тоже была моей верой, моей надеждой. Не думай, что это красивые слова. Ты ведь знаешь, что это не так. А любовь для нас сегодня — это как заповедь. В ней наша сила, наше мужество, и не кажется ли тебе, что именно любовь должна стать нашим высшим завоеванием в борьбе за свободу?
Да, люди далеки от совершенства. Но любовь… Разве могли бы они устоять перед лицом смерти, да еще сознавая, что их предали, если бы не любовь, которая живет в каждом из нас. Я знаю, ты пришла сообщить мне о новом задании… Но подожди… Давай поговорим о нас, о нас с тобой. Это ведь тоже очень важно. Дай мне руку, пойдем. Здесь неподалеку есть одна улица… Я не запомнил ее названия, но она так похожа на ту, другую, улицу в Лиссабоне. Я люблю Лиссабон. Не сердись, Луиза, но я люблю его почти так же, как тебя…»
Дверь в камеру отворилась, и это заставило меня вскочить — в скрипе открываемой двери мне уже слышались чьи-то стоны… Сидро продолжал говорить:
— Ну, когда они мне растолковали, что к чему, я им напрямик сказал, что работать у них не стану. Десятник ужас как взбеленился, грозить мне начал…
Вошел чиновник со списком. Начал выкликать заключенных по фамилиям. Дверь скрипела все пронзительней и неотвратимей. Евреи совсем забились в угол, стараясь стать еще более незаметными.
— Венсан Доминик!
— Жорж Брион!
— Собирайтесь! — пояснил он многозначительным тоном и продолжал: — Пьеро Менье!
Я должен быть в этом списке. Кто-то не может сдержать рыданий. Тихо, Жорж, вытри слезы. Пусть никто не увидит, как ты плачешь.
— Робер Вимон!
— Франсуа Кале!
— Пако! D’Espagne![11]
Пако! Теперь они уведут тебя, как увели Гарсиа. И тоже закопают в чужой земле… Но теперь она уже не чужая нам. Здесь наши могилы. Ты, верно, жалеешь, что не погиб в Карабанчеле… Я тоже хотел бы лежать на берегу Тежо. Тежо — это ваша Тахо, на ней стоит Толедо, — я помню, ты говорил мне, что невеста твоя родом из Толедо…
— Silence![12] — закричал один из надзирателей, сопровождавших чиновника.
— Молчи сам, cochon![13] — не выдержал Андре, Надзиратель вытащил пистолет. Но в его глазах был ужас. Они нас расстреливали, и они нас боялись.
— Пьер Мениль!
Их построили и повели. Вечер был такой холодный… В дверях все десятеро запели «Марсельезу», а мы кричали им вслед:
— Мужайтесь! Мужайтесь, товарищи!
Знавал я на войне одну цыганку (я им верю), она мне говорила: человек, мол, не успеет еще на свет родиться, а судьба его уже заранее ему уготована. Я тоже так думаю, что человеку все наперед на роду написано и, как он ни старайся, от судьбы своей ему не уйти. Вы, сеньор, Понятно, все это почитаете вздором, и напрасно. Я хоть и помоложе вас буду, а в жизни-то, пожалуй, все же больше вашего видывал и тому обучен, о чем вы и понятия не имеете. В мире нашем человек над собой не волен, потому как есть над ним сила и вертит им эта сила, как ей вздумается. Всеми нами она управляет. Вот возьмите, к примеру, хоть тех, кого сейчас расстреливать увели.
Знаю, знаю, сеньор не любит, когда я про это говорю. А все же я скажу: не для чего было им супротив немцев идти! Против своей судьбы не попрешь. Может, по-вашему, это трусость, а по-моему, так ничуть.
Ну, я это все к тому веду, что и моя кличка — Белая Лошадь — тоже, знать, на роду мне была написана. Говорю вам: человечье сердце — вещун. Оно задолго человеку беду предсказывает. Люди, понятно, этим пренебрегают, не верят сердцу-то, а только подойдет их час, и валится беда прямо им на голову. А я вот во всякие предчувствия и приметы верю. И в бога верю. В какого — это мне все одно. Верю, что человек после смерти переселяется в лучший мир. У нас на войне марокканцы сами под пулемет лезли, а все потому, что верили: назавтра, мол, попадут они живехонькими прямо к себе домой, а кому с войны неохота поскорей домой вернуться?
Однако я вам начал про землекопов рассказывать и опять скажу: сердце человечье — вещун. Заявился я, значит, в Руйво: землекопы бастуют. Мне они тут же пригрозили, что скинут в реку, ежели только я посмею наняться на работу. Десятник где-то набрал несколько человек пришлых — батраков, а во мне вдруг совесть заговорила — рабочие-то все мои земляки оказались, негоже мне было против них с этими «желтыми»[14] заодно. Землекопы требовали хинин — лихорадка косила всех подряд, и бывали дни, что из сорока человек еле-еле половина могла взяться за лопаты. Десятник же все отговаривался: мол, он никаких распоряжений насчет хинина не получал, и сроду, дескать, в Лезирии не водилось, чтобы рабочим выдавать бесплатно лекарства. Жоан Инасио ловко его отбрил: раньше, говорит, поездов да самолетов тоже не водилось, так что, теперь людям по-прежнему пешком ходить? Молодчина, за словом в карман не полез.
Запахло, как говорится, жареным, двоих уже забрали, но я все же решил остаться, посмотреть, чем дело кончится. Молодой был, кровь во мне играла, да и, по правде сказать, податься-то мне было некуда. Расположились мы прямо на дамбе, варили всякую зелень да промеж себя складывались на хлеб, кто сколько наскребет. Нанятые чужаки взялись было за лопаты, да работа эта пришлась им не по зубам, и сколько десятник ни вдалбливал им, как что надо делать, все одно ни черта у них не клеилось. А тут еще землекопы давай свистеть и кричать им: «Эй вы, „желтые“, убирайтесь отсюда», — ну они и вовсе перепугались и заявили, что с них довольно. Да и убрались подобру-поздорову.
А мы все выжидали. Десятник сунулся было к нам с уговорами: давайте, мол, разойдемся спать по баракам, а насчет хинина он непременно доложит хозяевам, и они обо всем распорядятся. Но Жоан Инасио наотрез отказался: никуда, мол, мы отсюда не уйдем, будем ночевать на дамбе. Так мы там и остались. По вечерам сидели на берегу Тежо, беседовали, дымили самокрутками (табаку не было, так курили что придется, даже метелки от кукурузы), на звезды глазели. В одну из таких ночей (как раз начался разлив, и вода добиралась чуть не до верхнего края дамбы) вспомнилась мне история про белую лошадь — я слыхал ее от старого Салсы в таверне Доброго Мула, — и я возьми да расскажи ее землекопам.
Ну и смеялись они надо мной и тут же прилепили мне эту кличку — Белая Лошадь. С тех пор никто из них меня иначе не называл. Даже десятник смеялся и тоже перестал звать меня по имени.
Я со всеми там уже был накоротке, развлекал их игрой на гармонике, и все танцевали или пели — словом, веселились, как могли, однако за работу никто не брался. Кто ловил рыбу, кто искал улиток. Жоан Инасио привозил хлеб — так и перебивались. Вина мы не пили, да и не ко времени оно нам было. И без того мы все на взводе были, а коли б еще выпили, так, верно, натворили бы делов, Жоан Инасио беспрестанно твердил нам, что ежели поднимем бузу, то всем нам будет крышка: полиция только того и ждет, чтоб с нами расправиться.
Так прошло три недели.
В деревнях прослышали о забастовке и, заботясь, чтоб мы вконец не оголодали, отправили нам целую лодку провианта: пять килограммов трески, картошку, хлеб и бочку сардин. И еще табаку. Тут, понятно, мы все приободрились и такой закатили праздник, что у меня аж губы заболели, — столько мне пришлось в тот день на гармошке играть. Десятника, на наше счастье, не было, он уехал набирать рабочих в Азамбуже и Кастаньейре, — Жоан Инасио сказал, что готов голову прозакладывать: ни один человек на эту работу не польстится.
Один из приехавших с лодкой спросил, есть ли среди нас кто грамотный. Я отозвался, и он сунул мне в руки газету. Все сгрудились вокруг меня, я начал читать вслух и прочел ее от корки до корки, а потом Жоан Инасио вспомнил, что у Вароласа есть с собой книга, и сказал, что не худо было бы мне взяться учить грамоте тех, кто захочет, — от грамоты всегда человеку польза. Лестно мне это было, вишь ты: в учителя попал. Не заметили мы, как и день прошел. Все захотели учиться. Из сорока человек только семеро знали буквы, их я учил отдельно: на оберточной бумаге написал каждому его имя, и они должны были по нескольку раз переписывать. С карандашами только у нас худо было — на всех еле-еле нашлось три огрызка. Тем, кто постарше, — им ученье с трудом давалось.
К вечеру вернулся десятник, а с ним инженер и еще какой-то тип. Все насторожились: известное дело — от начальства добра не жди.
— Кто у вас тут главный? — спросил незнакомец.
— А у нас все главные, — ответил ему старик землекоп, мой приятель.
— Скорей всего, вот он, — вмешался десятник, указывая на Жоана Инасио.
Незнакомец сердито покосился на десятника.
— Почему же это он главный, когда ты здесь десятником поставлен?
— Я привез хинин, — обратился к нам инженер, — каждая таблетка стоит два милрейса. Вам придется оплатить только половину стоимости.
Все молчали.
— Мы совсем не обязаны были привозить вам лекарства. Мы просто хотели сделать доброе дело. Вы должны это понять.
— Но нам ничего не платят за дни болезни. Мы на этом половину заработка теряем. По справедливости, нам должны оплачивать лихорадку. Это ведь все одно как производственная травма или как там у вас называется.
— Ну хорошо, хорошо. Хозяева согласились обеспечить вас хинином. Будем считать, что все улажено. Но вам придется работать на совесть, чтобы оправдать эти расходы.
— Завтра же начнем, — заверил десятник.
А Жоан Инасио добавил:
— Хорошо, сеньор, мы завтра приступим к работе. Но нам нужны еще две женщины: носить воду и готовить пищу.
В эту ночь мы спали в бараках. Меня поместили в самый тесный, прямо возле сточной канавы. Никогда я таких бараков не видывал: шесть палок воткнуто в землю, к верхним концам поперек четыре шеста прилажено, а между ними ветки вплетены — вот тебе и стены. Лежаки из камней и глины, с изголовьем. Сверху солома постелена. А вместо крыши остроконечная нахлобучка вроде шляпы. Другие бараки хоть по виду походили на дома, и двери были из рогожи. А возле дверей навес — там рабочие обедали.
Свисток десятника (землекопы этот свисток сверчком прозвали) поднял нас затемно. Сперва мы явились к табельщику, и он всех нас переписал по именам на листок бумаги, а когда очередь дошла до меня, я и рта не успел раскрыть, как кто-то возьми да и скажи: «Записывай его Белая Лошадь — его все здесь так кличут».
Я было посмеялся над этим, а потом подумал: «Ох, не к добру они меня так окрестили, хоть и не верят они в белую лошадь, а она уже поди где-то близко по небу скачет да рвет копытами тучи».
Потом занесли мы свои котелки в кухню: там уже стояли наготове таганы и лежали дрова. На каждого полагалась пригоршня риса. Небо на востоке уже сильно оранжевое сделалось, когда мы погрузились на баркас: он должен был перевезти нас на другой берег, где тогда велись работы.
Меня поставили копать рядом со стариком землекопом, тем самым, что давал мне читать газету. У каждого из нас был свой участок земли, совсем как на кладбище, где у каждого покойника своя могила. Ноги утопали в жидком грязном месиве, но когда я захотел разуться, чтоб обувку не портить, старик остановил меня: здесь полным-полно острых камней и стекол, а ежели поранишься, запросто можешь столбняк заработать. Я до сих пор понятия не имел, что это такое — столбняк, а как он мне растолковал, так мне и вовсе в эту яму лезть расхотелось. Штаны подвернул, лезу, а сам не чаю, как оттуда живым выберусь.
Вскорости попривык, робеть перестал. И лопатой орудовать выучился. С одного маху захватить целую лопату земли и рывком поднять ее наверх, а там сбросить — это все сноровки требует, да и силы надобно немало. Спину у меня от этих рывков ломило немилосердно. Ноги стыли в холодной грязи, голову нещадно припекало солнцем.
В первый день умаялся я хуже, чем на уборке, руки-ноги у меня дрожали, а все тело было точно из ваты. После работы нужно было еще вычистить лопату и сапоги, но я уж не способен был шевельнуться. Пить хотелось до смерти, и весь день я то и дело просил напиться у мальчишки, который разносил нам воду в маленьком бочонке. Ночью никто не сомкнул глаз от комарья и москитов. Многие перебрались из бараков обратно на дамбу, как во время забастовки: там мошкару сдувало ветром, и она не так докучала. Я уже был не в силах никуда тащиться и так и остался лежать пластом на полу барака.
Наутро все помирали со смеху, глядя на мою раздутую физиономию. «Не иначе как Белая Лошадь забралась в пчелиный улей!» — потешались надо мной землекопы. Я проглотил таблетку хинина, и мне вроде стало полегче, а то уж я было решил, что не миновать мне опять лихорадки, да еще, чего доброго, в больницу угодишь. Как и накануне, сдали мы котелки кухарке, а потом землекопы стали меня спрашивать: как, мол, насчет ученья-то, будем дальше продолжать или нет. Я, понятно, сказал, что непременно будем, хотя, по правде говоря, не больно-то представлял себе, как это я с ними стану по вечерам заниматься, ежели после работы чуть живой до барака доползаю. Да не мог я им отказать: уж так мне было лестно, что меня просят, гордился, что вроде как учителем заделался.
После переклички принялись за работу, поначалу раскачивались с трудом — так всегда бывало по утрам. Еле-еле часа через два лопата моя заработала в полную силу.
— Вот ведь есть человеку дают что птице, а работать он должен как вол, — говорил мне старик землекоп.
Был он такой худой — страх глядеть, больной, видать: кашель колотил его беспрестанно. А когда я ему напомнил, что скоро суббота — получку получим, он только отмахнулся:
— Получка… Три деньги в день, куда хошь, туда и день.
— В такой грязи только свиньям ковыряться, — пожаловался я.
Но этого он не одобрил:
— Человек никакой работы чураться не должен.
Раздался свисток на обед. Баркас перевез нас обратно, и мы расселись под навесом. Маленький сынишка одной из кухарок ползал тут же на карачках, а потом притулился у моих ног. Наши рабочие вечно с ним забавлялись, кормили мятой картошкой. Малыш запихивал ее себе в рот и всем улыбался. А когда я вытащил гармошку и стал что-то наигрывать, тут парнишка прямо заверещал от радости, потянулся за игрушкой, схватил и засмеялся, да заливчато так…
Река все еще текла спокойно, только ветер все чаще налетал на нее и баламутил воду.
Достал я из кармана часы — время поглядеть, а наши вдруг как заржут словно оглашенные:
— Ой, парень, ты где это себе такой будильник отхватил? Небось дорого стоил? — надрывался один из землекопов, по прозвищу Куропатка.
— Ничего они мне не стоили, я их на состязаниях выиграл, — отвечал я.
— Ну ясно, он выиграл это колесо на велосипедные гонках, — продолжал зубоскалить Куропатка.
Землекопы, растянувшись после обеда на полу, снова грохнули.
Но я не очень-то дал себя в обиду.
— А вот и врешь, — сказал я, — это были как раз состязания по бегу. И мы бежали втроем: я, часовщик и полицейский. Только они далеко позади меня остались.
Жоан Инасио хохотал до слез, а кухаркин малец, сидевший у меня на коленях, смотрел, смотрел, как все кругом гогочут, да и тоже давай смеяться — вроде как наши шутки его рассмешили. Но тут засвиристел «сверчок», и мы снова стали переправляться к месту работы.
Десятник был чего-то не в духе и без устали придирался к рабочим: то не так да се не так, будь ты трижды неладен! Землекопы в ответ на его придирки и вовсе еле лопатами шевелили. А старик, мой сосед, так тот не мог сдержаться.
— Ну что под ногами болтаешься, — говорит, а сам вроде бы не к нему обращается. — Ты еще и на свет не родился, а я уже землю копал. В мое время землекопами за один день не делались, в этой работе тоже надо умельцем быть. А теперь каждая скотина, едва взявшись за лопату, землекопом себя мнит. Зато все водой и заливает, и выходит, что все наши труды за зря. А все потому, что уменья настоящего нету.
Ужас как старикан разошелся. Я было подумал, что и я у него за скотину иду — тоже не ахти какой мастак лопатой орудовать, но он глядел на меня по-доброму, видать, не для меня эти слова говорил.
— У, хозяйский холуй! — пробурчал вслед десятнику землекоп, которого у нас все звали Матросом.
— Ишь глаза-то у него — что вилки, того гляди, насквозь проткнет, — отозвался старик.
— Знать бы нам грамоту хоть немного, совсем бы другое дело было, — вздохнул Брюзга.
— Да вон рядом с тобой и грамотный, а тоже лопатой ковыряет, — возразил ему один из землекопов.
— А все же захоти он, коли не трус, так мог бы совсем по-другому свою жизнь повернуть. Нет, что там ни говори, а грамота — великая сила.
Разговор мало-помалу иссяк: все устали и даже языком ворочать было невмоготу.
К вечеру начался отлив, илистое дно еще больше обнажилось, и нам пришлось спуститься еще ниже и копать, стоя по брюхо в жидкой грязи.
Десятник явился нас уговаривать, что нынче, мол, нужно поработать еще часок до полной темноты, а в субботу зато закончим на час раньше, и все успеют по домам.
— Больно мы нуждаемся в твоих одолжениях, — проворчал Брюзга.
— Вот то-то, что нуждаемся, — возразил ему молоденький, вроде меня, парнишка, — стоит ему только захотеть, так ты мигом отсюда вылетишь.
— Еще бы, раз его сюда к нам с палкой приставили. А только ежели ему охота зубы скалить, так я не обязан хихикать, глядя ему в рот. Пусть сулит, что хочет, а нам нечего ему пятки лизать.
— А все же лучше с ним по-хорошему, глядишь, и он к нам подобрей будет.
— Ну да, будет он подобрее — и так добёр дальше некуда.
Под вечер лопаты зачавкали проворней. Все измучились, хотелось пить. Десятник, разозлившись, что рабочие не поддались на его уговоры, заявил, что это, мол, непорядок — без конца от работы отрываться и хлебать воду. Дескать, по часам надо пить, не чаще, чем в полчаса раз. Ну, тут Жоан Инасио поставил его на место.
— Люди, — говорит, — не скоты какие-нибудь, чтоб их по часам на водопой водить.
Тот и заткнулся.
До того я много раз слыхал, что землекопы — народ строптивый, но такого, признаться, не ожидал.
Десятник в тот день нарочно не стал свистеть отбой, надеялся поди, что мы останемся сверх положенного работать. Да не тут-то было. Чуть солнышко закатилось, все, как один, лопаты побросали. Начали звать перевозчика, видим, баркас вроде на приколе стоит. А десятника не видать, не иначе как в бараке спрятался. Тут уж и я расхрабрился, бросился за лодкой вплавь, саженками раз-два, мигом до нее добрался. Десятник, подлюга, на замок ее примкнул, да я не растерялся, перерезал ножом веревку и давай народ перевозить. Не успели мы высадиться, как объявился десятник и ну допрос нам учинять: кто это, мол, баркас посмел увести? Но только никто меня не выдал, сеньор. Никто. Здорово это было, сеньор: один за всех, все за одного.
Правда, опознал меня десятник по одежде, позвал к себе в барак. Злющий был, что твой дьявол! И давай меня донимать: сознайся, мол, что это твоих рук дело, я сам тебя видел. Я, конечно, стою на своем: что вы, говорю, сеньор, клянусь вам, что это был не я, да я бы скорей ослеп, чем в такое дело путаться. Он, понятно, еще пуще распалился и не помня себя принялся меня поносить на чем свет стоит: и молоко-то еще у меня на губах не обсохло, и мошенник-то я, и по-всякому. Кому такое охота слушать? Я возьми да и повернись к нему задом: хватит, мол. Как он подскочит ко мне да меня за грудки…
— Да за что, сеньор, — только и успел я пролепетать.
А он как вцепился в меня да как начал меня трясти — рубаха на мне так и затрещала. Еле я с собой совладал: уж больно хотелось мне заехать ему головой в брюхо, да ведь разойдешься, черт его знает, чем все это может кончиться. И слава богу, что удержался. Нежданно-негаданно зашел в барак инженер, видит, рубаха на мне вся клочьями, вступился за меня.
— Это, — говорит, — кто же тебе позволил руки распускать? Теперь купишь парню новую рубашку.
Десятник разобиделся: раз так, он, мол, лучше совсем отсюда уйдет, чем терпеть такое унижение перед мальчишкой. А инженер ему вежливо так:
— Воля твоя, можешь уходить, а только раз парень тебе поклялся, что он ни при чем, так можно ему поверить. По лицу видно, что он парень честный.
А то не честный. В субботу приносит мне инженер деньги на рубашку. Тут кухарка наша, та, что с ребенком, давай меня уговаривать, чтоб я себе еще и брюки новые купил. А я смеюсь, говорю: я, мол, что кошка, все в одной одежке. Смотрю, она призывно так глазами на меня зыркает, а я, надо сказать, к тому времени сильно уж заскучал по женской ласке-то — не монах ведь, дело молодое…
Осталось нас в субботу в лагере всего-навсего пятеро: все домой подались — пропустить один-другой стаканчик да захватить кое-какие припасы. Мне котомка была нужна, и я попросил Жоана Инасио присмотреть мне какую получше, а сам сослался на прострел: замучил, дескать, окаянный. Да только не я один оказался такой умный.
Стал я ночью приманивать кухарку гармоникой: нежно так наигрываю и жду — сейчас, мол, придет она ко мне. Нет, не слыхать, из барака, где она жила, только детский плач доносится — мальчишка ее плакал. Пойти туда боязно вроде. Об этом идиоте Анселмо, или Инселмо, как его у нас звали, я и думать не думал, а он тоже даром время не терял. Слышим вдруг женский крик: «Помогите, помогите!» Мы вчетвером туда, глядим, а он, этот Анселмо, лупцует ее почем зря: зачем, мол, людей криком созывает. Увидал нас, бросил ее бить и на нас с кулаками (совсем обеспамятел от злости). Ну, пришлось маленько мозги ему вправить. Такая заварилась каша, не приведи господь.
Когда наконец все угомонились и уснули, женщина эта ушла из лагеря: видать, стыдно ей было того, что с ней приключилось. О малыше я больно жалел: слабость у меня на детей. Сам даже не пойму, с чего это они так ко мне липнут. Вот и на войне когда был, едва встанем где на постой, глядишь, уже ребятня так вокруг меня и вьется.
Прошло немного дней, и начала землекопов косить лихорадка. Старики — те дольше держались, вроде ей с ними трудней совладать было. Несколько человек в больницу угодило, остальные валялись по баракам. За четыре дня больше половины выбыло из строя. Занятия наши, понятно, кончились, и я теперь каждый вечер играл на гармонике — хотелось подбодрить людей. Музыка им в ту пору как нельзя была кстати. Прибыли новые рабочие, а через неделю и я свалился. Два дня трясся, как голый птенец на ветру, и такой слабый сделался, что, кажется, дунь на меня — я тут же сковырнусь.
Жизнь наша — что одеяло из разноцветных лоскутков. Но такой пестроты, как в моей жизни, сроду я не видывал даже на самых что ни на есть бедняцких одеялах. Я-то сам голубой цвет уважаю, только на одеяле моей жизни его маловато. Потому, верно, что по сердцу он мне.
Работы в Руйво кончились, товарищи мои переправились через Тежо и разбрелись по домам. А я остался опять один на холме, среди оливковых рощ, что тянутся до самого Мыса. Жара спа́ла, и надумал я вернуться к Доброму Мулу. Теперь я считал себя взрослым мужчиной, а что было, то было, да и какой с мальчишки спрос. Решился я на это как-то вдруг — верно, устал все время быть на людях. Со мной теперь часто бывало такое: невмоготу мне становилось с людьми, все, видать, оттого, что внутри у меня что-то сломалось.
Двинулся я, значит, в путь-дорогу, шагаю так час, другой, третий; крестьянин мне верхом встретился, лодки по реке снуют, люди в них кричат мне что-то, знаки подают: мол, садись, подвезем. А я знай только отмахиваюсь. Слова-то я для старика приберегал, все думал, как мы с ним встретимся. И деньги придерживал, даже на еду не тратил: пожую ломтик подтаявшего сала да хлебом закушу для сытости и дальше топаю. Порой шатало меня от слабости. Поистрепала болезнь меня порядком, силы во мне прежней не стало. И в голове у меня все что-то крутилось, крутилось, и внутри будто заноза какая засела — ни об чем я думать не мог.
Добрался я до таверны, уже когда темнеть стало. Гляжу, кузни, где Добрый Мул меня кузнечному делу обучал, как не бывало, И навес вроде раньше не там был пристроен.
— Эй, хозяин! — окликнул я басом, нарочно изменив голос, чтоб Добрый Мул не сразу меня признал. То-то обомлеет старик!
— Кто там? — услышал я голос Доброго Мула.
Да, да, это был его голос, голос моего старого друга. Черт возьми! То-то была радость! Красивейший лоскут на моем одеяле.
Добрый Мул стоял на пороге, приставив руку к глазам. Я подошел к нему, совсем близко подошел и положил руку ему на плечо. Он повернулся ко мне лицом, но его выцветшие голубые глаза (может, оттого и мил мне голубой цвет?) глядели куда-то мимо меня.
— Кто это? — спросил он.
Я вытащил гармошку и заиграл «Гальито» — когда-то он научил меня этой песенке.
— Ах ты бродяга, ах ты побродяжка мой милый! Ну и ну! Долгонько я тебя не видал да уж и не чаял, что свидимся!
Он провел рукой по моим плечам, ощупывая их, потом пальцами дотронулся до моего лица и велел мне скинуть кепку.
— А ты, однако, не причесываешься, как тебе Мариана наказывала. Вырос-то как, совсем мужчина стал. Сколько же тебе годов-то нынче? Ну да, скоро восемнадцать стукнет. Ах ты побродяжка мой милый, Рыжик ты мой, дьявол тебя побери! Ты поди голодный, — забеспокоился он.
И напрасно я божился, что сыт, старик мне не поверил и повел меня в дом. Там нас встретил паренек (видно, он жил в этом доме). Он подхватил старика под руку и усадил за стол.
— Вот теперь он у меня в помощниках, — продолжал рассказывать старик. — Ты, понятное дело, удивляешься, где Мариана. Мариана-то ушла от меня. Тогда еще, после тебя вскорости. Побранились мы с ней как-то раз, она возьми да и брякни мне: мол, жила она с тобой. До того ни разу я ее пальцем не тронул, а тут избил палкой до полусмерти. Ну она и сбежала. А я остался один-одинешенек.
Я стал говорить ему, что Мариана все это выдумала. Он в ответ только руку мне сжал, крепко так. В честь возвращенья моего поужинали мы жареной колбасой, целый кувшин вина выпили. Я потихоньку сунул пареньку денег, сделав ему знак, что, мол, старик ни о чем не должен догадаться.
— Ты переночуй здесь, — сказал мне Добрый Мул, — а завтра в Вила-Франке открывается ярмарка, ты бы пошел туда… Жаль, никто тебя там не ждет… — Потом стал он меня расспрашивать, по каким местам судьба меня носила да чем я занимался, и все дивился, как это я по кузнечному делу нигде пристроиться не сумел. Здесь разговор на кузницу перешел. Припомнил старик, как я лошадь усмирял и в первый раз на вечеринку ходил — Шляпа-то твоя так здесь и осталась.
Он велел парню отыскать ее, и я напялил ее себе на голову.
— Ты в ней — что твой помещик, — пошутил старик. — Ты себе завтра непременно куртку купи. Тиковые, они недорогие.
А я ему в ответ:
— Я землекоп, и работа моя мне по душе, а куртку, что ж, куртку купить можно — отчего не купить? На ботинки, те самые, желтые с белым, на них, понятно, денег не хватит. Да что там ботинки — на сапоги простые и то, пожалуй, не наскребешь. На ярмарке захочется пирожками полакомиться, и на корриду билет купить надо — разве на все денег напасешься?
Улеглись мы со стариком, но заснуть не могли долго: все вспоминали доброе старое время. Старик меня уговаривал:
— А что тебе не остаться здесь насовсем? Ведь дом этот все одно что твой. Завсегда он для тебя открытый. Коли работы не найдешь либо голову тебе приклонить негде будет, знай, что тебя здесь ждут. У меня ведь, кроме тебя, никого нет, да и у тебя в целом свете ни одной живой души. Сильно я, парень, по тебе горевал. Я уж один с кузней не справляюсь, а на двоих-то бы нам хватило, да ты еще гармошкой подработал бы на вечеринках.
Что и говорить, сеньор, отрадно мне было слова эти слушать. И не льстился я на его уговоры, а все же приятно.
Наутро отправился я на ярмарку, — звал старика с собой, но он не захотел и только попросил, чтоб я с корриды программку для него захватил, он, дескать, приклеит ее в таверне на стенку рядом с другими.
По пути заглянул я в таверну к Терезе — здорово она состарилась, поначалу было и не признала меня. Когда часы я отцовские из кармана вытащил, тогда только припомнила. Обрадовалась, угощать стала, налила вина стакан, потом другой. Задаром я, понятно, угощаться не захотел, да еще, чтоб показать, что я при деньгах, и третий стаканчик пропустил. Захмелел я порядком, и первый, кто этим попользовался, был мошенник-портняжка: всучил-таки мне куртку не по росту. Да ловко как: подвел к зеркалу, тут огладил, там обдернул — я и попался с пьяных-то глаз. А он, плут, еще и приговаривает:
— Сидит как перчатка!
Уплатил я ему за куртку и пошел прямиком по дороге в Вила-Франку. Вино во мне играло, и так мне вдруг весело сделалось, что я вытащил гармошку и под собственную музыку ввалился в таверну, что подвернулась мне на дороге, и прихватил еще стакан.
Тут уж я и вовсе в пляс пустился, а потом с какими-то двумя парнями отправился глазеть на быков. Парни сперва над моей шляпой все потешались, потом на куртку перешли.
— Ты только глянь на эту куртку, — захихикал один из них, — не иначе, она досталась ему в наследство от того великана, что в балагане показывают.
Тут уж я не стерпел, говорю:
— Я эту куртку всего час назад как купил. Новехонькая, в первый раз одевана.
— Околпачили тебя, парень, почем зря.
Вижу, парни правду говорят, ну, думаю, погоди, портновское отродье, попадешься ты мне… Тут толпа загудела: видать, быки были уже совсем близко. А какой-то уличный болван заприметил меня и закричал своим дружкам:
— Гляньте, братцы, вот и матадор объявился!
Я, понятно, не мог на это смолчать:
— Кто из нас матадор, мы еще посмотрим, а только не миновать тебе, парень, на бычьих рогах проехаться.
Но, как говорится, коли быть собаке битой, найдется и палка. Угораздила меня нелегкая сунуться к этим проклятым быкам! Чистое чудо, что я из этой передряги живой вылез. Все, как завидели стадо, мигом убрались подальше, а я, вишь ты, удаль свою захотел показать: притулился тут же у забора, стянул с себя шляпу и, облюбовав подходящего бычка, решил с ним позабавиться. Бык-то оказался престрашенный (это уж мне потом рассказали, тогда-то я и не разглядел его толком, даже какой он был масти, не запомнил). Помахал я ему эдак шляпой и кричу:
— Эй, бычок! Ах ты мой миленький!
А он, сволочь эдакая, как бросится на меня, и вмиг я у него на рогах очутился. Дальше все темно; помню только, как я наземь грохнулся и как он рогами меня еще раз наподдал. Очухался я через два дня в больнице: на ноге рваная рана и два ребра сломаны. Зато в газетах про меня пропечатали. Я после долго с собой обрывки эти таскал, где фамилия моя красовалась.
После больницы воротился я опять в родные края. Тереза меня приютила, подкормила — деньги, мол, отдам, когда будут. Так и прижился я у нее. Все думал вернуться к Доброму Мулу, да без программки-то вроде совестно было… Раз издали увидал Лобато — подивился, экой он стал старый пень. Племянница его давно замужем, продавцы все новые. Курчавый куда-то исчез, и никто о нем ничего не слыхал. Хотел было я наняться в лавку грузчиком, да, поразмыслив, решил, что негоже землекопу таскать на себе мешки да тюки.
Настала зима, холодная, злая. Повадился я каждый день ходить в Кайс: там собирались со всей округи безработные землекопы. Однажды вечером предложили нам одну выгодную работенку: укрепить дамбу — водой ее сильно поразмыло, того гляди, прорвет. Деньги давали хорошие. Работа, конечно, рисковая, да ведь даром нигде денег не платят: лучше такая, чем вовсе никакой.
Да, забыл я вам еще рассказать, как в тот вечер, когда я в таверне на гармошке играл, один слепец меня зазывал к себе в поводыри. Я было поначалу даже разобиделся — за кого, дескать, он меня принимает, да он стал мне расписывать, мол, с ним я куда больше выручу, чем на любой работе, ну и сговорились мы с ним, ежели я ничего не найду, он берет меня к себе.
Ну, я вам скажу, и попали же мы в переделку с этой работой… Дождь в тот день хлестал как из ведра, небо висело низко, хмурое, похожее цветом на оберточную бумагу. И Тежо пучился, разливаясь прямо на глазах, и гнал к морю глинисто-мутную воду. Да уж, сеньор, второго такого дня в моей жизни не отыщется.
Помню, в душе у меня все так и играло. Жоан Инасио ко мне подошел. «Ну, парень, говорит, пойдем реку замирять, ишь ведь как ее пучит. Не забоишься?» Больше ни об чем он меня не спросил. По плечу только потрепал и отослал к землекопам; мы все должны были переправиться через Тежо, а там добираться пешим ходом до Лебяжьего острова. Обрядился я в непромокаемый плащ, прорезиненные штаны и вместе с другими, зажав в руке лопату, стал ждать отправки, а толпа глазела на нас, вроде как на героев. Ветер валил с ног, и река вся покрылась сплошными мелкими барашками, словно ее плугом исковыряли.
Поклали мы в баркас все наше снаряжение, расселись половчее; я самый последний залез и начал пробираться на нос. Лодку раскачивало, а я не торопился, мне вроде покрасоваться хотелось перед рекой — вот, мол, полюбуйся, какой я смельчак! Я ведь после россказней Салсы на нее с великой опаской смотрел, как на чудище какое.
Баркас наш пошел напоперек и сразу зарылся носом в волны. Они дыбились к небу, а потом с размаху шмякались об лодку и хлестали водой в лицо. Лодка прыгала на волнах, будто норовистая лошадь, волны со всех сторон пришпоривали ее, и наш перевозчик вроде спасовал перед их натиском. Брюзга, навалившись на меня, что-то бурчал по своему обыкновению, потом, не утерпев, спросил:
— А тебе, парень, неужто не страшно?
— Да нет, — говорю, — я и понятия-то не имею, каков он из себя, этот ваш страх.
— Погоди, — проворчал он, — дай срок, заимеешь! Небось разлива-то настоящего и не видал?
— Ну и что с того, что не видал. Другие видели — и ничего, живые остались.
Баркас наш меж тем никак не мог пробиться к берегу, нипочем не одолеть было течения, пена захлестывала лодку все сильнее, — не иначе, проглотить задумала. Болтало нас так часа два. Одного землекопа вконец закачало, всего, беднягу, наизнанку вывернуло. Забился он в угол и сидел там, закрыв глаза, — стыдился, видать, перед товарищами своей слабости. У меня в голове тоже стоял звон, во рту пересохло, а в желудке вроде твердый ком перекатывался.
— Ну как дела, капитан? — окликнул лодочника Жоан Инасио. — А то, покуда мы до места доберемся, Тежо уже сунет туда свою морду, и все пропало.
Мы промокли до нитки и совсем закоченели. Дали нам глотнуть водки — я как хватил, так мне почудилось, будто во мне ракета разорвалась. Я зашелся кашлем, и меня тоже вырвало. Брюзга злорадно расхохотался — дескать, так тебе и надо, вперед не храбрись. Мы уже почти подошли к берегу, но волны не давали лодке причалить. Перевозчик зацепился было шестом и стал подтягивать лодку, но шест тут же обломился.
Тогда Жоан Инасио схватил другой шест, уперся им в дно и без дальних слов бросился в воду с мотком толстой веревки на шее. Я тоже снял сапоги, связал их хорошенько и, приладив над головой, перевалился через борт. Я хотел подсобить Жоану Инасио, но меня сразу отбросило от него течением. Я стал пробиваться навстречу товарищу. Руку себе зашиб, и раза два чуть было не утянуло меня вглубь, но все же наконец нащупал я ногами дно и вытащил за собой Жоана Инасио.
— Ну, спасибо тебе, Белая Лошадь! — Вот и все, что он мне сказал.
Клянусь вам, сеньор, все это чистая правда, чтоб мне ослепнуть, ежели я что присочинил.
Мы зацепили веревку за дерево, землекопы, держась за нее, высадились на берег (кроме нас двоих, в лодке еще шестнадцать душ было), перетащили снаряжение, и баркас снова заплясал на волнах.
И тут вдруг такой страх меня забрал, понял я тогда, каков он из себя, — темно-бурый поначалу, а потом и вовсе черный…
— Ну, за работу, — скомандовал Жоан Инасио. — Чем скорей закончим, тем скорей получим денежки и уберемся отсюда.
— Во-во: в одной руке смерть, в другой — деньги, — пробурчал Брюзга.
— Начнем укреплять отсюда. Вы впятером будете таскать в корзинах землю, а вы двое разравнивать ее и утрамбовывать. Сидро вслед за вами будет орудовать лопатой, а мы с Брюзгой и остальными начнем укладывать фашины — надо проверить, способна ли старушка дамба выдержать такой напор воды.
— Да ее с минуты на минуту прорвать может, закричал старик землекоп. — А ежели только вода здесь проделает брешь, мы все окажемся в ловушке.
Помнится, я тогда толком и не расчухал, с чего это старик так растревожился.
Дождь лил не переставая. Ветер бушевал, как осатанелый, и похоже было, что вот-вот он подхватит нас и швырнет в реку. Землекопы без передышки подтаскивали корзинами землю, но едва мы вытряхивали ее, как налетали волны и превращали все в жидкую грязь. Я почти плавал в этой грязи и то и дело пробовал лопаткой, не уходит ли из-под моих ног твердая почва. Кругом бесновалась вода: снизу — волны, сверху — ливень. Но мы не сдавались. Мы копали, копали не помня себя. Мы отчаянно боролись с рекой, но она одолевала нас. Земля раскисала под лопатами, до зарезу нужен был камень, а где его возьмешь?.. На берегу камня хватает, да ведь пока его оттуда доставишь, вода прорвет плотину. Послышался звон колокольцев: это перегоняли в Шарнеку стада. Двое пастухов верхами подъехали к нам, и Жоан Инасио стал просить их помочь нашей беде: может, где поблизости найдется старое железо, доски, бочки — словом, любой старый хлам, чтоб хоть немного укрепить дамбу, не дать воде прорваться.
Старик землекоп, видать, приметил, что я вконец закоченел, поднес мне бутыль с водкой — отхлебнуть раз-другой для сугреву.
Все же нам кое-как удалось укрепить тот бок дамбы, что был повернут к Тежо, закрыли мы его фашинами из ивняка и на время отстояли дамбу.
В наших краях поют про землекопов: «Земля им раскрывается навстречу, она под их лопатами дрожит…» Что верно, то верно. Нипочем бы не поверил, что в человеке столько силы есть, чтоб такой ад вытерпеть. На войне у солдата хоть винтовка всегда под рукой, а то и пулемет, и там выбирать не приходится: либо ты убьешь, либо тебя убьют. И там уж человек всякий разум теряет — не сознает, что делает. Потому как либо ты убьешь, либо тебя убьют. Жизнь там на ниточке висит, и оборвать ее ничего не стоит.
К ночи Тежо немного угомонился. Подкрепились мы хлебом с треской, хлебнули еще водочки для бодрости — все были как стеклышко, потому, верно, что водка полностью в нашем закоченелом нутре растворилась. Засветили факелы, и работать вроде повеселее стало. Жители подошли нам помочь, приспособили мы их таскать землю, хотя, по правде сказать, одно название только было, что земля, а так — просто грязь, все кругом сплошь стало грязью, перемешанной с водой: и люди, и лопаты, и сама дамба.
Старику нашему сделалось худо, уложили мы его, пусть, мол, отдышится. Дело уж вроде к концу шло, как вдруг дождь хлынул сызнова, да какой — будто он все это время собирался с силами, чтобы теперь смыть нас всех отсюда. Факелы наши тут же залило.
— Держись, ребята! — закричал, подбадривая нас, Жоан Инасио. Он схватил мою лопатку и бросился к тому месту, где вот-вот могла хлынуть вода. Теперь мы работали в кромешной тьме, лопатами орудовали как попало, то и дело напрочь сносили то, что перед тем сами насыпали, но держались, держались. Стоило только нам выпустить из рук лопаты, и мы кинулись бы бежать прочь из этого ада. Вокруг нас буйствовала ночь, ветер завывал и лихо раскачивал волны. Храбрость наша вровень была с нашим страхом. Да и всякая храбрость, ежели рассудить, что она такое, как не превозможение страха?
Занялся рассвет, и мы увидали, что дамба, укрепленная фашинами, не поддалась. Промоина, что сделалась раньше, не расширилась и даже вроде залепилась изнутри. Потыркали мы ее лопатами — да, похоже, что закрылась. Для верности еще проложили это место землей.
И вот наконец сквозь тучи прорвалось солнце: красное, будто гранат взрезанный. И радуга повисла — видать, захотела украсить небо в нашу честь. Оно мигом очистилось, и стали видны холмы на северной окраине Лезирии.
— Вот это да, братцы! — развеселился Брюзга. — Эй, Белая Лошадь, дерни-ка нам что-нибудь веселенькое на своей гармошке!
Но я смотрел на Жоана Инасио. Он был у нас за главного, и я ждал, что он скажет. Мы с ним работали на пару на самом верху дамбы. «Давай, давай», — приговаривал он, ловко действуя лопатой.
Крестьяне натащили хворосту и развели огромный костер, чтоб нам было где обсушиться. Старик первый повалился у костра — вконец разнедужился, бедняга. Зубы у него клацали от озноба, у рта залегли глубокие морщины, выпирали обтянутые кожей скулы, и все лицо заросло седой щетиной.
— И что это за работа такая проклятущая! — проворчал я так, чтоб он меня услыхал. Но он ответил мне как и раньше:
— Человек никакой работы чураться не должен.
Какая-то девушка угостила меня горячей, как огонь, похлебкой. Я проглотил ее одним духом и рад был бы, кажется, сам в котелок влезть. Теперь не худо было и обсушиться — промок я до нитки, только прорезиненные штаны устояли перед водой.
Я присел под оливой, да так, сидя, и заснул мертвецким сном и уже сонный растянулся на земле, лицом вниз, словно убитый ее жестокосердием.
К вечеру за нами пришел баркас.
С Жоаном Инасио мы сделались закадычными друзьями. Он всем рассказывал, как я спас его от верной гибели, и даже позвал меня к себе в воскресенье обедать. Хозяйка его, сказать по правде, не больно мне приглянулась, неряха, видать, да и разговора путем поддержать не умеет: слова у нее точно плевки изо рта вылетают, а голос такой визгливый, меня от него прямо всего передергивало.
После той страшной ночи мне как-то тяжко было на людях: все тянуло уйти куда-нибудь в поле, лечь там и смотреть на небо, — я весь день так и пролежал после того, как мы работу закончили и деньги за нее получили.
Выстоял я тогда на дамбе, не хуже других себя показал, а только вроде как сила моя молодая с той ночи на убыль пошла. Видать, надорвал я ее. И всякая малость с той поры за душу меня цеплять стала. К примеру, засвистит кто, а у меня уже мурашки по коже бегают, от любого шума чуть на стену не лезу. Виду-то, понятно, стараюсь не подавать, а внутри аж все клокочет от злости.
На обед подали кролика. Не обошлось без шуток: Жоан Инасио сказал, что он опасается за мой желудок, — уж больно этот кролик смахивает на соседского рыжего кота.
— Ну что ты, Жоан, — ответил я ему в тон. — Я уже давно котов не потребляю.
Хозяйку, видать, это ужасно разозлило, потому как она вдруг поднялась из-за стола и говорит:
— Хоть я это все сама приготовила, а есть не стану. Терпеть не могу, когда за столом всякие непотребные слова говорят.
Жоан Инасио тут на нее цыкнул:
— А ну замолчи, а то как бы я не заткнул тебе рот вот этим! — И он погрозил ей своим огромным кулачищем.
Она вконец разобиделась и ушла, утирая слезы, на кухню. С нами за столом сидела старшая дочка Жоана Инасио — Изабел (он нам часто про нее рассказывал), веселая такая, хохотушка. Да и как ей было не смеяться, когда зубы у нее были до того ровные да белые, сроду таких не видывал.
Но по-честному вам скажу, я и не собирался с ней любовь крутить, это все Жоан Инасио, он поглядывал на нас со значением и все подмигивал то ей, то мне, а потом объявил, что мы с Изабел — пара хоть куда и он дозволяет мне приходить к ней под окошко.
Я в ответ на эти речи помалкивал: ждал, что сама Изабел на это скажет, но она только краснела как маков цвет и шептала вроде про себя:
— Отец всегда что-нибудь выдумает… Уж не взыщите…
А Жоан Инасио сильно захмелел и все продолжал твердить, что желает заполучить меня в зятья.
— Он мне жизнь спас, — упрямо повторял он, словно желая убедить всех: дескать, вот какого зятя он себе нашел.
И что вы думаете, той же ночью Изабел поджидала меня у окошка. Делать нечего, завели мы с ней разговор об ее родителях, больше вроде говорить было не о чем, да к тому же она не ахти как речиста оказалась. Однако, помнится, скучно мне с ней не было — не подумайте чего худого, — в окне я ежели что и мог разглядеть, так только ее белые зубки, да еще как оперлась она о подоконник грудью, так смотрю: фу-ты, ну-ты, грудь у нее что у твоей графини, высокая да пышная.
До той поры сроду я под окнами у девушек не стаивал — не грех было и попробовать. Окошко ее в глухой переулок выходило, кругом ни души, ну, значит, мало-помалу пошел у нас разговор про любовь. Взял я ее в темноте за руку, ничего, не отдернула, а я подержал, — подержал и, не зная, что мне с ее рукой делать, приложил ее к своей щеке. Просто так приложил, а она, чувствую, начала меня по лицу ласково так поглаживать, да и говорит:
— Когда мы с тобой поженимся, лучше тебе на завод устроиться работать. Там рабочим спецодежду дают и домой каждый день приходить будешь.
Я спросил, был ли у нее дружок до меня.
— Был, — говорит, — только недолго.
Как сказала она мне про это, я чуть не задохнулся от ревности. И уж не смог удержаться: попрекнул ее, зачем она медное сердечко нацепила, небось прежнего дружка подарок, а после плюнул, да и пошел восвояси.
Остаток ночи провел у батраков из Рибатежо. Злость во мне кипела, и, чтоб заглушить ее, я все плясал с какой-то девахой и даже потом в темноте изловчился разок ее чмокнуть. Там-то и повстречался я снова с младшим Арренегой — Карлосом. Гладкий он стал такой, штаны на нем были в обтяжку и куртка, как у наездника. Уж и рад я ему был, соскучал я по однолеткам-то своим.
Я так и не вернулся больше в Вила-Франку, а с Жоаном Инасио, Брюзгой и остальными мы вскорости повстречались в Ломбо Тежо — они вдруг заявились туда всем скопом. Карлос Арренега пристроил меня на подходящую работу — до уборки. Как-никак четыре месяца твердого жалованья и приятель рядом, было с кем вспомнить Жеронимо. Я часто его вспоминал.
Ломбо Тежо — остров посреди реки. Припоминаете? Я до той поры ни разу там не бывал, и поначалу все мне чудилось, что я не на острове, а на корабле.
Явился я к управляющему чин чином: и лопатка, и одеяло, и котомка с котелком — все при мне было. Но больно молод я ему показался — землекопы все больше люди бывалые. Тут я, понятно, молчать не стал, — пусть, думаю, знает, с кем имеет дело, — и говорю ему: я, мол, на Лебяжьем острове был, и ежели всю Лезирию не затопило, так это нас благодарить надо — меня и товарищей моих. Он на мои слова только рассмеялся: дьявол его поймет, чего ему вдруг смешно сделалось. После-то догадался я, что он про себя тогда замыслил: мол, погоди, парень, приедут землекопы — я тебя выведу на чистую воду, они небось и в глаза тебя не видывали.
Да только ничего у него не вышло. Не успел баркас с землекопами причалить к острову, как Брюзга — он меня первый увидел — сразу завопил:
— Эй, Белая Лошадь! Здорово, Белая Лошадь!
На этот раз управляющий и не подумал смеяться, Поместили нас в большом крытом бараке: крыша была наполовину тростниковая, наполовину цинковая. Все постройки — и фермы, и складские помещения, и амбары — глядели на юг. Ярко зеленели поля. Погода для хлебов стояла отменная.
А Тежо все больше и больше наливался водой из горных рек и разбухал с каждым днем. Мутный, глинистый. И мчал, злыдень, что есть духу, будто его в Лиссабоне с наградой ждали.
Хозяин натерпелся страху, когда река чуть было не прорвала плотину на Лебяжьем острове, и теперь решил укрепить валы и с северной стороны, для чего закупил две баржи с камнем. Рабочие, по двое, сновали, как муравьи, подтаскивая камень на носилках к дамбе, а шестеро женщин нарезали ивняк для фашин.
На ночь выбрал я себе в бараке местечко поудобнее, в том отсеке, где крыша была из тростника, потому как не мог выносить, когда дождь начинал грохотать по цинковым листам. Кругом на циновках спали землекопы, а в южном отсеке устроены были клетушки для семейных, чтоб удобнее им было.
На душе у меня было неспокойно. Наши котомки и одеяла висели на шестах под самым потолком — крысы свободно разгуливали по бараку и с голодухи могли запросто сожрать нас самих, а не то что наши припасы. Пришлось мне тряхнуть стариной и припомнить, как я приручал этих тварей в лавке у Лобато. Я стал каждую ночь крошить им хлеб у стенки, где я укладывался на ночь, и помаленьку они приучились съедать его у самых моих ног. Товарищи потешались над моей затеей: дескать, не иначе как я собираюсь показывать дрессированных крыс на ярмарке в Вила-Франке.
Ночь стояла лунная. Цинковая часть крыши была сплошь усеяна дырочками от гвоздей (не первый барак она покрывала), и сквозь эти дырочки пробивался свет луны и ложился на утоптанный пол крохотными звездочками. А одна такая звездочка упала прямо мне на лицо.
Управляющий приказал лампу в бараке затушить, чтоб, значит, семейных не стеснять. Ну, ясное дело, промеж холостых тотчас пошли разные шуточки да прибауточки, один перед другим норовил отмочить что посолоней да позабористей. Наконец вроде все угомонились, начали засыпать. Не знаю как кто, а я полночи промаялся: раззадорили меня эти разговоры и так и тянуло послушать, что там на семейной половине делается.
Утром занес я на кухню свой котелок с фасолью и рисом и отправился к месту, где мы должны были работать. На дороге-то и перехватил меня Жоан Инасио и стал допытываться, как, мол, у меня с его дочкой, может, досадила она мне чем или надерзила, вроде как ее мать, — так он в субботу ее хорошенько проучит. Я, понятно, говорю: да ничего подобного, ничем она меня не обидела и непременно, мол, я приду с ней повидаться. А сам про себя думаю: берегись, парень, не то быть бычку на веревочке.
Разбили нас на две команды. Женщины и дети подтаскивали землю.
— А ну, ребята, давай живей, кончай смех! — покрикивал десятник не столько из надобности, сколько из того, чтоб себя показать: с ним, дескать, шутки плохи, знает он нашего брата землекопа — рассуждать больно горазды: люди не скоты и прочее. Брюзга кивнул в сторону Тежо и, насупившись, пробормотал:
— Полнолуние скоро.
— Вода еще выше подымется, — откликнулся Жоан Инасио. — Но ежели только не налетит этот чертов ветер с устья, так почитай, что обошлось и урожай будет в целости.
— Больно ты рано обрадовался…
Работа кипела вовсю. Женщины сновали взад и вперед с корзинами и пели на ходу. Подмигнул я одной: как, мол, насчет того, чтоб станцевать после работы?
— А я, — отвечает, — уже с Брюзгой обещалась.
— Ну еще бы, — говорю (а сам чуть от смеха не лопаюсь), — он ведь великий мастак по части танцев.
К вечеру снова разразился ливень, да какой — вселенский потоп, да и только; похоже было, что небо давится водой и изрыгает ее на нас. Землекопы оделись в прорезиненные плащи, на ноги гетры натянули — словом, обрядились против дождя честь по чести. Худо было с подсобной силой: женщины да ребятня в такой воде мигом раскисли. Наша команда принялась наваливать камень, а остальные бегом спустились к реке и оттуда волокли наверх огромные комья глины — скреплять каменную кладку. Управляющий, видать, порядком струхнул.
— Эк его забирает, — бормотал он. — Видывал я разливы, но такого не припомню. Сколько хлеба-то погибнет, господи…
Его страхи прибавляли нам силы. На Лебяжьем острове почище было, а ничего — выдюжили. И здесь не подкачаем. Жоан Инасио от всех нас заверил управляющего: все, мол, сделаем как нельзя лучше. Тот пообещал каждому по два милрейса сверх положенной платы.
Налетел ветер, и теперь ливень лупил вкосую, и все вокруг выло и грохотало. Землекопы еле удерживались на ногах — того гляди, снесет с дамбы. На реке ни одного паруса, а у пристани в Альяндре сбилось в груду видимо-невидимо лодок и баркасов.
Вода все прибывала. До верхнего края дамбы уж меньше метра оставалось, а люди не отступали и все так же клали камень, подтаскивали землю, теперь уж всем скопом, не делясь на команды. Давно уж прогудели заводские гудки: кончилась смена, а мы и думать забыли о времени. Пожевали на ходу хлеба с салом да по глотку водки хлебнули, чтоб не простыть, да и дальше вкалывали. И ведь не понукал нас тогда никто, сами работали не за страх, а за совесть. Женщины с ребятишками молча глядели на нас из дверей барака — барак-то от дамбы всего метрах в ста находился.
— Отсюда теперь воде нипочем не пробиться, — сказал Брюзга.
— Ежели мы ее здесь задержим, тогда все спасены, — подтвердил старик землекоп.
Но через час — вроде бы так — ветер переменился и так же бешено задул с юга. Море заволновалось. А когда при такой буре еще и море разыграется — тут уж все дамбы и все землекопы на свете не в силах преградить воде дорогу. Ветер с Палмелы — вестник бедствия. Мы старались не думать о нем, мы спешили возвести наше укрепление. В той адской заварухе это было все одно что сотворить чудо. И мы сотворили его своими руками.
Ночь навалилась на нас с размаху — о ней мы тоже позабыли. Но ливень поутих, и землекопы порешили довести дело до конца; нельзя дать реке нас переупрямить.
И вдруг раздался гул — весь остров от него содрогнулся. И кто-то закричал не своим голосом:
— Море прорвало южную плотину!
— А-а, чтоб ему, этому ветру!.. — в ярости выругался Инасио.
Вокруг была кромешная тьма. Со скотного двора доносилось неистовое мычание одуревшей от страха скотины. Кричали люди. Кто-то из наших не выдержал, побежал, хотя Жоан Инасио не велел нам двигаться с места.
— Вернитесь, куда вы, вернитесь!
— Море прорвалось, теперь всем нам крышка! — закричал старик землекоп.
Мы очутились в ловушке и метались между бараком и дамбой, силясь отыскать местечко, куда вода еще не достала. Но она заливала все вокруг сплошным потоком. Ночь прямо исходила отчаянными воплями. Сроду я не видывал такой дьявольской сумятицы. Будто диких зверей выпустили из клеток. Добежав до барака, я повернул назад, к дамбе. Смерть хватала меня за пятки, я слышал крики тех, кого она уже схватила… Ох, как они кричали! Стоны, вопли — сдавленные, хриплые — сливались в нечеловеческий вой, хватали за сердце. Я все бежал что было сил, какие-то люди, тяжело дыша, бежали бок о бок со мной. Один вдруг споткнулся, упал, и вода тут же сомкнулась над его головой. Я припустился еще прытче, хотя ноги меня не слушались, подкашивались, а смерть, подлая, так и норовила утянуть меня в бездну. На скотном дворе ополоумевшие со страху животные разломали загон и с надрывным мычанием и блеянием понеслись в сторону дамбы. Теперь я уже шел по горло в воде, не надеясь на спасенье; с каждым шагом земля, все быстрее уплывала из-под ног, и вот я уже не смог нащупать дна. Все кругом было сплошное море. Я забарахтался в воде, силясь выплыть, и вдруг натолкнулся на что-то большое, плывущее рядом со мной. «Бык», — понял я и, поднатужась, вскарабкался ему на спину. Бедное животное тоже искало спасения. На нем я добрался до подножия дамбы, но вылезти на нее у меня не хватило сил. Наверху метались темные фигуры, они воздевали руки к небу и что-то кричали охрипшими голосами. Другие темные фигуры судорожно цеплялись за сваи.
— Держитесь, держитесь, товарищи! — кричали с плотины, и голоса их захлебывались слезами.
Бык подо мной вдруг весь обмяк и начал уходить под воду, а я в отчаянии стал молотить его по спине кулаками, словно это могло его оживить. Но он только бился в предсмертных корчах и жалобно мычал. Со стороны Альяндры послышалось ответное жалобное мычание. Бык задрал голову — высоко, как только мог, аж рогами до спины достал, рванулся — я схватил его за рога, чтоб помочь ему, и вдруг почувствовал, как бока его холодеют, он слабнет все больше и уходит вместе со мной в черную глубь. Закричал я тогда, первый раз за все время. Закричал, но голос мой оборвался, горло мне сдавило, я хотел что-то сказать быку, подбодрить его, но не мог выдавить из себя ни звука.
И вдруг — сам даже не понимаю, как мне это в голову пришло, — вытащил я нож и давай колоть им быка. Его горячая кровь потекла по моим онемелым рукам, она согревала меня, горячая, как сама жизнь, но бык издыхал: у него уже не было сил бороться со смертью.
— Держитесь, товарищи!
И снова крики, стоны. Голоса умоляли, плакали и замолкали…
Бык все ниже кренился мордой к воде, кренился и мычал, потом вдруг взревел и, осев, поволок меня за собой в глубину. В эту самую минуту тело какого-то утопленника ударило меня по ногам, я забарахтался, задвигал руками, поплыл, поплыл и наконец уцепился за сваю.
С дамбы донесся чей-то голос:
— Из Кайса должны прибыть баркасы — не могут же нас бросить так, без помощи. Видно, Тежо не дает им сюда пробиться.
А вода все поднималась и поднималась. Ветер с Палмелы, злосчастный ветер, все не затихал, и море гнало и гнало вспять воды Тежо.
Тяжко все это вспоминать, сеньор, но хоть я и притомился, а все же хочу вам досказать до конца.
Коченеть мы уже начали. Это была смерть. У меня на глазах умер Брюзга. Умирая, он схватил меня за руку и что-то забормотал, — теперь и не вспомню, что он мне говорил, где там было запоминать. Все смешалось тогда: люди и быки, мертвые и живые. И по сию пору не пойму, как я жив остался. Ничего дальше не помню. На другой день очнулся я уже в Кайсе вместе с другими живыми. И Карлос Арренега, по счастью, среди них отыскался. Мертвых тоже на том же баркасе привезли. Кто-то всучил нам деньги — а мы тогда даже и не понимали, зачем они нам.
Все, что у меня было, — все под водой осталось. И радость жизни, какая еще во мне была, она тоже там утонула. Черная тоска легла мне на сердце и весь белый свет черной пеленой закрыла. Взял я гармонику свою и кинул в Тежо. И ни разу в жизни больше ни одна гармоника не пела у меня в руках. Я ненавидел теперь эту проклятую реку, а ведь как я любил ее прежде… Утешала она меня и мечтанья всякие во мне будила. Но все они погибли в ту ночь.
С тех пор никто не звал меня Белой Лошадью. Это прозвище погибло вместе со всей моей прежней жизнью. Почему, почему никто не поверил мне, когда я говорил, что всех нас ждет беда, что белая лошадь шутить не любит и, уж коли распустила она свою гриву, — бури не миновать. И не миновать смерти.
— Нет, такой работой кормиться себе дороже, — объявил я Карлосу Арренеге, едва язык мой снова заворочался. — Ни за что больше за это не возьмусь, пусть хоть весь свет провалится в тартарары.
Прежняя ярость снова во мне закипела.
— Уйду я отсюда, насовсем уйду. Куда-нибудь на юг подамся, ну хоть в Алентежо.
— Можно еще сбежать в Марокко или в Испанию.
— А что, давай вместе, а?
Карлос не возражал: его все одно в солдаты упекут, а ему до смерти неохота ломать свои кости в Форте-Элвас.
Этой же ночью переправились мы через Тежо и двинулись в путь-дорогу. Долго мы проблуждали, прежде чем добрались до Ольяна[15]. Отсюда до Марокко нужно было плыть морем.
И тут Карлос заколебался. Обратно его вдруг потянуло. Уж я его срамил, срамил, и не то чтоб я хотел силком его за собой тащить, а больше из-за того, что и сам не прочь был повернуть назад. «А вместе, — думал я, — мы непременно доберемся, куда задумали».
Признаться, меня даже несколько смущала та умиротворенность, которая все явственней проступала в нем по мере того, как он углублялся в дебри своего повествования. Когда он рассказывал, я видел перед собой другого человека, ничем не похожего на того вечно раздраженного субъекта, которого я привык видеть. Яростная злоба, постоянно кипевшая в нем, сменялась первобытной радостью самовыражения, посещающей человека во время исповеди. Его рассказ и вправду походил на исповедь: шаг за шагом раскрывалась передо мной вся его жизнь и он сам со всеми своими жестами, словечками и этим преступлением, которое свело меня с ним в общей камере. Лицо его разглаживалось, голос звучал кротко, и по временам он улыбался, словно падший ангел, несправедливо изгнанный из рая теми, против кого он и не помышлял восстать. Когда я снова стал записывать то, что он мне рассказывал, он сделал вид, будто ничего не замечает, и взглядывал на меня со смирением и даже некоторой гордостью. Раздражался он только в тех случаях, когда по выражению моего лица видел, что шум в камере мешает мне сосредоточиться.
А в часы, когда я читал ему очередной кусок и вся камера, как по уговору, хранила молчание, он на глазах превращался в простого и славного малого, живого, неглупого, может быть, даже по-своему счастливого. Время от времени он ронял: «Да, да, точно так», — кивая в знак согласия бритой головой.
И все же я чувствовал, что отчаяние вновь просыпается в нем. С каждым днем он становился все беспокойней и недоверчивей, и я невольно ждал от него какой-нибудь дикой выходки вроде той, с «Марианой», когда он в бешеной ярости готов был сокрушить все кругом. Он опять начал раздражаться по любому поводу и, казалось, сознательно выискивал предлоги, чтобы взвинтить себя еще больше. Не знаю, что так сказывалось на его настроении; быть может, приближение судебного разбирательства и нетерпение, связанное с желанием узнать, получит ли он обещанную свободу. Или сама его исповедь, это искусственное нагромождение фактов, о которых он мне рассказывал и которые подводили его сейчас к вершине пережитой им драмы. Лицо его снова стало, подергиваться тиком, губы дрожали, и он шлепал себя по губам ладонью, стараясь унять их дрожь.
Возбужденный своим повествованием о великом разливе, он поспешно покинул меня и долгое время сидел в умывалке. На обратном пути он намеренно врезался в группу сидящих евреев и грубо растолкал их, нагло проговаривая:
— Ишь расселись тут, будто они одни в камере!
Я видел, что он подсознательно подражает нацистам, — вероятно, они вызывали в нем невольное восхищение, хотя он и старался скрыть это от меня: все-таки привязанность к прошлому заставляла его дорожить моим обществом.
Один из евреев, совсем еще юноша, что-то сказал ему, я не расслышал, что именно. Но в тот же миг снова раздался остервенелый треск воображаемого автомата и крик Сидро, задыхающегося от гнева, с бешено выкаченными глазами:
— Вот так всех вас отсюда надо выкурить!
Потом, немного утихнув, он подсел ко мне и начал оправдываться: он, мол, просто пошутить хотел, забавно видеть, как эти жиды пугаются.
— А тебе не кажется, что это слишком дикая шутка?
— Вся наша жизнь теперь дикая, — отпарировал он. — А этим лучше бы загодя привыкнуть, — все одно им отсюда не выскочить.
— Похоже, что ты сам не отказался бы расстрелять этих несчастных.
Он смешался, потом замотал головой, сначала неуверенно, потом с негодованием.
— Но ведь тебе придется стать надзирателем в лагере или где-нибудь в другом месте, иначе тебя не выпустят отсюда, — продолжал я убежденным тоном.
— Вы так думаете? — Лицо его выражало испуг и растерянность. — А что же мне делать?
— Ну, это уж ты сам должен знать. Впрочем, а почему бы тебе не согласиться, — сказал я с намерением добиться от него более ясного ответа. — Свобода есть свобода.
— Вы всерьез это говорите?
— Разумеется. Разве можно шутить такими вещами?
Он загадочно улыбнулся.
— Ну, так я на это не пойду.
— И напрасно. Все равно благодарности ни от кого не дождешься. А что будет с Неной? Ведь ты ее потеряешь…
— Вы, сеньор, мне друг. И я теперь понимаю: те, кто вас сюда запрятал, они большую ошибку сделали.
Ему, бедняге, и в голову не приходило, что «они» — те, от кого я не мог ожидать ничего, кроме смерти, — что именно они погнали его воевать и сделали убийцей и они же будут его судить. Но когда-нибудь, я верю, он поймет и это.
— Я вам, сеньор, не показывал мою Нену… Никому другому я сроду не показал бы.
Он открыл бумажник и протянул мне фотографию девушки: ничем не примечательное лицо, пожалуй, чуть грубоватое, с затуманенным взглядом.
— Славная девушка…
— Вот если бы вы живую ее увидели, мою Нену… Она мне письмо прислала — в ответ на мое, — пишет, что ждет меня. Как вернусь, мы с ней поженимся. Вот из-за нее-то я как раз и не могу надзирателем заделаться. Пусть уж лучше меня со всеми вместе в лагерь отправляют…
— Ну, теперь уж скоро все решится.
— Всего пять дней осталось, в аккурат сколько на руке пальцев…
Он встал и подошел к окну. В воздухе, проникающем в камеру с улицы, ему уже чудилась свобода — она посылала ему привет. Но вот лицо его помрачнело и задергалось. Он поспешно прикрыл ладонью дергавшуюся щеку, словно не желая, чтоб кто-нибудь заметил этот симптом нарастающей в нем тоски.
Отойдя от окна, он присоединился к группе спекулянтов, арестованных на черном рынке, с которыми он был запанибрата. Теперь он репетировал перед ними сцену в суде, — он уже не раз повторял ее перед разными слушателями.
— Обвиняемый, встаньте! Что вы имеете сказать в свою защиту? — выкрикивал он неестественным голосом, видимо подражая тону судьи. — В соответствии со статьей закона три тысячи пятнадцать, принимая во внимание заслуги обвиняемого перед Францией и награды, полученные им на военной службе, суд постановил: признать Сидро, сына Кукурузного Початка, невиновным.
Вслед за этим он сгибался в поклоне, а потом, выпрямившись, вытягивался по команде «смирно»:
— Oui, mon commandant![16]
— Все будет, — пообещал нам в портовой таверне один сеньор: он взялся переправить нас в Марокко.
Всего будет вдоволь; мужчин нехватка — почти всех забрали в армию, так что рабочие руки там на вес золота. Когда он доставит нас на место, нужно будет контракт подписать, да чтоб мы не забыли, что нам уже стукнуло по двадцать, — не то могут и обратно отправить, а это было бы здорово обидно, потому как там, куда он нас привезет, рабочим большие деньги платят.
— Ждите меня ровно в полночь, место вам известно, но смотрите — ни одной живой душе ни словечка о нашем уговоре.
Ушел он, а на меня такое вдруг веселье напало; сгреб я Карлоса в охапку, и давай мы с ним бороться — кто кого. Я изловчился и подставил ему ножку — он и растянулся на земле, а я ему кричу:
— Ну, парень, похоже, что и нам с тобой выпала удача! Теперь уж мы не подкачаем!
Карлос в ответ рассмеялся и сказал, что я ему вроде брата. Тут мы решили: а почему бы нам и взаправду не выдать себя за братьев? Пусть я буду для всех Жеронимо Арренега, а он — мой брат Карлос. Вот только года у нас должны быть разные — мы же не близнецы. Карлос ростом повыше и худее — он за старшего сойдет: пусть ему вроде двадцать один, а мне двадцать.
На радостях отправились мы с ним в другую таверну, заказали шкварок, хлеба и большую бутыль вина. За нашим столом еще двое сидели, невеселые такие. Разговорились мы с ними, и впрямь веселиться им было не с чего: улова нет, консервные заводы позакрывались — вот и ходят без работы.
Стали они нас расспрашивать: откуда, мол, да куда путь держим, — догадались они по нашему говору, что нездешние мы. Карлос было смешался, но я подоспел ему на выручку: сказал, что мы братья, прибыли сюда из Лиссабона насчет работенки поразведать и нынче ночью назад возвращаемся. Работы здесь не нашли, а то, может, и не уехали бы отсюда: места здесь красивые, девушки тоже недурны, да только на голодный желудок ни о чем таком и думать неохота. Угостили мы их вином, выпили, потом песни пели, в картишки перекинулись. За всем тем я про время не забывал и на часы нет-нет да поглядывал. Едва одиннадцать подошло, мы расплатились. Хозяин, подлюга, посчитал нам лишнюю бутылку, и нипочем с ним было не сладить. Пришлось заплатить, не то уж он стал полицией грозить, а нам заводить свару было не ко времени.
Ничего, с ним я тоже посчитаюсь.
Ночь выдалась бурная. Укрылись мы под старым опрокинутым баркасом, лежим, курим — все молчком. По дороге-то успели мы с Карлосом повздорить: заскучал он, начал своих поминать, мать и брата, и опять за свое — не податься ли, пока не поздно, домой. А я ему сказал, что он трус и слова своего держать не умеет и пусть, мол, убирается ко всем чертям, я и один не пропаду.
Он поначалу было насупился, однако все же остался со мной. Сидим это мы так, высматриваем нашего сеньора; в темноте мелькают какие-то тени, а его все нет. Наконец, уже полночь пробило, явился наш сеньор. Повел он нас (а там таких, как мы, бродяг собралось не меньше десятка) вдоль берега, сигареты велел притушить. Идем, дождь по спинам хлещет. Сразу вспомнилась мне та ночь на острове, и я сказал об этом Карлосу. Ну, он мне, ясное дело, отплатил той же монетой: ты, говорит, просто струсил и подговариваешься, как бы половчей смыться. На этом наши раздоры с ним и кончились.
Перед тем как сесть нам на пароход, сеньор всех нас пересчитал, а после на пароходе еще раз пересчитал заново. Другой сеньор, по виду иностранец, подошел к нему, и они чего-то долго толковали между собой; ничегошеньки мы из этого разговора не поняли. Потом наш сеньор нас всех переписал; я назвался Жеронимо Арренегой и сказал, что мне уже двадцать; все остальные тоже назвали свои имена и возраст. Всего набралось нас одиннадцать человек, я был из всех самый молодой. На наших глазах сеньор иностранец передал нашему сеньору деньги, и мы тут же прикинули, что за каждого из нас он получил по пятьдесят эскудо. Взяв деньги, он обратился к нам с наставлением:
— Исполняйте все, что прикажет вам этот сеньор, — все это делается для вашего же блага. Он вас всех обеспечит работой. Если вдруг кого из вас зацапают — держите язык за зубами: ни про пароход, ни про то, куда направляетесь, ни гугу. Но я уверен, что все обойдется как нельзя лучше. Да хранит вас бог.
Они пожали друг другу руки, и сеньор иностранец сказал еще «хайль» и поднял руку кверху, а наш ответил ему таким же манером. Мы остались в трюме одни. Все переглядывались и молчали: был приказ не курить и не разговаривать, покуда не выйдем в открытое море. Лица у всех помрачнели, а один забился в угол и захлюпал, закрыв лицо руками. У меня тоже глаза были вроде на мокром месте, но в душе я радовался путешествию, словно мышь большому куску сала. Еще бы: впереди работа, и за нее будут платить хорошие деньги, и женщины, много женщин, — разве в наших краях такое увидишь. У нас одним помещичьим сынкам раздолье, а такие, как мы, нищими родятся, нищими и помирают.
Не успели мы выйти в море, как оно, проклятое, начало раскачиваться, и судно наше вовсю заплясало на волнах. Ни в жизнь не думал, что столько у моря силы да ярости. Нас уже бросало друг на друга, и мы валились в кучу, пароход кренился набок — вот-вот перевернется, а буря знай все пуще наяривает. Иные пытались пробраться к люминатору, или как их там называют, ко их с размаху швыряло обратно, и никто уж не мог сдержаться: блевали прямо на пол. Кто-то кричал, а один отчаянный полез по веревочному трапу к трюмному люку. Люк был задраен, и тогда парень забарабанил по нему кулаками что есть силы. Дверца люка вдруг распахнулась, и какой-то человек с пистолетом в руке прорычал:
— Первый, кто подымет шум, получит пулю в лоб! — Потом он приказал парню слезть, а когда тот замешкался, пинком скинул его оттуда.
— Похоже, что нас заманили в ловушку, — зашептал мне Карлос, но я стал уговаривать его, что, мол, плохое начало всегда обещает хороший конец — надо потерпеть.
Мы задыхались в тесном трюме: воздух был тяжелый и спертый от блевотины, а нас все выворачивало и выворачивало наизнанку. Тут уж мы начали вопить все разом, и я со всеми вместе: пусть нас выпустят на палубу, дадут хоть немного очухаться. Мы не боялись, что нас кто-нибудь услышит: рев машин и вой ветра заглушал наши крики. Но нам вроде так легче было, и мы не унимались. Я все-таки добрался до люминатора и, открыв его, высунулся чуть не до половины, захлебываясь свежим воздухом и брызгами. Я сразу пришел в себя, будто заново родился. Но остальные тоже были не дураки и ринулись к люминаторам, сбивая друг друга с ног. Пооткрывали их все как есть, и волны теперь хлестали в трюм отовсюду. Только на всех люминаторов все равно не хватило, и тут началась такая потасовка! Те, кто не мог к ним пробиться, стали отталкивать тех, кто успел занять удобную позицию, и скоро уж ничего нельзя было разобрать: все кидались друг на друга, пускали в ход кулаки и зубы; пинки, правда, давать остерегались, потому как и без того пол под нами ходуном ходил и все еле-еле на ногах держались. Кто-то запустил сапогом по фонарю на потолке, и теперь в темноте все тузили друг друга чем попало и куда попало; верно, не обошлось бы без покойников, да, спасибо, водой нас то и дело обдавало, так что помаленьку утихомирились. А вода меж тем в трюме вовсю плещется, и во всех углах стонут.
Мне тоже досталось, будь здоров. Меня первого от люминатора оттащили, подмяли под себя и давай лупцевать, да с такой лютостью, словно это я втравил всех в эту историю. Отбиваясь, я плевался, кусался, потом вспомнил о ноже, но тут же одумался: стоит мне пустить его в ход, как и другие мигом свои ножи повытаскивают, и что тогда будет? Перережем друг друга и ни до какой работы не доедем. Я услыхал, что Карлос меня зовет, и, рванулся к нему, но вдруг люк открылся, свет карманного фонаря зашарил по нашим лицам, и чей-то голос заорал:
— Silence, silence![17]
Одновременно из отверстия на нас нацелились два автоматных дула. Матрос в тельняшке спустился в трюм и зашлепал босыми ногами по воде к люминаторам, с трудом задраил их и сказал, что подходим к берегу — уже огни Рабата видны — и чтоб теперь сидеть тихо, а то нагрянет полиция, тогда пиши пропало.
Вдруг один из наших завопил и бросился на матроса. Я еле успел его перехватить — повалил и давай колотить об стенку, откуда только силы взялись. Не знаю, сколько раз я его об эту стенку вдарил, но только он под конец мешком свалился, видать, обеспамятел. Сеньору иностранцу (он, как всегда, был тут как тут) по душе пришлась моя смелость: он велел мне подняться наверх и сидеть у открытого люка с пистолетом. Вид у нас у всех был отчаянный: одежда изодрана, морды расквашены. У меня была разбита голова, и кровь никак не унималась, я все вытирал ее руками, и руки у меня тоже были все в крови.
Вернулся матрос с пресной водой. Все напились, а потом нам выдали по куску хлеба с колбасой, хотя мало кто мог есть: всем еще муторно было после качки. Рассвело, и в трюме посветлело. Море угомонилось, а вместе с ним и люди затихли, всех стало клонить в сон, и вскоре все уже храпели вповалку на полу. Я сидел наверху у раскрытого люка, но даже туда доходила вонь из трюма: воняло потом, блевотиной, мочой и еще черт знает чем.
Я попросился выйти на палубу и там отдышался на свежем воздухе, смыл с головы и рук кровь и стал глазеть на горы: они все приближались и приближались. «Работа и женщины», — повторял я про себя. Рулевой сделал мне знак спуститься в трюм. Я с неохотой повиновался, Все же на душе у меня стало легче: я верил, что начинаю новую жизнь, теперь уже взаправду новую, на новом месте, с новыми людьми. А когда-нибудь я ворочусь на родину и заговорю на чужом языке, и никто — ни Курчавый, ни Тереза — не поймет ни словечка. Очень мне тогда про это мечталось. Верно, здорово хотелось всем доказать, что и я чего-то стою…
Солнце уже вовсю шпарило, когда мы высадились в укромном месте на песчаном берегу. Перед нами была чужая земля, и она так была непохожа на нашу! И деревья здесь были не такие, как у нас, и листва на них не такая, и море другое — синее-синее, я такого сроду не видывал. Высадились мы все одиннадцать, с нами сеньор иностранец и еще какой-то тип в хаки и берете с кокардой, говорил он по-нашему. Он-то и приказал нам идти по тропинке до шоссе, а там по шоссе до города. Они, мол, с сеньором будут ждать нас у въезда в город, а сейчас они поедут вперед: нужно распорядиться насчет помещения, где мы будем жить, пока не устроимся. Они меня вроде выделяли из прочих, даже пистолет мне доверили, ну я и осмелился спросить у этого, в хаки, когда, значит, мы к работе приступим. Он похлопал меня по плечу и сказал, что работать мы начнем очень скоро, может быть, даже сегодня, а меня похвалил: «Ты, говорит, храбрый парень, нам как раз такие нужны». Очень я его похвалой загордился, и даже лицо его мне сразу стало нравиться: загорелое такое, с черными усиками, и кончики усов кверху закручены. «Ну, думаю, мое дело на мази, с этим сеньором мы уже, можно сказать, поладили. Верно, он будет меня спрашивать, на какую я хочу работу, пожалуй, стоит похлопотать, чтоб меня определили на механика учиться. Эта работа как раз по мне: и жалованье хорошее, и рабочий день всего-навсего восемь часов».
Они сели в автомобиль, машина тронулась и в один миг исчезла из глаз. А мы двинулись пешим ходом, вытянувшись в цепочку. На пути повстречался нам человек, до того смуглый, аж черный, на голове вроде полотенце навернуто, рубаха драная и штаны тоже все в дырах. Один из наших заговорил с ним, и он чего-то залопотал в ответ, да так чудно-чудно, мы прямо покатились со смеху.
— Это Африка, — пояснил нам наш товарищ, — Марокко. Мы недалеко от Рабата находимся.
Я в шутку полюбопытствовал, неужто он все это узнал от этого черномазого с полотенцем на голове? И опять все расхохотались.
Только скоро не до смеху нам сделалось. Сразу за поворотом мы увидели крытый грузовик; двое солдат, соскочив с него, направлялись к нам. Мы, понятно, струхнули и замедлили шаг. Не дать ли тягу? Да только куда побежишь? Пароход небось давно отчалил, а сеньор иностранец с этим парнем в хаки (он симпатяга, по лицу видать) ждут нас у въезда в город, да им поди тоже не с руки за нас вступаться… А эти двое уже подходят, наставив на нас свои чудные тупорылые винтовки.
— Ох, братцы, не иначе, это полиция, пропали мы! — зашептал тот парень, что разговаривал с марокканцем.
Но я ему не поверил, вышел из цепочки и побежал солдатам навстречу. Подбежав, я принялся им толковать, что нас, мол, ждут, и все прочее, но они, не дослушав, велели мне садиться в кузов и все наши тоже туда забрались. Только один парень, тот самый, что сидел в трюме в углу и, похоже, ревел всю дорогу, а потом плелся сзади всех, вдруг рванулся и побежал как ошалелый куда-то в сторону от дороги. Далеко он не убежал: солдаты тут же прошили его автоматной очередью, и он упал вниз лицом, потом еще раз приподнялся на локте и снова упал и теперь уже лежал без движения, уткнувшись в землю, будто слушал, что шептала ему земля.
Потом солдаты влезли в кузов, опустили брезентовый верх, и грузовик покатил по дороге — он увозил нас все дальше, неизвестно куда. Карлос в страхе таращил на меня глаза и повторял, что он теперь и вовсе не понимает, куда мы попали и что с нами будет. Я, как мог, утешал его: мол, не надо падать духом, все обойдется, а что с этим малым такое стряслось, так он сам виноват — дернула его нелегкая бежать, и куда побежал, спрашивается.
Похоже было, что мы ехали по улицам большого города; я услыхал, как кто-то играл на флейте и пел. Но здесь, на чужой стороне, ни флейта, ни песня ничего нам не говорили, а спросить было некого — солдат я расспрашивать боялся. Машина вовсю сигналила, вокруг шумела толпа. Я догадался, что мы выезжаем из города, и все наши тоже догадались. Страх мой вдруг как рукой сняло, может, оттого, что солдат, который подстрелил бедного парня, теперь улыбался нам и насвистывал какую-то песенку. Часы свои я вытаскивать боялся и все прикидывал наугад, сколько мы так будем ехать. Часа два, пожалуй, мы катили, и наконец грузовик остановился. Тут я увидел, что из кабины вылезает мой знакомец в хаки (я вспомнил, как он назвал меня храбрым парнем), и говорю Карлосу:
— Вот видишь, и он здесь, значит, все идет как по маслу, а ты еще сомневался…
— А где же наша работа? — спросил он меня. — Тут кругом одна солдатня.
Я подумал, что, может, нас привезли строить форт, и поспешил сказать про это Карлосу:
— А где форт, там и солдаты, сам должен понимать.
Мы вылезли из грузовика и стали разглядывать солдат в беретах и белых альпаргатах. Потом нас отвели во внутренний двор и оттуда выкликали одного за другим по тому списку, в который нас записали еще на пароходе. Какой-то солдатик, коротышка вроде меня, только здорово черный, начал для потехи приплясывать и напевать тонким бабьим голосом: «Эй, красотка…» Я подошел к нему, обнял его за плечи — не ахти как я жаждал с ним обниматься, да надо же было подбодрить Карлоса и всех остальных — и начал ему подтягивать. Но тут как раз меня вызвали (понятно, выкликнули не меня, а Жеронимо Арренегу, поскольку я его именем назвался). Я прямо чуть не бегом побежал: так мне не терпелось узнать, какую мне дадут работу.
И вот, значит, стою я перед сеньором иностранцем, который купил меня за пятьдесят эскудо.
— Жеронимо Арренега?
— Да, сеньор, к вашим услугам.
— Vingt ans?[18]
Это я понял. Я уже немного понимал по-ихнему.
— Да, сеньор, мне двадцать, а моему брату двадцать один.
— Ты, парень, лишнего не говори, отвечай только на вопросы, — вмешался военный в хаки.
Они велели мне раздеться, поставили на весы, измерили рост, даже зубы осмотрели. Потом приказали помаршировать по цементному полу, и сеньор иностранец что-то сказал офицеру в хаки, а после улыбнулся мне и тоже что-то сказал, — видать, приятное, только я не помял. Мой знакомец пояснил мне:
— Отличный солдат из тебя выйдет, парень. Нам нужны такие бравые солдаты.
Я опешил.
— Но я сюда работать приехал?!
— А разве быть солдатом — плохая работа?
— Может, и не плохая, а только мне она не по вкусу. Я не хочу быть солдатом. И мой брат — он нарочно сюда завербовался, чтоб его в солдаты не взяли.
— Ну, довольно болтать. Марш в казарму, и чтоб без разговоров там, а то худо будет.
В казарме двое наших уже напялили на себя солдатскую форму. И я в нее вырядился.
— Вот влипли так влипли! Ловко нас обвел этот тип, задурил нам мозги своими сладкими речами, — бесновались ребята. — Вот нашли себе работенку — это да!
Я молчал. И не потому вовсе, что мне приказали помалкивать. Я не знал, что я скажу Карлосу, ведь это я его сюда заманил! Как он уговаривал меня вернуться, а я все ему твердил: «Там у нас будет работа и женщины». Вот тебе и работа!
Карлос как ошпаренный выскочил из комнаты, где нас всех осматривали. Он подскочил ко мне и стал что есть силы трясти меня за плечи:
— Ну, что ты теперь запоешь, рыжий черт! Что теперь нам делать?
Я ему сделал знак, мол, замолчи, здесь не место, но он развернулся и залепил мне пощечину. Я даже сдачи ему не дал. Сказал только:
— Молчи, Карлос. После поговорим.
Сержант-португалец объявил нам, что на нас возложена великая миссия: мы должны защищать свои дома, свою землю, свою родину. Враги никого не пощадят: они сожгут наши жилища, перебьют женщин и детей, а нам поотрезают головы. Если мы их не победим, они станут здесь хозяевами и начнут всем распоряжаться — и это будет для всех нас большим несчастьем.
Сказать по правде, я не больно-то уяснил, что и от кого мне придется защищать. Дома у меня не было, земли тоже, и даже родина моя была далеко. Что мне до того, кто здесь станет хозяйничать, когда у меня последняя моя одежонка пропала, пока мне осмотр делали. Только и осталось, что ломать голову, как нам с Карлосом половчее выбраться отсюда; он, бедняга, до смерти меня замучил своими жалобами. Но попробуй удери тут, когда в такую западню попал. Солдаты мигом схватят, а ежели и доберешься до города, так все одно укрыться там негде — все чужие, и тогда возьмут тебя, голубчика, как этих двоих, что сегодня утром изловили, да к стенке, и твои же соседи по казарме отправят тебя на тот свет.
Нас, новобранцев, водили смотреть, как их расстреливали, для того, видать, чтоб мы потверже усвоили насчет этой самой миссии, или как бишь она там называется, и чтоб другим бегать неповадно было. Вот уж не думал, что так запросто двоих сразу прикончить можно. Бедняги ревмя ревели, а им, сердечным, глаза завязали, и офицер обозвал их предателями и сказал, что они недостойны быть солдатами Легиона, а потом скомандовал «пли». Они еще немного потрепыхались, а один даже голову приподнял, и тогда офицер разрядил в него пистолет, чтоб зря, значит, не мучился, как пояснил мне один ветеран, — он потом убедил меня бороду отпустить, мол, она мне к лицу будет. Нужно сказать, что тамошнему начальству нравилось, когда у солдата борода и усы, или уж на крайний случай хоть усы, так что наши ребята перед наездом начальства подрисовывали себе усики чернилами, а после смывали.
В учебной команде, где муштровали новобранцев, надумал я прикинуться эдаким деревенским дурнем — вдруг, мол, пожалеют на меня время зря тратить, да и отпустят на все четыре стороны. И стал я представляться, что никак команды не пойму: то и дело путаюсь и все исполняю шиворот-навыворот. Поучили меня тут плеткой, но на этом не кончилось. Назавтра раздели меня до пояса, взвалили на спину мешок с песком и давай, как для парада, меня и еще шестерых штрафников гонять по самому солнцепеку: «Напра-в-во!», «Нале-в-во!», «Кру-гом!» — и так подряд всю строевую подготовку, Спасибо еще, вовремя я смекнул, что нужно так дело вести, чтоб обман-то мой не раскрылся: поначалу я все тем же манером прикидывался, а потом помаленьку стал действовать как положено — вроде, значит, освоился. От большой беды я, можно сказать, себя этой уловкой спас, потому как штрафник один — поляк или кто уж он там был, не знаю, — возьми да с перепугу и давай сразу все команды в аккурат выполнять, ну, они, ясное дело, вмиг догадались, что он им голову морочил. И тут же приказали ему копать яму, потом стоймя его туда поставили да по шейку землей засыпали. До ночи он так, горемычный, промаялся, а потом его полумертвого оттуда откопали — верней сказать, мертвого, потому как он через пару дней в госпитале отдал богу душу, а перед тем ужас как мучился, горлом у него кровь шла, и даже мочился он кровью. Я, как такое увидел, еще ретивей начал разворачиваться, хоть мешок проклятый уже всю шкуру мне со спины спустил и ноги меня не держали. Офицер, видать, сжалился и дозволил; мне мешок-то скинуть, а я вроде и не слышу, все, знай себе, марширую.
Тогда-то я и уразумел, какая такая миссия на нас возложена: раз враги замышляют резать нам головы, надобно скорее стать бравыми солдатами. А что еще поделаешь в эдаком положении? Убежать нельзя — кругом стены, болваном прикидываться — себе дороже, да и все одно в покое не оставят, недаром в песне, которой нас там обучали, пелось, что легионер «честен и смел» и что его судьба «победа или смерть».
— Песня что надо, — говорил Карлос, он все время ходил мрачнее тучи. Ни кабаки, ни девочки его не веселили, а стоило ему напиться, как он лез ко мне с кулаками, и товарищам приходилось нас разнимать — негоже легионерам бить друг другу морды, да еще из-за чего — из-за баб… И все наперебой выкладывали разные истории про женщин: от одного жена сбежала с другим, а этот сам жил с чужой женой и едва успел вовремя убраться, а то бы не сносить ему головы. Девицы, бывало, тоже слушали эти истории. Ко мне они ужас как липли, видать, мои рыжие волосы и борода им нравились. Одна из них — Ампарито ее звали — все меня табачком угощала и приставала, чтоб я ей про свою жизнь рассказал. Что ж, мне было о чем порассказать… И пока она пела про Марию де ла О, я все припоминал свои приключения с женщинами, но на ум все почему-то приходила эта горестная и стыдная история с Марианой, подругой Доброго Мула, и я злился на себя, потому как вовсе не желал трепать о ней языком в подобной компании. И тогда надумал я рассказать одну историю, я сам ее услышал от одного бездельника — вот заливать был мастер, из него прямо сыпались разные истории, одна другой забавней.
Я почувствовал, что он сбивается на какие-то малоинтересные детали, и, чтобы вернуть его в главное русло повествования, спросил, где ему приходилось воевать. Он отвечал мне с той внутренней тревогой, которая росла в нем день ото дня:
— Не совру, коли скажу, что я во всех войнах, какие только были за последние годы, участвовал. И все они между собой схожи: везде убиваешь, чтоб тебя самого не убили. Я это делал на совесть, за что и награжден четырьмя медалями. А теперь вот сюда попал. За что? За то, что в первый раз в жизни за дело человека убил. Вот какая штука-то получается…
Мне одна цыганка за реал всю мою судьбу предсказала. Сперва она все плясала с бубном, а потом уселась ко мне на колени и за руку меня взяла, да сразу так свои цыганские глазища на меня и распахнула: «Ох, говорит, мил человек, большая беда тебя ожидает — станешь ты живой души погубитель». Тут все легионеры со смеху покатились: вот гадалка так гадалка, нечего сказать, — да какой же солдат на войне не губит живые души, — брось, парень, не слушай ее, шельму, она только за зря денежки выманивает. Но цыганка глянула на них, презрительно так, схватила меня за руку и потащила вон из бара. И вот она-то, сроду не дозволявшая белому человеку до себя коснуться, сама увела меня в поле и была моей подружкой все то время, пока я на учениях находился. Она мне и браслет подарила из конского волоса вороной масти и все просила меня, чтоб не допускал я гнева в свое сердце, потому как на роду мне написано погубить человеческую душу. Носила она мне табак и деньги. Адамастора ее звали, и глаза у нее были до того черные и такой красоты неописанной, что ни допрежь, ни после ни у одной женщины таких глаз я не видывал. А как плясала, как пела солеарес, как гадала «на счастье» — не чета другим цыганкам.
И ведь как в воду глядела, беду мне предсказывая. И знала, что солдат я, что на совести моей много погубленных душ будет, а вот поди ж ты, точно все вышло: многих погубил — и ничего, а на одном споткнулся, и вся жизнь моя от него перевернулась. С той поры верю я, что каждому человеку судьба его заранее назначена.
Когда отвоевались мы, наш капитан — он меня отличал за храбрость — сказал, что поможет мне устроиться на работу. Он до войны во Франции инженером на заводе работал. И верно, помог он мне поступить на завод чернорабочим, и зажил я наконец спокойно. Иной раз, правда, мерещились эти… кого мне по ночам в расход пускать приходилось, — я вам про это после расскажу, а сейчас могу только повторить, что убивать людей по ночам — ничего страшнее не выдумаешь. Работал я так помаленьку, жил в рабочем бараке, и вот однажды здесь же, в Тулузе, свел знакомство с моей Неной. Родители у нее крестьянствуют, имеют свое хозяйство: виноградник, две коровы молочные и лошадь. Чего еще надо? Ну, понятно, надо было, чтоб она еще полюбила меня да замуж за меня пойти захотела. В конце концов поладили мы с ней на том, что я должен выучиться на механика и заработать себе на велосипед, чтоб ездить каждый день с фермы в Тулузу и обратно, да подкопить деньжонок еще на пару коров, чтоб нам в старости, когда я не смогу больше работать, не терпеть нужды.
А вскоре на заводе стали пропадать какие-то детали; я-то и знать не знал, что у них там пропадает, а только главный управляющий стал заявляться к проходной после каждой смены и приказывал обыскивать рабочих. Помню, ужас как меня это взбесило; на заводе я к тому времени немало дружков завел, — поначалу они меня сторонились: зачем, дескать, я в Легионе воевал, а после поняли, что хоть приказы я всякие выполнял, это точно, но уж своей волей никому никаких злодейств не чинил, а мог бы запросто: автомат-то завсегда при мне болтался. Так вот, взбеленился я насчет этих обысков не на шутку и раз в бистро говорю, громко так, чтоб, значит, все слышали:
— Посмотрим, как это он меня прикажет обыскать, — я честный человек, а честный человек везде честный.
В душе-то я крепко на своего инженера надеялся: заступится, мол, за земляка (мы с ним земляки были), а еще пуще полагался на свой пистолет… Нипочем я допустить не мог, чтоб надо мной, Шакалом, так надругались. Это в Легионе меня так прозвали — Шакал. И знаете за что? За то, что убивать-то я убивал, как приказывали (а что еще оставалось делать?), но после как сумной ходил. Вот кто-то из наших и скажи, что я, дескать, вроде шакала: они человечину хоть и едят, но всегда над ней воют. Так за мной эта кличка и осталась. Ну вот, как я уже вам сказал, поклялся я перед всеми, что не позволю себя обыскивать.
Соглядатаев в кафе хватало, ясное дело, кто-то донес на меня управляющему. Я про это не знал, но всякий раз как выходил с завода и он появлялся у проходной, я твердил себе: «Спаси бог, чтоб ты меня подозвал, спаси бог, не то чистое светопреставление здесь будет».
У меня аж ноги холодели, когда он в упор на меня взглядывал. И вот в какой-то день, — верно, в тот самый, что судьбой был предсказан, — настал мой черед. И хоть знал я, что не миновать мне этого, а все ж в ту минуту не поверил ушам своим.
— Эй, Жеронимо! Portugais![19]
— Вы меня, шеф? — спрашиваю (к тому времени я уж немного балакал по-ихнему), а сам все еще надеюсь, что ослышался. Он мне отвечает:
— Да, да, тебя…
И тут я сразу ему выпалил, мол, вы не имеете права, я честный человек, инженер Мишле может это подтвердить, я четырьмя медалями награжденный… А он мне спокойно так:
— Да об чем ты? Я совсем не за этим тебя зову…
А я к нему спиной да за ворота. Назавтра прихожу на завод, охрана меня не пропускает: управляющий, мол, приказал на десять дней меня от работы отстранить, а техдиректор велел, чтоб я к нему явился. Тут ребята с моей смены меня окружили, я им говорю: ничего, дескать, техдиректор со мной вместе воевал, я людей по его приказу расстреливал…
Вошел я к нему, отсалютовал, как у нас в Легионе положено было, а он двери прикрыл да как начал меня распекать: подумаешь, говорит, какая важная персона, обыскать его, видите ли, не смей. Что здесь такого? Почему всех можно, а тебя нельзя? Ну вот и получай теперь. Поделом, мол, тебе нагорело. Я ему говорю:
— Но ведь я честный человек, у меня сроду ничего к рукам не прилипало, а управляющий просто невзлюбил меня, вот и придирается.
Тут он мне открыл, что управляющему донесли про мои разговорчики в кафе, и сказал, что в пьяном виде нужно держать язык за зубами и помнить про дисциплину и что ежели я хочу быть с ним в дружбе, то должен бросить эти глупости и пусть меня обыскивают наравне со всеми. Нельзя, чтоб рабочие стали говорить, что, дескать, техдиректор покрывает фашистов.
— Но я же не фашист! — закричал я в бешенстве.
Он поморщился и велел мне приходить на работу через десять дней, когда истечет срок наказания. Тут бы мне, дураку, податься к Нене… Да побоялся я — как я ей про все это объясню? Так и остался в Тулузе, Деваться мне было некуда, вот и болтался все с дружками по кабакам, пил да на свою обиду жалился. А они только пуще меня подначивали: вот, мол, хвастался, что никто не посмеет тебя обыскивать, а теперь, дескать, сам пойдешь просить, чтоб тебя обыскали. Ну, а я, понятное дело, на дыбы: не дождетесь, мол, никогда такого не будет.
Вернулся я на завод, а сам, уж чувствую, собой не владею, все во мне дрожит от ярости. На выходе опять мы с управляющим в упор друг на друга уставились, но ничего он мне не сказал, похоже было, что боится он меня. И я его тоже боялся. В тот день по его приказу четверых обыскали, но меня он не тронул. Я и расхрабрился, отправился в бистро и снова напился, а напившись, язык свой распустил, — все про то же, а дружки знай меня подзуживают, а я еще пуще распаляюсь. Потом завалился спать, даже в кино не пошел, — товарищи звали на новую картину с Габеном, да мне не до развлечений было. На другое утро подхожу к проходной, вижу, управляющий уже там. Я номерок свой повесил и дальше иду. Он ждет, что я скажу ему: «Bonjour, chef!»[20] — а я молчу. Он меня остановил и спрашивает:
— Ты что, не узнаёшь меня?
На это я отвечаю, мол, отчего же, сеньор, узнаю, однако этим наш разговор кончился, а «bonjour, chef» я ему так и не сказал. Прошел в свой цех, сам весь трясусь как в лихорадке, пришлось даже мастера попросить поставить меня пока на другую работу… Я ведь знал уже, что по выходе сегодня заварится каша и я не стану себя удерживать — не могу я такое стерпеть. Я воевал, в Легионе до капрала дослужился, а теперь меня на посрамление перед всякими «петухами»[21] выставлять будут — как бы не так.
В проходной мы столкнулись с ним лицом к лицу: он хотел меня вызвать и рот уже открыл, но мое имя застряло у него в глотке, — он по моим глазам понял, что его ждет. Тут я усмехнулся и подумал про себя: «Вот так-то оно лучше». С того дня мы с ним, как по уговору, обходили друг друга стороной. Чуть он меня завидит, сейчас ко мне спиной и делает вид, что не замечает. И я таким же манером. «Ну, думаю, видать, техдиректор-то меня на славу аттестовал». Поутих я маленько, в воскресенье поехал навестить Нену и все ей рассказал. Потом про женитьбу мы с ней разговор вели. Я уже начал на станках работать и ожидал, что вскорости получу должность наладчика; жалованье против нынешнего у меня станет вдвое больше, и тогда каждый месяц можно будет откладывать приличную сумму. И Нена шутила со мной и все норовила сорвать у меня с руки браслет из конского волоса, что мне та цыганка подарила, — мол, она меня к ней ревнует, а я с ней вместе смеялся.
И вот случилось-таки. Когда я уж и ждать перестал, В понедельник выхожу с завода, руки в брюки, насвистываю, на душе славно так — все вроде идет как по-писаному, и вдруг слышу: «Эй, Жеронимо!» — его голос! У меня внутри так все и оборвалось.
— Что такое? — спрашиваю. Он мне отвечает — асам белый весь, — чтоб я шел в караулку, меня обыщут.
— Зачем меня обыскивать, шеф! Я человек честный!
— Вот потому-то тебе и нечего бояться обыска. Ступай.
— Я не понимаю, — что вы говорите, шеф. Мне незачем туда идти. И вы меня не заставите.
И пошел за ворота. Он два раза меня окликнул, но я даже головы не повернул. Назавтра получаю уведомление за подписью технического директора Мишле, что, мол, с завода я уволен и меня примут обратно только при условии, если я повинюсь перед главным управляющим, этим негодяем Дорио. Я бросился к Мишле, но он меня не принял. Тогда я укрылся в бараке и четверо суток не пил, не ел, все думал, думал, так ни до чего и не додумался. Про остальное, сеньор, вам все известно: не раз я здесь, в камере, похвалялся своим подвигом. Прошел я на завод и прямо в кабинет технического персонала. Когда я пистолет вытащил, все мигом смылись, он один остался.
— Ну, теперь сочтемся, — говорю.
Видели бы вы, какое у него лицо сделалось: челюсть отвалилась, глаза выкатились — нипочем не думал, что человека со страху так перевернуть может. Выпустил я в него целиком всю обойму и вон с завода. Они думали, я для себя последнюю пулю оставлю, но не тут-то было.
Я еще успел письмо Нене написать, постричься зашел, а потом сам в руки полиции отдался.
Легионер никому ничего не прощает — они сами этому меня учили. Нелегко мне было этому обучиться, и не по душе мне это было — может, оттого, что предчувствовал я свою участь, но только в тот день, когда они гоняли меня по плацу с мешком, в тот день постиг я ихнюю науку во всех ее премудростях. И когда я на; стрельбище целился и глаза со страху закрывал, а винтовка била меня в плечо, и все надо мной смеялись, — как я молил бога, чтоб меня прогнали прочь, — ведь не хотел, не хотел я быть солдатом. Но меня не прогнали. Сержант-португалец стал кричать, что я прикидываюсь дураком, что я — предатель. А я хорошо помнил, чем кончают «предатели».
В тот день наше пополнение закончило строевую подготовку, и нас погрузили в эшелон. Адамастора пришла со мной проститься и долго бежала за вагоном и все плакала, плакала — душа надрывалась на нее смотреть. Я больше не был новобранцем. Я стал солдатом.
Мы отправлялись «проливать кровь». В тот день для нас началась война,
«Да здравствует смерть! Экая чушь, экая чушь собачья!» — такие мысли вертелись у меня в голове, пока я вместе с ребятами из моего отряда карабкался в кузов грузовика, Взводным нашим был испанец по прозвищу «Наваррец», выпивоха каких мало: вино лакал, как воду, да вдобавок еще ходили слухи, что любил он пулям кланяться.
Пришло известие, что противник повел атаку на высоту в двадцати километрах от города, и надобно было удержать ее любой ценой, а не то враг зашел бы нам в тыл и еще, чего доброго, вышиб бы нас с наших позиций. Выкликнули на это дело добровольцев, но вызвались все — никто не посмел уклониться, и пока наши ребята горланили эту идиотскую здравицу смерти, я все размышлял, что бы мне такое придумать, чтоб не дать себя укокошить за здорово живешь. Раненым, что ли, прикинуться? Или, может, повезет — и вправду получу легкое ранение в руку или там в ногу, и тогда на месяц, а то и на два отвяжусь от этой проклятой войны.
На шоссе пули вокруг сотнями летали, да, видать, судьба меня берегла до поры до времени, — хоть иной раз сдается мне, зря она старалась. Не успел я хорошенько осмотреться в этой суматохе, — ясно уже было, что попали мы в изрядную переделку, — как появились грузовики, а в них раненые навалом, потому как носилок на всех не хватало. А потом мы увидали грузовик, полный мертвяков, он затормозил неподалеку от нас, и капрал-француз сказал нам, кивнув на убитых:
— Мост обороняли, приказ был нипочем не отходить, а те врукопашную, вот из двухсот восьмидесяти четверо только и уцелели.
Офицеры суетились, отдавали и тут же отменяли разные бестолковые приказы, и я скоро смекнул, что они трусят еще больше нашего: дело-то заварилось нешуточное. У арабов английские винтовки, пулеметы (интересно, какие это сволочи продают им оружие?), и гранаты у них — мы их апельсинчиками называли — почище наших: где разорвется, так что твой снаряд вдарит. Тут, откуда ни возьмись, капитан Мишле, тот самый, инженер, и отдает приказ: выкинуть трупы из машины, грузовики, мол, до зарезу нужны для подкрепления. Свалили мы покойников в кучу, облили бензином… В этом дьявольском костре сердце у меня тогда вконец обуглилось. Припомнил я, как гумно поджигал, но что такое хлеб перед людьми, а ведь это все люди были, товарищи наши, и ежели бы я был там, на мосту, то теперь тоже лежал бы в этой куче, как вот этот коренастенький, вроде меня, только волосы чуть потемнее и борода, видать, еще не росла. Я хотел вытащить его оттуда, чтоб отнести к раненым, а потом схоронить в братской могиле, но капитан обозвал меня идиотом и так двинул по башке кулаком, что я не устоял на ногах и брякнулся на своего мертвяка. Вскочил я с него без памяти и к грузовику, а Наваррец тут как тут — наставил на меня винтовку и говорит:
— Из моего взвода чтоб никто и в мыслях даже не имел бежать — пристрелю, как кролика. Ты меня, парень, знаешь: я шутки шутить не люблю.
Вовремя он меня упредил. Я как раз собирался померяться с ним в меткости: кто кого ловчей подстрелит, и всерьез замыслил удрать, как только запалим факелы и начнем кидать их в эту страшную кучу мертвецов. Наши ребята мигом их раздели, и те, кому это было не впервой, полезли шарить по карманам убитых и тащили все, что попадалось под руку. Я вспомнил про свои часы и запихнул их поглубже в потайной карман, а потом тоже позарился на поживу, да только мне уж последки достались: несколько монет, браслет золотой да фотографии. Недолго, однако, добыча при нас оставалась: капралы заметили и все у нас отобрали, — врагов, мол, будете грабить, успеете набить карманы. Ясное дело, все это они себе захапали.
Едва мы снова погрузились в кузов и нам выдали по банке консервов и фляги наполнили спиртным, как вдруг где-то совсем рядом затарахтели пулеметы, засвистели пули, забухали мины и тучами заклубился белый дым. Тут всех нас затрясло как в лихорадке, внутри и снаружи, так что капралу пришлось для поднятия духа затянуть гимн Легиона, — он ждал, видно, что мы подхватим, но у нас зуб на зуб не попадал со страху, и тогда он велел всем глотнуть из фляжек для храбрости. Арренега не помня себя крестился, а я все облизывал языком пересохшие губы — во рту у меня огнем горело, только водка привела меня в чувство, и я не выпрыгнул из грузовика. К тому же слова Наваррца мне припомнились. Вдруг на дорогу выскочил какой-то офицер, остановил колонну и приказал всем высаживаться: машины, мол, пойдут за подкреплением, — видать, дело совсем худо было. Нас уже никого ноги не держали: как спрыгнули на землю, так здесь же и залегли. Офицеры на нас орут, сержанты и капралы им вторят, а мы знай горланим гимн кто во что горазд.
Капитан Мишле закатил нам речь, что-то он там плел насчет крестин или чего-то в этом роде, что мы, мол, должны пройти крещение огнем, что мы должны оправдать честь быть солдатами Легиона, что арабы никого не пощадят, — вот посмотрите, что они сделали с вашими товарищами. Мы огляделись, но никого вроде не заметили; тогда он подвел нас к дереву, а там висели офицер и два капрала, и лица у них были исполосованы ножом, глаза выколоты, а из груди, на месте сердца, кинжал торчит.
Ярость во мне бушевала, когда я на зверство это смотрел, но, по чести скажу, охоты воевать да каждый час глядеть на такие злодейства у меня тогда не прибавилось. А бой уж совсем рядом грохотал. Капитан все распространялся про нашу миссию, а я думал: ежели все одно нас гонят на верную смерть, то какого черта мы здесь не перестреляем друг друга и не покончим все разом — тогда незачем нам будет подниматься в атаку и занимать вражеские окопы.
— За каждого нашего солдата мы должны уничтожить пятерых солдат противника! — надрывался наш капитан. — А теперь — вперед!
И мы поднялись и побежали, не пригибаясь; впереди был холм, а уж за холмом вражеские окопы, — там стреляли вовсю.
— Убивай, если не хочешь быть убитым! — кричали нам офицеры.
— Смелей, вперед! — рычал Наваррец; в своих длиннющих штанах он был что твой циркач. Я с него не спускал глаз, он с меня тоже.
— Да здравствует Легион!
— Солдат не боится смерти!
— Умереть в бою — честь для солдата! — орал Наваррец перед самым моим носом.
— Да здравствует Легион!
Наконец ввалились мы в окоп, он шел зигзагом до самой линии фронта. И тут уж мы поползли на карачках, и, ясное дело, таким манером ввек бы не добрались до места боя. Наваррец то и дело оборачивался и окликал нас по именам — подгонял. Отличиться небось хотел: вот, мол, его взвод первым в атаку вступил. Потом не выдержал он, побежал вперед, ну и мы, значит, за ним пробираемся по этой кишке, а у меня одна думка: как бы отсюда смыться. Да только вижу — нет никакой возможности. Что ж, значит, и взаправду остается «убивать или самому погибать», потому как сзади напирают офицеры с пистолетами, а впереди — пулеметы, куда тут удерешь? Офицеры кричат во всю глотку и гимн поют все, значит, боевой дух наш поднимают, мы тоже, пьяные, горланим что есть силы, а в двух шагах уже пулеметная стрельба, и ружейные залпы, и гранаты рвутся, и наша артиллерия бухает, да все вроде невпопад.
И люди бежали, топтали раненых — своих же товарищей, а то приканчивали их на ходу выстрелом из винтовки. И все молили бога об одном: хоть бы подвернуться под счастливую пулю — получить рану полегче! Все, все об том в душе бога просили. Ни в сторону, ни назад не подашься — зажаты мы в этой дурацкой кишке, да и Наваррец в три глаза следит, чуть что — мигом прихлопнет. Вокруг тьма, кровь, в горле — клубок, дыхнуть нечем, в животе все дрожит мелкой дрожью, и только мочишься со страху, как младенец. Пули так и шлепались о мешки с песком, что навалены были по краям окопа, и стоило кому-нибудь высунуться, чтоб гранату кинуть, как он тут же валился навзничь, раскинув руки и выпучив глаза, — сроду не видывал, чтоб у людей глаза такой величины были.
И вдруг меня словно ударило: гляжу, нет Карлоса рядом! Я туда, сюда, вперед, назад, кричу, зову, зову моего Карлоса, моего брата, моего брата Карлоса Арренегу, а Наваррец мне кричит — хватит, мол, тебе нюни распускать, на войне надо быть мужчиной. Тут будто с ума я спятил: привалился к мешкам и давай стрелять. Пулю за пулей выпускаю, а куда, не вижу, глаза мне режет, стреляю, а слезы застят мне все. И кричу я французу, что со мной рядом находился, глаза, дескать, мне засорило, ничего не вижу. Он не понял меня (по нашему-то он не говорил), а только головой закивал и тоже мне на свои глаза показывает — и у него, вижу, слезы катятся. В ту минуту я тоже готов был завопить: «Да здравствует смерть!» Жизнью своей ничуть я тогда не дорожил и коли б додумался, что стоит лишь башку маленько высунуть, — и готово (они, дьяволы, промаху не давали), так, ей-богу, по трупам бы вскарабкался и вылез из окопа — пусть бы все разом кончилось.
«Да здравствует смерть!» Она уже стояла у нас за плечами. Вот упал рядом со мной француз с продырявленной головой — прямо посередке дырка, и кровь из нее хлестала фонтаном, все альпаргаты мне промочила. Были они поначалу белые, потом побурели от пота да от пыли, а теперь вот красные сделались — от крови моего товарища, а там, глядишь, и почернеют, когда сожгут меня в куче с другими мертвецами… Вон их сколько кругом валяется, и ни один из них не скажет мне, где мой брат Карлос, Карлос Арренега, который покинул свою родину, потому что не хотел быть солдатом.
Я еще покричал его, но больше не стал высматривать по сторонам и оборачиваться — не с руки мне это было, — я без передышки палил и палил прямо перед собой, но все-таки ждал: вдруг он сейчас подползет ко мне, пристроится сбоку, и мы будем палить с ним вместе — в кого, зачем, этого я так и не понимал, — выходит, задаром нам вдалбливали про нашу великую миссию.
— Умрем во славу господа нашего! — разорялся Наваррец.
Сил моих больше не было слушать его вопли; казалось, замолчи он — и все смолкнет, все перестанут стрелять и кидать гранаты. А тут уж и вечер близко; хорошо бы всем нам завалиться под оливами да соснуть чуток. И как мне тут на ум взбрело эдакое выкинуть, и сам не пойму, Хвалиться-то мечем, а только огляделся я — вроде никто за мной не следит, я флягу в рот и всю водку, что там была, в себя и опрокинул. После обтер со лба пот и слезы рукавом вытер, взял винтовку в руки, тишком отвел дуло в сторону, хлоп — и голова испанского капрала, этого самого Наваррца, треснула, как дыня, и больше он уже не кричал перед моим носом: «Да здравствует смерть!»
И больше я никого и ничего не боялся, никого и ничего, и не звал больше моего брата, моего Карлоса, и не вспоминал француза, в чьей крови были мои альпаргаты, — я стрелял, стрелял, стрелял… Капитан Мишле, пробираясь мимо, потрепал меня по плечу и сказал: «А ты смелый парень!» — и прибавил, что к нам вот-вот подойдет подкрепление, а враги, похоже, выдыхаются, огонь-то вроде поутих. Я насчет огня не больно приметил, а просто вдруг почувствовал, что снова хочу жить, что жизнь мне нравится и что надо заставить врагов замолчать, и тогда ночью можно будет славно выспаться.
Я помочился в пустую флягу, я знал, что буду умирать от жажды и лучше утолить ее чем придется, а то и рехнуться недолго. Огонь и взаправду поутих — не соврал наш капитан, но я все палил и палил, а потом надел на дуло винтовки свой берет и высунул его из окопа. Пуля тотчас его продырявила. Я долго разглядывал дырку, а после, напялив берет на голову, пощупал ее сквозь дырку, будто проверил, цела ли голова-то. В это время подоспело подкрепление; солдаты ввалились в окоп, я подался в сторону и наступил ногой прямо на лицо мертвому Наваррцу.
— В атаку! — крикнул чей-то голос, и я первый выскочил из окопа со штыком наперевес и побежал бегом, пригибая голову, — тянула меня к себе земля-то, да и пулеметы строчили спереди и сзади. Потом я пополз, увидал: парня одного нашего убило, так я за него схоронился, вроде как за щитом, так и продвигался, потом сызнова поднялся и побежал, а за мной и остальные потянулись перебежками. Тут я вытащил гранату и швырнул ее во вражеский окоп, — как там рванет, и сразу завопили они и, видать, дали тягу. Но чуть я голову приподнял, пуля вжик и царапнула меня за щеку, сперва я аж похолодел, а после только еще сильней разъярился. Вскочил я, и другие за мной поднялись, и, выставив вперед штыки, свалились мы всем гуртом в окоп. Не помню, что я там творил, помню только, как штык вонзался во что-то мягкое, а потом я вытягивал его, и он снова вонзался, совсем как на учениях по штыковому бою, где нипочем я не мог освоить приемы, — все надеялся, дурень, что выгонят меня из Легиона за неспособностью. Что ж, пусть теперь люди послужат заместо мешка с песком, ведь ежели на мешке с песком обучают, как ловчей убивать, так чем человек хуже мешка? И штык входил и выходил, не без натуги, что и говорить, но входил и выходил, как положено.
Горн проиграл отбой. Враги молчали. Большая часть их удрала, да и полегло порядком, а кто и руки вверх поднял: давай, мол, на мировую. Но со мной в ту пору на мировую не вышло: озверел я после первого-то моего боя. Не успели ко мне пленные поближе подойти, как я одного так двинул прикладом, что он тут же на земле растянулся. Капитан Мишле выхватил у меня винтовку, а то бы я их мигом прикончил. Он мне улыбнулся и сказал:
— Вот теперь ты стал настоящим легионером. Представим тебя к медали.
Потом-то он здорово бранился: пленных, мол, не положено убивать как попало. Нужно ждать, пока офицер прикажет, а до того ни-ни.
После боя нас накормили, но мне кусок не шел в горло. Товарищи мои затянули гимн легионеров — петь я тоже не мог. Я хотел одного — жить. Завернулся с головой в плащ и притулился в углу окопа. Санитары проносили на носилках раненых. И опять в ноздри лез тошнотворный запах горелого мяса.
«Да здравствует смерть!»
— Ну нет, черта с два! Жизнь, вот она — да здравствует!
Да, у меня завелся славный товарищ, капрал Вало, Ребята прозвали его «Клиши», потому что у него только и разговоров было что про свой квартал. Для него весь мир помещался в разлюбезном его сердцу квартале, и похоже, что в Легион он попал не иначе как из-за девочек. Был он белокурый, высоченный, глаза голубые, а руки белые, с длинными пальцами, за что мы величали его за глаза «Ангельскими ручками», — он терпеть не мог, когда его так называли.
Я был в его взводе. Мы продвигались к границе Туниса, как вдруг приказано было занять позиции и спешно окопаться; наша разведка донесла, что на дороге замечены крупные отряды марокканцев с артиллерией и конницей — у них конники все на таких низкорослых и ужасно злющих лошадках, похоже, что они поят их водкой и кормят порохом.
Мы отыскали небольшой холм с деревьями у начала долины, и капитан Дюпон приказал рыть окопы. Впереди выставили заслон из четырех пулеметов. При такой оказии за пулемет лечь — почитай все одно, что в смертники себя определить, добровольцев не нашлось, пошли четверо по приказу капитана.
Работа у нас закипела вовсю, работали как звери, но на полдороге слышим, пулеметы затарахтели. По голосу вроде наши. Видеть мы их не видели, но по голосу пулеметному без труда угадать можно, каково человеку приходится: страх его забирает, или он просто так постреливает. И вот слышим, шпарят наши сперва целыми лентами, без передышки, будто норовят разом всех арабов прикончить, а потом вдруг смолкли, — видать, страх за сердце их схватил и мысль эта проклятая — бежать, бежать! А после опять длинные очереди, — поняли, значит, горемычные, что спасенья им нету и осталось только отбиваться до последней ленты. Перекрестный огонь, потом короткая очередь, еще одна, еще… Жизнь распродана пакетами в полкило весом, как я когда-то говорил про себя, вспоминая свою жизнь в лавке у Лобато.
Мы спешили изо всех сил скорей зарыться в землю, ведь арабы были совсем близко, а что мы могли против конницы да артиллерии? На капитана Дюпона надежда была плохая — он вроде как на голову ослабел. Попал он сюда из-за женщины, — все кругом про это толковали, — и, видать, сам себе смерти искал, да и нам заодно. Начальство-то за эту блажь его храбрецом считало, а мы промеж себя иначе как чокнутым его не называли. Судьба его, видать, берегла: ведь любой из наших мог влепить ему пулю в затылок, а после мы бы скорехонько отступили, и поди дознайся, кто его на тот свет спровадил, когда арабы сдерут с него шкуру. Но в ту пору еще никто до этого не додумался, и мы знай копали, копали, пока наши пулеметчики сдерживали врага. На волоске мы все висели: уже только два пулемета из четырех отбивали ихние атаки. Сколько времени это все длилось, один бог знает. Время по часам не определишь: бывает, что час за минуту покажется, а бывает, что наоборот. Тогда время наше пулеметными очередями отмерялось — хоть и окопались мы, а что в том было толку. Марокканцы — они на смерть, как на праздник, идут, — верят, что после смерти сразу к себе домой вернутся, вот и торопятся… Да и наши-то все тоже ни об чем другом не думали, как только скорей бы по домам. Из всех я один бездомный да бессемейный был.
Все вдруг смолкло. Пулеметы захлебнулись. И стая воронов поднялась в воздух: враг приближался, и они чуяли скорую добычу. Мы залегли в окопы почти плашмя, кое-кто успел посрезать деревца и замаскировать ими окопы. Пулеметы готовы к бою, руки на кольцах гранат, в глазах тоска и нетерпение. Рядом со мной капрал Вало, — мы с ним за одним пулеметом лежали. Он сам меня в напарники выбрал, видать, по душе я ему пришелся… Славный он был парень и хороший товарищ.
Из-за холма показались арабы. Не знаю, как кто, а я, прямо скажу, при виде их чуть в штаны не напустил. Жуткое это дело, когда такая игра пойдет (вроде как, бывало, дуешься в карты без единого козыря и уж наперед знаешь, что пропал). Долго мы, понятно, не протянули. Время-то, оно не по часам определяется. Как начали они долбать нас артиллерией, спасибо хоть она не ахти какая могучая у них была, да все равно, и такого огня хватило, чтоб мы света белого невзвидели. Виноват во всем был капитан Дюпон, а верней сказать, та сука, из-за которой он голову потерял. А солдаты расплачивайся, и я, значит, тоже расплачивайся? Ну нет, шалишь, задарма гибнуть дураков мало.
Вдруг начали рваться снаряды метрах в двадцати от нашего окопа — и тут все смешалось: деревья, оторванные руки, ноги, клочья солдатской одежды, вопли, стоны, ругань… Над всем этим кружилась стая воронья. А я глаз не мог оторвать от дерева одного: с корнем его вырвало и завертело, завертело… Смотрел я на него, будто на своего спасителя, и оно и вправду прикрыло меня своими ветвями и замерло, горестно так, точно жалело нас…
Опомнились мы и снова за пулемет, шпарим что есть мочи одну ленту за другой, — нате, мол, отведайте жареных каштанов! Но марокканцы перли напролом, прямо на пулемет, не иначе с ума спятили, да и мы с ними заодно; нам бы драпать, а мы за пулеметом лежим и косим их почем зря, один за другим спотыкается, руки к небу воздевает, и — готово, но и тут не падает, ей-богу, сам видел: мертвый, а лезет дальше, еще и бегом пробежит, а после уж как подкошенный свалится. Они вроде норовили хоть в смерти, а все же встретиться с нами лицом к лицу. Целые кучи их громоздились вокруг — похоже было, что хотели они своими телами заткнуть дуло нашего пулемета, а он все строчил и строчил, сходясь в перекрестном огне с другим нашим пулеметом, за которым лежали итальянец с испанцем. Но тут капитан Дюпон отдал приказ отступать, пора, мол, спасать свою шкуру. Я последний тогда его приметил, а потом мы с капралом Вало увидали, как чья-то пуля вонзилась ему в затылок и он упал на колени. Помянули мы его солдатским словцом и горевали только, что недосуг был дать этому кретину еще хорошего пинка напоследок.
Кругом одни мертвецы валялись: легионеры — наши товарищи и арабы — наши враги. Несло мертвечиной и вороньё каркало, а наш пулемет все строчил и строчил, как проклятый, и мы тоже были проклятые — я и Клиши, мой товарищ, мой славный товарищ. «Пропали мы с тобой, пропали!» — только и могли мы сказать друг другу.
А марокканцы меж тем откатились и не лезли больше, — видать, смекнули, что незачем людей зря гробить, и тогда капрал стал мне говорить, что пора, мол, уносить ноги, что все, кто в живых остался, давно уже утекли и какого черта помирать нам здесь без славы на этой обгорелой земле. И подумать только: надо же было такому случиться! Все уж вроде как кончилось, и вдруг, откуда ни возьмись, шальная пуля, — и прямо мне в ногу впилась.
Я за ногу рукой схватился и кричу капралу, мол, попался я, а рука, вижу, вся в крови. Тогда я говорю капралу Вало: «Уходи, приятель, покуда не поздно, оставь меня здесь, уходи!» — а сам в пулемет вцепился и опять строчу, как без памяти, строчу по мертвецам, живые-то арабы скрылись.
А капрал Вало, пока я с пулеметом возился, ногу мне перевязал, потом видит, не оторвать меня от пулемета (а он боялся, что арабы догадаются, что здесь нас всего двое, и вернутся нас прикончить), так он меня кулаком по башке оглоушил, взвалил себе на спину и пополз через деревья и трупы, по кровавым лужам в тыл. Я очухался, прошу его:
— Брось ты меня, не доползешь…
А он в ответ:
— Молчи, дурень, я твой капрал и приказываю тебе молчать.
Перевалили мы так через холм, тут уж нас арабы не могли углядеть, тогда он поднялся во весь рост и потащил меня дальше. Вижу я, совсем он из сил выбился, а я тоже уж еле живой — нога огнем горит, тело все ломит. И начал я снова его упрашивать, чтоб он меня бросил, — куда там, и слушать не стал, только ругается!
— Ежели, — говорит, — суждено нам помереть, так помрем вместе.
Вот товарищ был, так товарищ… Пришлось бы мне с ним и дальше бок о бок жить, небось не называли бы меня Шакалом… Я уж объяснял вам, сеньор, как эта кличка ко мне прилипла.
Так и не бросил он меня. Солнце садилось над смертным полем, и воронья стая терзала трупы убитых. Вало выстрелил из пистолета, и вороны поднялись в воздух черной тучей. Много дальше, да, много дальше, наткнулись мы на одного нашего легионера: сидел он под деревом и вырезал по коре ножом свое имя. Звали его Жан, Жан Брик, и он уж почти вывел внизу, под своим именем, число, когда он родился. Не знаю, отчего это люди перед смертью, ежели только сила в них еще есть, непременно заботятся имя свое хоть на чем-нибудь изобразить; должно быть, память хотят о себе оставить, вроде жизнь их этой памятью продлится. Увидев нас, он бросил вырезать и только смотрел молча. Из глаз его текли слезы. Нет, помощи он не просил. Он просил пристрелить его. Он не мог ползти дальше — обе ноги у него были перебиты, и он молил нас, чтоб мы не оставляли его на растерзание врагам, все одно они его до смерти замучают.
— Пристрели меня, дружище, не пожалей одной пули. Я б и сам сумел, да пистолета у меня нет. Сделай такую божескую милость…
Клиши был хороший товарищ, но он сам еле на ногах держался, да и одно дело в марокканцев стрелять — за, этим нас сюда пригнали, а другое — в своего, француза… Не мог он его пристрелить, пусть даже тот сам просил об этом. Что тут было делать? Вало нипочем не унести двоих, он и меня-то одного еле тащил, и грех этот на душу взять не под силу ему было. Тут я ему говорю:
— Оставь меня, друг, что я тебе? Он — твой земляк, а я один на целом свете, никто про меня и не вспомнит.
А Жан мне отвечает:
— Спасибо тебе, дружище, только мне спасенья все равно нету: ноги у меня перебиты и крови я много потерял — не дотянуть мне до тыла. А тебе хоть и худо, да, я знаю, ты выдержишь. Выдержишь, Шакал, ей-богу, выдержишь… Вот возьми фотокарточки эти да часы, отдашь командиру. И мою просьбу исполни…
Взялся я за пистолет (Клиши мне его прямо в руки сунул), а слезы глаза мне застилают — не вижу ничего. А Жан к дереву привалился, притихший такой, словно в сон его клонило, и головой как раз об то место оперся, где имя его было вырезано — красиво так, хоть буквы немного неровные, — видать, рука у него от слабости дрожала. И говорит он мне:
— Прощай, Шакал!
А я ему:
— Прощай, Жан! — Потом положил палец на спусковой крючок и нажал… И он вроде как заснул, сел под деревом и заснул…
Опять взвалил меня капрал себе на плечи и понес дальше. Верный он был товарищ, капрал Вало. Жизнь он мне спас и сам из-за меня погиб. До самого лагеря мы почти добрели, дело уж было к ночи — второй день на исходе, а тут часовой, новичок видать, со страху не разобравшись, пустил в нас очередью. Капрал меня за собой по земле волочил, и тут вдруг услыхал я его крик, даже не крик, а вроде стон, и тогда я заорал часовому:
— Ах ты сволочь… Ах ты сволочь!.. — Не пойму, откуда силы у меня взялись так кричать: я уж совсем почти без памяти был.
Я кричал и плакал, кричал и руки себе грыз в звериной тоске; мой товарищ Клиши, мой капрал, лежал мертвый рядом со мной, мой верный товарищ, капрал Вало. Разрывная пуля угодила ему прямо в рот и все лицо снесла напрочь; голова у него стала как взрезанный арбуз — огромный, кроваво-красный.
Попал я в госпиталь и с той поры больше не верю, что на войне человек соблюсти себя может. С того дня пошло во мне дальше ломаться все, что прежде надломано было. И вконец сломалось. Что потом творил, тому оправдания не ищу: я приказы выполнял, и не солдатское это дело — обсуждать приказ.
Мой товарищ Клиши… Я знаю, он из-за меня погиб. Никогда я этого не забуду, до конца дней моих. И когда я о нем плачу, не думайте, что это плачет Шакал, который людей убивает, а потом над ними слезы льет, нет… Тогда не я, а совсем другой человек во мне о своем товарище плачет, о лучшем друге, какого только я повстречал в своей жизни.
Солдат в тылу на отдыхе совсем другой человек. Только, видать, для этого еще нужно, чтоб нога у тебя не была продырявлена, как со мной это приключилось, а еще нужней, чтоб не лежало на душе того, что сильней любой раны ноет, чтоб не рвалось у солдата сердце о погибшем товарище, о лучшем друге, что погиб, спасая его от смерти.
Два месяца провалялся я на госпитальной койке, а потом еще около того болтался в тылу, и за это время много всякого со мной случалось, да нынче как-то не припомню — верно, и припоминать незачем.
Солдаты и в тылу погибают иной раз почище, чем на передовой, как случилось однажды в арабской деревне. Расположились мы там, и приказал командир выкатить на площадь бочку с вином, литров эдак на пятьсот. Ну, понятное дело, перепились все в дымину, и двое наших солдат мигом схватились из-за Фатимы, хорошенькой марокканочки — они, надо сказать, премиленькие. Дошло дело до ножей — раз, другой, и вот уже один лежит, и в груди у него нож по рукоятку.
Нож всадил солдат-итальянец, а итальянцев у нас недолюбливали, все из-за того, что уж больно девчонки на них вешались. Смеялись, что, мол, от возни с девчонками, они тают, как мороженое, а итальянцам насмешки не слишком были по нраву. И вот теперь вмиг все на них ополчились; французы и испанцы, не долго думая, схватились за оружие и в перестрелке столько народу положили, что порой после боя меньше трупов оставалось. Худо пришлось итальянцам, ни один не ушел от расправы; я сам, собственными глазами видел, как одного, еще живого, привязали к хвосту осла, и тот потащил его волоком, колотя о мостовую и стены домов, покуда бедняга не превратился в бесформенный кровавый куль. Я его знал, звали его Тино; он носил лихо закрученные усики и все пел свои романсы — так вроде они у них называются, да, точно, романсы, нам-то они не слишком нравились. Я в тот раз держался в сторонке и в драку не ввязывался, да и не пил почти — я ведь до вина небольшой охотник.
Набежали тут офицеры, сержанты, но в солдат словно бес вселился: они на начальство ноль внимания и знай осаждают дом, где спрятались двое итальянцев и румын, что был с ними заодно. После дом подожгли, чтоб, значит, выкурить их оттуда, и началась тут охота — точь-в-точь как мы на арабов охотились. Идешь, бывало, в патруле, захочется позабавиться, — сейчас кто-нибудь из солдат как гаркнет во всю глотку, ну, ясное дело, какой-нибудь араб с перепугу бежать кинется, а раз бежит, значит, совесть нечиста, и тогда пускаемся мы за ним вдогонку, травим, словно зайца, и как загоним, тут ему пулю — и конец. Без этого нельзя было: отпустишь, он еще начальству нажалуется, а нам нагорит. А мертвого обвинить ничего не стоит: докладываем, что, мол, убит при попытке к бегству, а задержан, дескать, по подозрению, кричал что-то про Францию и Легион, видать, агитировать был подослан. И все тут. Что начальству остается делать, как не поверить? Мертвый-то, он ничего доказать не может.
И подумать только, что такую охоту легионеры учинили на своих же товарищей, и набежавшим сержантам пришлось взяться за пулеметы и дать несколько очередей, чтобы отрезвить буйные головы.
И таким манером солдаты погибали, да и арабы подстерегали наших ребят, где только могли, больше всего в «веселых» кварталах, куда солдаты забредали в погоне за девушками. Или просто пропадали ни за грош, вроде как погиб у нас один цыган, Хуанито; он в одном доме откупорил большущий кувшин с вином, сунул туда голову и до того налакался, что после захотел голову назад вытащить, да не тут-то было, так и задохнулся. А ведь был удалец, я, пожалуй, больше таких цыган на войне и не видывал; две медали имел, а вот, поди ж ты, в красном вине утоп. Опять же, видать, против своей судьбы не попрешь: что уж кому на роду написано. Все потешались над покойником, больно уж забавно это вышло — помереть в кувшине с вином. Были и такие, что сочли его смерть завидной, и один испанец даже песню о нем сложил. Я ее не запомнил, но ребят наших она здорово развеселила.
В городах гражданские шарахались от нас: в историю попасть опасались. Мы еще и сами о себе распускали славу, что, мол, легионеры со смертью обручены, им, дескать, терять нечего, — ну, понятное дело, боялись нас. Знали, что солдату ничего не стоит любого уложить с одного выстрела, ну хоть из-за бабы; ему что — он в бою крошил направо и налево, а жизнь, она ведь тоже вроде как вечный бой…
Но как бы ни погибали в тылу, а все ж там хоть хоронили честь по чести, и товарищи в последний путь провожали, и офицеры, случалось, доброе слово над гробом говорили… Небось лучше, чем валяться безымянным трупом без башки, откромсанной марокканским ножом. Солдаты наши шутили: мол, с марокканцами воевать — и воротнички стирать незачем.
Вот сейчас припомнилась мне одна история, на сей раз без меня не обошлось. Только что из госпиталя меня выписали, и сидели мы все без табаку. До того озверели без курева — сил нет. И заходим это мы в кафе — хозяином там был один француз; в кафе, как положено, музыка, бильярд, да нам тогда не до развлечений было — только и думали, где бы куревом разжиться. Капрал из нашего взвода подходит к хозяину и просит пачку сигарет, а тот ему — отказ, мол, у нас нету. А сам, мерзавец, курит. Тут наш капрал (мы его Обезьяной звали) хватает хозяина за грудки и тащит из-за стойки. Но тот, знать, тоже был не из робких — и бац капрала бутылкой по голове. Все гражданские, что были в кафе, вступились за хозяина, а у нас положено было товарища в беде нипочем не оставлять, и, понятно, едва капрал крикнул: «Легионеры, ко мне!» — мы кинулись ему на выручку.
Ну, скажу я вам, отменная была потасовка; киями заместо штыков орудовали, шары бильярдные летали, что твои гранаты; столы, стулья — все в ход пошло. А тут подоспела полиция, — с ней у нас давние были счеты, — и драка еще пуще разгорелась. Пианино наши ребята разбили вдребезги, а после и все другие инструменты переломали. Я попробовал поиграть на концертино, и, ей-богу, начало фанданго у меня получилось. Но это уж в конце заварухи было, а до того наши еще стрельбу затеяли, — правда, стреляли в воздух, так что на сей раз никого не укокошили, но зато разбитых голов и рож, разукрашенных ножом, было не счесть.
Не подумайте, однако, что в тылу мы только и делали, что дрались. По женской части наши легионеры тоже не на последнем месте были. И девушки, надо сказать, заметно их другим предпочитали. Еще бы, наши парни мастера были на всякие россказни, а тут еще такая слава про нас ходила, что, мол, смертники мы, — их, понятное дело, жуть брала да жалость, и липли они к нам, что мухи на мед. Была в Рабате даже одна знатная дамочка, графиня, большая охотница до нашего брата легионера. Высмотрит, бывало, себе парня и подсылает к нему слугу. Я-то сам зван к ней не был — рожей, знать, не вышел, но ребята рассказывали, что отменно, мол, все обставлено. Вино — первый сорт, английские сигареты, а про постель и говорить нечего: вся в кружевах, и повсюду шелк и бархат, а на полу везде ковры, и даже солдатам велено было домашние туфли обувать, чтоб, значит, ковры не запачкать. Говорили даже, будто и на стенах у нее кругом ковры, но только сдается мне, что это враки: не полоумная же она, в самом деле, хоть и шлюха.
У графини я не бывал — не про нашу честь такие приключения, но подружку себе завел — сиделкой она работала. Говорила, что из Швейцарии она, швейцарка, значит. У нас с ней любовь была, а не то чтоб просто так, от нечего делать. В свободный день я дожидался ее, и мы шли к морю, до самой ночи. Она сильно море любила и целоваться со мной любила, а только больше ничего мне не позволяла, — я так думаю, жених у нее был там, в Швейцарии. Волосы у нее были что спелая пшеница, косы длиннющие — распустить их, так ее всю до пят волосами бы покрыло, и она говорила мне «мой дорогой», я ее выучил говорить по-португальски «мой дорогой», а она «р» не выговаривала, и так забавно у нее выходило. Табаком она меня снабжала вволю и подарила мне синюю ручку, потом ее у меня украли, когда ранен я был во второй раз. Тот же поляк у меня и часы украл, я вам уж про это рассказывал.
Ручку-то мне больно жаль, я другой такой больше не видел, — не то чтоб она дорогая была, а все ж память… Пригодилась бы теперь письма Нене писать; да что поделаешь: была да сплыла. А только нет-нет и вспомню свою швейцарочку: хорошая она была девушка, чистая, нежная…
В тылу, конечно, свои выгоды: спишь спокойно, опять же девушки вокруг тебя вьются. И пивка можно выпить, и мариско[22] поесть. Нравилась мне эта еда, я такого в наших краях и не пробовал. Побывал я в Касабланке, ничего, славно проветрился. Надо сказать, что в тылу мы разгуливали при всем параде, в полной форме, но без автоматов — в тылу солдату носить оружие не положено. Ежели случалась какая заваруха, так солдат всегда найдет чем отбиться, а начальству защищать нас сподручней: мол, легионеры здесь ни при чем, они безоружные ходят.
Не повезло мне, правда, с девчонкой одной, — дернул меня черт свести с ней знакомство. Розитой ее звали, отец у нее был испанец, мать француженка. Еще замуж за меня собиралась, бесстыжая тварь, а сама заразила меня чесоткой; я от этой чесотки совсем было спятил и сам себя жизни чуть не лишил. Не иначе как эта подлая девка с марокканцем спала. Про нее я тоже забыть не могу, и все по милости чесотки.
И подумать только: такой честной прикидывалась, наглядеться вроде на меня не могла, родителям своим меня отрекомендовала, и даже снялись мы с ней вместе; вышел я на той фотографии хоть куда: обе медали на себя нацепил — тогда еще у меня их только две было. Но должен вам сказать, что все ж бывает, и добром ее вспомню, шельму. Уж больно ручки у нее мягонькие были, сроду таких не встречал. Бывало, гладит она меня ими по лицу, ну точно бархаткой водит.
Да, в тылу свои приятности, что и говорить. Мы тоже своего не упускали: веселились, как только могли. Помню, хаживали мы в один бар — «Полночь» он назывался. Хозяйка бара купила приемник, а ребята наши решили разыграть ее: она злющая была, ведьма, и солдат не больно жаловала, Вот, значит, Пакито делает вид, что включает приемник, жмет на все кнопки подряд и начинает передразнивать радио: свистит, визжит, скрежещет — точь-в-точь как настоящее, когда его настраиваешь. А потом заговорил таким голосом, как по радио говорят, и объявляет Тино, нашего итальянца. Тот, значит, спел свои романсы, а следом за ним цыган затянул солеарес, мы все изображали оркестр, и я тоже исполнил на гребенке фанданго, а девушки и все наши ребята хлопали в ладоши. После обошли всех с подносом, и все кидали нам деньги. Тут пошло угощение пивом, а потом дальше веселье, покуда Пакито не приревновал Бланшет к Тино и не брякнул что-то про мороженое, а тот взвился и треснул его по башке. Я вам уже рассказывал про Тино, как его потом свои же ребята ухайдакали.
Мальчишки мы все тогда были и даже в солдатской шкуре умудрялись жизни радоваться; ну конечно, и такое было, к чему нипочем мы не могли притерпеться. И уж коли заговорил я о нашем тыловом житье, так расскажу вам еще историю про то, как погиб один наш лейтенант, по прозвищу «Чудак». Он всегда ужас как перед нами выламывался, в глазу носил стекло для фасону и до смерти любил закатывать солдатам речи. И все хвалился, что у него солдаты — лучшие в Легионе. Вот как-то раз велит он нам построиться и начинает разглагольствовать, что, мол, мы сражаемся за великое дело, что мы должны выполнить свой долг, и дальше в том же духе, и вдруг засвистела пуля и — бац — угодила прямо ему в голову. И что всего любопытней: не успел он упасть и помереть как следует, как мы бросились в его блиндаж и мигом все разграбили. Одних сигарет двадцать пачек у него нашли, а мы без курева сидели. Что и говорить, до крайности мы этому обрадовались, а тут еще Пакито, тот, что в баре радио представлял, давай нашего Чудака изображать, как он речь перед нами держал, только по-своему всю ее переиначил, «Солдаты! — говорит. — Дело ваше табак!» Тут все аж грохнули, а он знай дальше чешет: «В этом, дескать, ваша великая миссия, великое дело, за которое вы сражаетесь». С того дня его так и прозвали «Великая Миссия»; офицеры наши из себя выходили: нашли, мол, предмет для шуток. Троих даже наказали за это.
Так я блаженствовал, покуда заживала моя рана, но всему хорошему на свете скоро конец приходит, и вот настал день, когда я получил предписание вернуться обратно в часть, а часть моя в то время в самое пекло была переброшена.
Швейцарочка моя простилась со мной, подарила мне на прощанье кулечек конфет да ту синюю ручку, — я вам уж говорил про нее. Ранним утром погрузился я на пароход… На душе у меня до того было пакостно, дальше некуда.
Часто мне в голову приходит, что солдаты — они для всех враги, и для тех, с кем воюют, и для тех, кого защищают. И все, все кругом желают только одного: как бы поскорей от нас избавиться, чтоб и духу нашего не было. Много ночей я об этом думал и теперь понимаю, что это самая большая правда, до которой я в своей жизни своим умом дошел. Кто в солдатской душе ни черта не смыслит, тот, пожалуй, и так рассудит: солдату, мол, нравится убивать, он, дескать, все одно что зверь, а ведь все это басни — солдат убивает, чтоб свою жизнь спасти, а порой сам под пулю лезет, только чтоб разом со всем этим покончить. И заметьте себе, бывают и у солдат черные дни, когда они и вправду выискивают, с кем бы сцепиться, и тогда уж ни друзья, ни приятели пощады не жди, любая малость тогда солдата из себя выводит: то девчонку не поделят, то из-за выпивки спор выйдет. И при дележе добычи случается, что один другого шарахнет по башке прикладом: по какой такой причине тому вздумалось ухватить себе поболе других? И ежели у мертвяка золотой зуб блеснул во рту, так не сомневайтесь, они его тут же выдерут, не поморщатся. А только, сеньор, не думайте, что это все корысти ради. Кто так судит — не прав он, ни на волос не прав. В тылу полным-полно всяких скупщиков — охотников до награбленного, а солдату нужны деньги, чтоб забыться, чтоб купить себе забвенье хоть на час-другой, вот он и грабит без зазрения совести. Забыться, совладать с тем, с чем уж своими-то силами ему совладать невмочь…
Когда нас перебрасывали в эшелонах, то случалось, наши ребята воровали на станциях птиц в клетках. А однажды мы украли целого быка живьем и устроили в вагоне бойню, и не то чтоб мы с голоду помирали, а опять же — для забавы: одни шкуру снимали, другие тушу разделывали. А после раздобыли соломы и решили сварганить жаркое, да не тут-то было. Вагон заполыхал, и все наше мясо сгорело с ним вместе. Вагон мы тут же отцепили, и никто про это злосчастное мясо больше не поминал.
А то раз подвернулся нам вагон с апельсинами. Посбивали мы с него замки, и ни одна душа нам в том воспрепятствовать не посмела. А как взломали, так по две-три штуки слопали да еще в карманы понатолкали, а прочее всё по путям раскидали и давай друг в друга пулять. Тут выскочил начальник станции, забегал, загрозился, но мы его мигом обратно загнали, да еще вдобавок все стекла ему на станции высадили. А потом как ни в чем не бывало уселись, и пошли у нас песни да шутки. Солдатское дело такое: смейся, пока живой, а то и завыть недолго.
Переброска в эшелонах — для всех развлечение. Чего только мы не творили: и на крыши вагонов лазали, и на дверях висели, и сигналы всякие подавали, а как остановка (остановки были частые: воинский эшелон — это вам не курьерский поезд), так мы оставляли дежурных по вагону, а сами всей ватагой на село, и каждый там забавлялся по своему вкусу: кто тащит курей, кто деревья обчищает, а ежели где поблизости колодец повстречается, так сейчас накачаем воды и ну обливать друг дружку!
«Солдаты — они хуже пожара», — говаривал наш капитан Отто — эльзасец или как там их называют, этих французов, перемешанных с немцами.
Теперь понятно вам, сеньор, зачем солдаты пугают этих несчастных арабов и охотятся на них, как на кроликов? И тащат все, что под руку попадет? Вы думаете, когда нашего Чудака пулей шлепнуло, хоть кто-нибудь полюбопытствовал, помер он или еще дышит? Как бы не так. Мы со всех ног кинулись к нему в блиндаж и обобрали там все дочиста. Мне достался с него один сапог, — на что, скажите, он годился? Надумал я было припрятать его, покуда с кого-нибудь не добуду второй, ему в пару. Но ребята меня засмеяли, и, чтоб покончить с этим, мы лейтенантовы сапоги загнали и пропили.
Мы про свою жизнь так понимали: раз война, пусть будет война везде, со всеми. И оттого, когда мы шли по улицам, люди шарахались от нас, в кафе и барах жались в сторонку, а мы заходили туда, ели и пили, а потом приказывали хозяину записать все на счет военного министра — пусть, дескать, он за нас заплатит.
Частенько мы так развлекались, и хозяева не только нам не перечили, но еще и вместе с нами целое представление разыгрывали. Закатимся мы эдак в какое-нибудь заведение, нажремся до отвала да пропустим добрую порцию вина, а после велим подать счет. «L’addition», — как говорят французы. Является хозяин и вроде бы взаправду все подсчитывает, мы за ним проверяем — все чин чином. А потом мы ему вопрос задаем: кто, мол, живет в этой стране? Ну, он, конечно, объясняет.
— А кто здесь всем распоряжается? — спрашиваем.
— Военный министр.
Тогда мы ему хором:
— Вот пусть министр за нас и платит.
Но как-то нарвались мы на одного хитрого еврея, Когда Пьер его спросил:
— А кто здесь всем распоряжается? — он не растерялся и говорит:
— Ты, господин, ты здесь хозяин. Ведь я не ошибаюсь — ты султан Марокко, не так ли?
Здорово он нас распотешил, ну, за нами не пропало: мы тут же сложились и заплатили по счету сполна, да еще на чай ему прибавили. Он славный оказался малый: расщедрился и выдал нам всем еще по стакану водки.
Кому мы всегда платили без обмана (и офицеры за этим строго смотрели), так это проституткам. Вы, сеньор, я вижу, удивляетесь, а я полагаю, что мы оттого с ними по-честному обходились, что сами ведь тоже телом своим торговали. Так или иначе, а твердый был у нас закон на этот счет. У солдат есть свои неписаные законы. И беда тому, кто от них отступится. Как-то раз заняли мы одно селенье и пошли шарить по домам, нет ли засады, а то, может, раненых скрывают, ну, понятно, и своего не упускали, — порядок такой был: тому, кто первый в село ворвется, на два часа полную волю давали. Вдруг слышим, в какой-то развалюхе женщина кричит не своим голосом. Добежал я туда, дверь плечом высадил, вваливаюсь и вижу: девчонка у солдата из рук вырывается, а он, чтоб не кричала она, золой ей рот затыкает, — подтащил ее к очагу и еще не остывшую золу в рот ей запихивает. Я, не долго думая, выстрелил ему прямо в морду — всю башку разнес вдребезги. Хочешь иметь дело с женщиной, так сумей ее уговорить, а такого солдат себе позволять не должен.
Командир наш тогда меня в пример всем ставил, и мне за это еще одну медаль навесили. Как раз в то время прибыл полковник проверять нашу боевую подготовку, и в его честь был устроен парад с музыкой. Полковник нацепил мне медаль и пожал мне руку. Это уж четвертая моя медаль была, и меня произвели в капралы.
Да, у солдат свои законы, сеньор, и законы твердые. Вот, к примеру, кто на товарища начальству донесет — пусть бы тот и стоил того, — все одно доносчику не жить: в первом же бою получит пулю в затылок. А надо сказать, что подстеречь его не так-то просто — он, подлюга, знает, что его ждет, и бережется, как только может.
Будь она проклята, эта война. Разве мы виноваты в том, что пожаром по земле проходили? Ведь и у нас поди душа болела смотреть на развалины да пепелища; как бродят по ним бесприютные старики и дети-сироты резвятся: где им понять, какая беда кругом… Одни клянчат табаку, другие хлеба, а ночью к солдатам приходят девушки, закрывая от стыда лицо, и солдаты бесчестят их там же, среди всего этого разорения, в открытую, не стесняясь друг друга, и дети тут же глазеют на все это. Детей мы не обижали, а Пакито — тому и вовсе отбоя от них не было. Детское горе отходчивое, а с Пакито они про все забывали. Кого он им только не изображал: и ослов, и лошадей, и собак, и петуха с курицей, и даже шакалов — как они воют; тут все наши начинали поглядывать в мою сторону и хихикать. А по совести, что в этом смешного? Ну, убивал я, — так ведь я солдат, мне приказывали, да и на войне иначе нельзя: либо ты убьешь, либо тебя убьют. А что я после горевал да печалился, так это оттого, что не мог я понять, зачем, кому нужна эта война проклятая?
Однажды с Пакито мы про эти дела разговорились. Он мне напомнил, как мы у лейтенанта сигаретами разжились и как он, Пакито, говорил нам тогда, что дело наше — табак. Тогда-то он шутил, а на этот раз, видать, всерьез взялся мне растолковывать, что к чему.
— Мы, — говорит, — воюем, чтоб всякие богачи в Париже, Лондоне, Мадриде могли сбывать табак, автомобили, винтовки, пулеметы. Им, конечно, очень бы хотелось, чтоб мы об этом ничего не знали, а верили бы в «великую миссию». Сегодня мы убиваем арабов, вчера бивали испанцев, а завтра еще кого-нибудь, кого им вздумается. Мы работаем на них, и платят они нам медалями, а медали стоят дешево, хоть для нас они дороги. И чтоб легче было нам головы морочить, они придумали для нас прозвание — «герои». Звучит шикарно, не правда ли?
Я не слишком-то разобрался в его речах, да, видать, и к лучшему, потому как очень скоро Пакито исчез, и нам объявили, что он, мол, хотел дезертировать и был пойман и расстрелян на месте. Может, так оно и было, а только мы-то не больно в это поверили. Здорово нам его не хватало. Помнится, даже охота на кроликов, то бишь на арабов (у нас уж так повелось говорить: идем, дескать, охотиться на кроликов), — нам опротивела. Все ходили как в воду опущенные. Детей завидим — и опять Пакито вспоминаем: как он их потешал. «Эх, Пакито бы сюда», — говорили солдаты. Но когда кто-нибудь брался ему подражать, ни один из нас, бывало, и не улыбнется. Офицерам доложено было про наши настроения, и они, видать, не на шутку струхнули. По ночам в лагерь и носа не показывали, речами нам тоже не докучали. В скором времени, однако, марокканцы перешли в наступление, и нет худа без добра: все по своим местам стало.
И снова мы шли, как пожар, по ихней земле, и везде после нас оставались пепелища, а случалось, и кое-что пострашнее.
Да, пострашнее. Вот такая, к примеру, история… Приходилось вам, сеньор, ходить ночью в разведку? Мы ночных разведчиков «филинами» звали. Нелегкое это дело, пробираться в кромешной тьме, зная, что повсюду за тобой следят невидимые глаза и каждый твой шаг, может обернуться смертью. Идут обычно вшестером, цепочкой, поодаль друг от друга. Помню, я «Мариану» свою что есть силы к себе прижимал; приказ был, чтоб раньше времени нипочем себя не обнаруживать, жилье обходить стороной — враг повсюду. Пакито мне говорил однажды, что весь народ нас здесь ненавидит. Я было запамятовал его слова, а после сам в этом уверился.
Так вот, ушли, значит, «филины» в разведку, — я в тот раз не ходил, — а назавтра ждали мы их целый день и всю ночь, а потом еще день и еще ночь, но никто из них не возвратился. Тогда уж мы и ждать перестали: не иначе как попали бедняги в засаду и теперь лежат где-нибудь с отрезанными головами, шакалам и воронью на радость. В первый раз такое у нас стряслось. Бывало, что один-другой не возвращался, но чтоб все шестеро пропали — такого не случалось. Приказано было идти на поиски. Добровольцы потребовались — полсотни человек — в карательный отряд.
— Кто хочет отомстить за своих товарищей — шаг вперед! — объявил командир.
На этот раз мы все, как один, вышли из строя, — мы уже успели позабыть нашего Пакито, — и командир остался нами доволен: по лицу видать было.
Отобрал он точно пятьдесят человек, и на рассвете мы вышли. Всё надеялись, что объявится хоть кто-нибудь из пропавших, но никто не объявился. Окружили деревню. Деревня нищая — дальше некуда: земля вся иссохла, потрескалась, кругом выжженные холмы… И жители тоже будто высохшие, в чем только душа держится. И словно глухие — мы пошли по домам, заговариваем с ними, и никто нам в ответ ни словечка. Воды попросили напиться, — нет говорят воды и снова молчат. Жратвы тоже никакой, хоть шаром покати. И тут старик какой-то не стерпел и говорит:
— Ничего у нас нет. С тех пор как вы сюда пришли, ничего у нас нет, кроме горя.
По всей деревне нас так встречали, во всех домах — молчком; даже дети и те дичились, не подходили близко, и как мы ни старались, как ни заговаривали с ними, тоже ни гугу. Жуть нас взяла: деревня высохшая, что твоя пустыня (видал я пустыню, но здесь вроде еще суше было), а жители точно глухонемые. Тогда лейтенант приказал схватить нескольких женщин, взять их в кольцо, чтоб мы по двое каждую стерегли, и с ними еще раз обойти деревню. И жителям объявлять, что, ежели мы не дознаемся, куда подевались наши солдаты, что проходили здесь два дня назад, эти женщины будут расстреляны. Мы ждали, что бабы перепугаются, начнут, как водится, корить друг дружку, да и проговорятся, что и как. Но от этих мы ничегошеньки не добились.
Всю деревню мы сызнова обошли, сержант наш охрип, повторявши одно и то же, — и что бы вы думали? Ни один из них не проронил ни словечка. Жители деревни молча шагали рядом с нами, словно поддерживая своим молчанием арестованных женщин, и я видел, что легионеры начинают трусить, — еще бы: крестьяне шли, не отставая от нас ни на шаг, не опуская головы. Многие из них плакали, но ни один не опускал головы. Их босые ноги глухо шаркали по сухой земле — и больше ни звука. Вдруг где-то завыла собака, и солдаты невольно схватились за оружие, словно смертный час их пробил. До той поры я ни разу не слыхивал собачьего воя, и теперь как заслышу, так беспременно ту деревню вспоминаю.
Пьер, наш сержант, кинулся с автоматом на вой, — короткая очередь, и все смолкло.
Лейтенант, вконец взбешенный упорством жителей, приказал загнать их всех — всех, всех, даже детей, — в самый большой дом и пригрозил, что всех их сожгут заживо, если они по-прежнему будут играть в молчанку и мы так и не узнаем, что сталось с нашими солдатами.
В ответ-гробовое молчание, даже плача громкого не было слышно. Тогда лейтенант, видать, совсем голову потерял: вцепился в какого-то крестьянина и давай его избивать, а сам кричит:
— Ну что ты стоишь, беги!
Тот ни с места. В ярости лейтенант разрядил в него пистолет, и человек упал лицом в землю и что-то забормотал на своем языке; никто ничего не понял, даже тот, кто знал по-ихнему. Человек лежал посреди деревенской площади в луже крови, а мы по-прежнему стояли лицом к лицу с безмолвной толпой и глядели друг на друга: что же дальше?
В голове у меня помутилось, и один бог знает, что бы я тут сотворил, как вдруг один наш солдат — рехнулся, видать, бедняга — заорал не своим голосом да как застрочит из автомата! Лейтенант упал, раненный в грудь, так мне показалось, что в грудь, потому как не сразу он кончился, а все еще чего-то руками хватал, словно ловил кого. Тут старики, дети бросились врассыпную, такое поднялось — ад кромешный, да и только.
Но никто из них не сознался, никто никого не выдал, и мы так и не узнали, что сталось с нашими солдатами. И когда взводный приказал патроны зря не тратить, — я не знаю, почему он так приказал, видать, так надо было, — мы докончили свое дело ножами и прикладами. А уцелевших загнали в дом, заперли и подожгли… Не могу я, сеньор, про это рассказывать… Не было в моей жизни дня страшнее, чем этот…
Но должен вам сказать, что это я пристрелил полоумного солдата, того, что лейтенанта прикончил. И я, я первый бросился на арабов. Потому что я хотел, — ох, как хотел, — чтоб эта жалкая иссохшая деревушка у подножия холма навсегда опустела и замолкла, чтоб сгинули все ее жители, эти немые, не сказавшие нам ни слова: ни проклятья, ни привета — ни одного слова. Да, ни одного слова.
Там я увидел женщину — никогда ее не забуду. Глаза у нее были черные-черные и печальные, сама смуглая, как все марокканские женщины, и тоненькая такая, будто девчонка. Да она и была девчонка, навряд ли восемнадцать ей минуло.
А дело было так. Заняли мы деревню на берегу речки. Деревушка что надо: вся в зелени и тени хоть отбавляй. И заняли-то мы ее почитай что без боя. Командир приказал разбить лагерь, на день-два передышку сделать. Рады мы были до смерти: давненько возле воды не находились, а постираться да помыться больно было нужно.
Разбили палатки, заработала кухня, потянуло горячей пищей, — сразу в брюхе потеплело: консервы нам опостылели до черта, — и на душе веселей стало; на этот раз обошлось без особых хлопот: всего-навсего шестерых расстреляли. Только мы это расположились, как вдруг выстрел, за ним — другой. Повскакали все, оглядываются, кругом ни души, не понять, откуда стреляют. «Вот тебе и отдохнули!» Еще выстрел, еще, еще, и солдаты наши падают один за другим — уже пятеро ранено и один убитый. Пропала наша баня, а мы-то надеялись, что хоть один день без войны проживем, ведь все так ладно было.
Тут наш сержант Родригес, по прозвищу «Тихоня», прихватил трех добровольцев и отправился с ними на поиски этих невесть откуда взявшихся стрелков. В скором времени возвратились они с девушкой — и какой девушкой! Никогда мне ее не забыть! Не чета всем этим черномазым: образованная, в Париже училась, и вот подумайте, пошла с ними заодно, даром, что сама навряд ли была марокканкой, уж больно непохожа она была на тамошних женщин.
Сразу призналась, что это она еще с одной девушкой стреляла, только та успела из окна выброситься и разбилась насмерть, а ее сержант на пути перехватил.
По-французски она говорила, что твой француз. И лейтенанту так прямо и заявила, что, мол, требует: пусть с ней поступят как с мужчиной, потому как не все мужчины этого названия достойны, а она не хуже их сражалась за свою родину. Она хотела, чтоб Марокко стал свободным.
Лейтенанту, видать, по душе пришлась ее храбрость: легионеры тоже трусов не жалуют. Отправил он запрос командиру, как, мол, поступить с пленной. В ответ приказ: расстрелять. А солдатам нашим жаль ее стало: уж больно молодая да красивая… И когда лейтенант вызвал четверых добровольцев, никто не вышел вперед, ни один… Я тоже, вы не думайте, сеньор. Все как замерли и будто и дышать перестали. Словно это она здесь командовала и она должна была расстрелять нас всех, а не мы ее одну.
Тогда лейтенант сам выбрал четверых: негра, француза и двух галисийцев. Они задрожали, когда он их вызвал, я видел, как они дрожали. А девушка сама встала к стенке. Лейтенант спросил ее, не завязать ли ей глаза, но она отказалась; нет, она до последней минуты хочет видеть свою родную землю. Потом лейтенант приказал солдатам приготовиться, и тогда она вскинула голову и крикнула: «Марокко вам все равно покорить не удастся! Все равно моя страна станет свободной!» Раздался залп, она упала, но сразу же поднялась снова, ноги у нее подламывались, слезы текли по щекам, она громко всхлипывала, потом скрепилась, видать, из последних сил и крикнула: «Да здравствует свобода!»
Завидев, что солдаты опустили винтовки, лейтенант снова скомандовал «пли!», но тут она упала, и я отвел глаза, да и все не выдержали, отвернулись, чтоб не смотреть на ее лицо, залитое кровью… Кое-как прицелясь, солдаты дали еще залп. Да, видать, руки у них здорово дрожали, потому что она все еще была жива и что-то тихонько шептала, еле слышно, никто ничего не мог разобрать, но все знали, про что она шепчет.
Подошел командир и стал разносить лейтенанта: почему, мол, тот сам не прикончил девчонку после первого залпа, однако не разрешил ему сделать это теперь, понимал, верно, что мы все не в себе и попробуй он так приказать, так, пожалуй, и сам в живых не останется.
Ужин давно был готов, но никто до него не дотронулся. И никто не пошел на реку, и никто в эту ночь не искал себе женщину. Только цыган затянул какую-то заунывную песню, мы ее не слыхали прежде. Сколько я ни проживу на свете, сеньор, нипочем не забыть мне эту девушку.
Почему? Сам не знаю. Хоть, может, и марокканка она была, но красавица, а кому не по душе красивые женщины? А потом — смелая она была. Смелая и красивая. Когда б вы сами увидели ее, сеньор, вы бы меня поняли.
Как раз вскоре после этого дела капитан Мишле меня и заприметил. Рота наша совсем скисла: никто не отпускал шуточек и не смеялся, все думали о расстрелянной девушке и тосковали по дому. А капитан проезжал мимо верхом, углядел наши унылые физиономии и давай нас пробирать: где это, мол, видано, чтоб легионеры слонялись как в воду опущенные? Вот он через полчаса возвратится, так чтоб к тому времени мы непременно чем-нибудь занялись, песни пели или хоть подрались между собой, что ли…
Я притворился, что ничего этого не слыхал: надоело мне корчить из себя эдакого бравого солдата, и когда капитан через полчаса вернулся, я и думать забыл про его слова. Только слышу, товарищ мне шепчет:
— Эй, Шакал, берегись, капитан на тебя смотрит…
Не успел я глаз поднять, как тот р-раз меня хлыстом по лицу — всю щеку так и располосовал, поглядите, до сих пор след остался.
— Ты что, меня не видел?
— Non, mon capitaine![23]
— Ты чего нюни распустил? Чего тебе не хватает?
Я-то знал, чего мне не хватает…
— Почему ты не дерешься? Я же приказал вам устроить хорошую драку, только чур автоматы в ход не пускать. Ты это слыхал?
— Oui, mon capitaine![24]
И такая тут отчаянность на меня напала, что я возьми и брякни ему, что, мол, ежели нас сюда пригнали воевать, так нечего нам сидеть сложа руки, — от безделья, дескать, на кого хочешь хандра нападет. Тут он вдруг меня и спрашивает:
— Тебя ведь Шакалом зовут, не так ли? Не хочешь ли ко мне вестовым? — Потом тронул коня и добавил: — У меня, парень, ты без дела сидеть не будешь.
Сказал он мне так, а я вдруг таким себя ничтожеством перед ним почувствовал и до того мне не по себе сделалось от его холодных голубых глаз, что я тотчас вытянулся перед ним по швам, отдавая честь. Он с места пустил коня в галоп, — красавец у него был конь, серой масти и, видать, норовистый, грызло у него в зубах так и ходило. Как взвился, только пыль столбом, и вмиг из глаз пропал.
Капитан самолично выбрал для меня автомат — новую «Мариану», лучше прежней, и на вид он был такой гладкий да блестящий, а легкий — почитай что вовсе ничего не весил. И даже на новый мундир мне расщедрился, — не чета старому, — и приказал мне постоянно быть при медалях, а на случай сильной жары мне выдали пробковый шлем на голову. Прознав, что я умею ходить за лошадьми, капитан поручил мне прогуливать своего серого (а тот, паршивец, ухитрился-таки пару раз сбросить меня на землю), но когда я вызвался подковать коня, капитан заявил, что он не в кузнецы меня брал и нечего мне не в свое дело мешаться, но потом, видя такую мою любовь к лошадям, все же дозволил и даже спроворил для меня гнедую лошадку, чтоб я мог сопровождать его, когда он отправлялся в тыл.
В городе у него любовница была, красивая женщина, ничего не скажешь, и частенько я по целым дням торчал перед ее домом, держа обеих лошадей в поводу. Занятие, понятное дело, не из веселых, ну да капитан со своей кралей подмасливали меня и винцом, и хорошей закуской. Горничная у капитанской возлюбленной тоже, видать, никому не отказывала, и когда я однажды в воскресный день к ней подкатился, она и меня обласкала. Неплохо, как видите, я устроился: под пули теперь особенно лезть не приходилось, деньжонки перепадали и в город то и дело наведывался.
Работа моя была невелика, и я с нею быстро справлялся. Я говорю, сеньор, о главной своей работе, потому как все остальное я и за работу-то не считал. Докладывать о посетителях да не допускать на глаза капитану неугодных офицеров, ну еще о лошадях заботиться — какая же это работа?
А работа, настоящая моя работа, она была нехитрая, и справлялся я с нею быстро, как я вам уже говорил. Хорошего в ней было мало, но на войне особо выбирать не будешь.
Почти что каждый день к нам попадали пленные: разведка приводила языков, да и в боях немало брали. Мое дело было сперва водить их поодиночке на допрос к капитану и, покуда он их допрашивает, вышагивать у него под дверью с «Марианой» в руках. Порой слышал я, как он орал на пленного, грозился, и тогда я про себя отмечал: «Ну, бедняга, видать, его песенка спета».
Потом капитан звонил, я появлялся на пороге и отдавал ему честь, стараясь прочитать в его холодных голубых глазах, что он задумал на этот раз. Иногда следовало распоряжение: «Отвести в тюрьму», но чаще он говорил мне, не торопясь, с ударением: «Не забудь…» Помню, на первых порах у меня все внутри обрывалось, когда он эти слова произносил, и поначалу я даже есть перестал и ночью глаз сомкнуть не мог. Дорого мне это обходилось, до утра мучили меня кошмары, и я, бывало, даже кричал по ночам во сне — товарищи мне рассказывали.
Так вот, когда он мне так говорил — «не забудь», я приказывал пленному идти впереди себя, выводил его подальше в степь, высматривал место побезлюдней, а потом кричал «стой!» и прошивал его «синей ниткой». Да, надо вам еще объяснить, что это за «синяя нитка». Так я окрестил про себя длинную очередь из своего автомата. А та, что покороче, звалась «желтая нитка», а совсем короткая — «зеленая». Я сам до этого додумался, никто меня этому не учил. Так вот, прошивал я его «синей ниткой», он падал вниз лицом, побьется, бывало, побьется, да и затихнет, а иных сразу наповал и сызнова возвращаюсь к дверям капитанского кабинета, на душе — тоска тяжкая, но чуть звонок зазвенит, тут уж я должен с веселым лицом взойти в кабинет, где капитан как раз другого допрашивать кончает.
Бывало, про какого-нибудь скажет мне в сердцах: «Гони ты его в шею, что они мне всякий сброд подсовывают…» Надо сказать, время попусту он терять не любил, стреляный был воробей: с мелочью разной и возиться не станет, с первых слов распознать умел, с кем имеет дело — с крестьянином или кем другим; сразу понимал, коли попадался кто-нибудь из главарей этой бандитской шайки (так у нас именовали арабов, что против нас сражались).
Мало-помалу обвыкнул я, не пугался больше, когда капитан говорил свое «не забудь», и с той поры занятие мое для меня стало вроде как для другого сигарету выкурить. Пустил пленного вперед — и всего-то дела, что крикнуть «стой!» в подходящем месте. А до того идет он впереди и дрожит, так дрожит, аж рубашка на нем трясется. Я, бывало, не выдержу, прикрикну на него: чего ты, мол, дьявол, дрожишь? Тяжелей мне работать было, когда видел такое. А попадались и такие, что спрашивали, куда это, мол, я их веду. «На прогулку, отвечаю, воздухом подышать». Ну, а потом прошьешь его «желтой» или даже «зеленой ниткой», и дело с концом, потому как патроны я берег, — нам велено было зря патронов не тратить, — и «синей» строчил, только если пленный был здоровяк или блажь на меня находила: подольше голос моей «Марианы» послушать.
Не думайте, сеньор, я и сам понимаю: гнусное это дело, а только с моей стороны преступления тут никакого нет. Вы, сеньор, там не были и не знаете, что делает с человеком война, а потом, я вам скажу, их тоже жалеть особо не приходится: когда наши к ним в лапы попадали, они еще не такое с ними творили. А мне что приказывали, то я и делал, за это капитан Мишле в ответе. Не по совести вы говорите, сеньор, как это я мог отказаться? Да тогда меня самого так бы «прогуляли»… Война, она война и есть: убивай или сам пропадай, а ежели убивать дурно, так что, по-вашему, помирать лучше, что ли? Было время, и я думал — лучше помереть, уж можете мне поверить, только у меня все же хватило ума держать те мысли при себе. И потом — не все одно: я или кто другой? А так почему нет: место хорошее, работы немного, человек, он ко всему привыкает. Вот здесь, в тюрьме, и то все уже освоились, скажете, нет? Да вы сами не хуже меня знаете, что так оно и есть. Ко всему человек привыкает, и я привык и делал это все вроде даже не задумываясь, только в глаза им старался не глядеть. К этому нипочем привыкнуть не мог. Но чтоб виду не показать, я им всегда на левое плечо смотрел, а потом скомандуешь: иди, мол, прямо и не сметь оглядываться, и все. Считай, что этого араба уже нет и в помине. Не думайте, что я их за людей не считал, отчего ж, — они тоже люди, но все же не такие, как мы. Ну да это не моего ума дело, где мне в этом разобраться. Капитан Мишле так говорил, да и другие тоже — люди все достойные. Я им верил.
Так вот, сеньор, с работой своей я справлялся быстро. Может, потому что совесть меня мучила, может, и так, но, уж конечно, не ради сигарет, что мне от капитана перепадали. Отменные были сигареты, что и говорить, но не ради них я старался. А просто чтоб скорей отделаться, да из головы вон. По ночам, правда, все равно бывало худо… Снились они мне: кричат, от страха трясутся, а я их «синей ниткой»… В ту пору злился я на себя: уж больно много патронов у меня выходило, а все потому, что никак я не мог заранее определить, кого какой ниткой прошивать сподручнее. После всего приходилось еще наподдавать им ногой по голове — на всякий случай, а то как-то раз один из них прикинулся убитым, я и ушел. За него меня тогда чуть самого не прогуляли, да спасибо, капитан вступился.
Не думайте, это все нешуточное было дело, и я от своей вины не отрекаюсь: что греха таить, льстился я на выгоду — тут тебе и чаевые, и сигареты, и поездки в город, и лошадь своя… Пожалуй, лошадь-то главней всего была, вы ведь знаете, сеньор, в наших краях все лошадники, а гнедой, что мне капитан схлопотал, славный был конек!
Пробыл я на этой работе добрых несколько месяцев… Сколько же раз за это время он сказал мне «не забудь…»? Не знаю… Поначалу-то я пробовал было считать: каждый раз на фляге заметину делал. Так до шестидесяти дошел и бросил. И что вы думаете: все меня уважали. Сержанты со мной были в дружбе, и даже офицеры разговаривали со мной запросто, по-приятельски.
Но вот однажды взяли мы в плен европейца, он вместе с марокканцами против нас сражался. Немало мы этому дивились: с чего это он полез за арабов заступаться? Командир велел поскорей вывести его в расход, я слыхал, как он говорил капитану, что дурные примеры заразительны, и в тот же вечер пленного расстреляли. Перед расстрелом капитан его допрашивал — уже ему-то поди было что порассказать, да только на этот раз ничего у капитана не вышло. Тот как взялся с ним препираться да так его словами отделал — любо-дорого было послушать. А потом вывел я его на прогулку и «синей ниткой» прошил ему голову. Солдаты наши видели мою работу и после мне говорили, что, мол, на бой быков похоже. А я, надо вам сказать, терпеть не могу боя быков: лошадей больно жалко.
Когда все было кончено и за ним пришли и сняли с него одежду, как вы думаете, что мы увидели? Он был весь в татуировке, с головы до ног! Чудеса, да и только! На пальцах рук вроде кольца надеты, на левом запястье часы, и стрелка на них десять двадцать показывает. Почему десять двадцать? Видать, ему одному про то было известно. На правой руке голая женщина, а на левой — флаг. И на груди вроде вязаная жилетка — красная с синим. На спине — другой флаг, французский, а на ногах, на одной — кедровый орех, на другой — звезда. И даже на пальцах ног, на каждом, по пятнышку. Мы прямо обалдели при виде эдакой диковины. И с тех пор пошла у нас мода на эти штуки. Вот тогда меня и разукрасили — видали на спине? Этот гад из Севильи уговорил меня, а я, дурень, не сообразил, на что соглашаюсь.
Ежели бы сообразил, попрыгал бы он перед дулом моей «Марианы», клянусь вам честью. А теперь уже нипочем, видать, красоту эту у меня со спины не вывести. Ума не приложу, как я перед Неной в таком виде предстану… Ах, дьявол его забери, этого парня! Загубил он меня, на всю жизнь загубил! Теперь до конца дней моих не забыть мне войну эту проклятую, пусть даже из головы я ее выкину, все равно она на спине у меня будет красоваться!
А вскоре случилось со мной то, что рано или поздно должно было случиться, и с той поры не мог я больше водить пленных на смертную прогулку… Я вам покороче доскажу, — не люблю я про это вспоминать.
Атаковали мы противника в горах, — в этих проклятых горах, на этой проклятой земле, где я все потерял, где я сам себя потерял, — и взято было пленных больше ста, и среди них женщины. Я, помню, подошел к капитану и говорю ему:
— Пусть капитан меня простит, но я не стану расстреливать женщин.
А он мне в ответ:
— За кого ты меня принимаешь? Когда это я приказывал их расстреливать?
Поблагодарил я его и больше и думать не стал о работе, что предстояла мне этой ночью. Но капитан нервничал, — я это видел, — с ним тоже случалось, что он по ночам глаз не смыкал. Ему нужно было выудить среди пленных рыбку покрупнее. Отобрал он человек около двадцати и начал их допрашивать, но тут, на беду, один из пленных объявил ему, что, дескать, Марокко — свободная страна, а французы — предатели, они захватили чужую землю, но все равно они не смогут на ней удержаться.
Капитан раскричался, а потом, потеряв от ярости голову, начал избивать пленного и, забыв про звонок, орал мне: «Шакал, скорей!» Он всегда так меня называл, когда злился или, напротив, был в отменном настроении, — ну, голос у него, понятно, звучал по-разному. Тогда-то он прямо задыхался от гнева и только и мог проговорить: «Не забудь, слышишь, не забудь!»
А была уже ночь, и чтоб я не тревожил лагерь автоматной очередью, он дал мне свой пистолет, чтоб, значит, убрать пленного с одного выстрела. «Целься в затылок, так будет верней». Пошли мы — пленный, как всегда, впереди. Потом я крикнул: «Стой!» — и выстрелил. Целился я тщательно, но когда стрелял, он внезапно шарахнулся куда-то вбок, а потом упал лицом ко мне… Ночь была лунная, и я увидел его глаза… Его рот что-то шептал мне… Я выстрелил еще раз, еще… Потом перевел дух и пошел назад, — если б вы знали, чего мне это стоило: ночь смотрела на меня его глазами, звезды были точь-в-точь его глаза… Стыд только и удерживал, а то бы так и побежал со всех ног. Капитан уже ждал меня со следующим пленным. И опять эти слова «не забудь!», а я хотел, в первый раз за все это время, я хотел все забыть, и я уже раскрыл рот, чтоб сказать ему об этом, но он, видать, догадался, о чем я с ним хочу говорить, уставил на меня свои голубые ледышки и строго так: «Пошевеливайся, Шакал!» Сбесился он в ту ночь, не иначе. Второй был легче: сразу грохнулся на землю, ойкнул, пошебаршился чуток и затих.
В ту ночь перестрелял я чуть не с десяток, да что там, больше десятка человек. А верней всего — тринадцать: капитан любил это число, он даже носил брелок с этой цифрой. Новых пленных я вел по той же дороге, и то ли они спотыкались о трупы прежних, то ли просто чуяли запах смерти, — я ведь верю, что и у смерти есть свой запах, — но только некоторые из них начинали кричать еще до того, как я командовал «стой!». И я нервничал, рука у меня дрожала, я не мог прицелиться точно в затылок, и это уж было хуже некуда, потому как они оборачивались, глядели на меня в упор, честили и проклинали на чем свет стоит… Один из них, не помню, седьмой или восьмой, вдруг зарыдал, первый из всех… Я не сумел пристрелить его с первого раза, и он рыдал и проклинал меня, а я готов был встать перед ним на колени, — мне так хотелось обнять его голову и сказать ему хоть словечко, он имел право услыхать от меня хоть слово утешения, прежде чем умереть. Он был уже немолодой, и я подумал, что, верно, для кого-нибудь он все равно как для меня Добрый Мул, и тогда я понял, что арабы тоже люди, такие же, как мы. Я видел, как он плакал, он ни о чем меня не просил, нет, ни один из них не просил пощады, но луна освещала его лицо — по нему катились слезы. Я выстрелил, и мне почудилось, что он проглотил расплавленный свинец: извиваясь по-змеиному, он продолжал ползти по земле. Тогда я выпустил в него подряд еще три пули.
И побежал. Я бежал, а они все — и старик этот впереди — мчались за мной по пятам. Я добежал до дверей кабинета и сел, обхватив голову руками. Капитан услыхал, что я вернулся, и вышел с очередной жертвой. Он дал мне водки, я выпил залпом почти всю бутылку. Потом он стал совать мне патроны, и тогда я сказал ему:
— Может, на сегодня хватит, господин капитан? Лучше оставить на утро, утром лучше видно, а уж если нет, то хоть разрешите мне взять мою «Мариану», без нее мне худо.
Он встряхнул меня за плечи, велел не раскисать и отдал мне «Мариану». И я пошел снова, а ночь жгла меня огнем, она кричала, и повсюду светились глаза, повсюду: на земле, на звездах, на верхушках деревьев… И хуже всего, что и у меня были глаза, и я все это видел…
Всех остальных я прошивал «синей ниткой», в ту ночь она сделалась черной, как моя ненависть. Я был уже вдребезги пьян, когда он сказал мне: «Это — последний». Возвращался я на карачках, ползком, без единого патрона: я выпустил их все в луну, погасить ее хотел, чтоб ни зги не было видно. Я передвигался ползком не только оттого, что вконец захмелел, меня заставляла ползти дикая боль в сердце. Капитан уже несколько раз окликал меня, потом стал громко звать: «Шакал! Шакал!» На его крик сбежалась вся охрана, они решили, что случилось что-то неладное, и вдруг наткнулись на меня. Я лежал, прижавши к груди «Мариану», и потом сержант Лапьер мне рассказывал, что я городил какую-то несусветную чушь — ничего нельзя было разобрать. На другой день я никуда не выходил — никого видеть не мог. Я был весь разбитый, мне казалось, что я сам тоже мертвец. Капитану я объявил: «Ночью ни за что, как хотите. И только с „Марианой“, и не больше четырех-пяти зараз. Ночью слишком тяжело: никак потом от этих мертвецов не отделаешься».
С ночами для меня было покончено. А когда-то я так любил гулять по ночам! Но про те страшные ночи вовеки мне не забыть.
Все рассказанное им прежде померкло перед картиной этой ночи, проведенной без сна капитаном Мишле. Я был ошеломлен: я не мог поверить, что вот этот человек, мой сосед по тюремной камере, и есть тот самый Младенец Иисус из далекой рождественской ночи. Я пытался как-то осмыслить все то, что я узнал о нем, мне хотелось связать воедино основные события его жизни, отбросив детали. Для чего? Вероятно, для того, чтобы постичь таинство постепенной переплавки человека в тигле жизни. Мне пришло на память одно из стихотворений Леона Муссинака. Я не могу припомнить его целиком, мне мешает сосредоточиться застрявшая в ушах фраза: «Не забудь! Не забудь!»
Вот конец этого стихотворения:
Но можно ли было веровать в этого растленного человека, который предстанет сегодня вечером перед судом?
Я ловил себя на том, что слежу за ним неотрывно, словно его внешнее поведение могло каким-то образом поведать мне о таинственных процессах, происходящих в его душе. Однако мое замешательство возросло еще больше, когда я убедился, что он всецело поглощен мыслью о том впечатлении, которое он должен произвести на судей.
— А что вы думаете, — говорил он, — это очень далее важно; пусть они видят, что перед ними человек, привыкший ходить при галстуке. — И он подмигивал мне, словно все это было лишь веселой интермедией.
Он воображал себя на подмостках и держался с неестественностью актера, придирчиво осматривая свой гардероб, как дебютантка перед выходом на сцену.
Уже с утра он приводил в порядок свои брюки и чистил черный пиджак, досадуя по поводу еле заметного пятнышка на нагрудном кармане. Затем принялся примерять, какой из двух галстуков наилучшим образом гармонирует с его рубашкой, как будто именно это обстоятельство должно было решить его судьбу. Наконец он остановился на пепельном в синюю крапинку, еще раз умылся, тщательно пригладил топорщившиеся короткие волосы и начал облачаться со всей медлительностью, на какую только был способен, продлевая и подчеркивая каждое свое движение, словно для того, чтобы полнее ощутить значительность момента. Он старался держать себя в руках, не желая повторения дикой сцены, которая произошла у него с одним евреем после того, как он закончил свой рассказ о войне. За ночь он, видимо, пришел к выводу, что нужно вести себя поспокойнее.
Суд в его представлении был театром, где он должен будет сыграть главную роль, а судья и присяжные будут зрителями. Он был все-таки довольно наивен, в чем я окончательно уверился во время разговора, происшедшего между нами этим утром.
Теперь все это уже перестало быть его тайной, и я могу рассказать, о чем мы тогда говорили.
Когда капитан Мишле вторично посетил его в тюрьме, Сидро сказал ему, что хотел бы явиться в суд в форме Иностранного легиона, — он понимал, что форма, да еще украшенная четырьмя медалями, несомненно, произвела бы на присяжных нужное впечатление. Технический директор Мишле дважды навестил в тюрьме своего подопечного, однако наотрез отказался быть свидетелем защиты, ссылаясь на то, что заводская дирекция этого не одобрит. Но он гарантировал Сидро свидетельские показания его боевых товарищей, что послужит защите существенным подспорьем.
— Вы только подумайте, сеньор, — волновался Сидро, — чуть я заикнулся про форму, капитан Мишле нахально заявил, что я не имею права ее носить, поскольку я — преступник. Как вам это нравится? Какое же это я преступление совершил?
— Но ведь ты убил человека.
— А скольких я тогда прикончил, в ту ночь, когда он мне повторял свое «не забудь!»? Или он уже сам про все это забыл?
— Но ведь это не одно и то же, — возразил я: мне хотелось, чтобы он продолжил свою мысль. — Тогда ты был на войне, ты сражался, чтобы защитить… ну хоть себя самого…
— Но ведь и здесь я убил, чтоб себя защитить, защитить свою честь…
— И все-таки это не одно и то же. Разум отдельного человека не обладает, к сожалению, оправдательной силой коллективного разума.
— Я не понимаю, про что вы говорите, сеньор. Значит, по-вашему, всех, кого я тогда ночью пристрелил, не считать за людей? Мол, они только на то и были пригодны, чтоб их ночью убивать… А ведь теперь повсюду ночь…
— Разумеется, война всегда ужасна. Но в Марокко…
— Зачем же тогда меня туда погнали? Я ведь им не навязывался. Я даже сбежать хотел, да только они бы меня тут же прикончили.
Он вконец разволновался, — видно, мои попытки опровергнуть выношенные им доводы были для него крайне болезненны. Явно не желая продолжать этот разговор, он повернулся ко мне спиной, а потом направился к группе своих приятелей-спекулянтов. В их компании его гнев постепенно остыл.
Позже я вознамерился было заговорить с ним снова, но удержался: глаза его смотрели на меня по-доброму, но я чувствовал, что ему хочется побыть наедине со своими мыслями. Он повязал галстук, стараясь, чтобы узел выглядел безупречно, потом все с той же впечатляющей медлительностью облачился в пиджак, водрузил на голову черную шляпу, предварительно почистив ее рукавом, и принялся разгуливать по камере, не без тщеславия ловя на себе взгляды ее обитателей. Еле заметная улыбка играла на его губах.
Но вот заскрежетала входная дверь, и словно электрический ток пронзил его худое тело. Он побледнел, весь как-то напрягся и, вскинув голову, смотрел на вошедшего таким взглядом, какого я никогда у него не видел. «Желаю удачи», — проговорил я; он, не оборачиваясь, простился со мной жестом и, заикаясь от волнения, еле слышно пробормотал слова благодарности. Потом решительными шагами вышел из камеры.
Когда поздно вечером он возвратился назад в камеру, шаги его были так же решительны. Но плечи выдали его. Согнутые плечи и растерянный взгляд противоречили улыбке, которую силились изобразить губы.
— Ну что? — обступили его заключенные.
Он оглянулся и ответил с твердостью:
— Пожизненное заключение. Но… я все равно здесь долго не останусь.
— Ну конечно, тебя переведут в другое место.
— Да, сперва переведут, а потом совсем выпустят. — И прибавил, бросив взгляд в сторону евреев: — Меня берут в лагерь надзирателем. Там был офицер, он мне сказал, что им нужны такие люди. Руку на плечо мне положил и сказал: «В наше время таким парням, как ты, в тюрьме не место. У тебя еще будет возможность показать себя, солдат!»
Он отвечал на вопросы и даже пытался острить. Но едва разговор истощился, он сразу ушел к себе.
Сквозь открытую дверь я увидел, как он рывком стащил с себя пиджак, развязал узел галстука и швырнул все в угол, как бы говоря этим жестом: интермедия окончена. Потом сел, качая головой в такт своим мыслям. Посидев немного, он обежал глазами камеру, высматривая меня, и, встретившись со мной взглядом, жестом попросил меня подойти. Я знаком переспросил, меня ли он зовет, он кивнул.
Я подошел к нему, и он, не глядя, пригласил меня сесть рядом с ним, сделать ему такое одолжение. Я был в нерешительности, но он схватил меня за руку, и мне пришлось уступить его желанию. Он сидел с поникшей головой, стараясь унять дрожь в руках, потом вдруг заломил их, словно память его прошило воспоминание о всех смертях, лежавших на его совести с того самого дня, когда он свернул голову голубке.
— Здорово они меня закопали, а? — заговорил он надрывным шепотом. — Здорово, что и говорить. Ни один из тех, за кого капитан Мишле мне ручался, и носа не показал. Да и он-то сам мог бы, по крайней мере, хоть после суда объявиться. Куда там! Никому до меня и дела нет. Ну, ничего, теперь-то я уж ничего не забуду. Нипочем не забуду. Ах, кабы мне тогда угадать, что со мной приключится, тогда, когда он твердил мне «не забудь!».
Мне захотелось как-то смягчить эту невыносимую боль одиночества, раздиравшую ему сердце, я даже потянулся было погладить его по плечу, но раненая рука меня не слушалась. Видимо, он воспринял это как колебание с моей стороны, потому что с силой втянул в себя воздух, чтобы подавить тяжелый вздох отчаяния, и вонзил в меня тоскующий взгляд.
— А теперь? Что я теперь скажу моей Нене?
Его слова застали меня врасплох. Я понял, что должен, непременно должен ответить ему на этот вопрос: да, он растленный, жестокий убийца, но в тоне его голоса, жалобном и глубоком, сквозит подлинно человеческое страдание.
Я заговорил, с трудом подыскивая слова. Я не успевал их произнести, как его полные тревоги глаза уже угадывали их.
— Ты сам знаешь, Сидро, что ты должен сказать Нене. Кому же знать, как не тебе?
Мне было с ним тяжело и неловко, хотелось встать и уйти, но тоска, глядевшая его глазами, не отпускала меня.
— Она ведь молоденькая, твоя Нена?
— Я вам показывал, сеньор, ее карточку. Помните? Ей двадцать четыре.
— Ну что ж, двадцать четыре — это не много. Девчонка еще. Я думаю, Сидро, что…
Его глаза округлились от напряженного ожидания. Казалось, он хотел вырвать у меня еще не произнесенные мной слова.
— Да, я думаю, что ты должен все ей рассказать. Всю правду. Люди, которых мы любим, заслуживают того, чтоб им всегда говорили правду. И если ты найдешь в себе силы… Я верю, что ты сильный… Человеческая храбрость…
Он прервал меня упавшим голосом:
— Какой из меня теперь храбрец. Был, да весь вышел.
— Я знаю, что ты сможешь, — настаивал я, словно надеясь придать ему силы своим упорством. — Ты должен ей сказать, что ей лучше забыть тебя. Пусть она считает себя свободной.
Мои слова были для него пыткой. Я видел это. Лицо его исказилось от боли, по щекам текли слезы.
Он опустил голову, потом кивнул в знак согласия и проговорил чуть слышно:
— Да, ничего другого мне не остается.
Он еле сдерживал рыдания. Я положил руку ему на плечо, он грубо схватил ее и сразу же пожал с нежностью. Потом снова поднял на меня глаза и вдруг закричал, — он не мог больше удерживать в себе этот крик:
— Но как же я смогу жить здесь без ее писем? Скажите мне — как?
(Я невольно спросил себя: «А те, другие, как они повели бы себя на его месте? Они, толкнувшие его на этот путь… О чем были бы их мысли?»)
Я вырвал у него руку и вышел. В камере было холодно. Я постоял у зарешеченного окна, наблюдая, как гаснут последние лучи солнца.
Я продолжал ощущать пожатие его руки, и в этом пожатии была заключена целая вселенная вопросов, на которые человечество должно дать ответ.
Викториано. С оружием в руках. — «За рубежом», № 8 (193), от 22 февраля 1964 г.
Стр. 21–168 — перевод Е. Ряузовой; стр. 169–347 — перевод И. Чежеговой.
Паршивый иностранец!
Речь идет о буржуазной республике 1910–1926 годов.
5 октября 1910 года было создано временное республиканское правительство.
Афонсо Коста — президент республиканского правительства, радикал.
Знаменитое лиссабонское землетрясение 1755 года почти целиком разрушило город.
Да здравствует смерть!
Такие пометки делали немецкие фашисты на документах людей, обреченных на смерть.
Эй, португалец! Тут тебе повестка. Ну, живо!
Испанец!
Молчать!
Свинья!
«Желтые» — прозвище штрейкбрехеров.
Порт на юге Португалии.
Так точно, господин начальник!
Молчать, молчать!
Двадцать лет?
Португалец!
Добрый день, шеф!
Игра слов: по-португальски «galo» означает «петух» и «галл».
Мариско — блюдо из съедобных моллюсков.
Никак нет, господин капитан!
Так точно, господин капитан!