По дороге на улицу Игроков Тони Хара заглянул на рынок. Кислое вино плескалось в его желудке, карманы были пусты, и он никуда не спешил.

Багровое пламя факелов, вечно горевших под темным небом, слегка дрожало от ветра. Хара лениво посмотрел на занимавший половину неба Юпитер, на сиявшую рядом с ним большую желтую звезду — Солнце, и не спеша направился к площади, а следом за ним, словно тень, метнулся Ток — лесной житель с глазами лемура.

Они вышли на площадь и Ток, внезапно вытянув лапку, схватил своего хозяина за рукав.

— Господин! Подожди!

Хара удивленно обернулся и попытался было возразить, но так ничего и не сказал. Ему помешал взгляд Тока. Пустой и странный — полный видимого страха.

Абориген замер — неподвижная тень между факелами. Ноздри его трепетали, и этот трепет постепенно перешел на все его тонкое тело, как будто с каждым вздохом он впитывал ужас.

— Господин! — выдохнул он, — там зло… зло и смерть.

Но Хара не видел ничего особенного, кроме привычной толпы — людей без земли и закона, забытых и никому не нужных теперь обломков Внутренних Миров. Единственное, что было здесь необычным, так это музыка. Барабан, флейта и двойная арфа, исполняющие грубую, варварскую, но бодрящую кровь мелодию.

В это время Ток закричал:

— Уходи! Вернись обратно, господин! Ветер полон смерти!

Его соплеменники уже бежали с площади, один из них простонал на ходу.

— Демоны. Демоны с сумрачными глазами.

— Беги! Беги, господин, — прошептал Ток и столько ужаса было в его словах, что Хара едва не бросился прочь, но на секунду задумался и рассмеялся.

— В чем дело, Ток, — спросил он на простом языке аборигенов, — Я не вижу здесь демонов.

— Они там, умоляю тебя, господин…

— Знаешь, — мрачно сказал Хара, подбрасывая на ладони пару монет. — Либо я выиграю деньги, либо ты украдешь для нас что-нибудь съестное. Беги, если хочешь.

Он похлопал Тока по плечу и вышел на площадь.

Затем увидел танцовщицу — малиновый вихрь на грязной мостовой, порхающую под звуки флейты, барабана и арфы, на которых играли трое мужчин. Судя по орнаменту на ее разорванном платье, это была бродяжка, нечто вроде межпланетной цыганки.

Кое-кто из них уже бывал на базаре, но эту девушку Хара видел впервые. Ни один мужчина не смог бы ее забыть.

Полуголая, она танцевала при свете факелов, и у нее были золотисто-рыжие волосы, лицо улыбающегося ангела и черные глаза.

И эти темные, глубокие глаза не улыбались и не имели ничего общего с гибкой веселостью тела: они были печальны и в них горел такой гневный огонь, что Хара подумал, что никогда еще не видел так много горькой ярости в глазах человека.

Он продвигался все ближе, пока не оказался у самого круга, освобожденного для танцовщицы, так близко, что ее длинная грива едва не хлестнула его, а девушка внезапно замерла перед ним и, подняв руки над головой, взглянула на этого смуглого, мускулистого землянина и взгляд ее был полон ненависти…

Хара почувствовал в этом что-то личное, живое, алчное и уже хотел было заговорить, но она исчезла, увлекаемая дьявольской музыкой.

Тогда он замер в ожидании, охваченный внезапным колдовством, разбить которое не было никакого желания, как неожиданно раздалось рычание, и он увидел у своих ног маленькую коричневую дворняжку.

Дворняжка задрала к небу морду и завыла.

Этот дикий протяжный стон был подхвачен другой собакой и, наконец, уже вся площадь гудела от него. Он разносился по извилистым улочкам и темным проходам Кумара — отчаянный и полный ужаса.

Колена Хары коснулось костлявое тело, и он увидел, что уже вся площадь полна собак.

Дворняжка зарычала и прыгнула на грудь девушки.

Девушка двигалась также быстро, как и собака, и на лету поймала маленькое нервное тело. Затем молниеносно выпрямилась, сжимая обезумевшее, визжащее животное и глаза ее стали узкими щелочками ледяного огня, абсолютно черными и безжалостными.

Она бросила собаку прямо в морду борзой, прыгнувшей с другой стороны, и они, яростно рыча, покатились по мостовой.

Собаки и люди смешались. Что-то сделало животных безумными, и они рвали все, что встречалось у них на пути. По мостовой текла кровь, под светом факелов засверкало оружие, яростные крики разносились в обжигающем ветре.

Сражались только люди и собаки. Аборигены бежали.

Хара увидел, что танцовщица спешит к нему и рукояткой пистолета ударил по голове преследовавшую ее собаку с длинной мордой.

Толпа понесла его. Хара споткнулся и увидел под ногами алые лохмотья и белое платье девушки. Он склонился над ней, и уже через секунду она стояла рядом.

Тогда Хара улыбнулся, схватил девушку и позволил толпе нести их.

А девушка, вытащив из своих лохмотьев небольшой острый нож, стала со смехом орудовать им.

— Конечно, хорошо, что она такая храбрая, — отчаянно работая кулаками, подумал Хара, — но ей не следовало бы так веселиться.

Потом увидел переулок и бросился туда.

Дома здесь стояли как попало, и вскоре он заметил нишу, где когда-то была лавочка или мастерская и, забившись в нее, поставил девушку сзади себя, а сам стал напряженно следить за толпой, проносящейся в нескольких сантиметрах от них.

— Почему ты так смотрела на меня? — хрипло спросил он. — Ты знаешь, кто я, или вообще ненавидишь мужчин?

— Ты спас меня только для того, чтобы спросить это?

Она прекрасно, без малейшего акцента, говорила по-английски и голос ее был так же красив, как и тело — чистый и нежный.

— Может быть.

— Прекрасно. Я ненавижу мужчин и женщин. Особенно женщин.

Она сказала это очень естественно, а Хара, вдруг почувствовал себя неуютно, зная, что в любую минуту может получить удар ножом. Резко повернувшись, он схватил ее за руку.

Девушка позволила забрать нож и улыбнулась.

— Страх, — тихо сказала она, — всегда страх.

— Но ты не боишься.

— Нет. — Она посмотрела на дорогу. — Толпа немного поредела. Я должна идти искать братьев.

Крупная дворняга вытянула морду и зарычала.

Хара дал ей пинка — собака отступила, уставившись на девушку горящими глазами.

— Стоит ли тебе идти? Похоже, что собаки не любят тебя.

— На мне нет ни одной царапины! — со смехом возразила она. — А посмотри-ка на себя.

Вся его одежда была в лохмотьях, из многочисленных ран сочилась кровь.

— С чего это они?

— Страх. Всегда страх. Ну, я пошла.

Она хотела пройти, но он удержал ее.

— Э, нет! Я спас тебе жизнь, красотка, и ты так просто не отделаешься.

Отбросы, уличная танцовщица, пария в красных лохмотьях, но он не мог дать ей уйти.

Он наклонился и поцеловал ее.

— Как зовут тебя, маленькая бродяга?

— Мерит.

Хара знал, что это слово значит на жаргоне воровских рынков и улыбнулся.

— А почему тебя зовут «запретной»?

Она сумрачно посмотрела на него.

— Ни один мужчина не может меня любить.

— И ты не хочешь пойти со мной, Мерит?

— Предупреждаю, землянин. Я — смерть.

Хара засмеялся.

— Ты еще ребенок, а дети не должны ненавидеть. Пойдем ко мне, Мерит. Я просто буду целовать тебя, накуплю красивых вещей и научу смеяться.

Она ответила не сразу. Ее лицо было… ЗАДУМЧИВО…, как будто она прислушивалась к чему-то. Потом пожала плечами:

— Хорошо, я пойду с тобой.

Они шли по пустынным тихим улицам, и его охватило какое-то странное чувство. Было что-то такое, чего он не понимал — сомнение, почти страх, сжало его сердце и он так и не знал, кого обнимает — ребенка, женщину или какое-то чуждое создание.

Но девушка была слишком прекрасна, чтобы отпустить ее.

Они оставили позади рынок и вышли на извилистую улочку с глухими стенами домов, как вдруг из темноты возникли две мрачные фигуры и преградили им путь.

Один из них был высоким широкоплечим землянином с тяжелыми чертами лица, а другой — венерианин: тонкий, красивый, со светлыми блестящими волосами.

— В чем дело? — громко спросил Хара. — Чего вы хотите?

— Нам нужна девушка, — глухо ответил землянин, — не ты.

Мерит резко повернулась, словно хотела бежать.

— Кто-то сзади, — испуганно прошептала она.

Во всем ее сжавшемся теле чувствовалось неимоверное напряжение, и Хара вдруг понял, что она смертельно испугана.

— Не позволяй им увести меня, — шепнула она. — Умоляю, не отдавай меня им! — И словно про себя, добавила: — Скорее, ради бога, скорее.

Хара оглянулся и увидел марсианина с желтыми глазами и волчьим оскалом.

— Мерит, ты знаешь этих людей? — тихо спросил он.

Она кивнула.

— Да. Не имена, но лица.

Страшно было видеть ее такой испуганной.

— От вас пахнет шпиками, — громко сказал Хара. — Вы забыли, где находитесь. Это Кумар.

Высокий покачал головой.

— Мы не из полиции. Это… личное дело.

— Не затевай историй, землянин, — затягивая слова, произнес марсианин. — Мы ничего не имеем против тебя. Нам нужна только девушка.

Он стал осторожно приближаться к ним, словно к опасным животным. Остальные замкнули круг.

— Сними пояс, — невозмутимо сказал высокий землянин, — и брось его на землю.

— Не позволяй им взять меня, — выдохнула Мерит.

Хара выхватил пистолет, но Противники были так же проворны, и марсианин ударил его в висок.

Вспышки тьмы и яркого света затопили мозг Хары, но сквозь багровую пелену, застилающую глаза, он все-таки разглядел, как венерианин схватил девушку.

Маленькое белое тело отчаянно отбивалось.

Он попытался встать, а Мерит тем временем быстро скрутили и марсианин, развернув блестящую, как металл, ткань, накинул ее на голову девушки.

Затем они удалились и эхо шагов гулко отразилось от шершавых стен.

— Мерит! — в отчаянии простонал Хара. — Мерит!

Он вдруг увидел, что перед ним стоят ее братья, их лица были странными и очень белыми в гаснущем свете лун.

Один из бродяг наклонился и, схватив Хару за рубашку, легко поднял его.

Глаза его были похожи на глаза Мерит — черные, глубокие, с какой-то жестокой злобой.

— Где она? — с угрозой спросил он. — Куда они ее потащили?

— Не знаю… — Хара понял, что уже сам может держаться на ногах и попытался освободиться. — Откуда вы взялись? И как вы…

— Найди ее. — Рука не только не выпустила рубашку, напротив — сжала ее еще сильнее, так, что у него перехватило дыхание. — Ты увел ее, землянин. Между тобой и собаками произошло что-то, чего не должно было быть. Ты увел ее… и должен найти!

— Отпусти меня, — прохрипел Хара.

— Отпусти его, Кейлин, — спокойно сказал другой, — мертвый он нам ни к чему.

Рука разжалась почти с сожалением.

— Ее надо найти. Немедленно, понял?

Хара вспомнил грозное молчание незнакомцев.

— Я отыщу Тока, — торопливо сказал он. — Ток поможет вам.

— Кто такой Ток?

Землянин объяснил и добавил:

— Аборигены знают всё, что происходит в Кумаре, знают еще до того, как это случится.

Он пошел в сторону рынка, но Кейлин остановил его.

— Подожди. Я сделаю это быстрее.

Настала томительная пауза, затем бродяга улыбнулся.

— Ток идет.

— Телепатия!.. Она просила, чтоб вы поторопились.

Кейлин кивнул.

— Да, но наш талант ограничен. Мы можем общаться между собой и имеем некоторый контроль над низшими разумами — над животными и полулюдьми, вроде Тока, но не умеем читать в разуме людей, укравших нашу сестру, а они не дают ей воспользоваться своим даром.

— Они накинули на ее голову металлическую ткань, — вспомнил Хара.

Кейлин угрюмо кивнул, и они больше не разговаривали, пока не появился Ток.

Боязливо согнувшись, он не хотел идти, но все-таки шел, как рыба на леске, который был разум бродяги. Хара взглянул в бесстрастное лицо Кейлина, потом в насмерть перепуганные глаза Тока и его охватил гнев, смешанный с некоторой долей страха.

— Ток! — ласково позвал он. — Ток!

Абориген повернул голову и, бросив на хозяина отчаянный и умоляющий взгляд, подполз к ногам Кейлина и скорчился, дрожа.

Хара рванулся к нему, но один из братьев схватил его за руку.

— Если хочешь его спасти — не шевелись!

Кейлин не сказал ни слова, Ток издал только тихий болезненный стон, но уже через минуту бродяга объявил:

— Он знает, где Мерит.

Ток уже встал и пошел.

Походка его стала быстрой, он почти бежал, а Кейлин спокойно наблюдал за ним и глаза его были черными и глубокими, как межзвездное пространство.

«Демоны. Демоны с сумрачными глазами».

Дрожь сверхъестественного страха охватила Хару, но он посмотрел на бродяг в жалких лохмотьях — парий из племени париев, продававших красоту своей сестры на рыночной площади и немного успокоился.

«Просто я слишком поддался влиянию аборигенов, готовых любую тень принять за нечистую силу», — решил он и стал размышлять о Мерит и марсианине с желтыми глазами. Его кулаки сжались.

Потом Хара задал вопрос, который мучил его с самого начала:

— Что нужно от нее этим людям?

Один из бродяг пожал плечами.

— Она красива.

— Они не думали об этом, — возразил Хара. — Да и вы тоже.

— Старая вражда, — резко бросил Кейлин. — Месть.

Город казался чужим и странным. До них доносился отдаленный шум голосов, который усиливался около лавочек, где продавалось вино, но улицы по-прежнему были пустынны. Даже собаки исчезли.

Ток быстро шел, возвращаясь к нижней части рынка.

Это был квартал Продавцов Грез — поэтическое название лабиринта Крысиных нор и грязных переулков, провонявших бесчисленными снадобьями.

Они остановились в мрачном темном переулке, и Ток указал на разрушенное строение, рядом с которым росло большое дерево.

Бродяга кивнул, освобождая Тока. Абориген метнулся в тень, а Кейлин двигался вперед, бесшумно ступая по пыли.

Не ожидая приказа, Хара забрался на дерево, а с него на гребень дома, чтобы заглянуть через крышу.

Скользящая кровля была плотно закрыта, но она уже давно прогнила, и в трещинах виднелся слабый свет. Внизу горел фонарь и слышался голос человека.

Бродяги теперь были рядом с ним, осторожно ступая по осыпающемуся кирпичу.

Хара опустился на колени и до него донесся медленный, безжалостный голос:

— Мы прибыли издалека ради этого. Нас никто не принуждал. Мы могли бы спокойно остаться дома — пусть беспокоятся другие. Но мы приехали. По одному человеку от каждого мира. Люди, ты слышишь? Человеческие существа! — послышались тяжелые шаги и длинная черная тень упала на Мерит.

Девушка лежала на полу. Ее голову по-прежнему закрывала металлическая ткань, поверх которой была тугая повязка, закрывающая рот, а на руках блестели наручники, провода от которых тянулись к небольшому черному ящику.

«Портативный генератор», — гневно подумал Хара, и его охватила холодная ярость.

— Ты упряма, — продолжал человек, — но мы не уйдем с пустыми руками. Еще раз спрашиваю: сколько и… где.

Мерит отрицательно покачала головой.

Темная твердая рука, которая могла принадлежать только марсианину, переключила клавишу на черном ящике, и тело девушки напряглось, сотрясаемое болью.

Хара напружинился и в тот момент, когда он уже собирался прыгнуть, Кейлин подвинулся — его нога больно ударила Хару и тот провалился вниз.

Гнилое дерево проломилось со страшным грохотом — вся комната сразу же раскрылась перед ним: трое мужчин с поднятыми головами, девушка на коричневом полу, маленький черный ящик.

Он ухватился за рваный край кровли, изо всех сил пытаясь удержаться, но дерево отчаянно затрещало. Хара успел лишь сгруппироваться, надеясь, что он умрет не сразу, а проживет еще достаточно, чтобы свернуть шею Кейлину.

Он грохнулся в кучу обломков и марсианин, криво улыбаясь, достал оружие.

Первую минуту никто не шевелился. На пол сыпалась пыль веков.

С шумом обрушилась еще одна доска. Хара пытался отдышаться, а девушка корчилась от боли — короткий миг, когда все уставились на него, ни о чем больше не думая.

Затем бродяги бесшумно прыгнули сквозь дыру в крыше, как леопарды прыгают на жертву. Это было великолепное зрелище — изумительная грация и сила движения, блеск сверкающих клинков, пляска ножей. Высокий землянин повернулся к Кейлину и взвыл, когда сталь вошла в его бок.

Хара поднялся. Похоже, что в этом сражении ему не было места — все закончилось слишком быстро.

Он перешагнул через венерианина, заметив, что его серебристые кудрявые волосы были испачканы кровью и черной пылью, и подошел к расслабленному, все еще вздрагивающему, телу Мерит. Затем выключил генератор, и с трудом разрезав тугую повязку, снял металлическую ткань с ее головы.

Мерит открыла глаза. Она несмело улыбнулась, и Хара взял ее на руки, неловко и нежно лаская…

Высокий землянин поднял голову. Он не хотел сдаваться даже смерти, которая уже стояла над ним, и на его широком массивном лице появилось какое-то странное выражение.

— Прекрасно, — с трудом прохрипел он. — Прекрасно. В данную минуту вы ничем не рискуете. Сейчас вы в безопасности, но скрыться вам не удастся. Вас узнает каждая собака, и для вас нет места ни на земле, ни в аду. Если понадобится, мы пожертвуем всю человеческую кровь системы, чтобы утопить вас, — он повернулся к Харе. — Ты знаешь, кто они? Ты любишь ее и даже не знаешь, что это такое?

Мерит вздрогнула. Хара даже не успел ответить, как Кейлин с улыбкой склонился над землянином.

Нож описал плавную дугу и слова, внезапно оборвавшись, перешли в предсмертный хрип, затем наступила тишина.

По-прежнему улыбаясь, Кейлин пересек комнату, покачивая ножом.

— Подожди, — тихо сказала Мерит.

Улыбка Кейлина стала шире, и он остановился, держа широкий нож на расстоянии, чтоб кровь землянина не запачкала сандалий.

В глазах у Мерит больше не было ненависти.

— Это правда? — тихо спросила она.. — Ты любишь меня?

Хара молча смотрел на мертвых.

— Кто вы? — наконец хрипло спросил он. — Собаки вас знают…

Затем взглянул на Мерит.

— Да, — сказал он со странной жестокостью, — Да, я люблю тебя.

Эти слова были неуместны здесь, среди тяжелого сладковатого запаха смерти и прозвучали, как взрыв издевательского хохота.

— Поцелуй меня, — шепнула Мерит.

Хара поцеловал ее, потом осторожно опустил на пол и глухо сказал:

— Ты не человек.

— Нет, — прошептала она. — Я — андроид… я… я говорила тебе, землянин, я — Мерит. Я — запретная.

Она не плакала. У нее просто не было человеческих чувств, но ее глаза были печальны.

— Иногда случалось, — тихо продолжала она, — что мужчины и женщины любили нас — это великий грех и их за это наказывали, а нас уничтожали. У нас нет души, и мы хуже собак, которые рвут нас на части. Мы созданы рукой человека, а не рукой Бога, и это правда, что нам нет места ни в раю, ни в аду.

— Мы сами создадим себе рай, — мрачно заметил Кейлин, разглядывая блестящее лезвие. Затем бросил взгляд на мертвых — людей с Земли, Марса, Венеры и продолжал:

— Рай и ад для нас ничего не значат, и у нас есть только жизнь, данная нам человеком. Слушай, землянин! Давно ли ты здесь, так далеко за Поясом?

— Давно, — отозвался Хара. — Очень, очень давно.

— Тогда, значит, ты просто не слышал о войне, — сказал Кейлин и его белые зубы блеснули. — Тайной молчаливой войне против нас — рабов, домашних животных, больших, замечательных игрушек, которые стали такими сильными, что люди опасаются, что в один прекрасный день они начнут убивать друг друга, вылавливая бежавших андроидов. — Он пнул ногой марсианина, и тот повернулся к ним оскаленным лицом. — Нужны люди вроде этого, чтобы узнать нас. Пока мы в безопасности, но нам нужна уверенность и если новость разнесется по Внутренним Мирам, то люди придут и уничтожат нас. Теперь-то мы уверены…

— На время, — прервала его Мерит. — Следом придут другие, такие же, как они.

— Ну, ты же знаешь, нам нужно совсем немного времени, — с улыбкой сказал андроид и двинулся к Харе небрежным, но быстрым шагом, как бы желая выполнить последнее, еще не решенное дело.

А тот смотрел на него и не мог поверить даже сейчас.

Он вспоминал андроидов, которых знал когда-то… рабы, домашние животные, большие чудесные игрушки — синтетические создания из протоплазмы, отлитые под прессом и предназначенные для работ, где человеческое тело было слишком хрупко — опасных экспериментов с давлением и радиацией, сбора информации из труднодоступных мест и бесконечно однообразных опытов, изматывающих человеческие нервы.

Они не нуждались в пище и воздухе, были красивы. Развлечения, услуги, элегантные аксессуары жизни богачей. Вещи. Предметы купли и продажи. Но были ли они счастливы?

Глаза Кейлина сверкали ненавистью. Он был, как ангел смерти и Хара понял горькую истину, которую высокий землянин отрицал до последнего вздоха — человек все делает чересчур хорошо и эти создания были естественным наследием мира людей.

— Постой, — сказала вдруг Мерит, но на этот раз Кейлин не остановился.

Тогда она встала между ним и Харой.

— Я заслужила это право и требую его.

— Этот человек должен умереть, — спокойно сказал Кейлин.

Но Мерит стояла неподвижно, и Хара за ее спиной взял в руки нож.

Жест был, конечно, бесполезный, но он не мог принять эту резню, не попытавшись хоть как-то ответить.

— Он уже многое сделал для нас, — стала торопливо говорить Мерит. — Спасая меня, он, может быть, спас всех нас, — она показала на трупы.

— Ведь ты же знаешь — мы не защищены от их породы, а то, что нам предстоит сделать, не сделаешь в одну минуту. Нам нужны поставки из Кумара — металл, инструменты, реактивы, много всего. Если мы попытаемся достать все это сами, то рискуем быть опознанными. Но если у нас будет посредник, человек — агент…

Кейлин, наконец, остановился, и в это время другой человек — Хара не мог не считать их людьми — произнес:

— Об этом стоит подумать, Кейлин. Мы не можем проводить все время на площадях в поисках шпионов.

Тогда Кейлин хмуро посмотрел на землянина и показал головой.

— Довериться человеку?

— Есть средства избежать измены, — поспешно сказала Мерит, — и ты их знаешь.

Кейлин, поигрывая ножом, продолжал хмуро разглядывать Хару, но оставался на месте.

— Идите вы к черту! — вдруг заорал Хара. — Меня даже никто не спросил, согласен я изменить своей породе!

Кейлин пожал плечами.

— Ты можешь легко присоединиться к ним, — меланхолично заявил он, бросив взгляд на трупы, а Мерит повернулась, и схватила землянина за руку.

— Смерть рано или поздно настигнет тебя, но ты подумай, а может справедливость есть и на нашей стороне… Не спеши умирать.

Хара вспомнил, как еще совсем недавно он мучительно размышлял, кого он держит — ребенка, женщину или какое-то чуждое, зловредное создание, но она была слишком прекрасна, и он не хотел ее отпускать.

Тогда он тяжко вздохнул и, взглянув в глаза Мерит, увидел в них столько красоты и острой боли, что понял, что уже больше не сможет не смотреть в них.

— Ладно, — буркнул он, — я подожду.

Они проделали длинный путь, спустившись с плато Кумара в джунгли, это голодное море, окружающее город, и пробираясь по крутым тайным, тропам, где мог пройти только абориген… или андроид, и Хара, которого переносили на руках через головокружительные пропасти, лучше, чем когда-либо осознавал человеческое несовершенство.

Он устал, все кости его болели, нервы были напряжены, а Мерит была все такая же нежная и восхитительная, словно белая птичка.

Однажды, в сумерках, во время затяжного спуска, Кейлин остановился, без всяких усилий перенес Хару над трехсотметровой пропастью и, улыбнувшись, сказал:

— За нами идет Ток. Боится, но идет.

Хара и сам был напуган.

Теперь они — четыре андроида и человек — были в джунглях Ганимеда, и пар из какого-то скрытого источника проникал через переплетения ветвей и цветущих лиан в эту сумасшедшую оранжерею. В воздухе чувствовался запах серы и разложений. Жара была ужасной.

Здесь Кейлин ненадолго остановился и стал поворачивать голову из стороны в сторону, как бы ориентируясь по одним ему слышимым звукам. Затем он принял окончательное решение, и остальные в полном молчании последовали за ним — никто так и не сказал землянину, куда и зачем.

И только Мерит всегда была рядом. Их взгляды часто встречались, и она печально улыбалась ему, а он ненавидел ее, так как устал и каждый шаг был для него пыткой.

Три раза они проходили через примитивные деревни, но хижины были пусты. Молва о них бежала по джунглям, словно ее разносил ветер.

Но, наконец, в тиши этого девственного леса Хара услышал необычный звук — раскатистые удары кузнечного молота.

Они вышли на широкую поляну, и он увидел между деревьями ободранный остов фюзеляжа и длинные деревянные ангары. Там горел свет, и двигались какие-то тени.

— Посмотри на них, землянин, — гордо произнес Кейлин. — Их тридцать четыре, включая нас, и это все, что осталось. Но это лучшие… Повелители мира.

Он показал на кучку мужчин и женщин или похожих на женщин созданий, которые, бесчувственные ко всему, работали, как полезные инструменты. «Да, это красота, — хмуро подумал Хара, с трудом дыша во влажной жаре. — Страшная красота».

Кейлин, по-видимому, телепатически передал им всю историю, так как андроиды ни на секунду не прекратили работать, чтобы задать вопросы, а только угрюмо смотрели на Хару, когда он проходил мимо, и в их глазах он видел тень судьбы.

— Сейчас мы поднимемся на корабль, — гордо сказал Кейлин.

Корабль был маленький и очень старый.

Он был рассчитан на десять человек, однако в межзвездном полете все тридцать четыре андроида помещались в нем. Их не смущала теснота, нехватка воздуха и пищи.

Они прошли в бывшую капитанскую каюту, забитую всевозможными электронными приборами, некоторые из которых, как догадался землянин, имели отношение к энцефалографии и волнам мысли.

— Мы привезли все детали, которые только смогли достать, — объяснил ему Кейлин. — Остальные должны сделать сами.

В каюте не было места для мебели, и Кейлин указал на небольшое свободное пространство на полу:

— Садись.

Хара послушался не сразу, что вызвало улыбку андроида.

— Я не собираюсь тебя пытать, а если бы хотел убить, то давно бы сделал это. Мы с тобой прекрасно поймем друг друга.

Он внимательно разглядывал землянина, и во взгляде его была скрытая угроза.

— Наши разумы должны чувствовать друг друга и это единственное средство.

— Он говорит правду, землянин, — прошептал Мерит. — Не бойся.

— Я смогу понять?

— Может быть.

Хара сел на металлические плиты пола, сунув руки между колен, чтобы не было видно, как они дрожат, а Кейлин начал что-то быстро переключать на панели.

Каюту заполнило легкое жужжание.

Кейлин быстро подошел, прикрепил круглые электроды к вискам землянина и уселся на корточках рядом с ним.

Их взгляды встретились, и Хара забыл все, даже Мерит.

— Я сделан семьдесят три года назад, — громко сказал андроид. — Сколько тебе лет? Тридцать? Сорок? Какова сила твоего тела? Мощь интеллекта? Твои воспоминания, надежды? Сейчас мы обменяемся разумами — ты и я… и узнаем друг друга.

Хару сотрясала дрожь, но он молчал.

Свет в каюте постепенно темнел, и землянину вдруг показалось, что он начал падать в черную бездонную пропасть.

Короткое головокружение, пугающее погружение в неизвестность, потеря личности.

Пришли неясные, хаотические воспоминания, болезненная ткань реальности.

Тишина, тьма, покой.

Казалось, что он всегда был в этой бесплотности — у него не было воспоминаний, личности. Он был никем и ничем. Без мыслей и забот, погруженный в вечный мрак.

Потом откуда-то, из глубины, поднялся приказ. Приказ проснуться.

Внезапный взрыв бытия ворвался с криком и светом. Это не было медленное, мягкое понимание, но вспышка, боль…

Ничтожная часть Хары, которая еще оставалась, была охвачена страхом перед этим ужасным пробуждением. Никакой человеческий мозг не смог бы этого выдержать. Однако он чувствовал прилив возникающей жизни, с грохотом наполнявший пустоту, ощущая, как его сознание сопротивляется и находит себя.

Теперь он знал, что вспоминает рождение Кейлина и открыл глаза.

Пронизывающий орлиный взгляд, одинаково безразличный к темноте, сумеркам и ослепляющему свету. Он смотрел на растерянное лицо землянина, сидящего перед ним, смотрел чужими глазами.

Землянина зовут Тони Хара. Это он сам. Нет, это Кейлин — андроид — смотрит его глазами.

Он вскочил, покачиваясь на грани безумия, и руки Мерит легли на его плечи.

— Не бойся, я здесь.

С ним говорил не ее голос, а разум. Он чувствовал, как этот разум касается его, нежно и ласково. Теперь он знал ее. Она была… Мерит.

— Вспомни, землянин… Вспомни Кейлина.

И он вспомнил.

Он вспомнил лабораторию — дверь, ведущую в мир людей, где он впервые поднялся со стальной плиты и встал перед своими создателями — живой, одушевленный, уже ощущая гибкую мощь своего тела и чудесное сознание интеллекта…

Короткие вспышки, яркие образы семидесятитрехлетнего существования прошли перед Харой.

Долгое интенсивное обучение… Кейли, класс А, технический эксперт. Легкость обучения, неутомимая память, развитие интеллекта до той черты, пока он не превысил способности лучших профессоров и постепенное развитие эмоций.

В обычной жизни эмоции инстинктивны, но у андроида они медленно проявляются в интеллекте, вырастая, словно хрустальное дерево с чистыми сверкающими ветвями — живые и не менее мощные, чем слепые импульсы человека.

Но не хватало корня… корня желания.

Желания Кейлина не были плотскими, он был свободен от осознания вины, от жестокости и — что удивило и поразило Хару — от ненависти.

Он вспоминал, как его одного бросили в свободный дрейф в космосе и он созерцал совершенную наготу мира, но это не вызывало чувства собственного ничтожества. Он просто не мог и не хотел быть величиной со звезду, но был впервые свободен от маленьких мирков и мелких людских забот. Время и расстояние больше не были препятствием. Он чувствовал себя братом блуждающих звезд, и ему очень хотелось отправиться к ним, а вместо этого собирал информацию в запретных местах Солнечной системы.

Он проходил через пропасти темной стороны Меркурия, где черные горы царапают звезды и нет, и никогда не было жизни, спускался в кратеры Луны и путешествовал в поясе астероидов, создавая карты сотен маленьких мёртвых мирков, — всегда один, в то время, как хозяева ждали его под защитой своих кораблей.

И, несмотря на это, он — пария, вещь андроид и люди пользуются и пренебрегают им. Они — люди, а он всего лишь предмет вне природы, смутно отталкивающий, слегка пугающий.

Он даже не мог познать себе подобных, так как хозяева разделяли своих слуг, как бы предчувствуя опасность.

«Для тебя нет места ни на земле, ни в небе, ни в аду!».

Мысли Мерит влились в его разум словно ручеек слез.

— Для нас нет ни утешения, ни надежды, ни убежища. Мы созданы по вашему образу мужчиной и женщиной. Но вы жестокие боги, так как создали подделку и дали нам разум, чтобы мы знали это. Вы даже отказали нам в достоинстве. Ведь мы не просили делать нас…

— Достаточно, — резко прервал ее Кейлин.

На этот раз переход меньше испугал Хару, но это было еще хуже.

Разум андроида, который он только что разделял, казался теперь громадным пространством, заполненным нежным светом, его же сознание было темной дырой, забитой страшными формами.

Великолепная сила исчезла. На него навалилась давящая усталость, и он почти с отвращением взглянул на свои дрожащие руки, уже не желая спрашивать, что Кейлин обнаружил в нем — он просто не хотел этого знать.

— Теперь ты знаешь нас? — тихо спросил Кейлин. — Можешь ли ты понять нашу ненависть?

Настало долгое молчание.

Затем Хара ответил, с трудом подбирая слова.

— Это не ненависть. В отличие от людей вы просто не знаете, что это такое… То, что чувствовал я… это не ненависть — это гордость.

Он многое почувствовал в разуме Кейлина — жалость к человеку за его слабость, восхищение перед его храбростью, ибо он жил и творил, несмотря на свою слабость и, может быть, даже благодарность.

Кейлин сделал неопределенный жест:

— Теперь это уже не имеет значения.

Он посмотрел на Хару и землянин впервые увидел в глазах андроида почти усталость, когда тот медленно сказал, как бы размышляя вслух:

— Мы не хотим править людьми, и нам не нужна власть! Вы — люди, владеете и повелеваете нами. Так неужели мы должны погибнуть, уйти в небытие, только из-за того, что вы боитесь нас? У нас нет даже надежды на потусторонний мир, чтобы смягчить это исчезновение!

Сражение будет долгим. Я не хочу его, как и никто из нас. Но мы должны выжить, и, может быть, благодаря этому, люди станут лучше. Между нами не будет примирения, пока эти несчастные миры управляют теми, кто не из толпы, а над ней и не колышется от малейшего дуновения ветра.

Он ненадолго задумался, затем повторил слова Мерит.

— Страх. Всегда страх. Человеческая раса заражена им. Роскошь, страх, чувство вины и сожаления. Если бы только они не боялись нас. Нас разрушают огнем и сталью. Но человеческое воспроизводство медленное и неумелое. Пройдет не так уж много времени — нас будет больше, и мы вернемся за тем, что принадлежит нам по праву. Захочешь ли ты, землянин, помочь нам?

Хара молчал.

— Дай ему отдохнуть, — тихо сказала Мерит.

Кейлин кивнул и вышел.

Хара едва ли заметил это, а когда Мерит ласково заговорила с ним, то встал и, пошатываясь, побрел за ней.

Она отвела его в дальний угол главного ангара, в незаконченный отсек.

Там было темно и жарко.

Землянин сел на влажную землю и опустил голову на руки.

Мерит молча ждала.

Через некоторое время он поднял голову и взглянул на нее.

— Почему ты спасла меня от ножа, Мерит?

— Я не такая, как Кельви. Я создана только для красоты, как танцовщица. Конечно, я тоже задаю себе вопросы, но все они такие мелкие, незначительные.

— Какие вопросы?

— Я живу девятнадцать лет и мой хозяин очень гордился мной, а я зарабатывала ему много денег, и везде, — где я только бывала, в каждом городе, в каждом мире, я наблюдала за мужчинами и женщинами и видела, как они смотрят друг на друга, как улыбаются. Многие из женщин не имели ни красоты, ни таланта, но их любили мужчины и они были счастливы.

Хара вспомнил ее слова: «Я ненавижу мужчин, женщин тоже. Особенно женщин».

— Когда я заканчивала работу, мой хозяин выставлял меня, словно танцующую куклу, и я оставалась одна. Мне нечего было делать, кроме как думать и задавать себе вопросы…

Она казалась сказочным видением.

— Когда ты думал, что я человек, ты говорил, что любишь меня.

Она замолчала, и только ветер шелестел в кронах деревьев.

— Я и сейчас люблю тебя.

— Но не так, как ты бы любил женщину, — прошептала она.

Хара вспомнил, как она танцевала на рынке древний танец — нежный и чистый.

— Да, — глухо сказал он, — но только не потому, что ты меньше, чем человек.

Он обнял ее и внезапно понял, что обнимает не ребенка, не женщину, не что-то зловредное, а невинное создание, чистое, как свет луны и такое же далекое.

Хара ласкал ее, и в нем не было страсти, а только безмерная нежность и глубокая скорбь.

— Для нас было бы лучше, если бы ты остался в Кумаре.

— Теперь ты читаешь мои мысли.

Она покачала головой.

— Кейлин это делает гораздо лучше меня. Поэтому я и сказала, что у нас есть средство помешать измене и если бы я была человеком, то посоветовала бы тебе бежать, надеясь на удачу. Но я не человек и знаю, что это бесполезно.

Она обернулась — прекрасная, как сказочное видение.

— У тебя своя гордость, — прошептала она. — Но все равно, я буду любить тебя. Я буду любить…

Она неожиданно исчезла, и руки Хара схватили ветер.

А он остался один, слушая шум лагеря и уже зная, что дано телепатическое предупреждение и через несколько секунд он умрет.

Из темноты возник Ток, движимый любовью и страхом и окликнул хозяина.

Хара совсем забыл, что все это время Ток шел за ними, забыл слова Кейлина о тех троих, умерших в Кумаре, и о том, почему они умерли. И что человек живет и может надеяться, даже когда надежды уже нет.

— Пошли, господин! Бежим!

Хара побежал. Но было уже поздно.

Проявились андроиды — быстрые проворные тени.

Ток был всего лишь в десяти метрах, но Хара понял, что он никогда не сможет догнать его.

Тогда он остановился и увидел Кейлина.

«Нас уничтожают огнем и сталью».

Огнем.

Он закричал, и грохот выстрела заглушил его слова.

Хара лежал и видел, что так и останется здесь, так как его нога была пробита выше колена. Потом рассеянно посмотрел на темную кровь, толчками вытекающую из раны, и поднял глаза на Кейлина.

Андроид, прочитал его мысли и негромко ответил.

— Ты уже сказал и… я предпочел бы, чтобы ты умер с нами.

На поляне стало удивительно тихо.

Андроиды замерли — тридцать четыре великолепных создания, последние из своей расы.

В джунглях тоже стояла тишина, но аборигены уже принялись за работу… В воздухе запахло дымом, ветер стал обжигающим и Хара увидел, как Кейлин поднял глаза к небу — к далеким звездам, сверкающим на краю вселенной.

Джунгли вздохнули, и пламя поднялось над деревьями, словно круг копий.

Кейлин быстро повернулся и крикнул:

— Мерит!

Она шагнула к нему.

— Ты счастлива, Мерит? Ты поступила по-человечески. Как женщина, разрушающая ради любви империю. — Он толкнул ее к землянину, потом медленно покачал головой. — Нет, это моя вина. Я должен был убить человека, — он резко рассмеялся. — А теперь это конец и пришел он от обезьяньих лап, которые только и умеют, что поджигать.

— Да, — хрипло сказал Хара, — обезьяны. Это пропасть, разделяющая нас. — Он посмотрел на приближающийся круг пламени. Нога страшно болела и разум уже, казалось, отделился от тела. — Мы не доверяем, что отличается от нас и так или иначе, всегда уничтожаем. Обезьяны. Непослушная возбужденная банда, гонимая страстями и голодом, которых ты никогда не поймешь… Вы не сможете править нами… Мы и сами не можем управлять собой.

Глаза Кейлина были устремлены на него — черные, сумрачные они блестели от каких-то ужасных мыслей.

— Возможно, — тихо сказал Кейлин. — И ты горд этим, не так ли? Слабый убивает того, кто выше и сильнее. Ты рад умереть, так как считаешь, что уничтожил нас. Но ты ошибаешься, землянин! Ты не уничтожил нас! — Освещенный красным светом пылающих деревьев, Кейлин возвысил голос, крича звездам и всему мирозданию: — Когда-нибудь вы снова сделаете нас!.. И мы унаследуем мир!

Теперь Хара понял, что было во взгляде Кейлина — вера.

Он видел ее у всех этих чудесных созданий, ожидающих красного савана.

Завеса огня упала между ними и скрыла андроидов от глаз Хары, а он хотел кричать, просить прощения, чувствуя себя ужасно маленьким, полным скверной, черной вины.

Он опустил голову и заплакал.

Потом услышал тихий голос Мерит:

— Их больше нет, скоро наступит и наша очередь.

Тогда он поднял голову и увидел в ее глазах странную радость.

— Ты любишь меня, Мерит? Ты все еще любишь меня.

Он обнял ее и понял, что только так и только теперь они смогут быть вместе. И был счастлив.

Тамарис, королева Хаурана, проснулась в тишине, скорее подобной безмолвию мрачных катакомб, чем спокойствию спящего дворца.

Она лежала и напряженно вглядывалась в темноту, а звезды мерцали в зарешеченном окне, освещая покои призрачным серебристым светом, как вдруг во мраке появилось мерцающее пятно — мертвенно-бледный круг на фоне черной бархатной портьеры.

Насмерть перепуганная королева, уже хотела было позвать стражу, когда в этом мрачном круге стал появляться какой-то темный предмет.

Это была человеческая голова!

Изображение становилось все более четким, и вид его заморозил крик в горле Тамарис. Она как бы глядела в зеркало, которое слегка искажало ее облик, отражая хищное мерцание глаз и мстительный изгиб губ.

— О, Иштар! — прошептала королева. — Я заколдована!

К ее ужасу видение заговорило, и его голос был подобен сладкому яду.

— Заколдована? Нет, дорогая сестра! Здесь нет колдовства.

— Сестра… — растерянно пробормотала испуганная девушка, — но у меня нет сестры.

— Ты никогда не имела сестры? — последовал насмешливый вопрос.

— Чья плоть была бы также чувствительна к ласке и боли, как и твоя?

— Да, когда-то у меня была сестра, — тихо ответила Тамарис, все еще убежденная, что находится во власти какого-то ночного кошмара. — Но она умерла.

Лицо в круге исказилось от ярости, его черты стали дьявольскими.

— Ты лжешь! — прошептали красные губы. — Она не умерла! Глупцы! О, достаточно этой болтовни! Смотри и пусть лопнут твои глаза!

Свет, как огненные змейки, пробежал вдоль портьер. Свечи в золоченых подсвечниках ярко вспыхнули.

Тамарис испуганно вскрикнула, увидев гибкую фигуру, высокомерно стоящую перед ней — подобную ей каждой чертой и наделенную чужой и злобной личностью.

Жадность сверкала в ее мерцающих глазах, жестокость притаилась в изгибе красивых губ, каждое движение гибкого тела было бесстыдным.

— Кто ты? — спросила Тамарис, и ледяной холод охватил все ее тело. — Объясни мне твое присутствие, прежде чем я позову стражу!

— Кричи пока не рухнет крыша, — беззаботно ответила незнакомка. — Твои бездельники слуги уже не проснутся до рассвета, сгори хоть весь дворец вокруг них, а часовым приказано убираться прочь.

— Что! — гневно воскликнула Тамарис. — Кто посмел…

— Я, дорогая сестра, — насмешливо прервала ее незнакомка. — Они подумали, что это их обожаемая королева. Как же прекрасно я сыграла эту роль! С каким величием и женской мягкостью я обратилась к этим олухам!

Тамарис уже просто задыхалась от гнева.

— Кто ты? — отчаянно закричала она. — Что за бред? Почему ты пришла сюда?

— Кто я? — в мягком голосе незнакомки слышалось шипение кобры.

Она подошла к краю ложа и, схватив королеву за плечи, заглянула в испуганные глаза Тамарис, которая тут же забыла о своем негодовании, как только почувствовала чужие руки на своем теле.

— Дура! — сквозь зубы прошипела незнакомка. — Ты еще спрашиваешь? Я — Саломея!

— Саломея! — выдохнула Тамарис. — Я думала, что ты умерла.

— Проклятье!.. Они отнесли меня в пустыню и бросили там. Меня — младенца, чья жизнь еле теплилась, как огонек свечи. Ты знаешь, почему они сделали это?

— Я… Я слышала историю… — пробормотала Тамарис, а Саломея хрипло рассмеялась и указала на свою грудь, где сиял удивительный знак — полумесяц, красный, как кровь.

— Знак колдуньи! — отпрянув, воскликнула Тамарис.

— Да! — смех Саломеи был полон ненависти. — Когда они рассказывают эту историю на базарах, то их глаза просто вылазят из орбит. Благочестивые глупцы! Будь они прокляты, вместе с их преданием о первой королеве нашей династии, которая имела связь с демоном тьмы и родила ему дочь.

Теперь каждое столетие в династии Асхаранов рождается девочка с малиновым полумесяцем — символом своей судьбы. «Каждое столетие родится ведьма», — гласит древнее проклятие.

Некоторые из нас были убиты при рождении, как они хотели убить и меня, некоторые прошли по земле, как колдуньи, гордые дочери Хаурана с луной ада, горящей над их точеными грудями и каждую из них звали Саломея.

Всегда будут Саломеи, и они будут рождаться ведьмами, пока горы льда не спустятся с грохотом с полюса и не сотрут цивилизацию в прах, а когда из пепла и пыли поднимется новый мир — даже тогда Саломеи будут ходить по Земле и ловить сердца людей своим колдовством, наблюдая, как головы сановников падают для их удовольствия.

— Но ты… — бормотала Тамарис. — Ты…

— Я? — Мерцающие глаза незнакомки вспыхнули темным огнем. — Они унесли меня в пустыню, швырнули раздетой на горячий песок и ускакали прочь, оставив меня шакалам и коршунам.

Однако, я крепко держалась за жизнь и силы ада, кипящие в черных безднах за смертной чертой, не дали мне погибнуть. Я и сейчас еще кое-что помню из той мучительной пытки, но уже смутно и отдаленно, как человек вспоминает давний сон. Я не могу забыть, как появились верблюды и желтолицые люди, одетые в шелковые одежды и говорившие на загадочном языке. Они сбились с караванной дороги, и их предводитель увидел меня и, узнав знак на моей груди, взял меня с собой. Это был волшебник из великого Хитая, возвращающийся в свое королевство после путешествия в Стигию. Он привез меня в Пайнаг с его пурпурными башнями и высокими минаретами, поднимающимися среди бамбука, и я выросла там. Многим вещам он научил меня…

Она замолчала, загадочно улыбаясь, затем тряхнула головой.

— В конце концов, он выгнал меня, сказав, что я всего лишь обычная колдунья и, несмотря на долгое обучение, мне не быть повелительницей тьмы. Он хотел видеть меня королевой мира и управлять им с моей помощью, но я оказалась простой служанкой тьмы. Ну и что-же! Я никогда и не стремилась сидеть в золотой башне, сгибаясь над заплесневелыми томами, и проводить долгие часы, уставившись в магический шар, и бормоча заклятия, написанные на змеиной шкуре кровью девственниц.

При этих словах глаза ее жутко блеснули и она продолжала:

— Он заявил, что я только земная колдунья, не имеющая ничего общего с глубокими безднами космического колдовства. Но этот мир и так содержит все, что я желаю — власть, роскошь, красивых мужчин для любви и мягких женщин для рабства. Тогда он поведал, кто я такая и вот я здесь, чтобы взять то, что принадлежит мне по праву.

— Что ты имеешь в виду? — Тамарис вскочила, забыв о своем испуге и растерянности. — Уж не воображаешь ли ты, что усыпив несколько моих стражников и служанок, ты захватила трон Хаурана! Я предоставлю тебе почетное место как сестре, но…

Саломея презрительно рассмеялась.

— Как ты великодушна, дорогая, милая сестра! Но прежде чем ты начнешь ставить меня на мое место, не могла бы ты мне объяснить, чьи это солдаты стоят лагерем за городскими стенами?

— Это шемитские наемники Константинуса, воеводы Котака.

— А что они делают в Хауране?

Тамарис почувствовала в ее вопросе насмешку, но отвечала с достоинством.

— Константинус просил разрешения пройти вдоль границ Хаурана на своем пути в Туран. Он сам является заложником, пока они находятся внутри моих владений.

— Уж не тот ли это Константинус, — ехидно спросила Саломея, — который сегодня просил твоей руки?

Тамарис подозрительно посмотрела на нее.

— Откуда ты знаешь?

Саломея презрительно пожала плечами.

— Ты отказала ему?

— Конечно, отказала, — сердито воскликнула Тамарис. — И неужели ты — Асхаранская принцесса можешь полагать, что королева Хаурана ответит на такое предложение чем-нибудь, кроме отказа. Выйти замуж за авантюриста с окровавленными руками — мужчину, изменившему своему королевству и ставшего вожаком грабителей и наемных убийц? Да я бы никогда не позволила ему привести своих чернобородых убийц в Хауран, но он находится в южной башне под надежной охраной. Завтра я прикажу его войску покинуть королевство, а сам он останется заложником, пока эти бандиты не пересекут границу. К тому же я предупредила, что он ответит за любое оскорбление моих подданных.

— Так он заключен в южной башне? — глумливо спросила Саломея.

— Я уже ответила на твой вопрос, так почему же ты спрашиваешь?

Вместо ответа Саломея хлопнула в ладоши и со злорадным весельем крикнула:

— Королева дает тебе аудиенцию, Фалькон!

Открылась золоченая дверь, и высокий мужчина не спеша вошел в спальню. Увидев его, Тамарис вскрикнула от гнева и возмущения.

— Константинус? Ты посмел войти в мою спальню!

— Как видите, Ваше величество! — глухо ответил он и склонил голову в насмешливом поклоне.

Константинус был высоким широкоплечим мужчиной с узкой талией, гибким, крепким, как сталь, телом, лицом до черноты обожженным солнцем и волосами черными, как крыло ворона.

На нем были сапоги из кордаванской кожи и штаны и камзол из простого темного шелка, потускневшего от дыма лагерей и пятен оружейной ржавчины.

Одежда молодого солдата была испачкана кровью, сочившейся из глубокой раны на бедре и порезов на груди и плечах. Капли пота блестели на его мертвенно-бледном лице, пальцы намертво вцепились в обивку дивана.

— Она, должно быть, сошла с ума! — в шоке повторял он. — Это какое-то колдовство! Тамарис, которую любит весь Хауран, предала своих людей этому дьяволу из Котхи! О, Иштар, почему меня не убили!? Лучше умереть, чем знать, что наша королева предатель и шлюха!

— Лежи спокойно, Валериус, — нежно уговаривала его девушка, перевязывая раны трясущимися руками. — О, пожалуйста, лежи спокойно, дорогой! Ты только делаешь себе хуже, а я не могу позвать знахаря…

— Нет, — бормотал юноша. — Константинус — дьявол, он будет обыскивать кварталы в поисках раненых хауранцев и они повесят любого, чьи раны показывают, что он сражался. О, Тамарис, как ты могла предать тех, кто так обожал тебя? — он скорчился, плача от горя и стыда, и испуганная девушка прижала его к груди, умоляя успокоиться.

— Уж лучше смерть, чем тот черный стыд, который пал сегодня на Хауран, — горько прошептал юноша.

— Да нет же, Валериус. — Ее мягкие проворные пальцы снова принялись за работу, очищая и перевязывая раны. — Меня разбудил шум сражения, а когда я выглянула в окно, то увидела шемитов, режущих наших людей и почти сразу же услышала твой голос.

— Мои силы были на исходе, — понемногу успокаиваясь, пробормотал Валериус. — Я упал в переулке и уже не мог подняться, зная, что меня очень скоро найдут, если я останусь лежать. Я убил троих синебородых дьяволов, клянусь Иштар! Боги свидетели — они никогда больше не будут топтать улицы Хаурана, и демоны сейчас рвут их сердца в аду!

Дрожащая девушка нежно поцеловала его, но огонь, бушующий в груди Валериуса, не позволял ему лежать молча.

— Как жаль, что я не был на стене, когда вошли шемиты, — вырвалось у него. — Я спал в бараке с другими свободными солдатами, и это было как раз перед рассветом, когда вошел наш капитан. «Шемиты в городе, — мрачно сказал он. — Королева пришла к южным воротам и отдала приказ, чтобы их пропустили. Она сняла людей со стены, и я не понимаю этого, и никто не может понять, но я сам слышал ее слова. Сейчас мы должны собраться на площади перед дворцом и сложить оружие. Иштар знает, что все это значит, но таков приказ королевы».

Валериус сморщился от боли и продолжал:

— Когда же мы пришли на площадь, то там, на возвышении возле дворца, уже выстроились шемиты — десять тысяч синебородых дьяволов. Все улицы были забиты недоумевающим народом, а королева стояла рядом с Константинусом, поглаживающим свои усы, как огромный тощий кот, который только что сожрал воробья.

Пятьдесят шемитов с луками в руках, стояли у подножья лестницы на том самом месте, где должна была быть охрана королевы, которая, несмотря на приказ, явилась полностью вооруженной и теперь, сомкнув ряды, застыла в отдалении.

Тамарис заявила, что Константинус теперь консорт[1] и армия Хаурана больше не нужна. Она распускает ее и приказывает нам спокойно расходиться по домам.

Конечно, подчинение королеве — наша вторая натура, но мы еще долго стояли ошарашенные и просто не находили слов для ответа. Потом стали медленно расходиться, так и не понимая, что делаем. Все было, как в тумане. Но когда тот же приказ был отдан дворцовой страже, то капитан Конан, который был освобожден и пьянствовал всю ночь, закричал стражникам, чтобы они не двигались с места, пока не получат приказа от него, и таково было его влияние на своих людей, что они подчинились.

Конан поднялся по ступеням, и пристально разглядывая королеву, прогремел: «Это не королева! Это не Тамарис! Это сам дьявол в маске». И начался сущий ад! Я точно не знаю, что случилось потом, но думаю, что шемит ударил Конана и тот убил его. В следующее мгновение вся площадь стала ареной побоища.

Шемиты кинулись на стражников. Их стрелы поразили многих, а мы хватали все, что попадалось под руку, и оборонялись, едва ли понимая, за что сражаемся, но я клянусь — не против Тамарис! Константинус пообещал, что перережет глотки всем предателям. Но мы не предатели!

Голос его прервался, и девушка стала тихо утешать своего возлюбленного, не понимая всего, но страдая вместе с ним.

— Это было какое-то безумие. Полувооруженные, мы не имели никаких шансов в этой неравной битве, а стражники хотя и были вооружены полностью, но их было только пятьсот и они дорого обошлись врагу.

И все это время, Тамарис стояла на ступенях дворца рядом с Константинусом, нежно обнимающим ее, и хохотала, как бессердечный холодный демон! Я так и не смог разглядеть, убил ли его Конан или мне это только показалось? Боже, я никогда не видел, чтобы человек мог драться как Конан. Он встал спиной к стене и прежде чем шемиты его одолели, кучи трупов вокруг поднялись до высоты бедер. Но что он мог сделать один против сотен! Увидев, что он упал, я потащился прочь, слыша, как кто-то приказывает взять капитана живым или мертвым.

Константинус с горделивой улыбкой восседал на лошади среди толпы мускулистых шемитов, и отблески заходящего солнца играли на их остроконечных шлемах и серебряных пластинах доспех.

Почти в миле позади них поднимались башни Хаурана.

Немного в стороне от дороги стоял огромный деревянный крест, на котором был распят обнаженный человек.

Он был гигантского сложения. Холодный пот, смешанный с кровью, ручейками стекал с его тела на сухую землю, но из-под спутанной гривы черных волос, скрывающих его низкий, широкий лоб, неукротимым огнем сверкали голубые глаза.

Константинус насмешливо отсалютовал ему.

— Простите меня, капитан, что я не могу остаться, чтобы облегчить твои последние часы, но у меня есть важные дела в городе, и я не могу заставить ждать нашу восхитительную королеву! — он тихо рассмеялся. — Итак, я предлагаю тебе самому решать свои проблемы — и этим красоткам!

Он многозначительно кивнул на больших черных птиц, лениво кружившихся в небе.

— Если бы их не было, то я мог бы даже подумать, что ты протянешь еще несколько дней. Но я бы не советовал даже мечтать об этом. Никто не посмеет приблизиться к твоему телу — живому или мертвому, и ты будешь висеть здесь, на этом кресте смерти, а иначе с нарушителя моего указа, как и со всей его семьи, будет на общественной площади содрана кожа.

А ты же знаешь, что у меня такая репутация в Хауране, что мой приказ сильнее любого отряда стражников. Да и коршуны не смогут заняться тобой, если кто-нибудь будет рядом, а я бы совсем не желал, чтобы они чувствовали какое-нибудь неудобство. Итак, прощай мой храбрый капитан! Я буду вспоминать тебя, лаская Тамарис.

Кровь хлынула из пробитых ладоней, когда огромные кулаки Конана сжались, и он яростно плюнул в лицо Константинуса. Воевода холодно засмеялся, вытер слюну с нагрудных пластин и медленно произнес:

— Вспомни меня, когда коршуны будут терзать твое тело. Я видел множество людей, которые провисели на кресте всего лишь несколько часов — без глаз, ушей, со снятым скальпом. Они молили бога, чтобы острые клювы поскорее добрались до их внутренностей.

И больше не оборачиваясь, поскакал к городу — гибкая прямая фигура в окружении флегматичных бородатых наемников.

Небольшое облако пыли отмечало их путь.

Теперь человек, висевший на кресте, казался единственным признаком разумной жизни в этом пустынном, покинутом всеми, месте, а Хауран менее чем в полумиле отсюда, с таким же успехом мог быть на другом конце мира, в другом веке.

Около городской стены раскинулись плодородные поля и виноградники, серебристое мерцание отмечало путь реки, а за рекой песчаная пустыня тянулась до самого горизонта.

Конан посмотрел на сверкающие башни Хаурана и сморщился от отвращения. Этот город предал его, и вся Вселенная теперь сократилась до четырех железных штырей, удерживающих его от жизни и свободы.

Его огромные мускулы напряглись, как стальные канаты, пот выступил на побелевшей коже, а он все искал и искал опору, чтобы вырвать эти проклятые штыри. Бесполезно. Они были загнаны слишком глубоко. Тогда он попытался сорвать с них свои руки, но обжигающая бездонная мука заставила его прервать это усилие. Головки у штырей были слишком широкие, и он просто не смог бы протащить их через раны.

Приступ отчаяния овладел гигантом, и он повис без движения.

Хлопанье крыльев заставило его посмотреть вверх, как раз в тот момент, когда зловещая тень упала с неба и острый клюв, нацеленный прямо в его глаза, лишь оцарапал щеку. Отдернув голову, Конан отчаянно закричал.

Коршун отпрянул и стал кружить над его головой.

Кровь уже проложила извилистые дорожки на покрытом спекшейся пылью лице киммерийца, он невольно облизал губы и сморщился от ее солоноватого вкуса.

Его давно уже мучила жажда.

Прошлой ночью было выпито слишком много вина, а убивать — было потной, вызывающей жажду, работой. Теперь Конан смотрел на далекую реку, как человек смотрит сквозь приоткрытую решетку ада, и вспоминал те огромные кубки искрящегося вина, которые он когда-то так безразлично выпил или вылил на пол таверны.

Солнце зашло — бледный шар в огненном море крови.

В малиновом зареве башни города казались призрачными видениями.

Коршун с диким клекотом ринулся вниз, и клюв его разодрал кожу на подбородке Конана, но прежде чем птица успела отпрянуть, зубы варвара сомкнулись на ее шее.

Коршун отчаянно захлопал крыльями, когти его впились в грудь гиганта, но тот все крепче и крепче сжимал челюсти. Наконец шейные позвонки хрустнули и птица обмякла. Он разжал зубы и выплюнул изо рта кровь.

Злобная радость овладела Конаном. Кровь сильно и яростно забила в его венах. Он мог бороться со смертью — он жил.

— Клянусь Митрой, — раздался вдруг чей-то голос, — за всю свою жизнь я не видел ничего подобного.

Конан поднял голову и увидел четырех разглядывающих его всадников. Это были кочевники — зуагиры. Их предводитель удивленно присвистнул, похлопывая по холке своего коня.

— Клянусь Митрой! Я узнаю этого человека! Да это же киммериец — капитан королевской стражи! Кто бы мог подумать такое о королеве Тамарис? Уж лучше бы она дала нам шанс пограбить и начала бы какую-нибудь кровавую войну. Сегодня мы подкрались так близко к стенам города, и нашли только эту старую клячу, — он взглянул на красивую кобылу, которую держал на поводу один из кочевников. — И эту умирающую собаку, — он указал кривым пальцем на крест.

— Если бы я мог спуститься вниз, то я бы сделал окровавленную собаку из тебя, запорожский вор, — проскрежетал киммериец сквозь почерневшие губы.

— О, Митра, негодяй знает меня! — воскликнул всадник. — Откуда ты, негодяй, знаешь меня?

— В этих краях только ты один из этой породы, — пробормотал Конан. — Ты — Ольгерд Владислав, предводитель преступников.

— Да, и когда-то был гетманом казаков, как ты уже догадался. Тебе хотелось бы жить?

— Только глупец может задать подобный вопрос, — выдохнул Конан.

— Я жестокий человек, — медленно сказал Ольгерд. — И сила — единственное качество, которое я уважаю. Я сам буду судить, мужчина ты или гордец, годящийся лишь на то, чтобы остаться здесь и подыхать.

— Если ты снимешь его, нас могут увидеть со стен, — мрачно возразил один из кочевников.

Ольгерд покачал головой.

— Нет, уже слишком темно. Джайбали, возьми топор и сруби крест у основания.

— Крест может упасть вперед и раздавить его, — попытался было возразить Джайбали. — Правда я могу подрубить его так, чтобы он упал назад, но тогда этот удар может проломить ему череп и разорвать кишки.

— Если он достоин ехать со мной, то выдержит это, — невозмутимо ответил Ольгерд. — Но если нет, то он даже не заслуживает того, чтобы жить. Руби!

Крест задрожал от удара боевого топора.

Снова и снова падало лезвие, и каждый удар отдавался немыслимой болью в израненном теле киммерийца.

Крест наклонился и рухнул.

Боль на мгновение ошеломила Конана, но он не издал ни звука. Джайбали одобрительно хмыкнул, достал из седельной сумки клещи, которыми обычно вытаскивают гвозди из подков лошади, и попытался выдернуть один из штырей. Для такой работы клещи были явно малы. Джайбали потел, но тащил, неразборчиво ругая упрямое железо, а Конан лежал неподвижно и только хриплое дыхание указывало, что он еще жив.

Наконец, штырь выскочил.

Кочевник удовлетворительно посмотрел на окровавленное железо, и склонился над другой рукой Конана, затем занялся его ногами. Тело киммерийца напряглось, он с трудом сел и вырвал клещи из рук Джайбали. Руки Конана распухли, пальцы казались бесформенными обрубками, но все же неуклюже, ухватив клещи обеими руками, он сумел освободить ноги. Ледяной пот катился по его лицу, и он до боли сжимал зубы, изо всех сил сдерживая тошноту.

Безразлично наблюдавший за ним Ольгерд молча указал на украденную лошадь.

Конан, пошатываясь, побрел к ней и при каждом шаге на его губах пузырилась кровавая пена. Бесформенная рука упала на луку седла, окровавленная нога нашла стремя, но как только он оказался в седле, атаман вдруг ударил кнутом его лошадь, и испуганное животное рванулось.

Конан едва не свалился с седла, как мешок с песком, но в последний момент поймал уздечку и заставил животное повиноваться. Один из шемитов подъехал к нему и протянул флягу с водой, но Ольгерд покачал головой.

— Еще нет. До лагеря всего десять миль и если он годится для жизни в пустыне, то вполне может немного подождать.

Как-то ночью, известный ученый Ас Триас, изъездивший все восточные королевства в неустанных поисках знаний, сидел за высоким столом и писал письмо своему давнему другу — философу Алкемиду, о последних событиях туманного, полумистического края, каким его считали западные народы:

«…Ты вряд ли можешь представить себе, мой дорогой добрый друг, что творится в этом крошечном королевстве с тех пор, как королева допустила к себе Константинуса и его наемников. Прошло уже семь месяцев, и мне иногда кажется, что сам дьявол воцарился теперь в этом несчастном крае. Тамарис совсем сошла с ума и как она прежде славилась своими достоинствами, так славится теперь печально известными качествами, прямо противоположными, только что упомянутыми. Ее личная жизнь — скандал, если возможно здесь слово „личная“, так как королева совсем не скрывает распущенности своего двора, постоянно участвуя в самых непристойных оргиях, вместе с несчастными фрейлинами, своей свиты.

Она и слышать не хочет о замужестве, хотя ее любовник — Константинус, сидит на троне рядом с ней и правит, как королевский консорт, а офицеры его, следуя этому дурному примеру, совращают любую женщину, невзирая на ее ранг и положение.

Несчастное королевство стонет под тяжестью разорительных податей, крестьяне обобраны до костей и даже курицы теперь ходят полуощипанные по вине безжалостных сборщиков налогов.

Ты, наверное, думаешь, мой дорогой Алкемид, что я значительно преувеличиваю то, что происходит теперь в Хауране, считая, что такие вещи были бы просто немыслимы в любой из западных стран. Но ты должен понять и те огромные различия, которые существуют между западом и востоком, особенно в этой его части.

Во-первых, Хауран является небольшим королевством — одним из бывших княжеств, получивших независимость после распада империи Кох. Да и вся эта часть мира состоит из таких же крошечных королевств, миниатюрных по сравнению с огромными империями Запада или султанатами более дальнего Востока, но стратегически важных своим контролем над караванными путями и теми богатствами, которые сосредоточены в них.

Королевство же Хауран, находящееся на границе с пустыней восточной Фении, самое южное из них, а его столица — город Хауран, где я сейчас и пребываю, является единственным городом в королевстве, и около его высокой крепостной стены протекает могучая река, отделяющая брошенные земли от песчаной пустыни.

Земля здесь настолько плодородна, что производит три или четыре урожая в год, и мне, как человеку, привыкшему к огромным плантациям и фермам Запада странно видеть эти крошечные поля и виноградники, хотя богатства, в виде вина и фруктов, исходят из них словно из рога изобилия.

Жители деревень не воинственны и не способны сами защитить себя. Они полностью зависят от солдат, и просто беспомощны при нынешних обстоятельствах, поэтому крестьянский бунт, который вероятнее всего случился бы в любой западной стране, в этом маленьком королевстве невозможен.

Но знаешь, мой милый друг, городские жители живут ничуть не лучше. Богатства их захвачены, их милых дочерей забрали для удовлетворения ненасытной похоти Константинуса и его наемников — людей безжалостных, жестоких и обладающих теми качествами, к которым наша нация уже давно испытывает отвращение.

Шемиты сейчас единственная вооруженная сила в Хауране и самое жестокое наказание ждет любого храбреца, у которого обнаружат оружие. Многие уже убиты или проданы в рабство, а тысячи покинули королевство и поступили на службу к другим правителям или стали грабителями.

В настоящее время имеется какая-то вероятность вторжения из пустыни, населенной племенами кочевников, испытывающих давнюю вражду к наемникам Константинуса — бывшими жителями западных шемитских городов Нелиштима, Апакима, Аккхарима, однако вероятность их победы мне кажется крайне ничтожной, и я готов объяснить почему.

Как ты уже, наверное, знаешь из моих прежних писем к тебе, эти варварские страны делятся на западные земли, простирающиеся до самого океана, с их редкими городами и поселениями и восточные пустыни, с их кочевыми племенами и непрерывной войной с жителями городов.

Одним из самых воинственных племен пустыни являются зуагиры. Они уже столетиями безуспешно нападают на Хауран и ходят упорные слухи, что эта их давняя вражда сейчас подогревается одним человеком, бывшим капитаном королевской стражи, которого зовут Конан — одного из тех суровых киммерийцев, чью свирепость наши солдаты уже не раз испытывали на себе, заплатив за это слишком дорогой ценой.

Когда Константинус пришел к власти, то приказал распять киммерийца на кресте, но Конану удалось каким-то образом спастись и теперь он правая рука казацкого авантюриста Ольгерда Владислава — главаря банды зуагиров и все считают, что они планируют набег на Хауран.

Да это и не может быть ничем иным, кроме как набегом, ведь зуагиры не имеют ни осадных машин, ни умения брать города, что они уже неоднократно продемонстрировали в прошлом и, кроме того, никогда не смогут противостоять хорошо организованным воинам городов.

Я нисколько не сомневаюсь, что жители Хаурана приветствовали бы их вторжение, поскольку кочевники вряд ли более жестоки, чем их теперешние хозяева и даже смерть была бы для них более предпочтительна, чем те страдания, которые они испытывают, но горожане слишком трусливы и беспомощны.

Их положение крайне плачевно. Тамарис, по-видимому, одержимая демоном, утратила последние остатки разума. Она уже упразднила поклонение Иштар и осквернила ее Храм, разрисовав его изображениями богов и богинь Ночи в самых непристойных позах. Многие из этих изображений напоминают злые божества Шемитов, Туранцев, Вейдхийцев, и Хитанцев, но есть и другие, более древние и теперь почти забытые. Откуда королева узнала о них, я не представляю, но даже сама мысль об этом приводит меня в ужас.

Тамарис делает человеческие жертвоприношения и со времени появления Константинуса уже не менее пяти сотен горожан, а среди них были женщины и дети, постигла мучительная смерть. Некоторые из них умерли на алтаре, установленном в Храме, и королева сама погружала в их тело жертвенный нож, но большинство постигла более ужасная смерть.

Тамарис поселила в склепе Храма какое-то чудовище, и никто не знает, что это такое и откуда появилось. Но вскоре после того, как был подавлен отчаянный мятеж солдат против Константинуса, она одна, не считая дюжины пленников, провела всю ночь в оскверненном Храме, и потрясенные горожане видели, как из него поднимался кругами густой смердящий дым, и слышали, как всю ночь безумные заклинания королевы смешивались с криками агонии ее пленников, а к рассвету раздался еще один звук — леденящее кровь кваканье.

Когда же утром Тамарис, качаясь, как пьяная, вышла из Храма, то глаза ее сверкали демоническим торжеством… И мне кажется, что я уже больше никогда не смогу думать о королеве, как о прекрасной женщине, но только как о бешеном демоне, притаившемся на испачканном кровью ложе, среди костей и останков своих жертв.

Но вот что интересно, мой дорогой Алкемид, недавно встретил я молодого солдата Валериуса, который просто уверен, что это не Тамарис, а ведьма, принявшая образ любимой правительницы Хаурана.

Теперь уж близится рассвет, и я спешу закончить свое письмо, дабы успеть до восхода солнца отправить его почтовым голубем из города до границы с Котхом, откуда, мне очень хочется в это верить, оно, в конце концов, попадет и к тебе, мой дорогой любезный друг.

Тишина по-прежнему окутывает город, мрачный бой барабанов в оскверненном Храме доносился до меня через открытое окно, и я нисколько не сомневаюсь, что ведьма сейчас находится там, занятая своим дьявольским колдовством…»

Но ученый ошибался.

Та, которую все знали, как королеву Хаурана в это время стояла в темнице, освещенной багровым светом факелов, а перед ней, на каменном полу, скорчилась девушка, обнаженное тело которой едва прикрывали жалкие лохмотья.

Саломея презрительно коснулась ее загнутым кверху носком золоченой туфли и улыбнулась, когда жертва отпрянула.

— Тебе не нравится моя забота, милая сестра?

В ответ Тамарис лишь еще ниже склонила голову, и эта покорность совсем не понравилось колдунье. Помрачнев, она стала расхаживать по темнице, хмуро разглядывая узницу.

Золотые браслеты на ногах Саломеи тихо позвякивали, нефритовые подвески сверкали при каждом движении надменной головы, а усеянный драгоценностями пояс лишь подчеркивал шелковую юбку, настолько прозрачную, что она казалось циничным издевательством над приличиями. На плечи ее был наброшен темно-малиновый плащ, закрывая одну руку и то, что было в этой руке.

Саломея вдруг резко остановилась и, схватив сестру за волосы, пристально посмотрела ей в глаза.

Тамарис с вызовом встретила этот тигриный взгляд.

— Ты не увидишь у меня больше слез, — тихо сказала она. — Ты слишком часто наслаждалась зрелищем королевы Хаурана, плачущей на коленях и пощадила меня только для того, чтобы глумиться надо мной. Но я уже не боюсь тебя. Ты уничтожила во мне остатки надежды и страха. Убей меня, я пролила последние слезы для твоего удовольствия. Ты — дьявол из ада!

— Да успокойся ты, дорогая сестра, — промурлыкала Саломея. — Я еще не заставляла страдать твое тело, а только гордость и самолюбие, рассказывая о тех милых шутках, которые я проделывала с некоторыми из твоих глупых подданных. Но на этот раз у меня есть нечто более существенное. Ты знаешь, что Краллидис — твой преданный советник, недавно вернулся в город?

Тамарис побледнела.

— Что… что ты сделала с ним?

Вместо ответа Саломея вытащила из-под плаща загадочный сверток, стряхнула шелковый платок и поднесла к лицу королевы голову молодого мужчины, с лицом, застывшим в жуткой гримасе.

— О, Иштар! Краллидис!

— Да, бедный глупец хотел поднять людей против меня, болтая на улицах, что Конан прав и я совсем не Тамарис. Он даже не подумал о том, а как же люди могут восстать против наемников? С камнями и палками? Ха! Собаки едят его безголовое тело на площади. Однако, сестра! — Она с улыбкой разглядывала свою жертву. — Ты еще пролила не все свои слезы. Ну, хорошо! Я постараюсь вернуться побыстрее и показать тебе еще что-нибудь интересненькое!

Тамарис не слышала этого, она лежала на скользком полу, и тело ее содрогалось от рыданий.

Саломея поднялась по узкой лестнице и вышла на небольшую площадь, в дальнем конце которой виднелась извилистая аллея. Человек, который ждал ее там, подошел и почтительно поклонился. Это был генерал наемников — огромный шемит с блестящими глазами и густой черной бородой, волнами спадающей на мощную грудь.

— Она плакала? — пророкотал его низкий, как у быка, голос.

— Да, Хамбанигаш! У меня есть масса способов добиться этого.

Мелькнула какая-то тень, и Саломея резко приказав: «Сюда, собака!», стала нетерпеливо ждать пока к ним не подойдет трясущийся старик с грязными нечесаными волосами — один из нищих, которые спали в аллеях и открытых дворах.

Бродяга приблизился, и она швырнула ему голову.

— Вот, брось это в ближайшую канаву… Хамбанигаш, покажи ему руками, он ни черта не слышит.

Генерал попытался объяснить.

Наконец бродяга кивнул и заковылял прочь.

— К чему продолжать этот фарс? — пророкотал Хамбанигаш. — Давно уже нужно было показать им возлюбленную экс-королеву и отрезать ей голову на площади.

— Пока еще нет…

Голоса стихли, а в это время нищий притаился в темном дворе. Его мускулистые руки больше не дрожали и он тихо шептал:

— Теперь, я узнал это! Она жива! О, Иштар, если ты любишь нас, помоги мне!

Атаман Ольгерд наполнил из золотого кувшина янтарным вином резную, украшенную драгоценными камнями, чашу и передал кувшин Конану.

Одежда атамана сделала бы честь любому запорожскому гетману.

На нем был расшитый крупным жемчугом халат из белого шелка, шелковые шаровары, заправленные в сапоги из мягкой зеленой кожи и кожаный ремень с изогнутым черкийским кинжалом в ножнах слоновой кости.

Откинувшись в позолоченном кресле с выгравированными орлами, Ольгерд достал кинжал и, поигрывая им, шумно выпил искрящееся вино.

Огромный киммериец, сидящий напротив него, отчетливо выделялся на фоне этой роскоши, особенно его обрезанные ножом волосы и загорелое до черноты лицо с горящими голубыми глазами. Одет он был в черную кольчугу и единственное, что сверкало на ней, была широкая золотая пряжка на поясе, поддерживающем меч в старых ножнах.

В устланном богатыми коврами шатре, больше никого не было. Снаружи доносился низкий непрекращающийся рокот, который всегда сопровождает большое сборище людей.

— Сегодня в тени, а затем на солнце, — мечтательно сказал Ольгерд, ослабив пояс и потянувшись за кувшином. — Это мой путь… Когда-то я был гетманом в Запорожье — теперь вождь пустыни. Семь месяцев назад ты висел на кресте возле Хаурана, теперь лейтенант самого сильного войска между Тураном и восточными землями. Ты должен быть благодарен.

— За то, что ты поверил в меня? — хрипло засмеялся Конан и поднял чашу. — Когда ты приближаешь к себе человека, то всегда получаешь от этого выгоду. Я отработал все потом и кровью.

— Да, дерешься ты как дьявол, — лениво согласился Ольгерд. — Но только не думай, что именно поэтому ты смог достичь столь высокого положения из толпы рекрутов, мечтающих присоединиться к нам. Вас всех привлекает только одно — жажда наживы в кровавых набегах, направляемых моей мудростью. Кочевники всегда ищут удачливого вожака и у них больше веры в пришельца, чем в представителя собственной расы.

Он отхлебнул вина и продолжал:

— Сейчас мы имеем одиннадцать тысяч воинов, но уже на следующий год втрое увеличим это число, и больше не будем довольствоваться набегами на города — государства на Западе… Мы завоюем страну. Я стану императором Шемии, а ты моим визирем, если конечно будешь беспрекословно слушаться меня, но сначала мы сделаем рейд на Восток и нападем на укрепления туранцев, где происходит сбор пошлины с варваров.

Конан угрюмо покачал головой.

— Мне это не нравится.

— Что ты имеешь ввиду? Я решаю за всю свою армию!

— В отряде сейчас достаточно сил для моей цели, — сухо ответил киммериец. — Я уже устал ждать и у меня есть все права предъявить счет.

— Что? — нахмурился, было Ольгерд, потом выпил вина и усмехнулся. — Все еще вспоминаешь об этом кресте? Ладно, мне нравятся такие злопамятные. Но ты должен подождать.

— Когда-то ты обещал, что поможешь мне взять Хауран.

— Хауран — слишком крепкий орешек, чтобы расколоть его. Может быть через год.

— Через неделю, — бросил Конан и в голосе его прозвучал металл.

— Послушай, — примирительно начал Ольгерд, — ну даже если я захочу рискнуть людьми, ты что, серьезно считаешь, что эти собаки возьмут Хауран?

— Осады не будет. Я знаю, как выманить Константинуса на равнину.

— И что тогда? — гневно воскликнул Ольгерд. — Да они развеют эту толпу, как ветер кучу соломы.

— Они не смогут этого сделать, когда там будут три тысячи отчаянных хиборианских всадников, сражающихся тесным кругом, которому я научу их.

— И где же ты достанешь три тысячи хиборианцев? — с явным сарказмом спросил Ольгерд. — Из воздуха?

— Они уже собрались в оазисе Акроль и ждут моего приказа, — невозмутимо ответил киммериец.

— Ты сделал это втайне от меня!

Ольгерд положил руку на рукоять кинжала, а Конан спокойно продолжил:

— Все хотят видеть меня атаманом.

— Ты глупец! — прошептал Ольгерд. — Уж не вообразил ли ты себя вождем?

Мужчины вскочили.

— Я уничтожу тебя, — с ледяным спокойствием сказал атаман.

— Ты лучше позови людей и прикажи им сделать это, а уж потом посмотрим, станут ли они тебя слушать!

— Ты — подонок с западных Холмов, — хрипло пробормотал Ольгерд. — Как ты посмел подкапываться под мою власть?

— Мне просто необходимо было это сделать, — спокойно ответил Конан. — Ты считаешь, что я не имею ничего общего с тем, что ряды наших воинов постоянно растут, но это ложь. Они подчиняются твоим приказам, но дерутся за меня, и в Зуагире нет больше места для двух вождей.

— И что же ты пообещал этим предателям?

— Я сказал им, что Хауран заплатит караван золота за освобождение, а потом мы отправимся в поход против туранцев, как ты и прикидывал. Они желают добычи, и они получат ее.

Понурый вид Ольгерда указывал, что он уже начинает понимать — гигантская фигура перед ним была настоящим вождем зуагиров.

— Умри, собака! — выхватывая кинжал, злобно закричал атаман, но быстрая, как молния, рука Конана рванулась через стол. Раздался хруст сломанных костей. В шатре наступила тишина — мужчины со злобой разглядывали друг друга. Наконец Конан рассмеялся, но не ослабил хватки на сломанной руке.

— Годишься ли ты для того, чтобы жить, Ольгерд?

Его улыбка стала шире, и пальцы сжались, впиваясь в дрожащую плоть. Лицо Ольгерда стало пепельным, кровь отхлынула от его губ, но он не проронил ни звука.

Конан хрипло рассмеялся и оттолкнул его.

— Я дарю тебе жизнь, Ольгерд, как ты подарил мне мою, — медленно произнес он. — То испытание, которое ты в свое время придумал для меня, было более суровым и ты бы не смог выдержать его, как и никто, кроме западного варвара. Возьми мою лошадь и уезжай. Она привязана за палаткой — в седельных сумках вода и пища и никто не увидит тебя. Но уходи быстрее. В пустыне нет места для поверженного вождя.

Ольгерд ничего не ответил.

Он медленно вышел из палатки, взобрался в седло огромного белого жеребца, привязанного в тени раскидистой пальмы и, молча, засунув сломанную руку под халат, направился на восток, прочь от людей Зуагира.

Конан, оставшись в одиночестве, опустошил кувшин с вином и облегченно вздохнул. Потом швырнул пустой кувшин в угол и выбрался наружу, окинув взглядом ряды палаток из верблюжьей шерсти и фигуры в белых накидках, которые двигались между ними, споря, распевая песни и ремонтируя упряжь или оружие, и, мрачно улыбнувшись, проревел:

— Эй вы, собаки, навострите уши и слушайте! Бегите сюда, я буду говорить с вами!

В подвале башни, недалеко от городской стены, группа заговорщиков внимательно слушала крепкого молодого мужчину, с изможденным лицом.

— Я так и знал, что Конан был прав и это не Тамарис! — убежденно говорил он, подчеркивая каждое слово движением широкой ладони. — Изображая нищего, я целыми днями бродил в окрестностях Дворца, мучительно соображая, как же проверить эту догадку, пока удача не улыбнулась мне, и я сумел подслушать разговор, что наша королева в темнице.

После его последних слов в подвале раздались радостные возгласы, а молодой мужчина продолжал:

— Тогда, дождавшись счастливой случайности, я захватил шемитского тюремщика и, прежде чем умереть, он рассказал мне, что женщина, которая сейчас правит нами — ведьма Саломея!

Теперь нашествие зуагиров дает нам тот самый шанс, которого мы так долго ждали. Я не знаю, что хочет сделать Конан — отомстить Константинусу или поджечь город и уничтожить его, — никто не может понять поступков варвара. Но вот что мы должны сделать: спасти Тамарис, пока будет длиться битва и войско Константинуса уйдет на равнину!

Как сообщили передовые заставы, у Конана есть осадные машины, построенные, несомненно, по его указанию и Константинусу уже ничего не остается, кроме как вывести свое войско на равнину и постараться рассеять кочевников одним ударом, оставив в городе несколько сотен наемников на стенах и башнях.

Тюрьма останется без охраны, и мы освободим Тамарис, а когда горожане увидят ее — они восстанут! У нас появится достаточно сил, чтобы одолеть охрану и закрыть ворота и от наемников, и от кочевников! Никто не должен попасть в город!!! Согласны вы с моим планом?

Гул одобрения отразился от низкого свода подвала.

— Тогда — за оружие! Наемники уже маршируют через южные ворота…

Колдунья лежала на бархатной кушетке в небольшой комнате, которая находилась в башне, нависшей над широкой улицей, ведущей к южным воротам, и с интересом наблюдала, как Константинус застегивает широкий пояс, на котором висел меч в богато украшенных ножнах.

Снаружи доносился ритмичный цокот лошадиных копыт о камни мостовой.

— К вечеру, — подкручивая тонкий ус, хвастливо говорил Константинус, — ты будешь иметь пленников, чтобы накормить этого дьявола в Храме. Надеюсь, он еще не ослаб от легкой плоти горожан? Мне кажется, что ему должен понравиться вкус твердой плоти людей пустыни.

— Будь осторожен и сам не стань добычей более свирепого зверя, чем Тхаг, — мрачно ответила колдунья. — Не забывай, кто во главе этих пустынных дикарей.

— Я и не забываю, — беспечно заявил Константинус. — И это одна из причин, по которой я сам иду встречать его. Собака сражалась на западе, и знает искусство осады. Мои разведчики даже не смогли приблизиться к его колоннам, но были достаточно близко, чтобы увидеть машины, которые он тащит на повозках, запряженных верблюдами. Там были тараны, катапульты, баллисты — клянусь Иштар! Должно быть, он заставил десять тысяч человек работать день и ночь в течение месяца, но как бы он ни старался, это ему все равно не поможет. Я уже сотни раз сражался с этими пустынными дикарями, и всегда было одно и то же. Я постараюсь вернуться к вечеру, с сотней пленников, бредущих за лошадиными хвостами, и мы устроим небольшое развлечение на площади перед дворцом. Мои солдаты очень любят сдирать кожу с живых врагов — так пусть горожане со слабыми коленками посмотрят на это. Что же касается Конана, то мне будет очень приятно, если мы возьмем его живым и посадим на кол.

— Сдирай кожу с кого хочешь, — безразлично пробурчала Саломея, — мне нравится одежда, сделанная из нее. Но сотня пленных мои — для алтаря и Тхага.

— Будет исполнено! За победу и честь королевы Тамарис! — с иронией гаркнул Константинус и, взяв шлем, поднял руку в салюте.

Через минуту его голос донесся уже снаружи — он хрипло отдавал приказы офицерам, а Саломея откинулась на кушетку, зевнула и, потянувшись, словно большая кошка, позвала:

— Занг!

Бесшумно вошел жрец, с лицом похожим на желтый пергамент.

Саломея повернулась к возвышению из слоновой кости, на котором стояли два кристаллических шара, взяла меньший из них и протянула жрецу.

— Поедешь с Константинусом и передашь сведения о сражении, ступай!

Мужчина склонился в глубоком поклоне и удалился.

Колдунья еще немного побродила по комнате, потом поднялась по широкой мраморной лестнице на плоскую крышу, откуда как на ладони, был виден весь город.

Улицы были безлюдны, большая площадь перед дворцом пуста.

Народ и в обычное время старался избегать мрачной громады Храма, возвышавшегося на площади, теперь же город выглядел совсем покинутым, и только на южной стене да кое-где на крышах толпились люди, мрачно размышляющие, на что им лучше надеяться — победа наемников означала дальнейшую нищету под невыносимым гнетом, а поражение могло привести к поджогу города и кровавой резне. От Конана не было никаких известий, но горожане помнили, что он варвар.

Наемники двигались по равнине навстречу темной массе едва различимых всадников Конана, который со своими воинами переправился через реку. И, очевидно, опасаясь внезапной атаки, оставил осадные машины на берегу.

Солнце уже поднялось. Эскадроны перешли в галоп и их раскатистый клич достиг людей на городских стенах.

Катящиеся массы встретились со страшным грохотом.

Атаки и контратаки подняли серые клубы пыли, закрыв происходящее действие, и только иногда из этих крутящихся облаков появлялись разгоряченные всадники, да с диким ржанием вырывались и уносились прочь обезумевшие лошади без седоков.

Саломея немного понаблюдала за этим зрелищем с крыши дворца, потом недоуменно пожала плечами и спустилась вниз.

Во дворце царила тишина — все рабы вместе с горожанами были на стенах, тщетно пытаясь понять исход битвы.

Колдунья вошла в комнату и, увидев, что на поверхности кристаллического шара стали проступать багровые сполохи, с проклятием склонилась над ним.

— Занг! — позвала она. — Занг!

Кристалл посветлел. На его поверхности стали появляться какие-то туманные фигуры и, как молнии во мраке, засверкала сталь. Затем, с пугающей отчетливостью, приблизилось лицо Занга. Его широко раскрытые глаза смотрели прямо на Саломею, кровь извилистой струйкой бежала из раны на голове, кожа казалась серой от пыли.

Губы его приоткрылись, и со стороны казалось, что лицо в кристалле исказила гримаса, но голос его донесся до Саломеи также ясно, как если бы жрец находился рядом, а не за мили отсюда и только боги тьмы знали, какие магические силы связали эти мерцающие сферы.

— Саломея! — звала окровавленная голова, — Саломея!

— Я слышу! — закричала она. — Как идет сражение?

— Рок пал на нас, — застонал жрец. — Хауран потерян! Люди умирают вокруг меня!.. Моя лошадь убита, и я уже не могу выбраться отсюда!

— Немедленно прекрати стонать и расскажи, что случилось! — прервала его Саломея.

— Мы напали на пустынных собак, и они встретили нас! — вопил жрец. — От наших стрел потемнело небо, эскадроны в четком строю рванулись вперед, но отряды Конана расступились и через просвет со страшным криком ринулись тысячи хиборианских всадников, о которых мы даже не подозревали. Это были обезумевшие от жажды мести жители Хаурана — огромные воины в полном вооружении и на крепких конях!

Они раскололи наши ряды прежде, чем мы успели понять, что же произошло, а пустынные дикари набросились с флангов и разодрали наши эскадроны в клочья, сломали и рассеяли нас!

Осадные машины были просто уловкой — пальмовые стволы и окрашенный шелк! Наши воины бегут! Хамбанигаш упал и Конан, кажется, убил его. Я не вижу Константинуса, хауранцы режут нас, как кровожадные львы…

— А-а-а-а!

Мелькнула сталь. Кристалл покрылся брызгами крови, и образ исчез, как лопнувший пузырь. Саломея еще долго стояла, хмуро разглядывая свое отражение в потемневшем кристалле, затем громко хлопнула в ладоши.

Послышались шаги, и появился жрец с бритой наголо головой, молчаливый и неподвижный.

— Константинус разбит, — резко сказала колдунья. — Мы обречены. Конан ворвется в ворота через час и если он схватит меня, то я не питаю никаких иллюзий насчет того, что меня ожидает… Но сначала я сделаю так, чтобы моя проклятая сестра никогда больше не взошла на трон. Следуй за мной! Мы устроим роскошный пир Тхагу.

Дворец и тюрьму связывала длинная галерея. Колдунья и ее раб быстрым шагом миновали ее и, открыв тяжелую металлическую дверь, оказались в тускло освещенном тюремном дворе.

Там, на замшелых каменных плитах скорчилась неподвижная фигура — шемитский тюремщик.

Из темноты донеслись приглушенные голоса и колдунья, потянув за собой жреца, отскочила в черную тень арки.

Рука ее потянулась к поясу.

Тусклый свет факела разбудил Тамарис — королеву Хаурана ото сна, в котором она искала забвения. Приподнявшись на руках, она откинула назад спутанные волосы и крепко зажмурилась, не желая видеть насмешливого лица Саломея, предвкушающей новые мучения.

— Тамарис! О, моя королева!

Голос был так необычен, и в нем слышалось столько страсти, что королева подумала, что она еще спит, но зазвучали тяжелые шаги и какие-то люди в темных накидках склонились над ней.

Тамарис сжалась, пытаясь прикрыться своими лохмотьями, и в это время молодой мужчина упал перед ней на колени.

— О Тамарис! Хвала Иштару, что мы нашли тебя. Неужели ты не узнаешь меня, Валериуса? Однажды ты своими королевскими устами вознаградила меня после битвы с Корнеком!

— Валериус, — тихо пробормотала королева, и слезы покатались по ее щекам. — О, я сплю!.. Или это волшебство Саломеи, чтобы помучить меня!

— Нет! — прозвучал его взволнованный крик. — Это мы — твои подданные, пришли, чтобы спасти тебя! Сейчас идет битва между Константинусом и Конаном, который привел зуагиров, но триста шемитов все еще в городе и нам нужно спешить!

Королева так ослабла, что сама уже не смогла идти и Валериус, как ребенка, взял ее на руки. Потом, покинув темницу, они поднялись по скользкой каменной лестнице, и вышли в тюремный двор.

Окружив Валериуса с королевой, заговорщики шли мимо темной арки, когда факел внезапно погас и человек, который нес его, вскрикнул в агонии.

Не успело еще затихнуть эхо его жалобного крика, как взрыв голубого пламени выхватил из темноты зловещее лицо Саломеи и ослепил людей.

Валериус рванулся вперед, но на его голову обрушился страшный удар. Кто-то вырвал Тамарис из его рук, и второй удар бросил его на каменные плиты.

Он пытался встать, изо всех сил сжимая голову в тщетной попытке избавиться от голубого пламени, дьявольским светом плывшего перед глазами, но когда зрение восстановилось, то он обнаружил, что все еще лежит, уткнувшись в каменные плиты двора — один… не считая мертвых.

Его четыре товарища валялись в лужах крови, а королева исчезла.

Валериус отыскал свою саблю и, сбросив разрубленный шлем, услышал голос, в отчаянии зовущий его:

— Валериус! Валериус!

Шатаясь, он побрел в том направлении, откуда слышался голос и, завернув за угол, столкнулся с девушкой, вскрикнувшей от испуга.

— Инга! Ты сошла с ума!

— Я хотела быть рядом с тобой! — всхлипывая, сказала Инга. — Я пряталась за аркой, а когда увидела, как они выскочили во двор и негодяй тащил женщину, то поняла, что ты потерпел неудачу. Ты ранен!

— Царапина! — отвел он ее руки. — Куда они пошли!

— Они побежали к храму.

Валериус побледнел.

— О, Иштар! О, демон! Она решила отдать Тамарис дьяволу, которому поклоняется! Беги к южной стене! Скажи людям, что их истинная королева здесь и колдунья тащит ее в храм! Беги!

Всхлипывая, девушка побежала по узкой улочке, а Валериус бросился через площадь к огромному мрачному Храму.

Он ворвался в храм и увидел ведьму на полпути к жертвенному алтарю, за которым виднелась большая металлическая дверь, украшенная мерзкими сценами. Следом за ней шел жрец с королевой в руках.

Очевидно, Тамарис, чувствуя, на что ее обрекли, боролась из последних сил. Теперь королева тяжело дышала, лохмотья ее были сорваны, и она устало корчилась в мёртвой хватке обезьяноподобного жреца, как белая нимфа в руках сатира.

Задохнувшись от ярости, Валериус до боли сжал рукоять сабли и бросился через огромный зал.

Увидев его, Саломея вскрикнула, а жрец, бросив Тамарис на мраморный пол, выхватил тяжелый нож, уже запачканный кровью. Однако одно дело зарезать ослепшего человека и совсем другое драться с молодым хиборианцем, воспламененным отвагой и ненавистью.

Нож взметнулся, но прежде чем лезвие опустилось, клинок Валериуса мелькнул в воздухе и кулак, державший нож, отделился от запястья и покатился, разбрызгивая кровь, а обезумевший Валериус все рубил и рубил, пока изувеченное тело не стало падать, разваливаясь на части.

Тогда он резко обернулся, быстрый и яростный, и бросился к Саломее, которая склонилась над Тамарис, сжимая в одной руке черные локоны сестры, а другой, вытаскивая кинжал и, дико заорав — ударил ее саблей в грудь с такой силой, что острие выскочило между лопаток.

Ведьма ужасно захрипела, схватилась за клинок и, покачнувшись, рухнула рядом с сестрой… Ее тело корчилось в агонии, глаза горели зловещим огнем, но она, царапая и кусая голые камни, с дьявольской силой цеплялась за жизнь, уходящую из раны в малиновом полумесяце…

Валериус отвернулся от скорчившейся на полу фигуры, взял на руки бесчувственную королеву и, пошатываясь, пошел к выходу.

Площадь перед храмом была забита горожанами, которые пришли, из-за непонятных криков Инги или оставили стены из страха перед надирающейся из пустыни опасности.

Откуда-то доносились звуки разбиваемого камня, и отряд мрачных шемитов пробивался сквозь толпу, спеша к южным воротам.

Увидев молодого мужчину, который появился на ступенях храма, бережно прижимая к себе гибкую обнаженную фигуру, наемники замерли, шум на площади постепенно стих.

— Вот наша королева! — закричал Валериус и горожане издали нездоровый рев.

Расчищая дорогу, шемиты направились к храму, как вдруг дверь его со скрипом открылась и из полумрака появилась окровавленная шатающаяся фигура.

При виде колдуньи Валериус остолбенел, чувствуя, как могильный холод охватывает все его тело — его сабля проткнула ее, разрезала ее сердце и по всем человеческим законам она должна была умереть, но она, покачиваясь, по-прежнему стояла перед ним, и ее злобный оскал сводил его с ума.

— Тхаг! — прохрипела Саломея. — Тхаг!

И как бы в ответ на этот ужасный зов из храма гулко донеслось чудовищное кваканье и треск ломающегося дерева.

— Вот наша королева! — заорал капитан наемников. — Убейте мужчину!

Толпа взревела, наконец-то сообразив в чем тут дело, и горожане с душераздирающим воплем накинулись на наемников, разрывая их на куски.

Саломея рухнула на мраморные ступени. Шемиты, несмотря на отчаянное сопротивление, бросились к храму, прорубаясь сквозь толпу.

Валериус метнулся к двери храма и, распахнув ее, пронзительно закричал от ужаса и отчаянья…

Из полумрака, освещенного лишь пыльными столбами света, падающего откуда-то сверху, громадными лягушечьими прыжками к нему неслась невероятная темная масса и отблески света играли в ее огромных выпученных глазах, отражаясь от мерцающих когтей, клыков и грязно-зеленой влажной кожи.

Валериус кинулся прочь, но свист стрелы напомнил ему о смерти, ждущей снаружи. Тогда он затравленно оглянулся и выскочил на площадь, где несколько шемитов уже прорвались сквозь толпу и быстро поднимались по мраморным ступеням.

Их луки поднялись, но Валериус, прижимая к груди бесчувственную королеву, успел скрыться за колонной. Шемиты не спеша направились к ним.

С грохотом обрушились высокие резные двери и в образовавшийся проем протиснулась бесформенная чудовищная морда.

Толпа отхлынула.

Крики ужаса смешались с хрипом агонии задавленных людей, но чудовище, казалось, искало только Валериуса и девушку.

Тяжелая туша обрушилась рядом с ними, как вдруг раздался стук копыт, и отряд шемитов на взмыленных конях ворвался на площадь.

За ними гналась орда всадников, и во главе их возвышалась гигантская фигура в черной кольчуге.

— Конан! — дико закричал Валериус. — Конан!!!

Гигант подал короткую команду.

Облако стрел пропело над площадью и с тошнотворным треском воткнулось в чудовище, отбросив его на ступени лестницы.

Туша, издавая предсмертное хриплое кваканье, рухнула на колдунью и они, разбрызгивая кровь, покатились по Мраморным ступеням, под погребальное пение стрел.

Конан не спеша подъехал к лестнице и, спрыгнув с коня, приблизился к Валериусу, который в полном изнеможении сидел на ступенях.

— Клянусь Кромом, да это же Тамарис! Но кто же тогда там? — он указал на темную зловонную кучу.

— Демон, принявший ее облик, — выдохнул Валериус, а Конан с чувством выругался и, сорвав плащ со стоящего рядом солдата, бережно завернул в него нагую королеву.

Тамарис открыла глаза и изумленно посмотрела на покрытое шрамами лицо киммерийца.

— Конан! Я сплю?.. Ведь Саломея расправилась с тобой.

— Вот это вряд ли. Да и ты не спишь. Ты снова королева Хаурана, а я только что разбил Константинуса около реки и многие из его псов уже никогда больше не вернутся на родину… Стража закрыла передо мной ворота, но, раскачивая с седла тараны, мы быстро сорвали их и вот я здесь, а все мои воины, кроме этих пятидесяти, остались снаружи. Я не очень-то доверяю им, а этих хауранских парней хватит, чтобы защитить тебя.

— Это был какой-то кошмар! — прошептала Тамарис. — О, мои бедные подданные. Ты должен помочь мне вознаградить их. Отныне ты мой советник!

Конан рассмеялся и поманил хауранских воинов, толпившихся в отдалении. Они подбежали и низко склонились перед своей, вновь обретенной, королевой.

— Нет, королева, с этим покончено. Я теперь вождь Зуагиров и должен вести их грабить туранцев, как и обещал. Валериус, будет тебе хорошим советником, а я покидаю вас.

Светало.

Древняя караванная дорога была заполнена всадниками в белых накидках, протянувшимися от стен Хаурана почти до края равнины. Конан сидел на коне возле срубленного потемневшего креста и мрачно разглядывал человека, руки и ноги которого были пробиты железными штырями, крепко вколоченными в крест, который только что установили воины киммерийца.

— Семь месяцев назад, Константинус, — наконец глухо сказал он, — я был прибит к кресту, а ты наблюдал за мной.

Константинус не отвечал. Он судорожно облизывал посеревшие губы и его глаза остекленели от боли и страха.

— У тебя лучше получается пытать кого-нибудь, чем терпеть, — спокойно продолжил Конан. — Ты всегда любил наблюдать за мучениями своих жертв, и я оставляю тебя в достойной компании.

Константинус дико и отчаянно закричал, а Конан, натянув поводья, не спеша направился к реке, сверкающей в первых лучах солнца.

Корабль медленно плыл сквозь пелену тумана. Его корпус из тонкого серебристого металла бесшумно разрезал поверхность Красного моря, оставляя за собой огненный след. Уже стемнело, а человек, известный как Старк, по-прежнему в одиночестве стоял на корме. Он был возбужден, чувствуя опасность, которая, казалось, исходила даже из горячего ветра.

Рулевой сонно склонился над веслом. Это был рослый человек с молочно-белыми волосами и светлой кожей. Он угрюмо молчал, но Старк чувствовал, как рулевой время от времени алчно поглядывает на него.

Капитан и два других члена команды маленького прибрежного суденышка ужинали на носу корабля. Оттуда доносились взрывы приглушенного хохота, и казалось, что все они участвуют в каком-то розыгрыше, смысл которого для Старка был непонятен. Жара изнуряла, да и в самом Красном море было что-то зловещее, хотя бы из-за легенд, которые ходили о нем. «Красное море лежит за Облачными Горами — гигантским барьером скрывающим половину планеты и очень немногие перевалили через них, чтобы проникнуть в тайну Внутренней Венеры…». Вернулось еще меньше.

Старк был один из них. Он уже три раза пересекал горы, один раз оставался там почти на год, но так и не смог привыкнуть к Красному Морю, которое состояло не из воды, но газа, достаточно плотного, чтобы по нему могли плыть металлические корабли, и вечно горело мерцающим огнем, окрашивая окутывающий его туман в кровавый цвет.

Старк смотрел, как в глубине, разбрасывая вспышки искр, струились ленивые течения, и ему казалось, что он разглядывает вселенную.

Послышались шаги босых ног, и появился капитан Мельфор — призрачный силуэт в сиянии моря.

— Подходим в Шараану.

— Хорошо, — кивнул Старк.

Это путешествие уже действовало на нервы.

— Тебе понравится Шараан, — радостно заявил капитан. — Наше вино, пища, женщины — все отменное. Говорят, мы держимся нелюдимо, но ты увидишь…

Он засмеялся и хлопнул Старка по плечу.

— Ты будешь просто счастлив в Шараане!

— Прекрасно, — сказал Старк и холодно посмотрел на капитана.

— Вероятно, — продолжил Мельфор, — тебе понравится жить у меня. Я и возьму с тебя по-доброму.

Он уже взял со Старка «по-доброму» за проезд с побережья. Непомерно «по-доброму».

— Нет, — мрачно отрезал Старк.

— Тебе нечего бояться, — доверительно сказал венерианин. — У чужаков, приезжающих в Шараан, всегда одна и та же проблема — хорошее укрытие, а у меня до тебя никто не доберется. В сущности, это настолько хорошее укрытие, что большинство иноземцев решило остаться именно в моем доме. Я дам тебе…

— Нет, — равнодушно повторил Старк.

Капитан пожал плечами.

— Ладно. Но ты все-таки подумай.

Он показал на видневшиеся сквозь туман тени утесов:

— Видишь, мы входим в пролив.

Мердольф сам взялся за рулевое весло. Судно стало набирать скорость, и Старк увидел, что течение несет его прямо к утесам. Перед ними появилась темная стена, в которой виднелась узкая малиновая полоса. Через пару минут она превратилась в реку бурлящего пламени, струившегося между неприступных утесов.

Клубился красный туман. Корабль дрожал, но летел вперед, как вырвавшийся из ада безумец.

Руки Старка невольно вцепились в край борта.

Они влетели в пролив, и Старк увидел, что он охраняется.

На утесах виднелись приземистые укрепления, баллисты и большие лебедки, чтобы тянуть сети через узкую горловину. Вероятнее всего, жители Шараана приняли закон, запрещающий входить в их залив всем иностранным судам, и у них были для этого причины. Официальная торговля Шараана состояла из вина и замечательной красоты кружев, сплетенных шелковыми пауками, но в действительности город жил пиратством и контрабандой.

Теперь же, разглядывая скалы и укрепления, Старк наконец-то понял, почему Шараан уже много столетий безболезненно нападает на торговый флот в Красном Море и дает убежище ворам, убийцам и прочей опасной публике.

С ошеломляющей быстротой они проскочили узкий пролив и плыли теперь по спокойной поверхности того, что было, по существу закрытым заливом Красного Моря.

Туман скрывал землю, но запах ее стал сильнее — гнилостный запах полуджунглевой, полуболотной растительности.

Нетерпение и чувство опасности усилилось.

Старк стал ходить по палубе стремительным, мягким шагом бродячего кота, но внезапно замер, прислушиваясь.

Ветер принес слабый заунывный звук, который шел отовсюду и ниоткуда, и землянину на секунду показалось, что это сама жаркая ночь Венеры кричит сквозь туман языком бесконечного горя.

Звук стих и умер, оставив после себя чувство обреченности, словно вся печаль и желания мира обрели голос в этом безнадежном плаче.

Старк резко повернулся к Мельфору.

— Что это?

Капитан удивленно взглянул на него.

— Плачущий звук! — нетерпеливо повторил Старк.

— Ах, это! — венерианин пожал плечами, — фокусы ветра. Он попадает в полые камни вокруг пролива.

Мельфор зевнул и, приказав помощнику встать у руля, подошел к Старку.

Землянин не обратил на него никакого внимания. С детства воспитанный полулюдьми, Старк сохранил в себе что-то дикарское и слух у него был превосходный. Мельфор врал. Никакой камень не может издать крик боли.

— Я знал нескольких землян, — сказал капитан не слишком-то ловко меняя тему. — Они не похожи на тебя.

— Я не с Земли, — буркнул Старк. — Я с Меркурия.

Мельфор вытаращил глаза.

Венера — облачный мир, где люди никогда не видели солнца и мало что знают о планетах. Капитан, конечно, знал о существовании Земли и Марса, но о Меркурии явно не слышал и Старк терпеливо объяснил:

— Ближайшая к солнцу планета. Там очень жарко. Солнце пылает, как гигантский костер, а облаков, чтобы скрыть его, нет.

— Так вот почему у тебя такая темная кожа!

Капитан покачал головой.

— Я никогда не видел такой кожи… и такого мускулистого тела, — добавил он с восхищением, и уже совершенно дружелюбно продолжил:

— Я хочу, чтобы ты остановился у меня, лучшего жилища не найти во всем Шараане. Кстати, люди в городе рады поживиться за счет иноземцев — грабят их, даже убивают, а меня все знают как честного человека…

Он помолчал и с улыбкой добавил:

— К тому же у меня есть дочь. Отличная кухарка… и очень красивая.

Снова послышалось горестное пение. Далекое, приглушенное ветром, оно как бы предупреждало о какой-то немыслимой угрозе.

— Нет, — сказал Старк.

Не нужно было обладать богатой интуицией, чтобы держаться подальше от капитана: этого не слишком хитрого мошенника.

В глазах Мельфора на миг мелькнула злоба.

— Ты упрямый, а Шараан не место для упрямых людей, — с угрозой сказал он и ушел.

Корабль, продираясь сквозь жару и туман, не спеша плыл по спокойному заливу Красного Моря, и призрачная песня преследовала Старка, как плач погибших душ.

Наконец, Мельфор вновь появился на палубе и отдал несколько команд.

Старк увидел впереди землю — темное пятно в ночи, затем различил черты приземистого и безобразного города, который скорчился на скалистом берегу, как ведьма, макающая в кровь рваные юбки.

За его спиной послышались осторожные шаги босых ног. Землянин повернулся с ошеломляющей быстротой животного, чувствующего угрозу, и положил руку на пистолет.

Нагель, брошенный помощником, со страшной силой ударил Старка по голове и он, пошатнувшись, увидел сквозь кровавую пелену приближающихся людей.

Резко прозвучал голос Мельфора. В воздухе просвистел второй нагель, который попал Старку в плечо.

Тяжелые крепкие тела навалились на него. Мельфор захохотал.

Угрожающе зарычав, Старк оскалил зубы и впился в чью-то щеку.

Венериане, похоже, испугались, решив, что Старк, как только до него дотронулись, колдовским образом превратился в зверя.

Человек с разодранной щекой выл.

Смуглое тело вырвалось из державших его рук и исчезло за бортом, оставив нападавшим обрывки шелковой одежды.

Поверхность Красного Моря без всплеска сомкнулась над Старком, и только вспышки малиновых искр отметили, подобный комете, уходящий вниз след.

Старк медленно погружался. Дышать было легко, так как атмосфера Красного Моря прекрасно поддерживала жизнь, и создания, жившие в нем, имели почти нормальные легкие, но Старк не сразу обратил на это внимание. Он еще чувствовал боль от ударов и был вне себя от злости.

Живущий в нем дикарь — Н'Чака, который сражался и голодал в кипящих долинах Сумеречного Пояса Меркурия, умел многое и никогда не прощал своих врагов. Сейчас ему хотелось вернуться и изрубить Мельфора и его людей на куски, но человек Старк, который уже получил несколько горьких уроков от так называемой цивилизации, не стал торопиться. Он, рыча и проклиная венерианцев на грубом языке своей матери, вынырнул на поверхность и поплыл к берегу, зная, что время посчитаться еще будет.

Признаков преследования не было. Старк рассудил, что Мельфор оставил его в покое, но так и не понял причины нападения. Вероятнее всего это не был грабеж, так как у него ничего не было, кроме собственной одежды и очень небольшой суммы денег. Нет. Нападение было связано с настойчивым желанием Мельфора, чтобы чужеземец жил у него.

Старк вспомнил то, что ему рассказывали о Шараане и злобно усмехнулся.

Он плыл мимо россыпи огней, напомнивших о том времени, когда они с Хильви, сыном царя варваров верхнего побережья Ярелла, охотились на удивительных животных в хрустальных лесах моря. Они были как братья, но Хильви отправился в Шараан и не вернулся.

Шло время.

Вдруг он увидел в красном сиянии под собой нечто необыкновенное и удивленно нахмурился.

Под ним были деревья. Громадные лесные гиганты, вздымались к ненастоящему небу, и течение слабо покачивало их ветви.

Старк был поражен. Леса, где они охотились, были кристаллическими, без малейших признаков жизни. «Деревья» там были не больше деревьями, чем ветвящиеся кораллы в южных океанах Земли. Правда, эти то, были настоящие, или, по крайней мере, казались такими.

Старк не рискнул плыть в темноту ветвей: странный ужас овладел им при виде этого громадного леса, спящего в глубинах залива уже много столетий. Он быстро поплыл над покореженными ветвями, стараясь поскорее покинуть это зловещее место и вздрагивая от ощущения зла, такого сильного, как будто его преследовали демоны.

Наконец, он всплыл на поверхность и обнаружил, что потеряв направление, оказался теперь много ниже Шараана. Тогда Старк не спеша поплыл обратно и, взобравшись на черные скалы, осторожно пошел по грязной тропе, ведущей к городу.

Из тумана показались одинокие хижины, постепенно выстроившиеся в улицу. Кое-где сквозь узкие окна пробивался свет. Тропа, извиваясь как змея, ползла теперь между тесно стоявшими домами. Стало больше света, больше жителей — высоких белокожих людей со светлыми волосами.

Старк шел мимо них, чужой и странный, а горожане молча провожали его взглядами. Откуда-то вынырнула стайка совершенно голых ребятишек и побежала рядом с ним. Один из мальчишек крикнул: «Лхари». Дети в ужасе остановились и бросились прочь.

Свет Красного моря заполнял туман, и он казался усыпанным капельками крови. Пахло грязью, потом и дыханием мака. Шараан был нечистым городом, и от него пахло злом.

И было еще нечто неуловимое, тронувшее холодным дыханием душу Старка — страх. Он видел его тень в глазах людей и слышал его отзвуки в их голосах. Волки Шараана даже в собственном логове не чувствовали себя в безопасности.

Он вышел на широкую площадь напротив гавани и увидел, на фоне пылающего залива, пришвартованные у пирса призрачные корабли, груды винных бочонков, путаницу мачт и снастей.

Горело множество факелов. Вокруг были широкие приземистые строения, с темных веранд которых доносился смех и шум голосов. Где-то, под заунывные звуки камышовой дудки пела женщина. Сквозь туман, в дальнем конце улицы, смутно виднелись контуры замка.

Старк, ненадолго задумался и направился через площадь к таверне.

Певица на площади вдруг смолкла, и стало удивительно тихо.

Однако, нервное перешептывание продолжало кружиться над этой тишиной, и отовсюду: с веранд и из винных погребков стали медленно появляться люди. Внезапно, какая-то женщина, в лохмотьях, указала пальцем на Старка и визгливо захохотала.

Трое юношей с усталыми лицами и пустыми глазами загородили ему дорогу.

— Иноземец? — мрачно спросил один из них. — Землянин?

— Вне закона, — спокойно ответил Старк, солгав лишь наполовину.

Один из парней шагнул вперед.

— Ты перелетел через Облачные Горы? Или свалился с неба?

— Я прибыл на корабле Мельфора.

По площади прокатился вздох. На лицах юношей отразилось разочарование. Самый рослый из них сказал:

— Я стоял на набережной, когда Мельфор швартовался. На борту тебя не было.

Старк улыбнулся, при свете факелов глаза его казались холодными, как лед.

— Об этом спроси у Мельфора, — лениво сказал он. — Или у человека с разорванной щекой. А может… ты сам захочешь узнать.

Парень хмуро смотрел на него, а Старк напружинился, готовясь к бою. Женщина, которая только что смеялась, подошла ближе. От нее пахло маковым вином.

— Он пришел из моря. Вот откуда он. Он…

Рослый юноша молча ударил ее по губам, и она упала в грязь.

Плотный моряк, схватив ее за волосы, рывком поставил на ноги. На лице его читались испуг и злость. Ругая женщину за глупость, он потащил ее прочь.

— Так что? — язвительно спросил Старк, — наладили мне мозги?

— Мозги? — раздался из толпы грубый, скрежещущий голос. — Да у этих щенков их вообще нет! А если бы и были, они бы занимались делом, а не отирались среди иноземцев!

Молодые люди обернулись, и в просвете между ними Старк увидел мужчину, стоящего на ступенях таверны. Это был землянин. И первую минуту Старк из-за совершенно белых волос и морщинистого лица принял его за старика, но тело его было крепким и мускулистым.

Землянин тяжело опирался на палку, одна нога его была скрючена и покрыта шрамами. Он улыбнулся и тихо сказал по-английски:

— Гляди, как я их сейчас отделаю!

Вслед за этим он назвал парней идиотами, ублюдками, потомками болотных жаб, заявив, что, если они не верят иноземцу, пусть обратятся к Мельфору и, наконец, потрясая палкой, заорал:

— А теперь пошли вон! Убирайтесь! Оставьте нас — меня и моего брата с Земли!

Парни переглянулись, пожали плечами и побрели через площадь, а беловолосый землянин поманил Старка и когда тот подошел, чуть слышно сказал:

— Ты в западне.

Старк оглянулся и увидел, что трое парней встретили четвертого, с обвязанным тряпкой лицом. Они исчезли в переулке.

Хромой громко и радостно сказал по-венериански:

— Пошли, брат, выпьем со мной и поговорим о Земле.

Это была обычная венерианская таверна — одна большая комната под соломенной крышей, со стен которой свешивались тростниковые шторы, вдоль низкой стойки стояли маленькие столики, а на полу, вокруг них лежали замызганные шкуры и груды грязных подушек.

В дальнем конце комнаты сидели два старика с барабаном и камышовой дудкой, и две хмурые, потасканные, девицы.

Хромой подвел Старка к угловому столику, велел подать вина и уселся. Его темные глаза горели от возбуждения, руки тряслись. Он заговорил прежде, чем Старк успел сесть.

— Ну как там? Изменилось что-нибудь? Расскажи мне о Земле, о ее городах и улицах. Господи, я все бы отдал, чтоб снова увидеть Солнце и темноволосых женщин! — Он наклонился, жадно вглядываясь в глаза Старка, как будто хотел в них увидеть все это. — Ради бога, не молчи, говори по-английски и расскажи мне о Земле!

— Ты давно здесь?

— Не знаю. Как считать время без Солнца, без единой распроклятой звездочки? Десять лет, сто лет, — откуда я знаю? Вечность!

Старк криво улыбнулся.

— Я был там очень давно, так как меня не очень-то любит земная полиция. Но когда я в последний раз видел Землю, она была такая же, как всегда.

Хромой вздрогнул. Он смотрел на Старка и не видел его.

— Осенние деревья… Красное и золотое на коричневых холмах. Снег. Я помню, что такое холод. Воздух кусает, когда его вдыхаешь… Женщины носят туфли и ножки их шлепают по грязи, а острые каблучки стучат по чистой мостовой. — Он взглянул на Старка, и в его глазах блеснули слезы. — Какого дьявола ты явился сюда и терзаешь меня? Я Ларраби. Я живу в Шараане. Я жил здесь вечность, и буду жить, пока не сдохну. И нет никакой Земли! Она пропала! Нигде ничего нет, кроме облаков, Венеры и грязи!!!

К ним подошел слуга и поставил на столик вино. В таверне было удивительно тихо. Вокруг землян образовалось свободное пространство, за которым люди, потягивая маковое вино, ждали дальнейших событий.

Ларраби вдруг хрипло захохотал.

— Не понимаю, с чего это я в последнее время стал так сентиментален по отношению к Земле? Когда я там был, то и не думал о ней вовсе.

Сказав это, он тут же отвел глаза и поднял чашу.

Руки его дрожали, а Старк все разглядывал его и не верил своим глазам.

— Ларраби, — наконец сказал он. — Ты — Майкл Ларраби. Тот, кто взял полмиллиона кредитов из сейфа «Королевской Венеры»?

Ларраби кивнул:

— И ушел с ними через Облачные горы, хотя все считали, что через них нельзя перебраться… А знаешь, где теперь эти полмиллиона? На дне Красного моря, вместе с моим кораблем и командой. Один бог знает, почему я остался жив. — Он пожал плечами. — Но как бы там ни было, я плыл в Шараан и мне не на что жаловаться.

— Ты здесь уже девять лет по земному времени.

Старк никогда раньше не встречался с Ларраби, но помнил его изображения, которые передавались на частотах полиции. Тогда Ларраби был молодым человеком — гордым и красивым.

И словно угадав его мысли, Ларраби тихо спросил:

— Я изменился, верно?

— Я думал, что ты умер.

Ларраби захохотал, а Старк резко спросил:

— Что это за западня, в которую я попал?

— Могу сказать тебе, только одно. Из нее не выбраться. И я не смогу тебе помочь и честно говоря, не стал бы этого делать.

— Спасибо, — хмуро бросил Старк, — но ты можешь сказать, что меня ожидает.

— Послушай, — грустно начал Ларраби, — я калека, старик, а Шараан не самое лучшее место в солнечной системе. Но я живу. У меня жена, неряшливая шлюха, надо признаться, но в сущности, неплохая. И может ты заметил у входа маленьких черноволосых щенков, игравших в грязи? Так это мои. Я еще неплохо вправляю вывихнутые суставы и занимаюсь разной прочей чепухой, благодаря чему могу пить бесплатно, как только захочу, а значит — часто. Да и к тому же, из-за своей сволочной ноги я абсолютно безвреден. Так что не спрашивай меня, что случится. Я предпочел бы не знать.

— Кто такие Лхари?

— Ты хочешь встретиться с ними? — Ларраби, казалось, нашел эту мысль забавной. — Тогда иди наверх, в замок. Они живут там. Это Лорды Шараана, и они всегда рады иноземцам. — Он вдруг наклонился вперед. — Кто ты такой? Какой дьявол тебя сюда принес?

— Меня зовут Старк. Я пришел по тем же причинам, что и ты.

— Старк, — медленно повторил Ларраби, пристально глядя на него. — Звучит, как колокольчик. Мне кажется, я однажды видел изображение одного идиота, руководившего восстанием где-то в юпитерианских колониях — рослый такой тупарь с холодными глазами, который колоритно именовался дикарем с Меркурия. — Он кивнул, довольный собой. — Дикарь, а? Ну, так в Шараане тебя выдрессируют!

— Возможно, — спокойно сказал Старк. Его глаза непрерывно двигались, наблюдая за Ларраби, за дверью, за темной верандой и за молча пьющими людьми. — Кстати об иноземцах — один из них пришел сюда во время последних дождей. Он венерианин, с верхнего побережья. Крупный парень. Ты не встречал его?

Ларраби фыркнул. К этому времени он уже выпил свое вино и вино Старка.

— Никто тебе не поможет. А что касается твоего друга, то я никогда его не видел. Кстати, я начинаю думать, что лучше бы мне не видеть и тебя.

Он встал и, не глядя на Старка, грубо сказал:

— Тебе лучше проваливать отсюда. — Потом повернулся и заковылял к бару.

Старк поднялся и снова ощутил запах страха.

Затем он вышел из таверны, и никто его не остановил.

Площадь была пуста. Шел дождь и Старк сразу же утонул по щиколотку в теплой грязи, потом ненадолго задумался и, улыбнувшись, побрел по улице, ведущей к замку.

Дождь усилился. Он колотил по голым плечам Старка, глухо стучал по соломенным крышам, с шипением и треском выколачивая из грязи радужные пузыри. Гавань скрыли бурлящие облака, поднимающиеся с поверхности Красного Моря. Набережную и улицы поглотил непроницаемый туман. Жуткими синеватыми вспышками засверкали молнии.

Старк свернул на узкую улицу, ведущую к замку. Его освещенные окна словно бы стирал наползающий туман, и они гасли одно за другим. На мгновение молния осветила вздымавшиеся к небу шпили, и чей-то крик послышался сквозь грохот ударившего затем грома.

Старк остановился и положил руку на оружие. Крик послышался снова — девичий голос, тонкий, как плач морской птицы сквозь пелену дождя.

Старк резко обернулся и увидел, бегущую к нему девушку. Прислонившись к стене, он стал ждать.

Девушка подбежала и замерла, в нескольких шагах от него. Полыхнула молния, и Старк смог хорошо ее разглядеть.

Она была молода, почти подросток, и очень привлекательна. Губы ее дрожали, испуганные глаза были широко раскрыты, юбка прилипла к длинным ногам.

— Чего ты хочешь от меня? — ласково спросил Старк.

Девушка смотрела на него взглядом мокрого котенка. Он улыбнулся и его улыбка как-то странно подействовала на нее — девушка упала на колени и зарыдала.

— Я не могу этого сделать, — прошептала она сквозь слезы. — Он убьет меня, но все равно я не могу это сделать!

— Что сделать?

Она испуганно посмотрела на него.

— Беги! Беги сейчас же! Ты умрешь в болотах, но это лучше, чем оказаться с Потерянными Душами!

Улица была пустынна, и они спрятались под ближайший навес.

— Да перестань же ты реветь, объясни лучше, в чем дело.

— Я Зерит. — всхлипывая, сказала она, — дочь Мельфора. Он боится тебя и приказал караулить на площади, пока ты не выйдешь из таверны, потом идти за тобой и…

Она замолчала, испуганно глядя на него. Старк погладил ее по плечу.

— А дальше.

— Если я скажу, обещай, что не будешь меня бить.

— Ну, хорошо.

Девушка жалобно всхлипнула и, кажется, немного успокоилась.

— Я должна была догнать тебя и сказать то, что уже сказала — что я дочь Мельфора и он будто-бы велел привести тебя в засаду. Если бы ты поверил и пошел за мной, то оказался бы в ловушке.

Она снова заплакала, на этот раз тише. Теперь в ней уже ничего не осталось от взрослой женщины — перед ним был жалкий испуганный ребенок.

— Но я не могу сделать этого… И действительно ненавижу отца, потому что он меня бьет. А Потерянные Души… — Лицо ее стало серьезным. — Иногда ночью я слышу, как они поют где-то далеко в тумане. Это очень страшно.

— Да, — буркнул Старк, — я слышал их. Но кто они, Зерит?

— Я не могу тебе этого сказать. О них запрещено даже упоминать. Во всяком случае, — добавила она честно, — я о них ничего не знаю. Люди исчезают, вот и все. Люди из Шараана редко, а в основном иноземцы, вроде тебя. Мне кажется, что, когда мой отец уходит на болота охотиться вместе с дикими племенами, его не интересует никакая другая добыча, кроме людей с какого-нибудь захваченного судна, но почему, я не знаю. Да и вообще я ничего не знаю, я только слышала пение.

— Эти Потерянные Души, они живут в заливе?

— Наверное… Там много островов.

— А что Лхари, Лорды Шараана? Неужели им не интересно, что там происходит?

Девушка вздрогнула.

— Не наше дело — спрашивать Лхари и даже думать, чем они заняты.

Старк кивнул и задумался. Маленькая рука Зерит коснулась его плеча.

— Уходи. Спрячься в болотах. Ты сильный и обладаешь чем-то, чего нет у других людей. Ты сможешь выжить…

— Нет. У меня еще есть небольшое дело в Шараане. — Он нежно поцеловал девушку в лоб. — Ты милая и храбрая девочка. Скажи отцу, что ты сделала все, как он велел и это не твоя вина, что я не пошел за тобой.

— Он изобьет меня, — философски заметила Зерит, — но может и не очень сильно.

— Отец не станет тебя бить, когда узнает, что я пошел в замок Лхари.

Последовало долгое молчание. Глаза Зерит наполнились ужасом.

Дождь тихо стучал по каменным плитам.

— В замок, — наконец прошептала она. — Не надо! Иди в болота или дай отцу схватить тебя, но не ходи в замок. — Она вцепилась в его руку. — Ты иноземец, ты не знаешь… не ходи туда!

— А почему? — весело спросил Старк. — Разве Лхари — демоны? Они пожирают людей?

Он взял ее за руки.

— Тебе пора идти. Скажи отцу, где я. Он может найти меня в замке Лордов.

Шагнув под дождь, Зерит дико посмотрела на Старка, как на человека, стоявшего на краю ада — живого, но еще хуже, чем мертвого. На лице ее было написано удивление и великая жалость. Она хотела что-то сказать, но передумала и скрылась в пелене дождя.

Старк долго еще смотрел девушке вслед, потом выбрался из-под навеса и побрел к замку.

Он поднимался все выше и выше, пока совсем не заблудился в густой угрюмой красноте.

Подул горячий ветер. Вспышки молний разрывали малиновый туман, и раскаты грома смешивались с шипением дождя, льющегося в залив. Старк остановился и спрятал свое оружие под большой камень.

Через некоторое время он наткнулся на резной столб из черного камня, за которыми виднелись массивные, окованные металлом ворота.

Старк постучал, но шум дождя заглушил его стук. Неожиданно, он увидел рядом с воротами гонг — громадный диск из кованного золота и, схватив лежащий тут же молот, стал бить им по гонгу изо всех сил.

В воротах открылось окошечко. Старк бросил молот.

— Откройте! Я хочу говорить с Лхари!

Послышался смех. Тяжелые створки ворот приоткрылись.

Старк вошел и оказался в громадном дворе, среди соломенных хижин, за которыми находились загоны для скота — бескрылых болотных драконов.

Какие-то люди окружили его и повели к свету, струившемуся из хижин.

— Он хочет поговорить с Лхари! — крикнул один из них, стоящим в дверях женщинам и детям. Раздался взрыв хохота.

Старк молча оглядел обитателей замка. Непонятное племя. Мужчины явно были солдатами, поскольку носили военные доспехи, а прочие, столь же явно их женами и детьми. Все они жили в ограде замка и не имели отношения к Шараану.

Они, похоже, заключили браки с горожанами, поскольку многие из них имели молочно-белые волосы и широкие лица. Но все равно были чужаками.

Обитатели замка смотрели на него с явным любопытством. Женщины перешептывались, подталкивая друг друга локтями, одна даже весело сказала:

— Для ошейника на эту шею понадобится обод от бочки!

Стражники окружили его плотным кольцом.

— Если так уж хочешь увидеть Лхари, то увидишь, — заявил их начальник, — но сначала мы проверим тебя…

Старк почти не сопротивлялся, когда с него сорвали почти все, что на нем было, оставив только шорты и сандалии. Что ж, он был готов к этому.

— Ладно, — сказал начальник, — пошли.

Вся деревня высыпала под дождь, провожая Старка до дверей замка. Люди смотрели с тем же зловещим интересом, что и жители Шараана, правда эти знали, что с ним произойдет и забавлялись вдвойне.

Замок был построен из черных, идеально подогнанных друг к другу каменных блоков. Его громадные двери имели четырехугольную форму и были обиты потемневшим металлом.

Начальник стражи крикнул охраннику:

— Здесь тип, желающий говорить с Лхари!

Тот захохотал:

— Ну, так пусть поговорит! Ночь долгая и им скучно!

Он открыл тяжелые двери и крикнул что-то внутрь. Тут же, из темноты, появились слуги в шелковых одеждах и, украшенных драгоценными камнями ошейниках, и по их гортанному смеху, Старк догадался, что у них нет языков.

Перед ним была дверь, за которой — он чувствовал — лежало зло. Молнии жгли небо, последний крик умирающей грозы потряс землю, когда он, оттолкнув охранника, вошел в замок.

Вдоль стен горели факелы. Само же помещение напоминало коридор без всяких украшений, лишь облицованный камнем, и в архитектуре его чувствовались спокойное достоинство и красота.

Здесь не было ни картин, ни резьбы, ни фресок, и, казалось, что его строители знали, что этот холл прекрасен сам по себе — массивностью, изысканностью линий, темным блеском полированного камня.

Странное ощущение охватило Старка. Он был необычайно чувствителен и теперь, когда шел по холлу в сопровождении немых созданий в ярких шелках и сверкающих ошейниках, то его просто поражала неуловимая чуждость этого места.

Холл заканчивался низкой широкой дверью из золота. Быстрые шаги слуг, насмешливые взгляды. Дверь распахнулась, и Старк предстал перед Лхари.

С первого взгляда они показались землянину туманными созданиями из кошмарного сна.

Помещение, в котором он оказался, напоминало собор. Часть его терялась во мраке и тусклый призрачный свет, поднимающийся сквозь черный полированный камень, лишь усиливал ощущение его бездонности.

Где-то вдалеке, в черной глубине собора, тускло светился рой небольших ламп, отбрасывая серебристый свет на лордов Шараана.

Когда Старк вошел, в помещении воцарилась тишина — внимание лордов было приковано к незнакомцу.

Внезапно раздался скрежет когтей о каменные плиты, шипение и что-то вроде тихого бормотания, похожего на демонический шепот, слышимый со всех сторон.

Старк резко обернулся.

Шум приближался, откуда-то издалека донесся звонкий женский смех, и землянин увидел, что на него надвигается какая-то темная масса.

Он резко вскинул руки, чтобы схватить нападающего, но ничего не произошло: странная фигура оказалась мальчиком лет десяти, который тащил на веревке молодого дракона, еще беззубого и упирающегося изо всех сил.

Старк выпрямился, чувствуя себя разочарованным и… спокойным. Мальчик хмуро посмотрел на него, пробурчал что-то себе под нос, пнул невинное животное и исчез в темноте.

Послышался голос. Медленный, хриплый, бесполый, он гулко прокатился под сводом.

— Иди сюда. К свету.

Когда он приблизился, внешность Лхари стала устойчивой, и землянин подумал, что они могли бы быть детьми самого Люцифера.

Их было шестеро, включая мальчика. Двое мужчин, примерно того же возраста, что и Старк, играли в какую-то сложную игру; красивая женщина, одетая в белый шелк, смотрела, как он приближается, а другая женщина — помоложе, одетая в короткую малиновую тунику, поглаживала хищную птицу, вцепившуюся в крепкую кожаную перчатку на ее серой руке.

Мальчик стоял возле мужчин. Время от времени он пинал маленького дракона, и тот бессильно хватал его руку. «Интересно, — подумал вдруг землянин, — и что он будет делать, когда у животного вырастут клыки?».

Напротив Старка, скорчившись на груде подушек, сидел третий мужчина. Он был уродлив, с тщедушным телом и длинными паучьими руками. На его коленях лежал кусок дерева, из которого он вырезал тучное существо — наполовину женщину, наполовину воплощение зла, и Старк удивленно заметил, что его лицо, как и все лица здесь, было поистине человеческим и прекрасным. Когда же мальчик, в очередной раз, пнув своего дракончика, да так, что тот отчаянно взвыл, надменно посмотрел на землянина, то у него оказались старые, мудрые и очень грустные глаза. Улыбка тронула его губы, и она была более сострадательной, чем слезы.

Теперь все они молча разглядывали землянина, и он наконец-то понял, что же так поразило его в этих лицах. Он уже встречал людей этой расы, отметившей печатью чуждости бледноволосых людей живущих в хижинах снаружи. Они происходили от Облачного Народа, когда-то жившего на Высоких Плато — королей страны Облачных Гор.

Странно было видеть их здесь, на темной стороне барьера, однако это были именно они. Ошибки быть не могло — изящная форма тел, алебастровая кожа, глаза, имеющие все цвета и никакого, волосы цвета чистого серебра. Но как они оказались здесь и почему оставили свои богатые холодные равнины ради зловония болот?

Они молчали, как будто ожидая разрешения заговорить, а Старк никак не мог сообразить, у кого же из них такой властный, суровый голос. Как вдруг этот голос произнес:

— Иди сюда. Подойди ближе.

Старк обернулся и увидел в тени какую-то темную массу.

Женщина лежала на низком ложе. Ее невероятно огромное тело было покрыто шелковым покрывалом, из-под которого высовывались руки — две бесформенные колонны белой плоти, заканчивающиеся крошечными пальчиками. Время от времени она брала кусочки пищи из запаса на резном столике, и, сопя и отдуваясь, глотала их со страшной жадностью. Черты ее лица уже давно расплылись, за исключением носа, который поднимался из жира, как клюв птицы, сидевшей на запястье девушки и видевшей кровавые сны под своим колпачком, закрывающим голову. Глаза женщины…

Старк содрогнулся. Затем бросил взгляд на незаконченную фигурку, лежащую на коленях калеки и понял какая мысль вела нож.

Наполовину женщина, наполовину воплощение зла. И сильная, очень сильная.

Женщина молча смотрела на него. Землянин догадался, что она желает, чтобы он не выдержал ее взгляда. Он улыбнулся и сказал:

— Когда-то я долгие часы оставался камнем, пока следил за огромной ящерицей, чтобы решить — кто из нас съест другого.

Женщина поняла, что он говорит правду, и тело ее затряслось от беззвучного смеха.

— Видели? — сквозь смех прокаркала она. — Вы — отродье Лхари, но никто из вас не смеет глядеть мне в глаза, а это темное создание, бог знает откуда явившееся, может это.

Женщина вдруг перестала смеяться и мрачно взглянула на Старка.

— Кровь каких демонов течет в тебе, чужеземец, если ты так и не научился ни осторожности, ни страху?

— Я научился этому еще до того, как стал ходить. Но я знаю другое — злобу.

— Так ты злой?

— Спроси у Мельфора, злой я и почему!

Мужчины переглянулись.

— Мельфор? — спросила туша, набивая рот жареным мясом. — Это интересно. Но не за этим же ты явился сюда. Я любопытна, чужеземец. Скажи.

— Хорошо.

Старк огляделся вокруг. Это место было могилой, западней.

Он посмотрел на девушку, лениво поглаживающую сокола, и она с каким-то странным вызовом ответила на его взгляд. Из всех только она одна видела в нем человека, мужчину; для остальных он был простым развлечением.

— Один человек пришел в Шараан в сезон дождей. Его зовут Хильви. Он ищет брата, который сбежал, нарушив древнее табу.

— И что же?

— Я пришел за Хильви. Он мой друг.

Глыба жира заколыхалась от хохота.

— Дружба сильна в тебе, иноземец. Хорошо. Лхари народ добрый — ты найдешь своего друга.

Мужчины захохотали, и эхо этого демонического смеха гулко отразилось от каменных стен. Молчал только калека; он низко склонился над незаконченной фигуркой и грустно вздохнул.

— Не сразу, бабушка! — игриво воскликнула девушка с коршуном. — Оставим его на несколько дней.

Колышущая масса повернулась к ней.

— А что ты будешь делать с ним, Варра? Таскать на веревке, как Бор таскает этого жалкого зверя?

— Может быть… хотя я думаю, что понадобится слишком крепкая цепь, чтобы удержать его.

Варра повернулась к Старку, восхищенно разглядывая его могучие мышцы и твердую линию подбородка. Она улыбалась. Губы ее были очень привлекательны, как красный плод болотного дерева, несущий смерть в своей пикантной сладости.

— Это мужчина, — продолжала она. — Первый мужчина, которого я вижу с тех пор, как умер отец.

Мужчины за игорным столом вскочили. Один из них подошел и грубо схватил девушку за руку.

— Значит, по-твоему, я не мужчина, — сказал он удивительно мягко. — Печально, поскольку я буду твоим мужем. Нам легче уладить это теперь же, до свадьбы.

Варра кивнула.

Старк увидел, как пальцы мужчины яростно впились в руку девушки, но она даже не вздрогнула.

— Давно пора все это уладить, Эджил. Ты уже достаточно помучился со мной. Но времена дрессировки прошли. Теперь я готова признать своего господина.

Старк не сразу понял смысл этих слов, так как насмешливая нотка в голосе девушки была еле заметна, но девушка в белом вдруг тихо засмеялась, и Старк догадался, что Варра просто повторила Эджелу его же собственные слова. Мальчик хихикнул.

Варра взглянула на Старка:

— Ты будешь драться за меня?

Старк неожиданно засмеялся.

— Нет!

Варра пожала плечами.

— Ну, что ж. Тогда я буду драться сама.

— Мужчина! — рявкнул Эджил. — Я покажу тебе, кто мужчина, глупая маленькая мегера!

Сдернув с себя ремень, он наклонил девушку свободной рукой, чтобы нанести ей хороший удар. Хищная птица, сидевшая на ее запястье, забила крыльями и закричала, дергая закрытой головой. Молниеносным движением девушка скинула колпачок и бросила сокола прямо в лицо Эджилу.

Эджил выпустил девушку. Широкие крылья били его. Мужчина взвыл, а мальчик плясал, визжа от радости.

Варра спокойно наблюдала.

Эджил, ударившись об игорный столик, рухнул на каменный пол. Острые когти в клочья рвали его одежду.

Варра повелительно свистнула. Птица в последний раз клюнула Эджила в затылок и полетела обратно — на руку девушки. Варра повернулась к Старку, готовая спустить своего друга и на него, но передумала.

— Нет, — пробормотала она, надевая на голову птицы колпачок, — ты мог бы убить его.

Эджил, с трудом поднявшись, ушел куда-то в темноту.

Второй мужчина мрачно взглянул на Варру.

— Будь ты предназначена мне, я бы сумел выбить из тебя спесь!

— А ты подойди и попробуй.

Мужчина пожал плечами.

— Это не мое дело. В своем доме я поддерживаю мир. — Он хмуро посмотрел на женщину в белом, и Старк увидел, что ее лицо, до этого ничего не выражавшее, было искажено от страха.

— Ты поддержишь, — спокойно сказала Варра. — На месте Эйрил я бы уже давно зарезала тебя, пока ты спишь. Но тебе-то нечего бояться — у нее на это не хватит духу.

Эйрил вздрогнула и посмотрела на свои руки, а мужчина, собирая разбросанные фигурки, небрежно заявил:

— В один прекрасный день Эджил свернет тебе шею, и я от этого не заплачу!

Все это время старая женщина ела и наблюдала за ними, наблюдала за ними и ела.

— Приятная семейка, а? — наконец спросила она у Старка. — Вроде нормальные, а ссорятся, как коршуны в гнезде. Поэтому-то я и держу их около себя, чтобы они были поосторожнее в подобных развлечениях. А вот Треон, — она показала на уродливого юношу. — Он ни черта не делает. Тупой и мягкотельный, хуже Эйрил. Не внук, а проклятие! Зато у его сестры огонька на двоих!

Старуха принялась жевать, гордо ворча.

Треон поднял голову, и голос его зазвучал как нежная музыка.

— Может быть, я и туп, бабушка, к тому же слаб телом и не оправдал твоих надежд, но я буду последним Лхари. Смерть уже ожидает на башнях. Она возьмет вас раньше, чем меня. Я знаю это.

Он посмотрел на Старка и улыбнулся с такой болью и покорностью, что у землянина сжалось сердце. Но в этой улыбке была так же неблагодарность, как будто юноша долго ждал чего-то и, наконец, это свершилось.

— Ты, — он указал на Старка, — иноземец с неистовыми глазами… Я видел, как ты выходишь из мрака, и там, где ты проходил, оставались кровавые следы. Руки твои были красны до локтей, на челе сиял символ смерти, а ветер шептал мне: «…Так и должно быть. Этот человек разрушит замок, камни его раздавят Шараан… Он освободит Потерянные Души…» — Юноша засмеялся. — Смотрите на него, все смотрите! Это ваша погибель!

Наступило тягостное молчание. В душе Старка стали подниматься дикие суеверия его расы, и он похолодел до корней волос, но в этот момент старуха с отвращением сказала:

— Значит, тебе об этом сказал ветер, несчастный идиот?

Она с удивительной меткостью швырнула в Треона спелый плод.

— Заткни свою пасть, я до смерти устала от твоих пророчеств.

Треон посмотрел на малиновый сок, который медленно стекал по его груди и капал на наполовину законченную головку фигурки. Он радостно засмеялся.

— Так что ты думаешь о Лхари? — тихо сказала Варра. — О гордых Лхари, не унизившихся до того, чтобы смешивать свою кровь со скотом с болот? О моем полоумном братце, о моих ничего не стоящих кузенах и о маленьком чудовище Боре, последнем отпрыске дерева? Теперь тебя не удивляет, почему я напустила сокола на Эджила?

Гордо откинув голову, она ждала ответа, и ее серебряные локоны падали на плечи, как клочья грозового облака. В ней было столько самодовольства, что оно раздражало и восхищало Старка.

— Адская кошка, — хмуро подумал он. — Очаровательная и нахальная!

Ее губы были полуоткрыты — не то от ярости, не то от улыбки. Неожиданно схватив девушку, Старк поцеловал ее и ухмыльнулся.

— Ты этого хотела?

— Да, — задыхаясь, ответила Варра. — Именно этого.

Она обернулась, и взгляд ее стал опасно суровым.

— Бабушка…

Но не успела закончить, как Старк увидел, что старая женщина пытается сесть. Лицо ее побагровело от страшной ярости.

— Ты… — задыхаясь, прошипела она. — Ты…

Неслышно появился Эджил. Он держал в руке какой-то странный тупорылый предмет из черного металла.

— Ложитесь, бабушка, я хотел воспользоваться этим для Варры…

Эджил выстрелил. Старк упал и погрузился в спасительное забвение.

— Но нашел лучшую цель, — закончил Эджил.

Старк часто бывал в городах, подавляющих своей необычностью и враждебностью: Синхарат — прекрасные коралловые и золотые развалины, затерянные в марсианских пустынях; Джаккара, Валкис — города Лау-Канала, пахнущие кровью и вином; утесы-пещеры Арианрода на Темной стороне Меркурия, пылающие гробницы-города Каллисто, но Город Потерянных Душ, который он разглядывал, пока шел в длинной цепи рабов, приводил его в неописуемый ужас.

Широкие улицы, вымощенные каменными плитами, похожими на черные зеркала. Черные здания — высокие, величественные, без единой чешуйки краски или резьбы — с редкими окнами, поблескивающими в темноте, словно затонувшие драгоценные камни.

Виноградные лозы, сады с коротко подстриженными газонами, алые цветы па длинных стеблях. Все чистое, ухоженное. Ветви аккуратно подрезаны, свежевскопанная земля, — чьими руками?

Старк вспомнил гигантский лес, спящий в заливе. Трудно было даже представить, как давно эти цветы раскрыли свои бутоны в последних лучах солнца. Они были мертвыми. Мертвыми, как лес, город. Вечно цветущими и мертвыми.

Землянин подумал, что это, наверное, был тихий город, так как ему не верилось, что когда-то на этих широких улицах гуляли шумные толпы горожан, среди черных стен, не отражающих слов, смеха. Старк представил детей, размеренно гуляющих по садовым дорожкам — маленьких мудрых созданий с врожденным достоинством.

Землянин, наконец-то начал понимать, откуда взялся этот жуткий лес. Залив Шараана не всегда был заливом. Раньше это была богатая плодородная долина с громадным городом… Уцелел только замок Лхари.

Колонны рабов, подгоняемые надсмотрщиками, вооруженными небольшими черными предметами вроде того, каким пользовался Эджил, вышли на широкую площадь, дальний конец которой терялся в багровом сумраке, и Старк увидел развалины.

В центре площади рухнуло громадное здание. Единственная неопрятная вещь в городе — огромная гора обломков в окружении мрачных храмов.

Надсмотрщики приблизились, послышались глухие удары. Старк наконец-то понял, зачем их пригнали в это гиблое место; рабы расчищали площадь от обломков упавшего здания.

— Шестнадцать лет люди работают и умирают здесь, — шепнул ему Хильви, — а работа еще и наполовину не сделана. Зачем вообще она нужна Лхари? Я тебе скажу — они безумны!

Это действительно казалось безумием: таскать камни в мертвом городе на дне моря.

Откуда-то появился надсмотрщик. Он грубо толкнул Старка к тачке, нагруженной битым камнем. Глаза землянина злобно сверкнули, но Хильви резко сказал:

— Иди! Или ты опять хочешь валяться па каменном полу?

Старк сумрачно посмотрел на оружие в руках надсмотрщика и неохотно направился к тачке. Так началось его рабство.

Это была страшная жизнь.

Старк работал вместе с другими рабами. Они перетаскивали громадные каменные блоки, считая бесконечную изнуряющую работу — «днем», а короткий мучительный сон — «ночью», и каждый день Эджил или его брат Конд приходили посмотреть, как идет работа.

Треон тоже проводил здесь много времени. Он неуклюже, по-крабьи, взбирался на большой черный камень и молча наблюдал за Старком. В его терпении было что-то страшное, словно он ожидал конца света, который задерживался, но был по-прежнему неминуем.

Иногда появлялась Варра. Загадочно улыбаясь, она не сводила глаз с высокого смуглого землянина, и в ее взгляде было что-то такое, что тревожило его кровь.

Однажды «ночью», когда рабы уже засыпали, Зерит тихо подошла и уселась на корточки у его изголовья.

Старк приподнялся.

— Что тебя тревожит, сестренка?

Ее широко открытые глаза были затуманены страхом.

— Не мое дело давать тебе советы. Я понимаю, что это глупо. Но женщина Лхари…

— Что?

— Она следит за тобой. Все время следит! Лорд Эджил взбешен, и это принесет тебе только зло. Я знаю!

— Мне кажется, — спокойно сказал Старк, — что Лхари уже сделали нам столько зла, сколько могли.

— Нет, — со странной мудростью ответила Зерит, — сердца наши еще чисты.

Старк улыбнулся и нежно поцеловал ее.

— Я буду осторожен, сестренка.

Зерит вдруг крепко прижалась к нему. Лицо Старка стало серьезным. Он неловко погладил девушку, но она отстранилась, отошла к своей подстилке и свернулась на ней, закрыв лицо руками.

Старк лег. Сердце его было печально…

Красный туман разрушает мозг — теперь землянин знал это. Атмосфера морского дна медленно убивала создания, дышащие воздухом.

— Здесь есть граница, — торопливо рассказывал ему Хильви. — Внутри которой мы имеем право ходить, если после работы у нас есть силы и желание, но выйти за нее мы не можем. Пробиться через барьер нельзя. Я не знаю, как они это делают, но когда кто-нибудь из рабов приближается к барьеру, его ошейник начинает сверкать и раб падает. Я сам пытался, так что знаю. Наполовину парализованный отползаешь назад, но если ты спятил, как Тобал, то лезешь дальше, заряд барьера усиливается…

Он сделал руками рубящее движение.

Старк кивнул. Он не стал объяснять, что вероятнее всего ошейник действует как проводник, возможно, тех же самых лучей, что генерирует оружие.

Граница охватывала достаточно большую территорию. Она шла вокруг города, захватывая порядочный кусок леса за ним, однако среди деревьев раба легко могли обнаружить, используя слабый парализующий луч, а наказание было таким, что лишь у очень немногих хватало дурости играть в подобные игры.

Поверхность, разумеется, была полностью под запретом. Единственным неохраняемым местом являлся остров, на котором была центральная энергетическая станция — рабам иногда разрешалось приходить туда по ночам, так как Лхари решили, что они работают лучше, если иной раз подышат свежим воздухом и посмотрят на небо.

Старк уже не раз совершал это паломничество с другими рабами: они поднимались из красных глубин сквозь облака малиновых искр и мрачных пятен, похожих на лужи крови — компания белых призраков, встающая из могил, чтобы вкусить немного утраченного ими мира.

Они так уставали, что у них едва хватало сил вернуться в барак, но, тем не менее, спешили на остров, чтобы пройтись по земле, избавиться от этой вечной малиновой дымки и постоянной тяжести в груди, увидеть жаркую синюю ночь Венеры и вдохнуть аромат цветов, принесенный ветром… Они пели там, жадно вглядываясь сквозь туман в сторону берега, которого им не суждено было больше увидеть — именно это пение слышал землянин, когда они плыли на корабле — бессловесный крик скорби и утраты.

Теперь же он сам был здесь, устраивал Зерит поудобнее и его низкий голос присоединялся к примитивному упреку богам.

Завывая, как дикарь, Старк изучал энергетическую установку — черное приземистое строение. Однако, в те ночи, когда приходили рабы, стражники размещались снаружи здания, а кроме того ее охранял шоковый луч. Попытка захватить установку означала верную смерть.

Старк сразу же отказался от этой затеи, хотя не было ни секунды, когда бы он не думал о побеге, но как искушенный игрок, землянин не хотел биться головой о стену. Он предпочитал ждать.

Однажды «днем», когда работа уже была закончена, из красной тьмы появилась Варра. Она поманила землянина и он, не оглядываясь, медленно направился по тихой широкой улице, ведущей к лесу.

Покинув величественные здания, они оказались среди деревьев.

Старку страшно не нравился лес. Город был тоже плох, но он был мертвым, честно мертвым, не считая кошмарных садов, а в этом громадном лесу таилось что-то ужасное. Деревья его были в зеленой листве, их обвивали цветущие лианы, но они стояли, как куча трупов, и ветви их трепетали под этой ужасной пародией на ветер.

Старк пробирался среди густого кустарника, а Варра, словно большая серебряная птица, плыла между громадных стволов, затем опустилась рядом с землянином и улыбнулась.

— Знаешь, я часто приходила сюда, как только подросла. Ведь этот лес — чудо, здесь я могу летать.

Она засмеялась, воткнула в волосы большой золотистый цветок и взмыла среди листвы.

Старк рванулся за ней.

Кровь его бунтовала. Он мог бы легко схватить Варру, но не делал этого, а только время от времени обгонял ее, показывая свою силу.

Оставляя пламенеющий след, они летели среди туманного моря — черный сокол и серебряная голубка в лесах грез…

Однако голубка выросла в орлином гнезде, Старк тоже вскоре устал.

Он схватил Варру, и, они медленно поплыли в красном тумане.

Ее первый поцелуй был дразнящим и любопытным, но она все крепче прижималась к землянину, пока вся тлеющая в нем ярость не перешла в другой вид пламени. Он сжал ее грубо и жестоко, а Варра, беззвучно смеясь, так же крепко обнимала его, и губы ее были, как горький плод, причиняющий боль.

Наконец девушка отпрянула и, опустившись вниз, уселась на широкую ветку. Она все еще смеялась, но ее глаза были такими же яркими и жестокими, как и у Старка.

Он сел у ее ног.

— Чего ты хочешь от меня? — тихо спросил он.

Варра улыбнулась. В ней не было страха. Она была крепка, как новый клинок.

— Я скажу тебе, дикий человек.

Старк изумленно взглянул на нее.

— Где ты подхватила это прозвище?

— Я спрашивала о тебе у землянина Ларраби, к тому же эта кличка как нельзя лучше характеризует тебя. — Она наклонилась к самому его лицу. — А вот чего хочу я — убей Эджила, Конда и Бора — он подрастет и будет еще хуже их. Хотя, это я смогу сделать сама, если тебе трудно убить ребенка, однако Бор — чудовище… Бабушка скоро умрет. Треон вообще не в счет.

— Если я это сделаю — что тогда?

— Свобода… И я… Мы будем вместе править Шарааном.

Старк насмешливо прищурился.

— Надолго ли, Варра?

— Кто знает? Да это и неважно. — Она пожала плечами. — Кровь Лхари истощилась, пора влить в нее новую струю… Наши дети станут править Шарааном, и они будут людьми.

Старк громко захохотал.

— Мало того, что я раб Лхари. Так я еще должен стать палачом и племенным быком! — Он мрачно взглянул на нее. — Почему я, Варра? Почему ты выбрала меня?

— Да потому, что ты первый мужчина, которого я увидела с тех пор, как умер отец. Кроме того в тебе есть что-то… — Она лениво потянулась и на секунду коснулась его губами. — Не думаешь ли ты, что это так уж плохо — жить со мной? А, дикий человек?

Она привлекала и раздражала его, эта серебряная ведьма, полная злобы и смеха.

— Не плохо, — пробормотал Старк, — а опасно.

Он поцеловал ее, а она шепнула:

— Я думала, ты не боишься опасности.

— Напротив, я человек очень осторожный. Положим с Эджилом у меня свои счеты, но я не убийца. Бой должен быть честным, и пусть каждый сам позаботится о себе.

— Честный бой? А Эджил был честен с тобой… или со мной?

Старк пожал плечами.

— Я буду драться с ним только так.

Варра задумалась, потом кивнула.

— Ладно. Что же касается Конда, так ты навяжешь ему долг крови, и он сам вызовет тебя на поединок. Все Лхари гордые, — с горечью добавила она. — Это наше проклятие, которое уже вошло в плоть и кровь. Да ты и сам увидишь.

Старк хмуро посмотрел на нее.

— Зерит и Хильви должны быть освобождены. Пора положить конец этому рабству.

Она угрюмо посмотрела на него.

— Ты ставишь жестокие условия, дикарь.

— Так да или нет?

— И да и нет. Зерит и Хильви ты, конечно, получишь, если уж они тебе так нужны, хотя одним богам известно, что ты нашел в этой бледной девчонке. Что же касается других… — Варра насмешливо улыбнулась. — Ведь я совсем не дура, Старк. Ты хочешь обойти меня, а мы должны играть честно.

Старк засмеялся.

— Справедливо. Теперь скажи мне, о, ведьма с серебряными локонами, как же мне добраться до Эджила, чтобы убить его?

— Я это устрою, — тихо сказала она.

В ее голосе было столько злой уверенности, что Старк не сомневался — она устроит. Он помолчал и спросил.

— Варра, а что вы, Лхари, ищете на дне моря?

Она неторопливо ответила:

— Я уже говорила тебе, мы гордый клан и именно поэтому много столетий назад ушли с Высоких Плато. Теперь это все, что у нас осталось, но есть вещи, которые все еще имеют для нас огромное значение.

Варра ненадолго задумалась, потом продолжила:

— Я думаю, что мы уже давно знали о городе, но просто не обращали на него никакого внимания, пока им не заинтересовался мой отец. Он проводил там целые дни, и именно он нашел оружие, машину силы на острове, а затем карту и металлическую книгу, спрятанную в тайном месте. Книга была зашифрована, на карте мы обнаружили схему площади с храмом и разрушенным зданием. Долгие годы Лхари изучали эту книгу, пока не узнали о тайне — удивительной и страшной. Отец до конца жизни был уверен, что именно разрушенное здание завалило ход к этой тайне.

— Что это за тайна, Варра?

— Способ переделывать живую плоть. Я не знаю, как это делается, но можно создать расу гигантов, чудовищ или богов. Ты понимаешь, что это значит для гордого вымирающего клана?

— Да, — ответил Старк, — конечно же, понимаю.

Величие идеи потрясло его. Строители города воистину были мудры, если смогли обрести такую чудовищную силу над природой. Переделывать живые клетки тела по своей воле, творить — если не саму жизнь, то ее форму… Раса гигантов или богов. Лхари могли бы стать ею, перестроив свою дегенеративную плоть во что-то превосходящее человеческое тело и сделав своих бойцов такими, чтобы никто не смог противостоять им.

Старк пришел в ужас, когда представил, сколько зла Лхари смогли бы обрушить на мир.

— В книге было предупреждение, — продолжала Варра. — Значение которого не вполне понятно, но древние, похоже, осознали, что они согрешили перед богами и будут за это наказаны чем-то вроде чумы. Они разрушили огромное здание, чтобы создать барьер для тех, кто придет после них, и затопили город. Похоже, что они были суеверны, как дети.

— А вы, значит, наплевали на их предупреждение, и вас совсем не беспокоит, что целый город умер для того, чтобы скрыть эту тайну?

Варра пожала плечами.

— Треон уже много лет бормочет свои пророчества, но его просто никто не слушает. Что же касается меня, то мне все равно, откроют они секрет или нет. Мне кажется, что эта тайна погибла вместе с городом, а кроме того, я вообще не верю в подобную чепуху.

— Кроме того, — с жестокой усмешкой повторил Старк, — тебе все равно, что Эджил с Кондом рассядутся на небесах Венеры. Очень сомнительно, чтобы они взяли тебя с собой.

Варра захохотала.

— Ты чересчур умен. А теперь — до свидания.

Она крепко поцеловала его и исчезла, поднявшись над кронами деревьев.

Старк долго еще смотрел ей вслед, потом спустился на землю и медленно побрел к городу, расстроенный, и очень печальный.

Он уже вышел на площадь, как вдруг услышал, что в одном из темных храмов раздался звук жертвенного колокола — медленный, словно биение умирающего сердца.

Землянин услышал голос Зерит, жалобно зовущий его, и поспешил к храму.

Девушка лежала на коленях статуи-рептилии в открытом храме, окруженном высокими колоннами. Старк ясно видел ее — маленькую белую частицу человечества на черной зловещей фигуре. Рядом с ней стоял Мельфор. Он звонил в жертвенный колокол.

Звон стих. Старк отчетливо услышал крик Зерит:

— Уходи, Старк! Они ждут тебя! Не приближайся ко мне!

— Я жду тебя, Старк, — со смехом крикнул Мельфор. — Ты боишься меня?

Он схватил Зерит за волосы и медленно, расчетливо, ударил ее по лицу.

Лицо Старка окаменело. Он не спеша направился к храму.

Зерит вырвалась из рук отца.

— Это ловушка! — закричала она. — Эджил…

Мельфор снова ударил ее, на этот раз сильнее. Зерит рухнула на колени статуи.

— Она жалеет тебя, — хрипло сказал Мельфор. — Она чувствует, что я убью тебя, если смогу. Возможно Эджил и здесь, но Зерит уж точно в моих руках. Я буду бить ее, пока она жива, и если ты, иноземная собака, захочешь спасти ее, тебе придется драться со мной… Тебе страшно?

Да, Старк боялся. Инстинкт, более древний, чем разум, предупреждал его о смертельной опасности.

Хотя это уже не имело значения. Белая кожа Зерит была в черных кровоподтеках… Мельфор улыбался, но и это уже не имело значения.

Землянин быстро приближался, оставляя за собой полосу огня. Увидев его глаза, Мельфор вздрогнул, и его улыбка превратилась в зловещую гримасу. Затем он пригнулся и, в последний момент, когда Старк уже прыгнул, выхватил нож.

Старк не ожидал этого. Рабов ежедневно обыскивали — даже осколок камня был под запретом. Значит, кто-то дал Мельфору нож, кто-то…

Он изо всех сил пытался увернуться от смертельного удара — слишком поздно, поздно, его собственное движение несет его на острие…

Включились рефлексы, более быстрые, чем у любого человека — реакция дикого существа. Мускулы напряглись, центр равновесия переместился в ужасающе болезненном усилии, и тело отклонилось вопреки всем законам.

Лезвие сделало длинный разрез через грудь Старка. Он бесшумно упал, но не успел еще подняться, как Мельфор набросился на него.

Окутанные багровым туманом, они покатились по каменным плитам, и алые нити потянулись через танцующие огни, отмечая их путь.

Старк, оказавшись спиной к Мельфору, крепко сжал обеими руками ту руку, в которой тот держал нож, а Мельфор свободной рукой рвал лицо Старка, подбираясь к его глазам.

Неожиданно Старк издал низкий звериный вой, и его зубы впились в ладонь Мельфора. Мельфор завизжал… Глаза Старка изменились — теперь это были глаза хищника-убийцы.

Послышался глухой треск. Рука с ножом безвольно повисла, и Мельфор затих, захлебываясь кровью. Он еще пытался отползти, но Старк сломал ему шею.

Тело Мельфора, задевая черные столбы, медленно поплыло через колоннаду, а Старк, чувствуя чье-то невидимое присутствие, крикнул:

— Мельфор звал тебя, Эджил. Так что же ты не пришел?

— Зачем? — раздался голос Лорда Эджила Лхари. — Я обещал ему свободу, если он убьет тебя. Он не сумел этого сделать, несмотря на то, что я дал ему нож и наркотик для твоего друга Хильви.

Эджил появился из темноты — красивый, в желтой шелковой тунике, с черным тупорылым оружием в руке.

— Главное было заманить тебя в ловушку. Ты просто так не подошел бы ко мне. — Он поднял оружие. — Конечно, можно было убить тебя за работой, но моя семья стала бы исключительно долго обсуждать это событие — ты хороший раб.

— Они наверняка бы сказали что-нибудь вроде «трус», — мягко сказал Старк, — а Варра бы с удовольствием выпустила на тебя свою птицу.

Эджил кивнул. Губы его скривились.

— Именно. Тебя это, кажется, забавляет? Теперь же моя милая кузина тренирует другого сокола, чтобы напустить его на меня. Она ведь сегодня накрыла тебя колпачком, не так ли? — Он засмеялся. — Прекрасно. Я не стану убивать тебя открыто, так как есть лучший способ. Я просто не хочу, чтобы по всему побережью болтали, что моя кузина променяла меня на чужеземного раба. Да я бы и сам убил Мельфора — он слишком много знал. Когда же я убью тебя и девчонку, то унесу ваши тела к барьеру и все, даже Варра, решат, что вы пытались бежать.

Эджил поднял оружие.

На этот раз полный заряд. Не паралич — смерть.

Старк прикинул расстояние между ними. Он решил, что, вероятно, умрет раньше, чем успеет ударить, но сумеет опрокинуть Эджила, и у Зерит появится шанс убежать. Мышцы его напряглись…

— А будет ли очевидно, как умер я, Эджил? — раздался спокойный голос Треона. — Если ты убьешь их, тебе придется убить и меня.

Эджил яростно выругался.

— Кривой урод! Как ты здесь оказался?

— Как приходит ветер или дождь? Я не такой, как все. — Юноша грустно улыбнулся. — Я здесь, Эджил, и это главное. Ты не убьешь этого чужака, который больше зверь, чем человек и больше человек, чем любой из нас. Он месть богов.

Треон встал между ними.

— Уйди с дороги, — хрипло сказал Эджил, однако Треон не двинулся с места.

— Отлично. Ты хочешь умереть — пожалуйста.

Глаза Треона вспыхнули.

— Это день смерти, — тихо сказал он, — но не его и не моей.

Эджил выругался.

Дальнейшее произошло мгновенно. Старк прыгнул, изогнувшись над головой Треона, а Эджил отступил и выстрелил.

Что-то закрыло Эджила, приняв на себя всю силу заряда.

Что-то белое… Тело девушки со струящимися волосами.

Зерит.

Они забыли о ней; об избитой девочке, лежавшей на коленях статуи, а она незаметно сползла с алтаря, и последний рывок поставил ее между Старком и смертью.

С криком смертельно раненной кошки, Старк обрушился на Эджила и больше уже ничего не видел, кроме его лица.

Треон спокойно наблюдал, как кровь струится в море и как, в наступившей тишине, то, что раньше было его кузеном, медленно поплыло по течению.

Старк подошел к Зерит. Девушка хрипло дышала. Он осторожно поднял ее на руки, как вдруг понял, что она умерла.

Через некоторое время к нему подошел Треон.

— Она была рождена для такого конца, — тихо сказал он, — Зерит это знала и была счастлива. Даже сейчас она улыбается… Пойдем, я покажу, где можно ее положить. Она там будет в безопасности, а завтра ты похоронишь ее.

Старк побрел за ним.

Треон подошел к пьедесталу статуи, нажал в определенном порядке несколько скрытых рычажков, и одна из черных плит бесшумно отошла. Старк увидел каменные ступени, уходящие вниз.

Они спустились в подземелье, которое освещалось лишь тусклым светом тумана от движения их тел.

— Катакомбы — с гордостью сказал Треон. — Лабиринт показан на карте. Ее нашел мой отец.

Рассказывая Старку историю лабиринта, которую тот уже слышал от Варры, Треон уверенно шел мимо темных боковых коридоров.

— Здесь вся история города. У его жителей просто не хватило духа уничтожить все эти бесценные знания. Оружия здесь нет — это был не воинственный народ, да и вообще мне кажется, что Лхари, использовали оружие только для защиты от хищных животных.

— Я думал, — глухо сказал Старк, — что лабиринт находится под разрушенным зданием.

— Мы тоже так думали — для этого древние и разрушили его, а мы, Лхари, уже шестнадцать лет убиваем мужчин и женщин, чтобы убрать обломки.

— Давно ты узнал?

— Недавно. Я очень долго искал секрет катакомб, пока остальные спали.

— И ты ни с кем не поделился этой тайной?

— Да нет же! Ты думаешь, что если я расскажу, то это положит конец рабству и смерти. А дальше? — Глаза Треона сверкнули. — Лхари поставят на колени весь мир. По-моему смерть немногих гораздо лучший выход.

Свернув в сторону, они прошли между приоткрытыми створками золотой двери и оказались в огромном зале.

Голос Треона торжественно прозвучал в этом мрачном склепе, освещенном мерцающими сполохами.

— Это место захоронения королей. Оставь малышку здесь.

Старк увидел саркофаги из черного мрамора, которые стояли ровными рядами и эти ряды были так длинны, что им, казалось, не было конца. В саркофагах лежали старые короли с мудрыми неземными лицами, отмеченными печатью покоя. Тела их были покрыты шелковыми покрывалами, руки сложены на груди.

Старк, осторожно опустив Зерит на мраморное ложе, накрыл ее тело шелком и закрыл ей глаза. Потом они вышли.

— Треон!

— Да?

— Ты произнес пророчество, когда я пришел в замок. Я исполню его.

Треон кивнул.

— Таков путь пророчеств.

Они направились вглубь катакомб, и Старку вдруг показалось, что какая-то неукротимая сила несет его вперед, сметая все на своем пути. Он содрогнулся, увидев в уродливой фигуре Треона тень судьбы.

Они долго блуждали по мрачным катакомбам, пока Треон не остановился перед закрытой на массивный засов дверью. Там, в красном сумраке, сидела ужасная, невероятно уродливая фигура. Она была так страшно искажена, что по сравнению с ней тело Треона казалось почти прекрасным. Ее глубоко ввалившиеся глаза хранили мудрость, одна из семипалых рук казалась гладкой и нежной.

Старк отшатнулся — фигура вызывала в нем животный ужас. Он рванулся бежать, но Треон удержал его.

— Подойди ближе. Он мертв, но у него для нас есть сообщение.

Землянин осторожно приблизился, как вдруг фигура заговорила.

— Посмотри на меня. Посмотри и подумай прежде, чем захватить ту силу, что находится за дверью!

Вскрикнув, Старк отскочил. Треон улыбнулся.

— Со мной было то же самое. Он говорит не голосом, а где-то внутри мозга и только в том случае, если кто-то приближается к нему.

Старк лихорадочно соображал… Похоже, что мысль-сообщение включалась электронным лучом. Древние хорошо позаботились о том, чтобы их предупреждение было услышано любым существом, решившим загадку катакомб. Мысль-образ, переданная непосредственно в мозг, не знает границ, времени и языка.

Он шагнул вперед и снова услышал металлический голос:

— Наша раса вмешалась в тайны богов, но мы не желали зла. Мы просто мечтали сделать всех живых существ такими же прекрасными, как наши дома и сады, еще не зная, что нарушаем Закон.

Я был одним из тех, кто нашел способ изменять живые клетки. Мы использовали невидимую силу, пришедшую из страны Богов, и сумели так овладеть ею, что могли лепить живую плоть, как гончар глину. Мы лечили больных и увечных, восстанавливали рост и выпрямляли тех, кто вышел из яйца согнутым, самонадеянно считая себя братьями богов. Даже я сам, даже я, познал радость совершенства. Затем пришла расплата.

Клетка, которую изменили однажды, уже никогда не останется прежней…

Мутации, накапливались медленно. Сначала мы не замечали их, а когда обнаружили, то было уже слишком поздно. Наш город стал городом чудовищ. Сила, которую мы использовали, принесла нам только горе — чем больше мы старались привести чудовищную плоть к ее нормальному виду, тем больше, стимулировали клетки, пока тела, над которыми мы работали, не стали похожими на мокрую глину, расползающуюся прямо на глазах.

Горожане, один за другим, кончали жизнь самоубийством, но те, кто остался, осознали кару богов и выпустили Красное Море, чтобы оно навеки скрыло наш позор от тех, кто придет за нами.

Однако, мы не можем уничтожить знания. У нас еще есть надежда, что другие боги и другие расы, возможно, более мудрые, чем мы, сумеют отбросить зло, сохранив совершенство — великое благо для всех созданий.

Но ты, кто бы ты ни был, запомни мое предупреждение — если твои боги ревнивы, если твой народ не имеет такой мудрости, чтобы подчинить себе эту силу — не касайся ее!

Голос стих.

Старк долго еще смотрел на изувеченную фигуру, потом резко повернулся к Треону.

— Неужели твоя семья не послушалась бы этого предупреждения?

Треон засмеялся.

— Они глупы. Они скажут, что это угроза для отпугивания дураков, что человеческая плоть не подчиняется тем законам, которые управляют плотью рептилий или еще что-нибудь в этом роде.

Старк мрачно взглянул на черную дверь.

— Мы должны уничтожить эту силу.

— Да, — тихо сказал Треон.

Глаза его сияли. Он шагнул вперед. Старк хотел было идти за ним, но Треон отодвинул землянина.

— Нет. Ты в этом не участвуешь. Ветры приказали мне ждать, пока плод не созреет, чтобы упасть с дерева смерти. Я ждал, и сегодня на рассвете ветер шепнул мне: «Настало время». — В глазах Треона светился чистый разум. — Ты слышал: «Мы восстанавливали рост и выпрямляли тех, кто вышел из яйца согнутым». Настал мой час.

Старк смотрел, как удаляется скрюченная фигура Треона. Он прошел мимо чудовищного стража, остановился у черной двери.

Длинные руки отодвинули массивный засов. Дверь медленно открылась.

Старк увидел комнату, освещенную тревожным сиреневым светом. Там, на металлическом основании, стояло какое-то сверкающее сооружение из хрустальных дисков и стержней.

Треон вошел и закрыл за собой дверь.

Старк присел на корточки. Он попытался не думать о Треоне. Невидимая сила, пришедшая с неба — видимо космические лучи, которые при определенных условиях могут делать поразительные вещи с человеческой плотью. Эта мысль совсем не понравилась Старку, и он попытался вообще ни о чем не думать. В коридоре было темно и очень тихо, бесформенный ужас спокойно сидел у двери — он тоже ждал.

Через некоторое время Старк подумал, что Треон уже умер, но так и не двинулся с места.

Он ждал.

Внезапно раздался звук битого хрусталя. Старк вскочил.

Дверь медленно открылась.

В темном проеме появилась высокая фигура — крепко сложенный мужчина, прекрасный, как ангел.

Засов с лязгом задвинулся, и в наступившей тишине глухо прозвучал голос Треона:

— Остались пленки и много аппаратуры. Секрет утерян не полностью.

Он подошел к Старку.

— Я предлагаю тебе свою помощь. Не бойся: я умру задолго до того, как мое тело начнет изменяться, — гигант улыбнулся знакомой улыбкой, полной жалости ко всему живому. — Так мне сказал ветер.

Старк молча кивнул.

— Хорошо, — сказал Треон. — Теперь веди меня, иноземец с неистовыми глазами. Сегодня твой день, а я, всю жизнь ползавший, как улитка, мало что знаю о битвах.

Старк потрогал свой ошейник.

— Ты можешь избавить меня от этого?

Треон кивнул.

— В одной из комнат есть инструменты и кислота.

Он быстро нашел их и принялся за работу. Землянин улыбался, но в его улыбке не было жалости. После того, как Треон наконец-то снял ошейник, они вернулись в храм. Площадь была пустынна.

Старк отыскал оружие Эджила.

— Нам надо спешить, — резко сказал он. — Пошли.

Остров был окутан туманом. Они долго шли по пустынному берегу, пока не увидели свет факелов, пробивавшийся сквозь узкие окна энергетической станции. Около ее двери расхаживал часовой, на боку которого тускло поблескивал парализатор.

— Внутри еще пятеро, но у них только мечи, — прошептал Треон и не спеша направился к станции.

Старк подполз поближе и спрятался за высокий валун. Теперь часовой находился от него не более, чем в трех футах; он с надеждой глядел на небо, ожидая первых признаков рассвета.

В тишине прозвучал надменный голос Треона:

— Эй, стража!

Часовой резко обернулся. Вдоль каменной стены бежал второй стражник, шлепая сандалиями по мягкой земле.

— Кто это? — испуганно спросил часовой, вглядываясь в темноту. — Лорд Треон?

— Ты что, уже не узнаешь своего господина?

Воин мог смутно видеть только лицо Треона, тело его скрывал густой кустарник.

— Дело необычайной важности, — отрывисто бросил Треон. — Мне нужно срочно попасть на станцию!

Один из стражников кинулся выполнять приказ и замолотил в обитую потемневшим железом дверь, а другой замер, вытаращив глаза.

Заскрипев, дверь энергостанции открылась, и красный туман прорезал поток желтого света факелов. В проеме появилась массивная фигура.

— В чем дело? — хмуро спросил стражник.

— Выходите! — задыхаясь, крикнул Треон. — Мой кузен, лорд Эджил, умер, убит рабом!

Стражники выскочили наружу. Их лица были испуганы, как будто они боялись, что им придется отвечать за случившееся.

— Его зарезал высокий черноволосый землянин, — громко сказал Треон. — Он убил Лорда Эджила и бежал в лес. Нам нужны люди, чтобы быстрее поймать его. Вполне возможно, что у него есть сообщники.

Он ткнул пальцем в четырех самых крепких охранников.

— Вы отправляйтесь в город, а я останусь с остальными.

Это почти сработало. Стражники уныло побрели к берегу, как вдруг один из них быстро, вернулся и с дрожью в голосе сказал:

— Милорд, но нам запрещено оставлять свой пост по любым причинам. Лорд Конд убьет нас, если мы уйдем.

— Так вы боитесь Лорда Конда больше, чем меня? — с угрозой спросил Треон. — Ну, хорошо же!

Он шагнул в круг света.

Раздался приглушенный вздох.

Черные дула парализаторов уставились на Треона. Аккуратно прицелившись, Старк выстрелил, и часовые, захрипев, повалились в грязь.

Два стражника кинулись к землянину, а третий повернулся к Треону и выхватил меч.

Увидев, что безоружный Треон в опасности, Старк выстрелил в просвет между бегущими стражниками, и напавший на Лорда воин, выронив меч, рухнул. Страшный удар обрушился на голову землянина. Парализатор выпал из его рук и откатился куда-то.

В этот момент Треон включился в драку. Используя чудовищную силу своего нового тела, он схватил одного из стражников за шею и далеко отшвырнул его. Второго в короткой схватке прикончил Старк. Потом, подняв голову, он увидел, что Треон, скорчившись, сидит на земле, а дверь энергостанции закрыта.

Бросившись вперед, землянин ударил по ней ногой. Послышался грохот, как будто упало что-то тяжелое, вслед за тем — крик боли. Дверь распахнулась. Старк ворвался внутрь. Охранник пытался подтащить к двери массивные ящики и не успел даже вытащить меч, как Старк, не останавливаясь, ударил его, сбил с ног и прикончил.

Потом он поднялся и обвел взглядом небольшое помещение энергостанции.

Механизм был предельно прост. Он представлял собой черный металлический ящик, напоминающий гроб, окруженный решетками, линзами и циферблатами. Помещение наполняло тихое жужжание.

Старк повернул то, что выглядело как главный выключатель; жужжание смолкло, мерцающий свет погас. Тогда, взяв меч стражника, он тщательно переломал все, что только сумел.

Треон ждал его у двери.

— Похоже, одной силы недостаточно, — с грустной улыбкой заявил он. — Нужна еще и ловкость.

— Барьеры сняты, — хрипло сказал Старк. — Путь свободен, но нам нужно поторопиться, один из стражников сбежал.

Они направились к берегу. На этот раз оба несли мечи и парализаторы убитых охранников.

— А как насчет жителей Шараана? Они станут сражаться? — спросил Старк, когда они уже вышли на берег моря.

— Люди Мельфора будут стоять за Лхари, а остальные выжидать, на чьей стороне окажется перевес. Они поднялись бы против Лхари, так как Лорды не принесли им ничего, кроме страха, но все равно будут выжидать…

Они плыли над молчаливым городом, и Старк думал об Эджиле и Мельфоре, которые стали теперь частью этой тишины, и Зерит, спящей в зале королей.

Наконец, внизу показался барак рабов. Треон остался снаружи, а Старк открыв дверь, вошёл. Рабы спали. Их сонное бормотание и мучительные стоны смешивались с тревожным шепотом волн.

Землянин ударил в медный гонг, висящий у входа. Со страхом разглядывая его, рабы медленно поднимались со своих подстилок и собирались у входа. Послышался радостный голос Хильви. Узнав землянина, увидев, что он без ошейника и вооружен, рабы подняли страшный шум. Старк поднял руку, призывая их к тишине. Когда гомон стих, он коротко рассказал, что случилось.

— Теперь вы свободны! Выбирайте: жить рабами или умереть людьми… Кто пойдет со мной на Шараан?

В ответ он услышал бешеный рев и, хрипло рассмеявшись, вручил парализатор Хильви, а мечи раздал самым крепким рабам. Хильви с надеждой смотрел на землянина; в его глазах плясали дьявольские огоньки.

Раздался голос Треона:

— Идут!

Старк расставил рабов по местам и выскочил наружу. Они с Треоном спрятались в аллее.

К бараку приближались двадцать стражников. Это был караул, каждое «утро» выгонявший их на работу — таскать бесполезные камни.

Когда часть отряда уже была в бараке, Старк подал короткую команду. Бесшумно заработали парализаторы, и восемь оставшихся снаружи стражников упали, как подкошенные. Из барака еще некоторое время доносился шум борьбы и жуткие крики, но вскоре и там все стихло.

Бледный свет зари занимался над Шарааном, когда рабы вышли из моря и направились по широкой набережной к замку Лхари. Ненадолго покинув отряд, Старк скользнул в тень скалы и, достав из-под валуна свой пистолет, посмотрел на раскинувшийся перед ним город. С моря поднимался кровавый туман, улицы были пустынны. Землянин долго разглядывал мрачную громаду замка, возвышающуюся над низкими строениями, затем вернулся к отряду, отдал свой парализатор жителю болот и, сказав несколько слов Хильви, направился вместе с Треоном назад, к морю.

Они медленно плыли вдоль скального основания острова, когда Треон коснулся руки Старка и указал на небольшое круглое отверстие.

— Туннель сделан очень давно и служит для того, чтобы Лхари могли незаметно покидать замок. Передвигаться по нему нужно как можно тише. Малейший шум — и мы окажемся в руках стражников.

Они долго плыли в кромешной темноте, пока не оказались в небольшой пещере, пол которой был выложен мраморными плитами.

Треон подошел к гладкой стене из полированного камня и нажал на нее плечом. Громадный блок медленно повернулся.

В помещении никого не было, и они быстро вошли. В этот момент открылась высокая дверь, и в комнату вошел слуга в яркой шелковой одежде. Он, очевидно, хотел заменить угасающий факел на новый, но увидев их, застыл и выронил факел, беззвучно раскрывая рот. Старк вспомнил, что рабам в замке отрезали языки, чтобы они не болтали лишнего. Треон попробовал ласково заговорить со слугой, но тот повернулся и бросился бежать по длинному, тускло освещенному коридору. Хорошо понимая, что он не должен уйти, Старк без труда догнал его и ударил, рукояткой пистолета по голове. Слуга упал и затих.

Больше никого не встретив, они прошли через несколько пустых темных комнат, пока Треон не остановился у маленькой двери из полированного золота. Он дико взглянул на землянина и открыл дверь.

Они оказались в громадном зале, в котором землянин впервые увидел Лхари. Все Лорды Шараана были на месте.

Конд сидел рядом с Эйрил, испуганно разглядывающей свои руки, Бор колотил маленького дракона и смеялся над его бессилием, Варра играла с соколом, пробуя пальцем остроту его клюва, старуха лежала с куском жирного мяса в бесформенных руках.

Треон медленно подошел к свету.

— Узнаете меня? — громко спросил он.

Глаза старухи жадно заблестели:

— Да, ты Треон, — ее громадное тело всколыхнулось.

От черных стен отразился шепот:

— Треон! Треон! Треон!

Конд подбежал и коснулся дрожащими руками нового тела кузена.

— Ты нашел секрет!

— Да, — Треон засмеялся. — Да, я нашел его, но он исчез. Теперь вам вовеки не воспользоваться этим страшным оружием. Эджил умер, дни Лхари сочтены.

Старуха прошептала:

— Ты лжешь!

Треон повернулся к Старку.

— Спроси его. Спроси иноземца с неистовыми глазами, лгу ли я.

Бор испуганно закричал. Он вопил, со страхом разглядывая смуглого землянина и вдруг бросился из зала, на бегу созывая стражу.

Снаружи донеслись звуки битвы. Вытаскивая из-за пояса пистолет, Старк неспеша направился к Лхари. Треон не нуждался в помощи: он держал Конда за горло и улыбался.

Старк не стал ему мешать.

Перепуганная насмерть старуха, задыхаясь, пыталась отдавать какие-то приказы, но ее никто не слушал. Эйрил истерически захохотала. Она все еще смеялась, когда Варра подошла к землянину и тихо сказала:

— Ты дурак, дикий человек. Ты не хотел взять то, что я тебе предлагала, а теперь не получишь ничего, кроме смерти.

Сдернув колпачок с головы птицы, она бросила сокола прямо в лицо Старка и, выхватив тускло блеснувший кинжал, с нечленораздельным криком вонзила его в бок Треона.

Треон покачнулся, руки его разжались, и Конд, полузадушенный, разъяренный, с пузырящейся на губах пеной, рухнул на пол. Рука его потянулась к рукояти меча.

Сокол бил Старка крыльями, когти его целились в глаза землянина, однако тот сумел свободной рукой схватить птицу и прежде, чем ее задушить, выстрелил в Конда.

В этот момент в зал ворвались стражники.

Снаружи слышался адский рев. Там дрались, убивали, умирали, кричали от радости и боли. Грохот выстрелов пистолета землянина напоминал раскаты грома. Стражники, вооруженные только мечами, падали, как скошенные колосья, но их было много, слишком много, чтобы Старк и Треон могли их долго сдерживать.

Старуха визжала на одной высокой ноте.

Из темноты появился Хильви с кучкой рабов.

Выпустив последний заряд, Старк отбросил бесполезный теперь пистолет, схватил меч Конда и ринулся к двери, прорубая себе дорогу.

Внезапно вскрикнул Треон. Одолев стражника, Старк резко обернулся и увидел Варру, бегущую к нему с окровавленным кинжалом в руке. Треон выстрелил, и Варра покатилась по каменным плитам.

Старка замутило. Было, что-то ужасное в этом семейном побоище. Пусть в землянине было слишком много от дикаря, чтобы испытывать сентиментальные чувства, но не хотел бы он в этот момент взглянуть в глаза Треону.

Молча он прижался к спине Хильви, и они, как в старое доброе время, стали драться мечами, так как парализаторы были разряжены. Хильви, задыхаясь, прокричал:

— Хороший бой, брат! Мы не можем победить, но у нас будет достойная смерть!

Казалось, что он был прав: рабы, истощенные долгим затворничеством и непосильной работой, были отброшены. Толпа вынесла Старка во двор, и битва продолжалась под открытым небом.

За распахнутыми настежь громадными воротами столпились горожане, невозмутимо наблюдавшие за этим кровавым побоищем. Треон был прав: они будут стоять, смотреть и ждать. Впереди, опираясь на палку, замер Ларраби, землянин.

Старк прорубился к стене. Дыхание с хрипом вырывалось из его груди. Взмахнув окровавленным мечом, он с яростью закричал:

— Чего вы ждете, трусливые бабы?! Лхари мертвы! Так неужели мы, земляне, должны делать за вас всю грязную работу?!

Старк с презрением посмотрел на Ларраби, однако землянин спокойно встретил его взгляд.

— Конечно, — негромко сказал он по-английски. — А почему бы и нет?

Вскинув голову, Ларраби пронзительно и жутко закричал и, подняв палку, как дубину, заковылял к воротам. Люди Шараана молча пошли за ним.

Вскоре все было кончено.

Тело Бора нашли в стойле, куда он спрятался, когда начался бой. Его убили очумевшие от запаха крови драконы.

Хильви не пострадал. Ларраби тоже, так как старался не ввязываться в драку, после того, как люди Шараана набросились на стражу. Почти половина рабов погибла.

Чувствуя себя дико усталым, Старк вернулся в громадный зал. За ним оставались кровавые следы, руки до локтей были забрызганы кровью.

Треон смотрел на него и улыбался.

— Все так, как я и говорил! Я пережил всех!

Эйрил уже не смеялась, потому что была мертва. Старуха лежала на своей постели неподвижной горой плоти; в ее руке был зажат спелый плод, красный сок стекал по пальцам.

— Настал и мой черед, — тихо сказал Треон, — со мной уходят последние остатки нашей гнилой крови. Похорони мое тело поглубже, чужеземец с неистовыми глазами. Я не желаю знать дальнейшее.

Он хрипло вздохнул и упал.

Маленький дракон Бора выполз из-под ложа старухи и заковылял прочь, следом за ним по черным плитам пола волочился обрывок грязной веревки.

Старк стоял у борта, пытаясь разглядеть темную массу Шараана, исчезающую в красном тумане.

Палуба была заполнена рабами, возвращающимися домой. С Лхари покончено, Потерянные Души освобождены. Шараан теперь лишь порт Красного Моря, а его жители по-прежнему разбойники и пираты, но это естественно. Старк с грустью вспомнил о Ларраби с его мечтами о снеге и шумных улицах земли.

— Бедняга Ларраби, — сказал он Хильви, стоявшему рядом. — Он умрет в грязи.

Сзади кто-то хихикнул. Старк обернулся и увидел Ларраби.

— В последнюю минуту передумал, — громко сказал он. — Я был внизу, чтобы мой грязный выводок не увидел меня и не уговорил передумать еще раз. Ничего, они не пропадут. Я уже старик и имею право выбрать место, где умереть. Я еду с тобой на Землю.

— Я не еду на Землю.

Ларраби вздохнул.

— Нет. Так я и думал. В конце концов, ты не настоящий землянин. Куда ты отправишься теперь?

— Не знаю.

Ларраби угрюмо посмотрел на Старка.

— Беспокойный тигр в образе человека, который что-то потерял и теперь ищет всю жизнь, но так и не находит… Так говорила о тебе Варра.

Издалека донесся слабый стонущий плач.

Старк тряхнул головой.

— Это только ветер, — резко сказал он. — Ветер в скалах.

Звук глухо разносился в тумане, усталый, бесконечно тоскливый и та часть Старка, которая оставалась Н'Чакой, знала, что это неправда. Это не ветер завывал так печально: это были голоса Потерянных Душ, оставшихся в море навсегда.