Купава. Купавушка…

Милая моему сердцу деревенька. Без тебя не было бы и меня на свете, не бегал бы я босиком по теплой песчаной дороге, не кувыркался на мягкой шелковистой траве, не рвал бы на озере белоснежные кувшинки.

Стоит Купава на обрывистом берегу, а ниже, под берегом, притаилось озерко, вправленное в расшитый цветами луг.

Деревенька у нас небольшая и, смотрясь в воду бревенчатыми избами, даже умещается на тихой застоявшейся глади озерка — точно маленького, с детскую ладошку, девичьего зеркальца. По луговому берегу к самой воде подбираются веселые лютики. Куда ни взглянешь, горят они по всему закрайку неистребимыми яркими огоньками короткого северного лета.

Бабушка как-то рассказывала, почему нашу деревню в далекие, незапамятные времена назвали Купавой. Будто бы на месте озерка и теперешнего луга, вытянувшегося зеленым языком, протекала Юг-река. Деревня стояла тогда на самом ее берегу и отражалась в зеркальной воде, словно купалась. А как только река оторвала у противоположного берега выступ и бросилась прямиком к белокаменной, на холме, кладбищенской церквушке, завалило тут речное дно песком да илом. Вместо реки появилось под Купавой неприметное озерко с кувшинками да заросшая хвощом и троелистком старица, или протока, по-здешнему курья. Тут и деревню нашу стали именовать по этой протоке просто Курьей.

Я жалел, что река изменила свое русло. «Была бы рядом река, из воды бы мы не вылезали. И пароходы бы мимо шли разные…» — думал я и завидовал ребятишкам, которые жили тут в те счастливые времена.

С тех пор я и стал звать свою Курью ласково Купавой.

Купава наша — деревенька совсем неприметная, и о том, чтобы она была нанесена на какие-нибудь географические карты, конечно, и речи быть не могло. Это ущемляло мое детское самолюбие. Я подолгу вглядывался в большую, во всю стену, школьную карту и, стремясь устранить несправедливость, примерно на том месте, где, по моим предположениям, должна быть наша деревня, тайком от других нарисовал кружок, такой же, каким обозначались большие города. Под кружком вывел карандашом четко: «Купава».

Учитель заметил мою нехитрую поправку и, подозвав меня к себе, негромко сказал: если, дескать, каждую деревню отмечать будем, места не хватит на карте. Я промолчал, но не согласился с ним: это ведь особенная деревня, это моя родная Купава, мой отчий дом…

Ах, как я бывало скучал по своей Купаве, как рвался из города, как ждал очередных каникул… «Купава, Купава»… — нередко шептал я перед сном и желал, чтобы она хотя приснилась мне.

На берегу озера сгрудились пять бревенчатых домов. С краю стояли два старинных дома однофамильцев — Россохиных. Дома были старинные из толстых сосновых бревен с маленькими квадратными оконцами. Потолки были настланы из кругляшей. В крайнем доме, ближе к озеру, и родилась моя бабушка. Она помнила, как еще избы топили «по-дымному». Другой дом, что стоял глаголем, передом на восток, был Степана. Степан в голодный год умер, и хозяйкой дома стала его жена Кузьмовна. В этом дому любили цветы, во всех оконцах горели бальзаметики. За Кузьмовниным домом жил Яков Бессолов.

Напротив Россохиных стоял наш дом, а рядом с нами, вдоль лога, — приземистый с верандой дом Меньшениных. Он был обшит тесом и выкрашен желтой краской. Этот дом окружали черемухи да рябины, которые хозяева называли солидно садом. В доме когда-то жил владелец, потом он продал все добро. Но дом так и не пришелся к рукам, последний его хозяин был молод и слабоумен, ходил по деревне вроде шальненького.

Вот и вся деревня, какой я запомнил ее.

И только в двадцать третьем году деревня пошла на прибыль. Началось это с Россохиных. Самая большая семья была у них. У тетки Марфы было три сына и столько же дочерей. Сыновья подросли, женились, и дряхлый дом стал тесен. Кинули жребий. Старшему Сергуне достались пустые срубы. Младшим братьям досталось по избе в старом дому. Но те не горевали. Женились они на вдовах с богатым приданым, в тот же год перевезли из соседних деревень новые дома. Петрован поставил пятистенок на месте старого дома, а младшенький Костюха построился на краю деревни. За одну весну взлетел у капустников новый дом всем на удивление. Напротив посадил Костюха крохотный тополек — знак, что хозяин осел тут навсегда. Из всех братьев самым тихим и покладистым был Сергуня, с ним и осталась его мать, тетка Марфа.

Других новых домов в Купаве скоро не ожидалось, пока не подрастут разве бессоловские ребята. У Якова Семеновича семь сыновей подрастает. Каждому по дому — семь домов. «Вот Купава-то разрастется!» — радовался я и прикидывал, где будут строиться Бессоловы, в которую сторону двинется наша деревня.

Над Купавой с восточной стороны нависала огромная, упиравшаяся в небо гора, чем-то смахивавшая на серую Сергунину папаху. Гора как бы делилась на три части. Каждая из них называлась по-своему: нижняя часть, или подошва горы, — Кирпичной, здесь стародворские смекалистые мужики нарыли ям и принялись делать кирпичи, средняя — самая непутевая — Кринками, а заросшая лесом макушка звалась Столбом. Если над горой разразится гром, бабы, крестясь, шептали: «Ишь ведь как Илья-то пророк, на колеснице над Столбом катается… Катается да и вылетит Илюшка из коляски…»

И верно, погремит-погремит пророк, и туча, будто надвое расколовшись, вдруг утратит силу и двумя черными крылами с ворчаньем уплывет на болота. «Вот он, Столб-то… И впрямь, вылетел ведь Илья, голубчик».

От этого Столба вправо тянулась цепь хребтов, похожих на большие серые караваи. Она как бы брала в полукольцо огромную, переливающуюся разноцветьем низину с полями, лугами, озерами и предохраняла эту своеобразную чашу от северных ветров.

По хребтам как попало лепились деревеньки — Данилово, Филево, Индалица, Трухино… За деревнями сразу же на десятки верст шли глухие леса и болота. Бабушка моя, Семеновна, считала, что за лесами да болотами начинается край света. На самом же деле верстах в тридцати от нас с Вятки на Котлас проходила железная дорога, или, как ее звали, чугунка. Бабушка, конечно, слыхала от нищих и богомольцев об этой чугунке, но сама никогда не видела ее.

Помимо нашего озерка в окрестностях было много и других озер, и все безымянные. Различали их по деревням — Выползовское, Грибинское, Леншинское… Купавское озерко летом с краев зарастало троелистком, белыми и желтыми кувшинками. За ними мы, ребятишки, плавали в дубасах-долбленках на самую глубь, на чистотку, и рвали цветы, чтобы показать дома, какая это красота — кувшинки. Почему-то белые цветы мы звали петушками, а желтые — курочками.

Никто из взрослых не удивлялся этой красоте, растут, ну и растите, хоть и без пользы, но на воде, а не на поле. Даже бабушка и та была к ним равнодушна. Она больше всего ценила широколистный троелисток. Бабушка рвала эту траву летом, потом сушила ее, а когда, случалось, прихворнет зимой, заваривала крутым кипятком и пила ужасно горький, как хина, настой. Прожила она долго, под конец уже начала путаться, сколько ей лет, то ли восемьдесят девять, то ли девяносто восемь. Одним словом, она никому не собиралась уступать свою сотню.

Наша деревня вскоре опять пошла на убыль. Меньшенинский Тимоха однажды в стужу вышел на крыльцо, каким-то образом пристроил крючок изнутри и, взяв его на взвод, захлопнул дверь, а сам остался на улице. Да так и замерз. Об этом рассказывала бабушка.

Все, что можно было тащить от Меньшениных, охотники до чужого добра растащили быстро. Я частенько по вечерам видел огонь в больших окнах сумрачного неприютного дома, спрашивал мать, кто же там живет. «А никто, — отвечала спокойно она. — Добро меньшенинское растаскивают… Не гляди… Пусть без нас…»

Она не хотела быть причастной к этому добру, да и бабушка тоже шептала: «Даровое недолговечно, счастья не принесет». Но мне очень хотелось посмотреть на добро. Однажды я не вытерпел и забежал в опустевший, с выбитыми окнами, дом. В углу увидел большую груду уже никому не нужных книг. Посмотрел книжку с картинками. «Это ведь не добро, а картинки, — подумал я. — Кому они нужны?»

Я начал собирать книги и таскать их домой. Бабушка подбадривала: «Таскай, таскай, Аркашик, а то так же сожгут». Мать возражала: «Зачем тебе чужие книги? Будешь учиться — букварь дадут в руки, и читай». А бабушка твердила свое: «За книжки не заругают, может, пригодятся еще…».

Вскоре дом с верандой перевезли за озеро, в соседнюю деревню.

Осенью, после страды, парни уходили в Красную Армию. Проводы им устраивали торжественные. Вспоминали, как недавно, в гражданскую, отстояли наши, вятские, родной край от беляков-колчаковцев. Уезжали парни в Осинов-городок, что в восемнадцати верстах от нас, на лошадях с подвязанными к дуге колокольцами. И вообще призывники были на особом положении, по неделе, по две отдыхали — «некрутились», нарядные разъезжали на лошадях, запряженных в тарантасы, пели под гармошку песни. Раньше, бывало, рассказывала бабушка, парни уходили в «ратники» на двадцать пять лет, а теперь чего же — легка служба, на три-четыре годика, но все равно погулять перед уходом в армию надо, с девушками попрощаться.

Подошла пора призываться и Алёшенции — так ласково называла Кузьмовна сына.

Алёшенция спокойно дождался положенного дня, пораньше встал, оделся и отправился на призывной пункт.

— Пешком-то в такую даль? — удивились бабы. — Лошади, что ли, Кузьмовна пожалела?

— А неуж не дойдет такой парень, — ответила соседкам старуха.

Алёшенция, верно, был высок и широк в плечах.

Вечером он вернулся домой и сообщил, что его взяли в морской флот. Все изумились — в морфлот брали редко, из Купавы никто никогда не имел чести служить там. Бабы и мужики Алёшенцию поздравляли, называли его теперь по имени-отчеству — Алексеем Степановичем, а мы, ребятишки, ходили за ним по пятам. «Эвон какой человек у нас появился. У флотских одна одежда чего стоит». Я одного флотского как-то в селе видел и одежду его запомнил: на голове картуз без козырька, только ленточки трепыхаются за плечами, а на концах ленточек — якорьки. На пиджаке горят, будто золотые, пуговки. А брюки внизу широкие, одним словом, брюки клеш. Хотя Алёшенция ходил в своей одежде, но скоро и ему выдадут. Я радовался и завидовал. Смотрел на свой старенький картуз: нельзя ли и мне отрезать козырек и приделать к околышу ленточки?, Но неизвестно, как еще на это посмотрят мать и бабушка.

Однажды к Кузьмовне на крыльцо собрались мужики посидеть с будущим моряком. Сидел и смотрел за деревню Алёшенция, мечтательно разглядывал мохнатый Столб, будто прощался с ним.

— Слышь, Костюха, отчего это ухабы да горбы на земле экие выросли? — спросил он.

— Где горбы?

— А вон, на Столбе-то…

— Не у нас одних. Петька наш рассказывал, в Карпатье тоже, как у нас, горб на горбу.

— Много видел ваш Петька, — возразил кто-то из мужиков. — Петрован ваш, говорят, шел в обозе с молотком да каблуки генералам подколачивал.

— А куда бы ты по такому Карпатью без каблуков ушел?

— В Карпатах прежде всего каблуки, — поддержал Костюху Степан Орефьич, уже успевший где-то пропустить рюмочку. — Если говорить…

Все примолкли: Степан знает, он человек бывалый, жил до войны в Питере, потом в Мурманске, ходил в море.

А Степан Орефьич разгладил рыжую бороду ручищей, хитровато оглядел всех.

— Могу и про горбы пояснить. Тут такое дело, братцы. В тот год дожди сплошные шли. Поднялись кругом моря. А на морях известно что… Вот увидит Алексей. Взять хотя бы в Мурманске океан… Лед сплошняком толщиной в несколько сажен…

— У-у-у, — переглянулись мы с Колей, дружком моим.

— Вот и сказываю, вода подняла на себе этот лед и двинула на нас, на дедов и прадедов наших. И пошел этот лед землю грешную строгать. Где подровнял, а где и холмики оставил.

— А из горы-то Столбовой ключи бьют, — сказал вдруг я неожиданно. — Вода холоднющая и железом пахнет.

— Как же ей не пахнуть, — согласился Орефьич. — Не только железо, и золото может быть в таких горах. В Сибире-то как бывает… По крупицам вымывают золотоискатели песчинки золотые. Даровые денежки…

«Может, на Столбе тоже…» — подумал я и кивнул Коле. Мы сорвались с места и побежали домой. Договорились никому не рассказывать, а сразу же пойти с ведрами за золотым песком. Вон гора-то какая. Как же не быть там ему!

Взяв лопаты и ведра, мы тайком вышли за деревню и направились к Столбу, в тот самый Студенецкий лог, где из-под земли ключи бьют. В логу этом прохладно, кругом сырость да мочажины. Дошли до ключа. Вода, верно, холодная и прозрачная, стоит в омутку, как в большом блюде. И что удивительно, откуда-то снизу она бурлит и выбрасывает песчинки.

Опустили руки в холодную воду, зачерпнули ладошками песок, понюхали, бросили в ведро. Потом забрели в воду, потоптались, стараясь закрыть ключик. А он будто живой — бурлит и бурлит…

— Не провалиться бы…

— Давай копать, Колька.

Копали долго, а золота что-то не видать… Да и какое оно, это золото? А ключик по-прежнему как живой, так и кипит. И опять Колька сказал с опаской:

— И впрямь, не провалиться бы…

— Куда?

— В дыру-то эту… Давай лучше лопатой черпать песок. Высушим, может, и зазолотится он.

И начали черпать.

Вечером дома спохватились нас. С ног сбились, а найти не могли. И тут вспомнил наш Алёшенция: а не за золотом ли ушли ребята?

— За каким еще золотом? — удивилась моя мать.

Однако идти ночью на Столб боязно, не ровен час, нарвешься на волков. Алёшенция взял фонарь, и пошли на поиски всей Купавой. От каждого дома, как и полагается в таких случаях, по человеку выделили. Долго искали нас, гремели колоколом, кричали, но мы так ничего и не услышали. Только под утро обнаружили нас в Студенецком логу: «золотоискатели», прикорнув под деревом, преспокойно спали. Рядом стояли, два ведра с драгоценным песком. Сверху песок был аккуратно прикрыт широкими листьями папоротника.

Вскоре я потерял интерес ко всякому золоту.

И произошло это вот как.

Моего отца звали по-домашнему ласково Олей. Он с мужиками ушел на германскую войну и обратно домой не вернулся.

— Шибко боек был наш Оля, — вспоминала бабушка. — За золотыми маковками погнался, а голову потерял.

И я узнал, как это случилось…

На войну мужики уходили пешком. Сначала шли на Никольск, потом шагали на Шарью, а там уж, по чугунке, и Москва рядом.

— Приехали мы в Москву, — рассказывал Сергуня. — Оля и говорит: чего, ребята, сидеть попусту в вагоне, пойдем посмотрим Москву золотые маковки.

— Не опоздаем, Оля?

— Без нас не уедут…

Подобрались пять парней, которые посмелее, и ушли. Покрутились около Северного вокзала, вернулись обратно, а своих ребят, с которыми ехали, уж след простыл. Их построили в колонну — и на другой вокзал.

А где этот «другой вокзал», никто не знал.

— Ничего, ребята, не горюй, там же будем, — сказал мой отец.

Вместе все явились на вокзале к главному офицеру, а тот за самоотлучку живехонько скомандовал: «Всех на опасные позиции». И все буйные головушки не вернулись домой: будто бы какой-то генерал-предатель завел их в болото да там и утопил всех, не одну тыщу. А сам сдался немцу.

Бабушка слушала Сергуню и только головой качала.

А Сергуня вот вернулся домой, без единой царапинки выкатился.

Жена его раньше, бывало, частенько жаловалась: «Тихоня ведь он у меня. Только докарабкается до позиции — первая пуля его…» А он, смотри-ка, хоть и без наград, а жив остался.

Ухмыляясь, Сергуня не раз рассказывал, как познакомился он с офицером большим. Этот офицер был охотник до карт. Как-то всю ночь играл и совсем проигрался. Вышел к солдатам и говорит: «Ну, солдатушки, бравы ребятушки, у кого деньги водятся?» Все молчат да жмутся. А он, Сергуня, не будь глуп и скажи: «Как же деньгам не быть, господин офицер, есть маненько». И стал, слышь, этот большой офицер к простому солдату из Купавы частенько обращаться. То денег попросит, то табаку, на закрутку, — тоже не хватало, а Сергуня не курил.

И так полюбил этот офицер его, что всю войну за собой протаскал.

Вот тебе и тихонький…

— А Оля… сгинул мой Оля, сунулся поглазеть на золотые маковки, да так и утоп, — вздыхала бабушка и крестилась на кладбищенский угор. — Ни пены тебе, ни пузырей…

— Война, маменька, виновата, — говорила мать. — Война проклятущая, ишь товарищ его что сказывал… Видел, говорит, самолично перед тем боем Олю. Подполз, говорит, к проволоке он колючей и ну резать ножницами прегражденье… Прорвемся, говорит, в прореху, ударим по немцу-лиходею…

— И ударили бы, если не маковки. Видишь, в отчаянную шатию-братию за опоздание толкнули…

С тех пор я возненавидел золото.

— Вы о золоте больше не говорите, — просил я и грозился: — А то реветь буду!

Себя я помню лет с шести, может, и раньше. Бывало, лежишь на печи, а рядом сидит бабушка и прядет куделю. Пряла она ходко, любила это дело. Посмотришь, только веретено в руках жужжит. А я лежу и прошу бабушку рассказать какую-нибудь сказку.

— Жила-была сестрица Аленушка, а у той у сестрицы был братец Иванушка. Маленький-премаленький еще, как ты стручок-недоросточек. И пошли они вдвоем по ягоды. У сестрицы у Аленушки корзиночка побольше, из драночек, а у братца Иванушки поменьше была. Сплетена эта корзиночка у Иванушки из красных ивовых прутиков… — начинала она нараспев.

А пузатое веретено крутится у ее ног, как живое. Веретено жужжит, а сказка идет своим чередом. И что примечательно: бабушка каждый раз рассказывала как-то по-своему, вела сказочку как новую. На другой день слушаю: у Аленушки да у Иванушки в руках уже не корзиночки, а ведерки звонкие, и коромыслице точеное несет сестрица Иванушки.

— Вчера же рассказывала, с корзинками шли, — пытаюсь поправить я.

— То вчера было, а это сегодня. Жизнь-то не стоит на дороге, каждый день другая. Смотри да примечай. А то просвистишь жизнь-то и не заметишь, как пролетит она, голубушка.

Я и сейчас удивляюсь, откуда бабушка знала столько сказок. Память у нее была превосходная, рассказывала она сочно, изображала все в лицах. Потом я многие эти сказки встречал в книгах. А бабушка была совершенно неграмотная, из книг она, конечно, узнать их не могла. Видимо, сказки передавались из уст в уста. Возможно, кое-что и сама складывала.

Помню, как я начинал рисовать.

Из кучи книг, которые натаскал из меньшенинского дома, я отобрал одну со странными на картинках человечками: у всех головы заключены в круги, и рядом храмы какие-то. Наскреб я в дымоходе сажи, разбавил водой — получились чернила: густые, черные. Выстругал из лучины тоненькую палочку и начал малевать, забавным человечкам приделывать рожки да хвостики. Пришла тетушка Марфа — богомольная старуха, взглянула на мое художество, покачала головой:

— Это чего же ты, Семеновна, в ад-то направляешь внука?

— Пусть направляется, ежели боек шибко.

— Так вот и грешим, Семеновна, — сказала скорбно и осуждающе тетушка и, перекрестившись, вышла из избы.

Бабушка, удивленная и ошарашенная такими словами, сидела какое-то время точно пришибленная, потом поднялась и, припадая на ревматическую ногу, шагнула к столу. Взглянула на меня из-под платка, сидевшего на голове «куличком», потом молча дала мне подзатыльника, выдернула из моих рук книгу с храмами да богами и села на нее, словно защищая тех человечков с кругами на голове.

Я понял, что неладное сделал, и закуксился.

— Ада не боишься, злыдень! На сковороде каленой будут жарить, — припугнула бабушка, наверное, не веря и сама в это.

Потом, взяв из-под себя книгу, унесла ее в горницу. Взамен принесла другую и тоже с картинками, только картинки здесь были иные: какие-то парни с ружьями в руках то поднимали их, то кололи невидимого врага.

— Малюй вот тут… Не боги, видишь, а солдатики…

Но малевать мне уже расхотелось. Солдат я видал. Взять хотя бы нашего Сергуню. Ходит он в полушубке, сшитом из шинели, в папахе серой с разрезами на боках. И никаких кружков на голове. Они такие же люди, как все, — не боги, а солдаты.

Мать бывала дома редко. После гибели отца ей приходилось вести самой всю тяжелую мужскую работу: пахать, молотить, ездить за дровами.

Однажды, помню, она приехала из лесу. Березовые кряжики были аккуратно увязаны веревкой, а поверх воза лежали зеленые ветки с золотистыми бубенчиками. Я сразу их приметил из окна. Мать распрягла лошадь и, отведя ее в хлев, принялась разбирать воз, складывая белые и прямые, как свечи, кряжики к стене дома. Штабелек поднялся почти до самых окон. Это мне очень понравилось. «Залезу на дрова и буду глядеть в окно, что делается дома, — подумал я. — Интересно-то как: и не дома, а все буду знать».

Но вот мать с бубенчиками в руках вошла в избу. Бабушка уже хлопотала около самовара.

А мать — прямо ко мне:

— На́ вот тебе из лесу золотые шишечки…

— Опять золотые.

— Как хочешь называй… С елок. А это вот мох, тоже с елок.

Я взял из рук матери мох, тут же смастерил бороду, усы и, нацепив их на лицо, бросился к бабушке. Та ахнула, сделала вид, что испугалась, шарахнулась в сторону. А я смеялся, пугал ее, грозился литыми темно-золотистыми бубенцами. И так мне было весело в тот вечер, всю жизнь не позабуду.

И еще помню своего деда, отца матери, Петра Михайловича.

По фамилии его обычно не звали, а все больше Богатыренком. Прозвище это шло издалека, от предков. Будто бы прадеда его или прапрадеда крестили в церкви. Священник хотел окунуть его в купели, а этот самый прапрадед не будь глуп, да и ухвати его за бороду. Да так вцепился, что священника оторопь взяла. Еле отцепив мальчишку от своей бороды, он все же снисходительно (что возьмешь с младенца!) заметил: «У-у, какой богатыренок!» С тех пор и пристало это сочное словечко к Шубинскому роду-племени вместо фамилии.

Дед мой держал двух лошадей и гонял ямщину, отвозил в разные стороны уезда богатых седоков. Хотя и платили неплохо, но жил он небогато. Много денег брала водочка. Приучили седоки. Бывало, бабушка упрекнет: «Старик, приберег бы деньги на черный день», а он в ответ: «Богатыренки не копят деньги, потому богаты они не золотым рублем, а душой праведной». Это мне нравилось, значит, и дед не любит золото, от которого только одна беда. Был он щупленький, с темной клочковатой бородкой, неулыбчивый, с крутым характером. А в дому — четыре дочери и ни одного парня. Старшая, Юлья, и была моя мать. Девок он держал в строгости, как говорят, выходу в люди не давал. «Как-то случилось такое, — рассказывала мать, — увез седока тятя, да скоро обратно вернулся. А мы все, голубушки, не спросясь, ушли было на пляску в свою же деревню. Слышим, колокольцы звенят. Сжалось сердце: тятя ведь едет! Побежали домой, да опоздали. Стукнулись в двери. Он вышел и сказал: «У кого просились, пусть тот и открывает», — и ушел. Стояли сестры с час, а то и больше, в легких кофточках, все перемерзли. Мать не утерпела, вышла, шепнула: идите, мол, через сеновал. Так и перебрались в избу, хорошо, что тятя уже спал, а то бы и тут несдобровать».

Как-то дед возвращался из поездки в Устюг, зашел в избу, закашлялся. Сунул мне в руки калач, кинулся на лавку и снова зашелся в кашле.

Я лежал на полатях, лизал гостинец и смотрел на деда. Старик был уже не тот, каким я видел его раньше. Ведь богатыренком звали. А тут как-то сразу осел, съежился.

Поставил он перед собой стул, положил на спинку его подушку и, навалившись грудью, так и спал. Да какое там спал, всю ночь прокашлял. Таким я его и запомнил.

Умер дед в тот же год, перед пасхой. Умер как-то неожиданно, говорили, что с испугу да с тоски ушел старик на тот свет.

Младшая дочь его, моя тетка Лида, была на выданье. Годы стояли тяжелые. Только кончилась гражданская война. Потребовалось подвенечное платье, а купить негде. Тогда много ходило разных меновщиков, кто с чем: с ситцем, с мылом, со спичками. Ходили и выменивали хлеб. Однажды пришел к деду какой-то мужик и показал отрез на платье.

— Сколь за это?

— За пуд жита отдам.

Обменялись. Начали платье шить. Только через несколько дней мужика будто бы схватили. «Где хлеб брал?» Он и указал на деда. Тут уж приступили к нему.

— Ты гражданин Богатыренков?

— Я… только я-то Шубиным значусь.

— Ишь, двойную фамилию носишь… Твое зерно?

— Мое… не отказываюсь.

— А мануфактура где?

— Шью девке платье на свадьбу.

— Реквизуем и платье, и хлеб. Судить за спекуляцию будем.

Струхнул дед, раньше на медведя ходил, а тут прослезился: ужель на старости-то лет за решетку? Затосковал, да так и не встал.

Перед пасхой принесли повестку, вызывали деда Богатыренкова в суд. А он в углу, под иконами, в гробу лежит…

— Поспешил убраться со стыда, — пояснила бабушка пожарская и выпроводила из избы человека с повесткой. — Хоть дома умер, молодец старик…

О другом деде, Павле Дмитриевиче, я расспрашивал бабушку, где да где этот дедушка.

— А где, иди вон гляди — сидит в горнице.

В наших лесных краях дома строили большие, чаще всего пятистенки. У нас тоже был пятистенок: попереду стояло две избы, одна звалась летней (в ней жили летом), а другая солидно — горницей. Горница была холодная, с одними летними рамами. Зимой использовали ее как кладовую — там лежали и мои книги, а летом в прохладе пили чай и принимали гостей по престольным праздникам: в троицу да осенью — в егорьев день. Была еще третья изба — зимовка: она вклинивалась между горницей и хлевом. Обычно на зиму переходили жить в зимовку, чтобы выморозить тараканов в летней избе и вернуться обратно к пасхе.

Когда бабушка сказала о деде, что он сидит в горнице, я удивился и тотчас же побежал, чтобы познакомиться с ним. Все углы осмотрел, даже заглянул за печь, а деда, однако, не нашел. Мне почему-то стало страшно: вдруг он тут, а я его не вижу.

— Дурачок, да ведь на карточке он, — и бабушка сама пошла в горницу, сняла со стены фотографию и ткнула в нее пальцем.

— Ишь в пальте-то сидит, будто купец, прости господи…

— А какой купец?

— А торгуют которые.

— И дедушка торговал?

— Как же, торговал… тараканами…

Я вгляделся в деда, широколобого лысого старика с окладистой бородой. Над глазами нависли тяжелые веки, из-под которых дедушка добродушно и пытливо разглядывал меня. Верно, как купец: в сером богатом пальто, в ботинках, брюки навыпуск. Большие руки с растопыренными пальцами устало покоятся на коленях.

— Это он в Питере так-то щеголял, в гостях у Вани был. Вот он рядом, дядя-то твой Ваня, с первой женой, с ребеночками. Ишь, у одного лошадка, а большенький с ружейком в руках… Богаты шибко, пустяки покупают. Видишь, как стали сниматься на карточку, Ваня-то и напялил на старика пальто. А домой — в чем старик поехал, в том и вернулся… Ишь дядя-то твой вызвездился, светлые глаза, бросил дом да так и не заглядывает к матери. Нужна шибко ему мать, дураку. Сейчас небось сам-то с куска на кусок перебивается, того и гляди выкатится голубчик на готовые хлеба. Наработали на него, как же…

Бабушка была недовольна дядей Ваней, сердилась, ругала его, говорила, что пропащий он человек, хватил легкой беспутной городской жизни, ходит, небось, по кабакам да распивушкам.

— Не как твой отец. Оля-то ездил тоже к нему раз, пожил маленько, плюнул да и вернулся. Оля-то был не такой легостай, как Ваня. Господи, выкатится ведь, все равно выкатится…

Я хотел знать больше и начал было расспрашивать о дяде Ване, но бабушка прикрикнула на меня, рано, мол, тебе знать такие дела. Спросил еще о дедушке, но бабушка промолчала, — не любила она рассказывать о своей жизни.

Только позднее я узнал, что дедушка Павел приехал сюда с горы, из соседней деревни Данилово. Было у них много братьев, а земли не хватало, да и плохая была земля-то. Бабушка и сговорила деда переехать в Купаву, к себе на родину. Здесь и привились Данилогорские.

Как раз в это время и деньги появились в доме. Иван, старший-то сын, к хозяйству был не особенно прилежный. Решили его женить, может, жена образумит. Поехали сватать в соседнюю волость к богатенькому мужику. Хоть невеста была и с изъяном — в глазу бельмо, да зато отец должен дать хорошее приданое. Так и получилось. Отец невесту наградил немалыми деньгами. Тут-то дедушка и решил по-настоящему строиться.

— Давай, Ваня, дом поставим, тебе и всем хватит. Чего приданому впустую лежать.

И начали строить дом. Перевезли с Данилова свою избу, купили еще у кого-то вторую, да бабушкина изба стояла в Купаве, тоже приданое. Так и слепили пятистенок, и не какой-нибудь, а с мезонином крашеным. Дом над черемуховым логом словно взлетел, не хуже меньшенинского выделался, зажгут, бывало, вечером лампу — со всех сторон видать. Вот и боялась бабушка, как бы сын Ваня не вернулся домой и не стал искать свой пай. Тревожилась старуха, по ночам крестилась в темноте, молила бога, чтобы тот сохранил их гнездо, уберег его от разорения.

— Ведь близко двадцать лет легостай бегает. Неужто выкатится? — шептала она по вечерам, когда мы сумерничали на печи. — И ты крестись, боженька к младенцу больше прислушается. Он видит все, по-праведному поступит…

Я лежал рядом с бабушкой, нехотя крестился и боялся: вот-вот схватит боженька меня за руку вместо дяди Вани.

Когда однажды возвратилась с работы мать и зажгла лучину в светце, я слез с печи и уставился на боженьку, сидевшего на божнице за стеклом в золоченой раме.

На меня смотрел седенький благообразный старичок в богатом одеянии и молчал.

«Ишь, пальто-то какое завел, лучше, чем у дедушки… в серебре да золоте всё…» — подумал я и, взглянув на бабушку, которая тоже слезла с печи, спросил:

— Живой ли он?

— Кто?

— А боженька-то…

— Что ты, дурачок, говоришь? Заступник это наш… Молиться на него надо, — берясь за куделю, сказала бабушка.

— Я сколь молилась за Александра, да так сердешного и убили, — отозвалась из-за перегородки мать.

— Раньше, видать, бога прогневили, — не сдавалась бабушка.

— Когда гневить-то было, маменька… Тут судьба играет, что на роду написано, то и будет. Вон Аркашик болел, а живет. А сестра у него и большенькая была и не болела, кажись, а умерла, ровно уснула. Помощница теперь была бы, а этот опенок чего еще, — и, помолчав, многозначительно заключила: — Судьбу, маменька, не перехитришь.

— А вы перехитрите. Если буду умирать, не давайте мне спать, толкайте в бока, — попросил я и снова взглянул в угол на седого старика.

Сидел он за стеклом всегда степенно, не шевелясь. Лампадку с огоньком зачем-то по праздникам к старику вешали. Чтобы теплее ему было, наверное. А он сидел по-прежнему и пальто не снимал. Вот так же и теперь сидит и смотрит из-за стекла, смотрит совсем безучастно.

— Он не живой, бог-то, умер! — крикнул я и бросился к бабушке.

Бабушка вздрогнула, уронила из рук веретено. Оно покатилось по полу, разматывая нитку.

Мать в беспокойные военные годы часто ездила в извоз. Отвозила на станцию хлеб, кожи, льняное семя. Ездили по раскладке у десятского: придет из волости в деревню бумажка, столько-то, мол, надо выделить подвод. Соберутся мужики к десятскому и весь вечер решают, кому ехать. У Петрована Россохина лошадь малосильна, Сергуня шибко тихий мужичок, заблудится еще. Яков отвел свою очередь… Деревня-то мала — некому ехать.

— Тебе, Юлья, придется, — скажет кто-нибудь. — У тебя старуха с парнем покараулят дом. Лошадь экая, за двоих груз увезет.

И приходилось ехать, надо слушаться деревенцев, не будешь — потом тебе припомнят все. Бывало, и всей деревней вместе ездили, если поклажи было много.

Однажды случилось такое. Ехали купавинцы друг за другом гуськом. Впереди ехал Сергуня, за ним тянулись другие. Мать держалась в хвосте. В середине пути, около какой-то деревни, повстречались пьяные мужики. Один из них схватил лошадь у Сергуня за узду, остановил.

— Опрокидывай сани копыльями вверх! — крикнул другой. — А то выкуп давай!

«Дело не шуткой пахнет», — подумала мать, свернула с дороги лошадь, хлестнула кнутом, а Чалко того и ждал — полетел стороной, как птица. Хотел пьяный мужик остановить, да сам чуть под лошадь не угодил. А мать, выехав на дорогу, угрожающе крикнула:

— Отпускайте мужиков, а то деревню подниму! — и, снова подхлестнув лошадь, поскакала к деревне.

Вскоре добрались до деревни и соседи.

— Ну и молодец, выручила нас, — хвалили они мать. — Неизвестно, чем бы кончилось.

Мать рассказывала о себе, что с детства не боялась лошадей. Сама она была росточком маленькая и щупленькая, но бойкая, за что ни возьмется — все в руках, как говорится, не тлеет, а горит. Хоть взять тех же лошадей. У дедушки Петра, маминого отца, была непослушная лошадь, совсем дикая, с «уросом». Ее всегда трудно было взять в поскотине. Даже дедушка отступал. Пойдет, бывало, он за лошадью и, увидев ее, вытянет перед собой уздечку, начнет подбираться: шагнет два шага вперед, да отступит шаг назад. Лошадь смотрит-смотрит, как танцует старик, обернется задом к нему, взбрыкнет ногами — и была такова.

— Иди, Юлька, имай! — скажет он дочери, и та без возражения идет в поскотину.

Завидев лошадь, мать подходила к ней без боязни, ловко набрасывала на ее голову уздечку. И возвращалась, к удивлению отца, домой с лошадью.

— Выйдешь замуж, не знаю, кто у меня и хватать станет этакую кикимору. Продавать придется, — не раз говорил старик.

Так же обращалась мать и с Чалком, высокой и сильной лошадью. Бывало, пойдет имать ее бабушка с лукошком овса в руках:

— Чалушко, Чалушко…

Тот подойдет, ткнется мордой в лукошко, выбьет его из рук старухи и убежит: то ли испугается этого лукошка, то ли еще хочет побыть на воле часок-другой. А мать без всякого лукошка подходила с уздечкой к Чалку и брала его.

Когда продали Чалка, мать долго жалела лошадь. «Чалко-то кнута не дожидался, только завидит Купаву, сорвется — и на весь мах, — не раз вспоминала мать. — Только держись за сани. Не моргнешь глазом, как уж ты у крыльца. Да разве такую голубушку забудешь!»

Дома мать тоже без дела не сидела: то она за ткацким станком в углу — только челнок с пряжей в руках снует, то шьет какую-нибудь обновку, то хлопочет по дому, мало ли дел у хозяйки. Когда шила, я крутился около нее, подбирал с полу разноцветные лоскутки и мастерил из них куклы. Когда же мальчишки посмеялись, что я, как девчонка, с куклами вожусь, — стал из тряпок делать мячи, похожие на бабушкины клубки из пряжи. Но спокойно эти тряпичные мячи не лежали, я кидал их в избе из стороны в сторону, стараясь попасть в какую-нибудь цель. Однажды мячом я высадил в раме стекло, за что, конечно, мне спасибо не сказали. Стекол тогда в продаже не было. Помню, как пришел незнакомый старик с алмазом и, достав стекло из другой рамы, залатал прореху.

— Из пустого в порожнее переливаем, — ворчала бабушка.

— Еще выбьешь, так кожу сдеру и вместо стекла поставлю, — пригрозила мне мать.

Я залез на печь и притих. Сидел и никак не мог представить, как с меня станут сдирать кожу. Это же, должно быть, очень больно. А потом, зачем вставлять мою кожу в окно, ужель она просвечивает? Даже прозрачный свинячий пузырь не заменит стекла.

С пузырем у меня тоже была своя история. Когда в деревне кто-нибудь резал поросенка, то для забавы ребятишек всегда надували воздухом поросячий пузырь. Надували до тех пор, пока он не станет походить на большой шар. Перед тем как надуть пузырь, в него обычно опускали несколько сухих горошин. Такой шар однажды надули и мне. Когда он высох и горошины загремели в нем, я умудрился этот шар навязать на хвост кошке. Та тряхнула хвостом и, перепугавшись, метнулась на печь, сумасшедше полетела по кухонной полке, опрокинула кринки, соскочила на пол и от страха забилась в угол. Бабушка тихонько подобралась к кошке и, сняв с ее хвоста гремевший пузырь, подошла ко мне, дернула за белесый вихор.

— Что матери-то скажем, разбойник? — спросила строго она. — Ишь, с кринками-то что наделали.

Однако все же мы выкрутились. Бабушка сказала, что кошка-злодейка сама сдурела, но отчего «сдурела», умолчала. Мать решила злодейку наказать, выбросила ее в сени и два дня не пускала в избу. Когда же мать уходила, я приносил кошку домой и кормил, а потом снова выпускал на улицу.

Купава, как и все приюгские деревни, была хлебной. Да и как хлебу не, быть, земля-то по наволокам самолучшая, другой раз река разольется — на полях илу на вершок оставит. А ил — самое лучшее удобрение. Поля же, которые лепились по горам да ухабам, были малоурожайны, каменисты, земелька-то там — голый подзол.

Помнится, как всю осень собирали хлеб для фронта. Где этот фронт, я не знал, но ходил по деревне, слушал мужиков. У одного нашего соседа хлеб нашли в амбаре под полом. Там стояла не одна бочка с зерном. Тотчас же нагрузили мешки и отправили на лошадях.

Очередь дошла и до нас. Ходили в амбар, но ничего не нашли, в амбаре лежали одни семена да норма на еду.

— Вот что, гражданка, — сказал главный в кожаной тужурке. — По моему предположению, хлеб у тебя в избе под полом. Придется вскрывать пол.

Мать сжала кулачки. Со слезами на глазах подскочила к главному.

— Пола ломать не дам, — решительно сказала она. — Вы у меня развалите пол, а кто исправлять будет?

Все переглянулись: «Верно говорит хозяйка. Разломаем, а кто починять будет? Все же одна живет, без мужа».

— Нынче ведь все нахитрились, хлеб-то даже в дымоходы прячут, — сказал краснолицый мужик.

«У нас тоже в трубе», — прошептал я.

Никто не услышал мои слова, кроме бабушки. Она дернула меня за руку, сердито сказала:

— Пойдем-ка, сокол воронье перье, без нас сделают.

Вскрывать пол не стали, да под полом ничего и не было. А вот в дымоходе, верно, было. Бабушка накануне выломала на подволоке в трубе несколько кирпичей и в отверстие спустила на веревке мешочек муки. Мне сказала, это, мол, на всякий голодный случай. Об этом кладе не знала и мать. Знали только мы с бабушкой.

Когда мужики ушли, бабушка долго меня ругала, учила, что вперед взрослых не надо высовывать свой нос. Я сидел рядом и никак не мог понять, за что бабушка ругает меня, даже грозится отхлестать березовым прутом.

— Ну, ладно, все обошлось, — наконец смилостивилась она. — Пшеничной-то мучки только тут и есть. Это тебе наука. Вперед будь умнее, если тебя не спрашивают — молчи!

Я чувствовал, что в ту зиму беспокойство в деревне нарастало. Спрашивал мать об этом. Она, невеселая и чем-то всегда озабоченная, только отмахивалась, ты, дескать, мал еще, чтобы обо всем знать.

Однажды я катался с угора на санках. Дорога спускалась от дома Петрована на озеро и шла низовьями от деревни к деревне. По этой дороге ежедневно шли откуда-то из-за Столба подводы с грузом: то везли мешки с хлебом, то на санях лежали целые коровьи туши вверх ногами. Ноги торчали, как розовые столбики. То везли сено, то вели куда-то гурты лошадей. Однажды сзади подвод я увидел мужика в шинели и островерхом шлеме.

— Ты воевать идешь? — спросил я.

— Отвоевался, сынок, — вздохнув, сказал он и тряхнул пустым рукавом.

— Куда хлеб везете? — допытывался я.

— На фронт… революционной армии.

— А далеко ли тот фронт?

— Пока не близко. Отсюда, сынок, его не видать, — ответил мужик и, закурив, добавил: — И далеко, и близко. Как захватят беляки Котлас, назавтра жди их у нас.

— Скоро-то так?

— По железной дороге живо подскачут. Это со стороны Котласа. А если взять с другой стороны, с Вятки, тоже быстро могут. Там Колчак немилосердно жмет наших.

— Так как нам-то быть?

— Будем держаться до последнего, сынок. Чего у вас в деревне-то говорят?

— Хлеб ищут…

— Надо и хлеб, но не забывайте вооружаться.

Я побежал в деревню, рассказал, что слышал от красноармейца, не сегодня-завтра, мол, появятся у нас в деревне беляки. А беляки хуже немцев. В деревне забеспокоились, кое-что стали закапывать в землю, да где там, разве все упрячешь.

У нас с Колей были свои ружейки. Ложа с желобком посредине. На конце в отверстие просунут вересовый прут. Он выгнут, как пружина, а концы связаны веревкой. Натянем веревку, да как отпустим ее — стрела с острым наконечником далеко летит. Мы решили побольше наделать стрел и встретить беляков. Такой стрелой ястреба как-то я подбил, не летай за цыплятами.

Мы с Колей рассчитали все. Беляки, конечно, пойдут с Лузы. Мы под Даниловом засядем в лесок и откроем стрельбу. Прижмем беляков к озеру.

Так мы рассуждали — и верили, что нам удастся не допустить врага до Купавы. И взрослые подмогут.

А пока надо держать ухо востро.

С тех пор мы с Колей не оставляли своего оружия. Я даже ночью спал с ружейком. Встаю утром, бывало, и спрашиваю:

— Беляки не показывались?

В ту зиму много ходило нищих. То просили хлебца на погорелое место, то шли с малоурожайной Вохмы, то с дальнего Поволжья, о котором мы и слыхом не слыхивали. Рассказывали, что там хлеб совсем не уродился, вся земля начисто выгорела летом. Бабушка охала, шептала: у самих, мол, хлебушка мало, но кусочком оделяла каждого. «Бог-то видит: поможешь — и тебе поможет, — проводив нищего, говорила она, и, садясь к окошку, подолгу рассматривала кладбищенский угор. — Все там будем…»

Однажды в избу зашли трое ребятишек — две девочки и мальчик. Мальчик был постарше, а девочки лет семи-восьми. Бабушка взглянула на них, всплеснула руками:

— Господи, в ботиночках-то. Да кто вас отпустил в такую стужу?

Она усадила ребят на лавку, сняла у самой младшенькой ботинки, потрогала ноги, снова всплеснула руками:

— Тятька-то с мамкой где?

— Тятька убит на войне, а мамка умерла с голоду.

— Это чего же делается такое?

— Это, бабушка, всё беляки. Вот увидишь, и к нам придут.

— Чтоб тебе на язык… — перекрестилась она и махнула рукой: — Беги-ка к Кузьмовне да к тетке Марфе, зови.

Когда я вернулся, бабушка надевала мои старые, подшитые валенки на девочку. Я обрадовался — ну и бабушка, догадливая. Вскоре пришли Кузьмовна с теткой Марфой. Кузьмовна была грузная старуха, говорила нараспев.

— Чего такое стряслось-то, Семеновна?

Бабушка объяснила и спросила, нет ли у них чего-нибудь на ноги ребятишкам.

— Так чьи ребята-то?

— Чьи ни чьи, а отморозят ноги-то…

— Верно, отморозят, — согласилась тетка Марфа и ушла, пообещав что-нибудь поискать. За ней ушла и Кузьмовна.

Вскоре старухи вернулись с подарками. Всех ребят обули в валеночки, хоть и старые, но все равно теплее, чем в ботинках. Ребятишки так и ожили. Старшенький всех называл тетеньками, говорил спасибо, а когда они пошли, подал в знак благодарности всем руку, даже мне протянул ладошку.

Я долго вспоминал этих ребят, не раз выбегал на угор и ждал, не появятся ли они еще.

Игрушек, как и у всех моих сверстников, у меня особых не было. Те же шишки еловые, щепочки от дров, прутики разные: березовые, ивовые с белыми да желтыми барашками, лохматые пихтовые лапки…

Все это мальчишечье хозяйство мне было дорого. Я оберегал его в своем углу, чтоб никто не тронул. Был у меня еще соловей. Не настоящий, конечно, а глиняный, но все же соловей, один на всю деревню. Сейчас не припомню, откуда он и взялся в, доме, может, появился со мной в один год, может, и раньше. Соловьи в наших местах — птицы редкие, иной раз весной запоют, зальются где-то в кустах, не всегда и увидишь этого удивительного певца. Я расспрашивал бабушку, на кого, мол, похож настоящий соловейко.

— На воробья, на кого еще больше, — не задумываясь, отвечала она.

— Воробей не поет, а чирикает.

— Как же ему не чирикать, воробей не ворона. Голуби, те воркуют.

Мой глиняный соловейко был похож, пожалуй, не на соловья, а скорее всего на молодую кукушку. Таким его сделал гончар-горшечник, наверно, добродушный, веселый человек. Сделал из куска красной глины подобие какой-то птицы — голова торчком, шейка вытянутая, хвостик вразлет… Но в этом-то хвостике и был весь секрет: в нем две дырочки сделал мастер, в одну дунешь, а другая голоском, птичьим отзовется. Вот ведь мудрено-то как придумал веселый тот горшечник! Как же не назвать такую птицу соловьем? А сверху крылышки зеленовато-желтой лазурью покрыл, и стала глиняная птица нарядной. Я носил в кармане этого соловейка и, когда надо, посвистывал в него. На голос редкой птицы сбегались ребятишки, и начиналась какая-нибудь игра: то шар гоняли на улице, то в городки играли, то палочку-застукалочку водили…

Однажды мать привезла мне из города не какую-нибудь, а настоящую игрушку — коня. И не обещала никогда, а вот привезла.

Вернулась она из города ночью, я еще на полатях спал. Проснулся, помню, утро было солнечное-пресолнечное, все окна как в золотом огне, а на полу от него солнечные проталинки разлились. Я поднял голову и думаю, что же делать-то буду сегодня? А на полу, смотрю, конь вороной стоит! И на шее у того коня — связка калачей.

— Ой, да что это такое?! — вскрикнул я изумленный и, заспешив, прямо спрыгнул с полатей к тому коню.

— Это мамка тебе купила, — улыбаясь, пояснила бабушка.

«Ну и мамка! Да как же она это? Денег-то сколь отдала?»

Я гладил черную, как вороново крыло, лошадку, двигал ее, а она катилась по полу на колесиках. Лошадка была не маленькая, вровень с моей грудью. Я тотчас же оседлал ее и, подгоняя прутиком, покатил к порогу.

— Глядеть на нее надо, любоваться, а не так, как ты, — наставительно сказала бабушка. — Ведь ты, этакий жених, раздавишь ее, вот тебе и лошадка твоя. Надолго ли тебе?

Вскоре пришла мать, улыбчивая и добрая. Вообще-то она редко улыбалась. «Жизнь не научила», — как-то призналась она. А тут, повеселевшая, присела на корточки к коню, погладила рукой его.

— Увидела у мужика на рынке, так поглянулась лошадка, не расстанусь, думаю. А мужик дорого заломил за нее. Денег-то у меня маловато было. Похожу-похожу, и опять к лошадке. Уступи, дяденька, говорю. Мужик стоит на своем: «Мой товар, твои деньги». Даю ему деньги, да в придачу два пирога. Мужик взял мешочек с пирогами, прикинул деньги, спросил: «Кому коня-то-ладишь?» — «Сыночку, — говорю, — без отца растет парнишка». — «У меня у дочери этакое же горе. Бери, — говорит, — отдаю. А пироги самой в дороге пригодятся». Вот ведь люди какие есть, — закончила мать свой рассказ.

— Всякие живут на свете: и добрые, и сочувственные, — похвально отозвалась бабушка. На глазах у нее выступили слезы.

— Какой, мам, мужик-то? — спросил я.

— А кто его знает. Щупленький собой, с бородкой, как был твой дедушка Петро. Только руки все краской заляпаны, должно, лошадку тебе разукрашивал.

— Теперь я сани буду ладить.

— Ой, сморчок, — отозвалась бабушка. — Для саней надо ведь полозки березовые, вязки черемуховые, да мало ли чего. Вот ежели бы Оля Бессолов… Он мастеровит. Учись-ко вот, парень, у него, человеком станешь.

Бабушка перекрестилась, добавила:

— Спасибо мужику тому, долгой жизни ему да без хвори… Обласкал тебя, сиротинку.

— А вовсе и не сиротинка, — обиделся я. — Какой же сиротинка, я вон какой! — и, опустившись на ладони, пошел по полыхавшему солнечным теплом полу на руках.

— На это ты мастак. А вот сани не смастерить. Как вот их изладить?

Я понимал, что бабушке тоже хотелось чем-нибудь помочь мне. А если бабушка возьмется, вместе-то смастерим.

В то же утро в избу я натаскал с улицы всякого добра: дощечек, разных палочек, прутиков свежих… Принес из сеней топор, пилу… Топор бабушка сразу же у меня отобрала, рано, мол, возиться с ним. Вместо него разрешила взять тупой косарь — обломок косы, которым обычно щепали лучину.

К вечеру, мы с бабушкой сшили из тряпок хомут. Из черемухового гибкого прута выгнули дугу, а оглобельки сделали из батожков. Все пригодилось. Одних саней недоставало. Тогда бабушка разыскала в чулане маленькое старое корытце, в нем когда-то сечкой рубили капусту на пироги.

— Вот тебе и кошевка! — сказала она.

«И верно, совсем похоже на сани», — обрадовался я.

К корытцу мы привязали оглобли и запрягли коня. Все как есть, лучше и не надо, получилось.

— А колоколец-то где? — спохватился я.

И колоколец нашелся. Подвязали к дуге, тряхнули, и залился колокольчик веселым звоном.

«Ай да мы!» — шептал я и тянул коня за уздечку. За ним по полу тащилась моя кошевка с поклажей.

— Смотри-ка, в извоз поехал, — улыбнулась бабушка и тут же добавила: — Как же, надо привыкать, парень, надо. Время такое… Некому работать-то — одна мать старается…

Я пожалел, что тихо расту, хотелось скорей стать взрослым и ездить в извоз с соседями. Теперь я частенько подходил к дверям и, становясь спиной к косяку, вытягивался. Если замечал, что стал чуть-чуть повыше, делал на косяке ножом новую зарубочку.

Беляки не пришли к нам в деревню, будто бы потопили их где-то за Котласом на Северной Двине.

— Туда им и дорога, — говорила бабушка. — Все утонут, если пойдут не с добром.

— С каким добром?

— А вот так: бросай оружие да спросись, можно ли зайти погостить? Иначе наши им все ноги переломают. И раньше мужики не любили чужеземцев да воров.

— А беляки тоже воры?

— Они, говорят, хуже и воров. Жгут все да убивают людей… На глуботине их всех потопили. Туда им и дорога, говорю.

В сумерки я часто просил бабушку вспомнить какую-нибудь бывальщинку.

— А какую тебе, ведь все позабыла… Разве про отца, про Олю.

— Давай про Олю послушаю.

— Что ты, дурень, какой тебе Оля? Он тятькой доводился тебе.

— Я ведь не видел его.

— И не увидишь голубчика…

Бабушка горестно вздохнула, концом черного платка в белый горошек вытерла глаза. Я понял, что огорчил бабушку, и стал тормошить ее за руку.

— Да чего и рассказывать-то, не знаю, — продолжала она. — Оля-то вон какой был… высокий да статный, ныне таких мужиков и не увидишь. А кудри так из-под кепочки и вьются.

— На меня похож, аль на кого?

— На тебя? Да разве ты такой… Супротив его ты сморчок. Ты, должно, в пожарскую родню удался, в мать. Оля-то, бывало, в твои годы пахал… У нас, у Данилогорских, у всех широкая кость. Главное в человеке кость, а мясо нарастет. Только один парень вон у дядюшки махонький был, так тот что, тот из люльки выпал. Так и женился недоросточком. Жену-то взял дородную, не по себе, он ей до пояса был. Все удивились, как за такую кралю сватать подъехали. Хоть и подбил сапоги двойными каблуками, все равно не сравнялся с ней. И ведь подумать только, сели за стол… Под него подушку подложили, чтоб повыше… Невеста-то возьми да и прослезись при всех. А он, чудак, заревел, характер выказывать начал. Его уговаривают, что да пошто…

— Зачем уговаривали? — насторожился я.

— Все тебе надо знать… Жениться, так руководить надо женой-то. Да тут, паря, песня долга. Об Оле начала, а уехала с тобой вон куда. Вот и сказываю, Оля-то наш был не такой. Большой да степенный… Как-то возвращались под утро с Плясунца. Дружок один и попросил у него поиграть в гармошку. А Оля разве пожалеет — отдал. Пошел парень к своей милашке. Идет себе да наигрывает, да песенки попевает.

— Какие песенки-то?

— Да какие… Должно:

— Как это совалися?

— Ну как, разбегалися, спрятывались в кустики, вот как.

— А дальше?

Я повторил эту песенку и сразу же запомнил. И потом частенько напевал ее.

— Парень-то, слышь, пришел к милашке, сел на крылечко да и задремал.

— Какая это милашка?

— Ну, какая… Прихехеня его была.

— Какая хехеня?

— Невеста вроде… С тобой будто сказку про белого бычка тянуть надо: «как» да «зачем».

— Ну, дальше как? — подторапливал я.

— А дальше чего… Вернулся Оля домой, спрашиваю соколика, где гармошка. Ведь не дешево стала, целую корову с рогами в ту гармонь вгрузили. А он: у дяденьки, мол, оставил. Нет, думаю, не у дяденьки голосок-то за озером звенел. Встала да и пошла гармошку искать. Подхожу к крылечку тому, верно, парень уснул. А гармошки и след простыл. Не иначе, как Степа Орефьич, думаю, подобрал. Он хоть был и женатый, а все около парней крутился, стоит услышать гармошку, тут как тут. Прихожу к Орефьичу, а жена его как бросится на меня, чего, мол, холостяки ходят, от законной жены сманивают. Она ведь зубастая, в Питере была. Поднялась на чердак, возьми да прямо оттуда и грохни Олину-то гармонь. Загремела гармошенька наша по лесенке. Ну, думаю, один ремешок останется. Взяла в руки гармошку, растянула мехи — слышу, поет. Спасибо, мол, Аграфена-голубушка, сохранила гармонь, не отвернула ей голову.

— Какую голову?

— Чудной ты, не смыслишь, что ли? Голоса-то где заложены? В голове ведь…

Бабушка замолчала и, что-то вспомнив, опять горестно завздыхала.

— А где теперь-то гармонья, бабушка?

— Продали, как стали заводить Чалка, все в лошадушку и упрятали.

— Вот бы мне такую.

— Вырастешь, куплю и тебе, — охотно пообещала бабушка. — Без матери куплю, на свои денежки. Скопила малость, в бурачке вон катеринки лежат… Есть там и других царей. Хоть мать у тебя и говорит, что пропали денежки, только не верю я. Катеринки — те не пропадут. Те еще наберут себе силу…

— А ты мне их покажи, бабушка.

— Не изорвешь? Ловко с ними надо… Вымой руки, а потом уж прикасайся.

Я вымыл руки. Бабушка откуда-то принесла берестяной туесок, осторожно открыла его. С трепетом вытянула оттуда тряпицу, в которой лежали драгоценные бабушкины катеринки. Я взял в руки хрустящую, с цветными разводами по краям, бумагу. Всю половину ее занимала здоровенная женщина.

— Тетка-то жирная какая! — не удержавшись, удивленно воскликнул я.

— Что ты, греховодник, это Катерина-то и есть, — и выхватила у меня из рук дорогую бумагу. — В других царей не верю, а в Катерину верю… Березы-то на тракту чьи? То-то и оно…

Бабушка торопливо собрала старые деньги, осторожно завернула в тряпицу, перевязала ее нитками и снова опустила в туесок.

— Не ходи за мной, — и унесла туесок в секретное от всех место.

С тех пор я часто думал о гармонии. Есть соловейко, есть конь, да еще будет гармошка с колокольчиками, как у Оли Бессолова.

Я понял, что у бабушки на гармонь не хватает денег. Надо бы найти их, а где возьмешь? Мамка-то одна работает.

Как-то мы с Колей побежали на реку купаться. Бежали по тропинке, пересекавшей овсяное поле. Овес уже звенел своими сережками. Поле было большое и обнесено изгородью с воротами, которые стояли на тракте. Дорога тянулась по обрывистому берегу реки. В половодье ее обрывало, и каждый год дорогу торили заново. Здесь много ездило людей. Одному из них мы открыли ворота, и он кинул нам по медной монетке. Мы удивились и обрадовались. Прикинули: день-другой посидеть бы, сколько можно заработать… Как раз, чай, хватило бы на гармошку… Общую гармошку купили бы. И мы с Колей сели к воротам. Вскоре совсем осмелели. Как только подъезжал кто-нибудь, мы открывали ворота, становились к ним и просили денег. Но река все же тянула нас, и мы решили сидеть поочередно: один убегал купаться, другой сидел у ворот. Однако продолжалось это недолго. Как-то я отводил свою очередь. Подъехал какой-то усатый дядька. Открыл я ему ворота и прошу денежку. Он вылез из тарантаса, сунул мне в руку монету и начал расспрашивать, чей да откуда? Расспрашивает, а сам ухмыляется. А потом взял меня за руку и в тарантас повел. Я было заупрямился, а он говорит, ничего, мол, прокатись со мной.

— Так вот, паренек, ты слыхал о капиталистах? — усадив меня в тарантас, начал он издалека.

— Нет, не слыхал, — признался я.

— Это такие люди, которые фабриками да заводами владели…

И пошел рассказывать, как эти самые капиталисты наживались на чужом труде. А потом заговорил о деревенских кулаках-мироедах. Молотилки, мол, имеют да маслобойки. А для чего? Чтобы закабалить других.

— А ты, гляди-ка, воротами завладел, — вдруг неожиданно упрекнул он меня. — Завладел да и выколачиваешь деньги. Значит, тоже…

— И я, что ли, этот самый мироед-то?

— Навроде так, — ответил усач.

Мне стало стыдно. Я взглянул в сторону, а церковь-то кладбищенская рядом. «Далеконько же он меня увез», — с тоской подумал я. Да вдруг как зареву.

Тут уж и он испугался, усатый-то.

— Вот что, мальчик. Реветь не стоит, а подумать о жизни надо. Это тебе вперед наука. Ворота открывай, а денег за это не бери…

Я, не дослушав, выскочил из тарантаса и сколько есть мочи, бросился бежать. Бегу да оглядываюсь, не гонится ли за мной усач. Прибежал запыхавшийся к воротам. Коля тут уж, дожидает меня. Ты, мол, зачем убежал? Рассказал я ему об усаче. Подумали, подумали мы и решили: надо бросить это выгодное дело, чтоб не обзывали нас капиталистами.

Дома мы ни о чем не сказали, но с тех пор ворота эти обходили стороной. И купаться стали на Юг-реке в другом месте.

За мелководной речушкой Столбовицей шли посевы, а за ними был Купавский лесной надел, который звали Борком. За Борком следили, каждый житель Купавы имел в нем свою полосу. Лес всегда нужен мужику, и, как пашня, он распределялся по едокам. Почти половину Борка, конечно, отхватили Бессоловы. Нам же, как приезжим с угора, не дали в этом Борку своего пая: ищите, мол, на угорах. Бабушка жаловалась, будто бы соседи коров даже наших не хотели пускать в поскотину, упрекали: «По чужим дорогам ходите, данигора». Рассказывала, что отец мой собирался вернуться на угоры, в старую деревню, перед войной начал там строить дом, да не успел его отделать — так и остался стоять голый сруб.

Мы, мальчишки, не признавали междоусобных старинных законов и вместе все бегали по лесу, собирали ягоды и грибы. В Борку росли разные грибы, больше белые, боровики. А вот на Гривке, там маслята — бравые ребята, в Ложках — рыжики-пыжики.

За грибами ходить я был большой охотник. Первый гриб — всегда мой. Появлялись они вначале на Гривке. Там и теневые ложки есть, и суходольные места. Каждый грибок свое место любит. И земляника там по косогорам пряталась в траве. А о бруснике и говорить нечего — каждая кочка горела красной ягодой.

Больше всего я любил ходить за Большую Курью в Ложки. Бабушка будила меня часов в пять утра. Я вскакивал и, хватая корзинку, сердился, что разбудили-то меня поздно.

Еще роса блестела на траве и озера дымились туманом, а я уже бродил в своих Ложках. От Даниловой горы к озеру шли лога, вымытые весенними водами. Между логами лежали холмики — гривки, поросшие молоденькими сосенками. Вот между сосенками на полянках и росли рыжики. Это не какие-нибудь вялые лисички, которые у нас и за грибы-то не считали, а настоящие крепыши. Шляпки у них словно разрисованы — поверху вкруговую идут белые нашивки. Нашивки эти перемежаются то красной полоской, то чуть посветлее. А в середине рыжика словно чашечка. Смотришь, а в ней капелька-другая водицы блестит. Это от росы… Растут рыжики семейками, где один грибок, тут ищи и другие. Пройдешь, бывало, по одной гривке — в корзинке уже дно закрыто, по другой — считай, треть корзинки набрал, а как пройдешь все гривки — и корзинка полна грибами. Засолит бабушка в горшочке грибы, какая вкусная еда получается, да еще если положить в нее сметаны… А как-то нарезанные рыжики бабушка в молоке сварила — тоже объеденье.

Я любил собирать и маслята. Эти низкорослые грибы с выпуклой красно-бурой шляпкой, подернутой маслянистой пленкой, я часто носил домой из Борка. Бабушка чистила их и поджаривала в глиняной плошке. Мать возвращалась домой с работы и, лакомясь моими грибами, хвалила меня:

— Кормилец ты у нас!

Раза два в лето я приносил домой по большому мухомору для отравы мух. Красивый этот мухомор: красная шляпка с белыми горошками и белая длинная ножка в бахроме. А вот для еды не годится — ядовитый гриб. Но все же нашли и ему применение.

Вообще лес для меня был родным домом.

Каждое лето на опушке Борка останавливались цыгане, жили здесь иногда по целой неделе. Мы с Колей частенько бегали к этим веселым, беспечным людям. Набьем, бывало, карманы сухарями и бежим в табор, смотрим, как у костров загорелые цыганки с большими кольцами в ушах готовят свое варево. Тут же рядом кудрявые белозубые парни сидят с молодыми цыганками и поют песни. Старухи, как всегда, кому-нибудь из деревенских гадают. Старики же цыгане с кнутами в руках муштруют лошадей, готовят напоказ, чтоб поскорей променять их. Цыганенки, лохматые и оборванные, выпрашивают деньги и пляшут под бубен. Мы с Колей переходили от одного костра к другому, угощали цыганенков сухарями, и они не оставались в долгу — плясали, ходили на руках колесом, выбивали голыми пятками «гвоздики», показывали забавные фокусы. А если случалась в таборе свадьба, тут уж не один день земля ходуном ходила. Тут им не мешай, даже собаки, привязанные на цепи к телегам, умолкали. Бывали у них и споры меж собой, иногда кулаки пускали в ход, а то и ножи.

Вся жизнь цыганская была на виду, ничего не скроешь.

Однажды взяла меня цыганка за руку и потянула к себе.

— Пойдем, белоголовый, жить к нам.

Я закричал, вырвался и тотчас убежал домой. Бабушка пригрозила:

— И увезла бы. Вон один с ними, Вася, белый ездил. Русский он был. Маленького мать подбросила к ним. Так и вырос в телеге. Ругал мать. Волчица, говорит, а не мать. Ныне уж не ездит, должно, умер белый цыган. Дочь у него была, такая же белая. Увидит нас и заплачет. Тянет к дому своему русская-то кровь.

— А почему цыгане белые плачут? — допытывался я у бабушки.

— Несмышленыш, где родился, там и надо жить. Ты вот родился на земле, за землю и держись руками. Земля-то, матушка, наша кормилица, всегда тянет к себе. Так и цыгана того. Хоть он и вырос в таборе, а все одно душой русский. Увидит какую-нибудь деревню и заплачет… Душа-то по земле да по дому тоскует. Каково в телеге-то жить, прости господи…

Бабушка смолкла. О чем-то долго и напряженно думала.

Потом вдруг, будто сама себе, сказала:

— Выкатится ведь, все равно выкатится…

Я понял, что это она о дяде Ване сказала. Она частенько ругала его, а мне почему-то хотелось увидеть этого дядю.

Предположения бабушки сбылись: не прошло и года, как пришла весть, что ее сын Ваня, мой дядя, едет в деревню. Это сообщение бабушку очень раздосадовало.

— Вот тебе и король наш выкатился. Правду цыганка-то сказала, — ворчала она.

Приехал дядя Ваня в сенокос всей семьей — с черноглазой, расторопной женой Мартой и семилетней девочкой с двумя косичками. Дядя Ваня был поджарый, худосочный, неулыбчивый. Белесые волосы, спереди уже начали редеть. Привез он на телеге все свое добро: печку «буржуйку», мягкое кресло, большую лампу с замысловатыми медными кренделями да ящик с разными инструментами.

Бабушка, поглядывая на сына, украдкой крестилась, качала головой, не поймешь, радовалась она приезду его или нет.

Гостям отвели горницу. На другой день дядя Ваня повесил под потолок лампу, зажег ее, сел в мягкое кресло, забросил ногу на ногу.

— Господи, и впрямь ведь насовсем, — заметалась по избе бабушка.

Не вытерпела, зашла в горницу.

— Это чего же, сынок, в подарок нам аль как? — кивнув на лампу, спросила она.

— Все будем сообща пользоваться. Вместе будем жить, мамаша, так сказать, коммуной.

— Пахать-то умеешь ли, голубчик?

— Научусь, мамаша…

— Ой ли, жидки, думаю, ноги-то у тебя. Лошади ведь не запрягчи, сокол воронье перье, — сердито бросила бабушка и вышла.

Каждый день теперь она стряпала, семья-то удвоилась — шесть ртов за стол садилось. С тревогой заглядывала старуха в ларь, где хранилась мука. А в ларе уж постукивало дно.

— Оголодит ведь он нас, молодица, — шептала по вечерам она.

— А чего, маменька, станешь делать? Не погонишь из-за стола. Ветром шатает братца-то. Пусть недельку-другую подкрепится.

Прошла неделя, миновал и месяц, начался второй… Уже с серпами в поле пошли бабы. У Бессоловых в поле людно, а мать одна на полосе с серпом. А дядя Ваня с женой все дома, ходят около черемух да ягоды едят. В жару дядя заберется в горницу. Усядется в городское кресло, ногу на ногу опять закинет и посматривает на «молнию». Бабушка глядеть на него не могла, ворчала, утирала платком глаза.

— Только чтокают чтокари да хлеб даровой жрут, — жаловалась она соседкам. — Хоть бы снопик нажали, помогли молодице-то…

А соседки, конечно, сочувствуют, но чужая забота не шибко жмет плечи.

Пришла как-то Марта с дочкой на полосу, начала жать. Посмотрела мать на «помощников», которые топтались в овсе, приминали его, — сказала:

— Идите-ка домой, ради бога. Одна-то лучше… чище выжну…

Убрали хлеб с поля, обмолотили. Подступили заморозки.

Как-то дядя Ваня и говорит:

— А может, разделимся, Петровна?

— Как делиться-то будем?

— Придется, как всегда, по едокам…

— Много ли ты наработал? — вспыхнув, вступила в разговор бабушка. — Клевить сирот собираешься? — и, встав с лавки, махнула рукой. — Убирайся, откуда выкатился.

Но дядя Ваня знал законы. Кинул жребий. Себе он вытянул горницу, избу-зимовку, амбар, телку. С кулаками подступила бабушка к сыну:

— Прокляну, разоритель! — и заревела в голос.

Потом упала на колени, начала умолять оставить нас в покое.

— Я свой пай беру, мамаша. Я равноправный член семьи, — ответил сын.

Хлеб, сено, солому — все разделили по едокам. Нам достались летняя изба да голые срубы на Данилове. Из скота — лошадь, корова, две овцы.

Дядя Ваня выбросил из зимовки полати, сломал перегородку с намалеванными на ней красными яблоками и сделал прихожую — все как есть на городской манер. Прорубил в горницу ход, стал именовать ее гостиной. В нашу избу ход из горницы наглухо забил досками.

У бабушки почти не высыхали глаза. Теперь она уже не шумела, не грозилась, а только плакала, тайком что-то шептала перед иконами.

Как только начало подмерзать, дядя Ваня убил телку, и принялись они жарить и парить. Каждый день Марта стояла у «буржуйки» и жарила котлеты. Даже колбасу умудрилась сделать. Угостила как-то мою мать, та принесла кусочек и мне. Такой вкусной колбасы больше, кажется, я никогда и не едал.

Годы в то время, действительно, были нелегкие, голодные. Из городов многие выехали в деревни и взялись за землю. Выехал из Питера к своей матери и Алексей Петрович Филев. Он жил на угорах в соседней деревне. Лошади у него не было. У нас был Рыжко, но пахать на нем — некому. Однажды мать разговорилась с Петровичем и разрешила ему взять лошадь, чтобы вспахать полосу. Вспахал он свою, а потом и нашу. И в других делах стал помогать моей матери.

Так прошло года полтора — два. Алексей Петрович человек был трудолюбивый, рассудительный. С любой крестьянской работой справлялся успешно: сила-то у него была не в пример дяде Ване. Когда жил в Питере, на себе, слышь, кирпичи таскал на седьмой этаж.

Как-то пришел он к нам, снял картуз с лысеющей головы, сел к столу. А я уж привык к нему, не отхожу от него. «Вот бы такой тятька был», — думал я.

Он взял меня и усадил к себе на колени.

— А ты не тятька? — вдруг спросил я и начал разглядывать его.

Смотрю, а из кармана пиджака выглядывает кончик карандаша с блестящим наконечником. Вытянул я карандаш, залюбовался: «Дорогой, наверно?» А Петрович достал из другого кармана записную книжку в коленкоровой обложке и говорит:

— Вот здесь порисуй, может, и получится что…

Я начал рисовать святого с рожками. А карандаш-то и в самом деле не простой. Проведешь одним концом по бумаге — красный цвет, другим концом — совсем иной цвет, синий.

— Ай-я-яй, — удивился я. — Как же это?

— Садись поудобней и рисуй.

Пока Петрович сидел у нас, я все рисовал. И так ловко получалось, что один рисунок приколол в угол под иконы. Да и бабушке понравилось. А когда Алексей Петрович ушел, я все спрашивал, придет ли он снова.

— Брала бы ты в дом Петровича-то, — советовала бабушка. — Совсем чтокало-то разорит нас. По миру пустит, басурман. А Петрович и к парню нашему относится ласково. Пусть заместо отца ему будет.

Так появился у меня отчим. Звал я его не тятей, как все в деревне, а по-городскому — папой. Гордился перед ребятишками, что и у меня теперь есть отец. И отчим меня за родного сына считал, везде брал с собой. То на лошадь посадит, то в лес возьмет. И дяди Вани мы не стали бояться. «Теперь и у нас есть свой защитник», — не раз говорила бабушка.

Прошла зима. У дяди Вани опустела кладовка, снова ни хлеба, ни мяса, ни картошки. Оставаться на лето они не решились, стали собираться обратно в Питер.

Бабушка поставила свечку Николаю Чудотворцу, стукнулась на колени, начала креститься.

— Пусть едут… Скатертью дорога!..

По последнему санному пути отчим отвез дядю Ваню и тетю Марту с дочкой на станцию. Отвез их с одним маленьким саквояжиком.

У самого-то дяди хлеба не было, моя мать напекла ему на дорогу пирогов и положила в саквояж. Дядя не отказывался, все брал, благодарил, конечно.

С домом все обошлось спокойно. Отчим променял дяде срубы в Данилове за горницу и избу-зимовку. Имущество свое дядя быстро размотал, что продал, а кое-что и так отдал знакомым, на сохранение. Видимо, еще собирался приехать. Нам же оставил один ящик с инструментом. Не даром, конечно, с условием, чтобы отчим за это добро их на станцию отвез.

В ящике я нашел много игрушек для себя. Особенно нравилась мне телефонная трубка. Я ее каждый день ковырял, а потом совсем разобрал.

И снова мы стали хозяевами всего дома. Когда мать и отчим уходили на работу, бабушка вставала и шла в горницу. Там она подолгу рассматривала на стене семейную фотографию — деда Павла и моего отца Олю, который стоял высокий и бравый в сапогах и кепке. Верно бабушка говорила, что кудерки у него выбивались из-под кепки. Посмотрит, что-то пошепчет и уйдет. Но ей не сиделось в избе. Она шла в зимовку, заглядывала в чулан, на поветь и, вернувшись в избу, довольная, садилась на лавку со словами:

— Ну вот, теперь и тихо, слава богу.

Весна приносила для меня много неожиданного, радостного. Я с нетерпением ждал ее, частенько спрашивал бабушку, когда же на вербах появятся белые барашки. А уж появятся они — весна не за горами. Но раньше всех весну предсказывали птицы. Как только на солнечной стороне под застрехами домов начиналось оживленье воробьев, бабушка говорила, что зима повернула на лето. Я радовался каждой сосульке, свисавшей по утрам с крыши, каждой лужице на припеке у крыльца, каждой крохотной проталинке.

С приближением весны особенно быстро менялся снег. Еще недавно на полях лежал крепкий наст, звенящий и гулкий, даже на лошадях по нему ездили, а тут, смотришь, хрустящая корка размякла и снег податливо осел. За какие-нибудь сутки-двое деревья за окнами стали словно выше, около стволов образовались лунки. Мне казалось, через них дышала земля. И дороги менялись на глазах: они быстро теряли мартовский глянец, начинали темнеть и горбиться. Значит, вот-вот и проталинки появятся.

Первая проталинка всегда оглавлялась у Кузьмовниного дома. Мы тотчас же переползали через сугроб на оглавившийся кусочек земли, влажный и еще холодный, сбрасывали с ног обутки и босиком принимались бегать наперегонки. И тут уж нам никто не мешал.

Когда под солнцем рушились в полях снега, мы с отчимом заготовляли на лето дрова. Вначале пилили березовые кряжи, потом отчим колол чурбаки, а я складывал поленья к погребу. Мать мне сшила из полотна легонькие рукавицы, и я немало гордился этим. Как же, я уже взрослый! Сложу грудку дров, поровняю торцы, сниму рукавицы, откину их в сторону и погляжу на свою работу, хорошо ли кладу поленницу. Отчим тоже посмотрит, похвалит, каждое дело, мол, надо с толком делать, красиво.

В эти солнечные дни к нам на озера всегда прилетало откуда-то из-за Столба множество уток и чаек. Утки где-то укрывались от человечьего взора, а чайки, как напоказ, рассаживались на оглавившийся из-под снега луг и поднимали такой радостный крик, что у меня и теперь в ушах стоит он.

— Скоро и река пойдет, — говорил отчим.

Выйдет, бывало, мать на крыльцо, приложит ко лбу руку козырьком:

— А ведь двинулась, ребята…

— Да ну! — и, вскочив на чурбан, я лез на свою поленницу, а потом взбирался на погреб, с него далеко видать.

И правда, на реке уже неспокойно, лед наползает на берега, будто кто его выпирает снизу. Начинают подниматься на берегах копры.

Отчим настороженно вглядывается.

— Опять где-то заперло, — говорит он.

— Теперь жди большой воды, унесет ныне нас, — беспокоится мать. — Маменька сказывала, однажды щуки в голбец заходили.

«Вот бы хорошо… Тогда бы наши все были», — радовался я.

Я не боялся большой воды, а, напротив, ждал ее, чтобы она скорее дошла до нас и затопила голбец — так у нас зовут подполье. Еще бы не ждать — щуки ведь!..

А с реки все сильнее доносится глухой треск и скрежет. Уже и ворота наши, у которых мы сидели с Колей, сломало, на месте их стоят белые горы. Как сказочные дворцы изо льда, они искрятся, блестят на солнце. И мне весело — пришла настоящая весна!

На следующее утро я вскакиваю раньше обычного и — к окну. А за окном воды-то — одна синь! К черемухам не подступишься.

— А щуки-то, бабушка, где?

— Какие тебе щуки? Ишь господь бог прогневался, все одно что море-океян, — ходит от окна к окну встревоженная бабушка. — Своротит дом-то. Баньку привязать бы…

Я удивляюсь: зачем же ее привязывать?

— Эко река-то прогневалась, и впрямь стащит баньку-то. Помню, на моей памяти было, коров на крышу на веревках поднимали. А как-то собачонку на льдине бедную тащило…

— Когда?

— Говорю, на моей памяти…

В ту весну ни дома нашего не своротило, ни баньку не унесло, вода спокойно отступила. Пошли по реке буксиры и веселые белые «пассажирки»… Мы торчали на берегу с утра до вечера, стараясь запомнить все пароходы.

Быстро подошло и лето.

Как-то отчим посадил меня на Рыжка и сказал:

— Правь! Потянешь уздечку правой рукой — Рыжко пойдет в эту сторону, другой потянешь — в другую сторону свернет. Лошадь — самое умное животное. Твой первый друг.

И верно, наш Рыжко была умнющая лошадь. Она всегда слушалась меня. Я обращался с ней ласково и доверчиво, провел с ней все свое детство — ездил в ночное, боронил, возил сено к стогам. А когда в поле останавливались отдохнуть, я соскакивал с лошади, гладил ее по белой пролысине во лбу, разговоривал с нею, как с человеком. И она все понимала, это я чувствовал по ее умным, доверчивым глазам.

Однажды отчим принес домой за пазухой маленький живой клубочек.

— Вот тебе подарок, — сказал он, улыбаясь, и посадил на пол черного с белой грудкой щенка.

Щенок был так мал и беспомощен, что не мог стоять, ноги его разъезжались в разные стороны. Обнюхивая пол, он вроде смутился и жалобно заскулил.

— Собака, как и Рыжко, тоже тебе другом будет, — пояснил отчим. — Собака никогда человека в беде не оставит.

Я бросил щенку кусочек хлеба. Он начал обнюхивать его. Я подвинул хлеб ногой. Щенок сердито заурчал.

— Ишь какой урчалко, — сказал я.

Так и назвали мы его Урчалом.

Когда я остался со щенком, бабушка начала ворчать:

— От одного чтокаря избавились, взамен пустолайку принесли, много хлеба-то. Вон Бессоловы какие богачи, да много ли пустолаек держат?

— Ничего, Семеновна, на крохах проживет. Дом зато сторожить станет, — сказал вечером отчим, когда снова зашел разговор об Урчале.

— Не лишка у нас богатства-то…

— Для охоты пригодится.

— Рыбка да рябки — потеряй деньки, — заключила бабушка и, сердито охая, полезла на печь.

— Хватит ей, Семеновна, — и отчим шепнул мне: — Ты не забывай Урчала, корми. Сначала молочком будем прикармливать, а потом и за кусочки возьмется.

Вскоре я примирил бабушку с Урчалом. Он хоть и был маленький, а голос уже свой подавал. Раз даже не пустил на крыльцо цыганку. И бабушка, видя нового заступника, нет-нет да и спросит меня:

— Кормил ли, парень, пустолайку-то? Вон осталось в горшке штец — налей. Хоть перестанет скулить.

Урчал мой подрастал и уже не отставал от меня.

Однажды я ходил в лес за грибами и заблудился. Уже начало темнеть, а выбраться никак не могу. В одну сторону пойду — незнакомая дорога, в другую — упираюсь в болото. Несколько раз так поворачивал. И не нашел бы дороги, если б не Урчал. Он петлял да петлял и вывел меня из леса.

— Верно, самый лучший друг, — признался я вечером бабушке.

— Пустолайка-то? — переспросила ласково она, обрадованная моим возвращением. — Ишь ведь какая нюхастая… знает, где шти-то варятся.

— Не пустолайка, а Урчал.

— Ну-ну, корми ее… бог с ней… хорошо, что нашлись.

Это уже было явное признание бабушкой моего друга. Иногда нет-нет да и спросит:

— Чего она сегодня молчит, посмотрел бы — здорова ли?

И я убегал смотреть Урчала, который спал под сенями в углу. Я залезал туда и подолгу просиживал со щенком. Я тоже разговаривал с ним, как с Рыжком.

Вскоре я узнал, что помимо Рыжка и Урчала могут быть друзьями птицы. Отчим рассказывал, что в городах они даже разговаривают человечьим голосом. Только этому их учить надо долго. Даже с отчимом однажды здоровался один попугай.

«А почему бы мне не научить какую-нибудь птичку здороваться?» — подумал я. Эта затея мне пришлась по душе. Только как найти такую птицу? Воробьи не подходят, они только чирикать умеют. Ворона — пустая птица, говорила бабушка. Голуби — святые, к ним прикасаться нельзя, — тоже бабушка сказывала. Вот разве стрижи? И поймать их легче.

У реки около ворот был крутой, обрывистый берег. Каждый год берега в половодье обрывало. Как только осядет вода, шустрые стрижи долбили на склоне для себя гнезда и выводили птенцов. Когда мы ловили на реке рыбу, стрижи летали прямо над головой, ловили насекомых на лету. Мы лепились к птичьим гнездам и нередко вытаскивали оттуда перепуганных птичек. Посмотрим на стрижика, погладим по серым крылышкам и отпустим. А потом стараемся угадать его среди других. Но чтоб обучать стрижика разговаривать человечьим голосом, этого не было.

Я тотчас же побежал на реку и вскоре держал в руках перепуганную птичку. Чувствовал, как билось в руке птичкино сердце. Стрижик испуганно крутил головой, ждал, когда я его отпущу. Чтобы приучить его, я держал на другой ладошке червяка. Пробовал кормить, но стрижик и внимания не обращал. «Сыт, видно, — думал я. — Если сыт, начнем ученье».

Я потормошил стрижа, маленькую головку с твердым острым клювиком направил в свою сторону, уставился в крохотные бусинки глаз. Первое слово надо выучить, конечно, «здравствуй». С него я и начал. «Здравствуй, здравствуй…» — шептал я.

Полдня повторял это слово, даже сам устал, а мой глупый стрижик, будто глухой, ни единого звука не издавал. Отпустить его было жалко — не прилетит, ученье так и пропадет зря. Может, завтра заговорит? И я понес стрижика домой. А где его держать? Ему надо такую же комнатку, как здесь в берегу.

На задворках, на краю ямы, стоял Кузьмовнин амбар. Из ямы мы ползали под амбар и играли там. Теперь не до игры. Я вырыл в обрыве гнездышко и сунул туда своего стрижика. В отверстие положил хлебца, зернышек насыпал. «Захочешь поесть — любое выбирай». И, чтоб стрижик не улетел, отверстие прикрыл доской.

Вечером пришел к стрижику продолжать обучение. Пришел, запустил руку в гнездо и не нашел своего друга. Ишь как обхитрил меня! Рядом с доской он продолбил отверстие и улетел.

Прибежал я домой и рассказал бабушке о беглеце.

— Дурачок, — сказала бабушка. — Птичке свобода нужна, чистое небушко, а ты, смотри-ко, куда ее запрятал. И жалости у тебя к живому существу нет.

— Как же нет, жалею, — еще больше нахмурился я. — Если б не жалел — не учил бы…

— Да разве стрижа научишь? Это другие птицы легки к ученью. Хоть меня же, научи-ко теперь азбуке. Все перепутаю. Надо с измалетства. Лучше спроси-ко тятьку, он тебе расскажет, какие птицы говорливы, какие нет.

Каждую зиму отчим уезжал на Рыжке в Лунданку на заработки.

Лунданку почему-то у нас прозвали Лондоном, потому ли, что по созвучию эти два слова немного схожи меж собой, или потому, что мачтовый лес, который заготовляли там, уходил за границу на золотую валюту. В том числе, вероятно, попадал он и в дальнюю заморскую Англию. И мужики, охочие до ярких сравнений, Лунданку и Лондон вдруг поставили рядом. Или по другой какой причине — не знаю, только какой-то веселый шутник назвал маленькую, глухую, полузанесенную снегом станциюшку Лондоном. Так это название и пристало к ней.

— Пусть буржуи не хвастаются своими богатствами, у нас свой Лондон есть, — как-то с усмешкой сказал отчим.

В этом, вероятно, и был смысл шуточного названия.

Отчим целыми месяцами не выезжал из Лондона, рубил там лес и отвозил сосновые бревна к самой линии железной дороги. Заработки были хорошие, отчим всегда возвращался домой с деньгами, покупками и, конечно, с гостинцами — в Лондоне всего было много.

Когда отчим уезжал в Лунданку, мы оставались дома одни. Но зимой у нас нередко гостила какая-нибудь девушка — родственница. Это в деревне было принято.

Однажды в январский день пришла с узелком к нам из соседней деревни тетя Аня. Она уже бывала не раз, и я очень обрадовался ее появлению. Тетя Аня, голубоглазая девушка, была веселой и общительной. Детство она провела в Питере и выделялась среди сверстниц своей начитанностью.

Она развязала узелок и выложила на стол белые лоскуты с вышивками. Моя мать подошла к столу и начала с пониманием рассматривать рукоделье. Она хвалила мастерицу и спрашивала, где та взяла такой красивый узорчик. Тетя Аня охотно отвечала и показывала новые и новые вышивки. В этот день она не села за работу, а спросила меня о старых книгах, которые когда-то уже читала у нас. Я ответил, что книги в горнице, и мы с ней пошли выбирать их. Я хотя и натаскал книг из меньшенинского дома, но значения их еще не понимал. Другое дело тетя Аня, она такая умница, все знает. Из большой груды она выбрала две книжки и взяла их с собой.

Одна из них называлась «Лампа Алладина». Кто такой Алладин, я, конечно, и понятия не имел. Эта книга, говорила мне мать, ценная, и просила беречь ее, не давала в ней малевать. В книге этой были красочные картинки, даже одна под бумажной «мережкой». А на мережке той был нарисован чайник. Возьмешь за крышку, потянешь вверх, мережка раскрывается, а под ней виднеется богатый диван, как у дяди Вани, а на диване том сидит в окружении слуг какой-то человек в дорогом балахоне, в шапке с кисточкой на макушке. Я всматривался в человека. «Кто же такой? Не похож на купавских мужиков. Может, царь, или какой другой богач?» Тетя Аня сказала, что это принц. Вторую книжку, старенькую и потрепанную, с картинками, раскрашенными мной цветным карандашом, который подарил отчим, Аня взяла для меня.

— Вот тебе сказки, — сказала она.

— А какой бабушки? — спросил я, так как был уверен, что сказки рассказывают только бабушки, как моя.

— Сказки Гримм, — улыбаясь, ответила тетя Аня, и начала читать о храбром портняжке.

«Сказки бабушки Гриммы» — так назвал я эту книжку — мне сразу пришлись по душе.

На первой странице встретилось незнакомое слово «варенье». Тетя Аня пробовала объяснить, но я никак не мог уразуметь, так как никогда не ел варенья. Подошла мать и сказала:

— Какой ты беспонятный, это же сладкий кисель с ягодками.

С тех пор я долго считал, что кисель и варенье — одно и то же, но почему-то мы свой кисель не намазывали на хлеб, как делал портняжка, а хлебали его ложкой.

Когда храбрый портняжка стал бить суконным лоскутом мух и побил семерых одним махом, тут я совсем развеселился. А тот портняжка расхрабрился и, чтобы прославить себя, бросил все и пошел по белу свету. Встретился он с великаном, который сжимал в руке камень так, что из него текла вода. И хотя великан был силачом и хвалился своей непомерной силой, но все равно храбрый портняжка обвел его вокруг пальца. А потом даже обдурил короля и взял в жены его дочь. Все это меня не на шутку занимало, и я завидовал ловкости портняжки.

Сказку о храбром портняжке тетя Аня читала мне почти каждый день. Еще читала она про бременских музыкантов.

Так у меня появилась в доме новая сказочница — бабушка Гримма. Когда я научился читать сам, частенько эту книжку клал к себе под подушку и думал: хорошо бы мне все запомнить до единого слова.

Как-то мать сказала, что нашей гостейке скучно одной, не пригласить ли к нам девушек посидеть вечерком. Такие сходки назывались посиделками. Я обрадовался и захлопал в ладоши. Только бабушка была не особенно рада: зачем, мол, звать-то, только избу выстудят.

— Выстудят, так натоплю. Дров у нас нет, что ли? — ответила спокойно мать.

Моя мать и бабушка были во всем разные люди.

Бабушка, высокая, полная старуха, редко шутила или смеялась. В деревне ни к кому не ходила, была строга, вела себя замкнуто. Но надо отдать должное, она любила меня, по-своему жалела, охотно рассказывала о моем отце, хотела, чтоб я был продолжателем крестьянского рода. Видя, как отчим приучал меня к крестьянскому делу, она радовалась и не раз повторяла мне:

— Земли держись, парень, она не обманет.

— Как ее держаться-то? — спрашивал я.

— Чудной, за плуг, за лошадь держись. Не изменяй родному дому. Будь хозяином на земле! Не бегай, как вон дядя Ваня…

Мать моя, напротив, была и характером, и наружностью другая. Низенькая, щупленькая, моложавая, бойкая и общительная. Ее многие в округе знали, и она знала всех. И будто вспоминая свою быстро промелькнувшую молодость, она как-то больше тянулась к девушкам, старалась поговорить с ними, сделать им что-то приятное. Порой, смотря на них, она завидовала их молодости, не раз с горькой досадой говорила:

— А я-то как провела молодые годы? И не видела… Теперь живи вот век за холщовый мех…

Хотя бабушка и ворчала, но главной хозяйкой в доме уже была не она, а мать. В тот же день она послала меня приглашать девушек к нам на вечерок. А девушки и рады были.

Мать вынесла из избы в сени светец, — иногда мы сидели с лучиной, — начистила оставшимся от дяди Вани «ершиком» стекло, добавила керосину в лампу и повесила ее под железный круг над столом.

Вскоре собрались и девушки. В избе стало оживленно и весело. Девушки расселись по лавкам и занялись своим делом: кто начал прясть, кто вязать, а Кланя Бессолова вышивала себе кофточку.

Мать принесла из сеней скамью, поставила к заборке. Посиделки без парней да гармошки не бывают. Это уж заведено: где девушки, там и парни.

Я залез на полати и, положив под голову подушку, наблюдал за происходящим в избе.

С краю сидели наши — белолицая и русоволосая Кланя, рядом — Кузьмовнина Катя, а дальше шли гостьи. Им — красный угол, передняя лавка. К девушкам с краю подсела и мать, она шила мне рукавички. У ног ее, разморившись от тепла, лежал мой Урчал.

Девушки о чем-то поговорили меж собой, пошептались и запели какую-то длинную песню. Начала ее звонкоголосая тетя Аня. Она была настоящая певунья! Я радовался и гордился ею.

выводила она негромко.

Наши купавские девушки этой песни не знали, но тоже тихонько подпевали. Тетя Аня поняла, что не все поют, и сменила песню.

начала она, и песню дружно подхватили все.

После длинных песен девушки переключились на частушки. Тут уж все пели задорно: частушки у нас самые любимые песенки. Их даже сами девушки складывали.

Вдруг на крыльце брякнула железная щеколда. Урчал насторожился. Мать схватила с шестка мигалку, — там на всякий случай горела маленькая, без стекла, лампочка, — и выглянула в сени. В дверях пиликнула гармошка.

— Пожалуйста, сюда, — сказала мать. — Не упадите, уступчик тут, — упреждала она, освещая сени.

Парни толпой вошли в избу, поздоровались, — здорово, мол, ночевали, — это у нас обычные слова привета.

— А мы еще и не собирались ночевать, — подрезала Аня, и все весело засмеялись.

Пока рассаживались парни, в избе воцарилось минутное настороженное молчание. Только одна бабушка ворчала на печи: «Господи помилуй, целая шатия… Выстудят ведь избу-то…»

Но бабушку никто не слышал, кроме меня, а по мне пусть хоть дверь настежь, только бы посиделки были подольше.

— Чего это у тебя, Александр Яковлич, гармошка-то молчит? Аль на холоду простудила голоски? — спросил кто-то.

Девушки понимающе переглянулись и уже, не ожидая гармониста, снова запели — у них тоже своя гордость. Гармонист без упрашивания должен знать свое дело.

Тут уж Александр Яковлевич, которого все звали, как и моего отца, Олей, поставил гармошку с бубенцами к себе на колени, натянул на плечо ремень. Вначале прошелся пальцами по голосам сверху вниз, будто показывая, что ни один голосок не присох от мороза. И немного поворковав, вдруг гармонь проснулась, вдруг запели лады, зазвенели колокольчики, загудели басы. А девушки тут как тут:

Изба вновь ожила. Одна песенка сменялась другой. Оля Бессолов сбросил с себя оранжевое кашне, распахнул полушубок и вошел в свою роль. Все звенело и пело в избе. Казалось, что и потолок стал выше, и стены раздвинулись. А бабушка по-прежнему ворчала: «Господи помилуй, разнесут ведь избу-то…».

Но вот гармонист, будто устав, легонько прошелся по ладам и, подмигнув приятелям, вполголоса запел:

И опять гармонь словно проснулась, зазвенели колокольчики.

в ответ звонкоголосо пропели девушки.

Так произошло объяснение.

Гармошка снова заворковала тихо и нежно, девушки заговорили о чем-то о своем. И вдруг в самое затишье я совсем осмелел и неожиданно для всех подал с полатей голос:

Мать погрозила мне, но на лице у нее была улыбка.

— Только тебя и не хватало… о ягодиночке запел!

— Они не поют же… я сам сложил…

Над моей неожиданной песенкой все смеялись, даже гармонист смолк.

— Все чего-нибудь выдумывает… Не время тебе, говорю, такие песни распевать, — уже строже сказала мать и вышла в сени.

— Научат тут добру, как же, — прошептала раздраженно бабушка.

Вскоре мать вернулась с решетом в руках. Гроздья рябины, слегка припудренные инеем, покоились в нем красной горкой. Я знал, ягоды были сладкие, не такие, как осенью на рябине.

Все брали по кисточке, пробовали мороженые ягоды, хвалили.

— И как ты, Петровна, изготовила-то этак?

— А чего трудного? Нарвала вон с рябины, развесила на мороз. Кислота-то и превратилась в сладость.

— Ну и ну, — сказал Оля. — На рябине-то сколь пропадает добра.

— А я еще вас паренкой угощу.

Мать опять вышла в сени и в большом блюде принесла пареницу. Пареница, нарезанная ломтиками и высушенная в печи брюква, тоже была сладкая и вкусная.

— Это вам за новые песенки. Ешьте на доброе здоровье да пойте веселее, — угощая, просила мать.

Кто-то опять звякнул щеколдой. Девушки переглянулись: это уж из другой деревни. Быстрехонько стали прихорашиваться. Наши парни закурили. Мать выглянула в сени, отшатнулась. Оттолкнув ее, в избу влетел какой-то старик с тростью, а за ним и старуха лезла с большой корзиной. У старика седая борода, одет он в белую вышитую рубаху и брюки галифе. Старуха — маленькая и толстенькая, в длинном, до пят, сарафане. Они выскочили на середину избы и принялись плясать. Я сразу понял, что это ряженые, должно, Платоновна да Агния, наши соседки.

Оля раздернул гармошку и начал им подыгрывать. Старик плясал и пел, а старуха, как мячик, подскакивала чуть не до потолка.

Все хлопали в ладоши и так смеялись, что бабушка не смогла улежать, встала и, сев на припечек, принялась крестить грудь.

Старик увидел ее и полез к бабушке на печь.

— Говори, старуха, где хранишь свои деньги?

— Какие у меня деньги? — по-прежнему крестилась бабушка.

— Сказывай, где керенки да катеринки…

— Бабушка, не бойся, это же наша Платоновна, — сказал я.

— Ишь бегают вертихвостки! — осуждающе проворчала бабушка и опять завалилась на печь.

Она долго не могла успокоиться, как не могли успокоиться и веселившиеся люди в избе. А я лежал на полатях и смеялся, и чуть не плакал от радости, — такое бывало не часто.

Самая большая семья в деревне — это семья Бессоловых. Одних детей у Якова Бессолова десять человек. Но порядок в дому был отменный. Когда ни войдешь в избу, всегда в ней тихо. Сам-то бородатый Яков Семенович уж слишком строг. Чуть чего, он как поведет глазами, в избе сразу все замрет, муха пролетит — услышишь. Но я не боялся, часто бегал к ним: других моих сверстников в деревне не было. Придешь, бывало, в избу, сядешь на лавку, а старуха, мать Якова, с виду тихая, нет-нет да и спросит:

— Ну, чего делает твой благоверный-то?

— Какой благоверный?

— Не было тятьки, да вдруг объявился.

Мне казалось, что она смеется надо мной, и я обидчиво умолкал. И тут подходила сама хозяйка Ольга, высокая, степенная.

— Не слушай ты ее, — тихонько шептала она. — В училище-то собираешься ли? С Колей вместе и подите… веселее…

Особенно приветлива была старшая дочь Якова — Кланя. Она каждый раз о чем-нибудь спросит, ласково скажет что-нибудь… Частенько она заходила и к нам. Придет, поговорит с матерью, посмотрит книжки.

И еще любил я Олю. Он был моложе Клани на год или на два. Срубил он на берегу речки кузницу и оказался таким мастеровитым человеком, что вся округа обращалась к нему. И ковал лучше других кузнецов, и машины ремонтировал, и часы починял, все-все умел. Я, бывало, подолгу сидел на пороге кузницы, смотрел, как он ловко работал. Так бы мне…

Со средним сыном Якова — Колей — мы были одногодки и долго дружили. Это был круглоголовый черноглазый молчун. Когда мы бывали с ним вместе, он мало говорил, а вот дружили. Вместе строили на речке запруды и ставили водяные колеса, вместе гоняли по двору деревянный шар, вместе пасли коров, вместе плавали в дубасах за кувшинками… Хотя он и молчун был, но такой выдумщик, каких редко найдешь. Придешь к ним, а Коля то с самодельным ружьем ходит, то взберется на ходули да так и идет по земле на длинных деревянных ногах. Походит, походит и скажет: «А ну, становись». Тут уж я лезу на ходули, но у меня ничего не получается.

Только встану на «следки», и — книзу головой. А бессоловские ребята смеются, мало каши, мол, ел… Еще бы, как не смешно, они ходят на ходулях, а я и стоять не могу. Но мне очень хотелось этому научиться. Я убегал домой и начинал сам делать ходули. Открывал ящик дяди Вани, доставал оттуда пилку, молоток и принимался за дело. Целый день, бывало, пыхчу на улице — выпиливаю «следки», подчищаю их ножом, приколачиваю. Уже на руке повязка, чуть не отрезал палец, но не покидаю дела. Тут сидит, конечно, и бабушка, помогает своими советами. И Урчал рядом крутит хвостом.

Наконец-то мои ходули готовы. Не так, конечно, красивы они, но все же настоящие ходули. Встаю на них с чурбака, — и снова падаю. Да так падаю, что батог ударяет меня, на лбу всплывает синяк. Но это не беда, заживет. К вечеру начинаю кое-как держаться на ходулях.

Хорошо Коле, он не один, у него столько помощников. Были бы у меня такие братья, я бы тоже все умел…

Коля не только выдумщик. У него была какая-то особая хозяйская сметка и ловкость. Бежим другой раз по свежему тонкому льду, я лягу на лед и рассматриваю, что под ним творится. А там растет трава зеленая, будто сказочные сады, и рыбки живые плавают, они так и шныряют… Лежу и любуюсь, как рыбки гуляют стайками в своих садах, а Коля тем временем уже убежал далеко вперед с камнем в руке. Бежит, да вдруг как хватит им по льду, засунет в пробоину руку и вытаскивает оттуда рыбину. Ловко-то как!

Стараюсь поймать и я, подкарауливаю, но все без толку, даже карасики, и те не попадаются мне…

В то лето родилась у меня сестра. А я ждал брата, но все равно было радостно.

Я побежал в поле за горохом, надо же угостить сестричку. Нарвал зеленых сладких стручков, насовал за рубаху. Принес и начал всех угощать. К сестре с горохом меня не подпустили, однако бабушка похвалила:

— Молодец-то какой… угостил всех… Пустолайка не принесет.

— Опять пустолайка, — обиделся я. — Какая она тебе пустолайка?

— Собирайся, теперь поедешь в церкву.

— Зачем же в церкву-то?

— Крестным отцом хотят тебя ставить.

Я удивился: крестным да еще отцом. Какой же я отец? Но я не отказывался, мне очень хотелось побывать в церкви и все посмотреть. Тетушка Марфа уж очень любит туда ходить, не пропустит ни одного праздника. Она все молитвы наизусть знает.

Тем временем отчим уже запрягал Рыжка в тарантас. Меня нарядили в новую рубаху. Катя Кузьмовнина взяла мою сестру, запеленатую в одеяло, и вышла на улицу. Я шел за ней. Мы с Катей уселись рядом в дощатый короб, на облучок сел отчим. Дорога шла по берегу реки. Мне все казалось, что берег оборвется и сестричка упадет в реку. Но все обошлось хорошо: Рыжко была спокойная лошадь.

За реку мы перебрались на паузке. Перевозчик и отчим тянули за трос, и паузок, похожий на баржу, послушно шел к другому берегу.

В село я приехал впервые и многому подивился. Дома тут все большие, каких я и не видал, двери в домах высокие, распахнуты настежь. А в домах тех на полках товары разные лежат, чего хочешь, то и покупай. Отчим купил гостинцев — баранок связку на мочальной веревочке да мятных белых пряников с желтыми и красными поясками. Угостил меня и тетю Катю. Вкусные-то какие! Из-за одних гостинцев каждый день бы ездил сюда! А тут еще церковь… Две колокольни. Они белые-пребелые, золотыми крестами упираются прямо в облака. Как поставили-то их так высоко? На крышах ходят какие-то птицы, вроде голуби, воркуют, взмахивают крыльями. Недаром тетушка Марфа голубей зовет божьими птицами. Она говорила как-то, что около церкви летают только ангелы. Значит, и голуби — ангелы? А почему не белые? Ангелы в книгах белые, как чайки.

И тут я вспомнил наказы бабушки: «Слушайся батюшку, кресты клади на грудь, не ленись».

— Ну, пойдем, что ли, к попу-батюшке, — успев где-то пропустить рюмочку, сказал отчим просто, как будто речь шла о чем-то обычном. — Уморили девчонку за дорогу. Да еще тут продержит поп неизвестно сколько.

Отчим взял на руки сестру, и мы все пошли к церкви. На крышах по-прежнему шуршали крыльями голуби. Мне казалось, что они своими лапками слегка звонили в колокола. «Еще бы, ангелы все должны уметь», — подумал я, и мне сделалось почему-то страшно: с ангелами надо осторожно.

В церкви было нарядно, празднично, не зря тетушка хвалила. От удивления я остановился у дверей и завороженно глядел на множество икон в богатых золоченых рамах, на яркие картины с нарисованными змеями и разными гадами, которых здоровенные мужики на конях топтали копытами, кололи острыми шестами. Потом я робко шагнул вперед за отчимом. Сзади шла тетя Катя и все время подталкивала меня, приговаривая: «Иди, кум, иди…»

Вскоре мы подошли к бородатому старику в позолоченном тулупе с широкими рукавами. И колпак у него на голове тоже был золотой. Старик держал в руке большую кисть — такой у нас смазывают колеса, и что-то бормотал. На столе стояло большое блестящее блюдо с водой — купель, в которой, как сказала Катя, будут купать сестру.

«Не утопили бы только», — с опаской подумал я и, шагнув к столу, обмакнул в купель руку.

— Холодная! — вскрикнул я и отскочил.

Старик в колпаке сердито пробормотал:

— Рукосуй! — и ткнул меня в лоб мокрой кистью..

— Не дерись! — обиделся я и тотчас же выбежал из церкви.

Не оглядываясь, я бежал по церковному двору к своей телеге, забился в короб и так пролежал, пока не вернулись отчим и Катя с сестрой на руках.

— Ну и кум, — с осуждением сказала Катя и подала мне какой-то пряник.

Пряник был сухой и невкусный. Я кинул его в сторону, а тетя Катя покачала головой:

— Нехорошо так-то, кум, просвирка ведь…

— У нас, скажи, свои просвирки мать не хуже настряпает, — усмехнувшись, сказал отчим и стал собираться в обратный путь.

Отчим меня не ругал за то, что я оказался «рукосуем». Скорей всего он ко всему этому относился шутливо-иронически.

Бабушка одобрительно принимала хозяйствование отчима. Ей нравилось, что он был человеком трудолюбивым, и дела в хозяйстве, которое было запущено, пошли к лучшему. На полях весной зазеленели всходы, а осенью в амбаре появился хлеб. «Всегда помни о хлебе, не допускай, чтобы дно в сусеках было видно», — не раз говорила бабушка.

Наблюдая за отчимом, она делала ему и замечания. Нет-нет да и скажет что-нибудь, будто ненароком:

— Раньше-то в нижнем поле вымочек не бывало. Отводили воду-то в курью.

— Отведем, Семеновна, — спокойно отвечал отчим.

— Чем сеять-то будешь концы?

— Клевером забросаем…

— Не травой ли собираешься нас кормить?

— Скоту травка пригодится. Молока больше будет, масла…

— Раньше-то на лугах хватало. Кто же на полях траву-то сеял? Беспутевики разве…

— Ничего, Семеновна, всего хватит. Без клеверов теперь нельзя жить.

— Он же, маменька, не маленький, знает что к чему, — заступалась мать. — Все теперь сеют… Вон Миша Кучер… на хуторе…

— Доезжайте и вы к Кучеру да кормите нас с ребятами травой, — не уступала бабушка и садилась к люльке, висевшей на длинном шесте.

Отчим был человеком компанейским. Пойдет другой раз в село и вернется домой навеселе. Любил он и гостей в дом приглашать. Вообще-то он был молчалив, а то и угрюм, но как только отведает водочки, сразу отходит мужицкая душа. Тут он светлел лицом, начинал рассказывать о Питере, о войне, о том, как должен жить теперь мужик, при новой власти. Рассказывает, рассказывает и песенку затянет. Песен он знал много, на праздниках он только и запевал. Бабушке это не особенно нравилось. Но в такие веселые минуты в разговор она обычно не вступала, выжидала другое время. Сидит, бывало, отчим на лавке после праздника, курит цигарку за цигаркой, что-то обдумывает. Тут-то бабушка, выбрав подходящий момент, вылезала из-за люльки, подвигалась к окну и долго смотрела на кладбищенский угор. А потом будто сама с собой начинала рассуждать.

— И что нынче за люденьки христовые пошли? Раньше-то выпьют, бывало, рюмочку-две, и — хватит. И голова потом сухохонька, и денежки в кармане… А нынче пошла мода, стаканами опрокидывать начали.

— Зачем живем, Семеновна? — поняв намек старухи, отвечал отчим с затаенной усмешкой.

— Так ведь, соколанушко, деньги-то надо в дом таскать.

— Ты, Семеновна, копила, а что толку?

— Храню, голубчик, на черный день. Какие-никакие, а «катеринки» не упадут в цене.

— Они уж пропали, теперь на оклейку углов годятся.

— Деньги же!.. Нищенка была, говорила, золотым рублем оправданы. Хоть внуку на гармонью сохраню. Вырастет вот… Не упадут, говорю, в цене «катеринки». Сама пряла, сама ткала… Масло копила… Все, все в «катеринки» вложила. Теперь и с капиталом… А на тебя посмотрю, Лексей, ты не берегешь деньги.

— А ты, Семеновна, разве плохо живешь?

— Не пожалуюсь. Но ведь на черный-то день надо.

— Будет и на черный. Вот скоро, Семеновна, лесовать пойду. То белочка попадется, то зайчик, а то и сама лиса.

— Ой ли? — вздохнула бабушка. — Рыбка да рябки — потеряй деньки… Разве это хрестьянское дело?

Она отступала и вновь усаживалась к люльке. Отчим поднимался с лавки и уходил на улицу.

— Травой не накормишь ребят-то, — вдогонку бросала старуха. — Хлебушка запросят да молочка.

«Все они, питерцы, видно, одинаковы, — ворчала она. — Вон мой Ваня… Сапог сапогу пара. Дома-то тяжело жить, не поглянулось. Водочку требовал… А всего капиталу, хоть и у Вани — блоха на аркане да вошь на цепи. А тоже, кто я да кто? В Питере, видишь, дескать, человек… Чтокалы…»

И вот однажды отчим собрался лесовать.

Лесовать — по-нашему охотиться на какого-нибудь зверя, ходить по лесу с ружьем и ловить даровую живность. Бабушка это занятие не считала делом. Она привыкла видеть мужиков на полях за плугом, на лугах с косой, а тут — разгуливать с ружьем по лесу, какая же это работа — безделье да и только. Но отчим собирался основательно. Взял Урчала на поводок. Тот, казалось, обрадовался, наконец-то приставили и его к делу. Уши у собачки стоят торчком, как два рожка, острая мордочка поднята, будто он заранее к кому-то принюхивается, хвост свернут калачиком, одним словом, собачка-лаечка что надо.

Поверх пиджака отчим натянул новый полотняный фартук — это посоветовала мать: мало ли добра в лесу, груздочки попадутся, волнушки даже — все неси домой. С отцом увязался один городовик, веселый, разбитной парень из соседней деревни.

— Мы, Семеновна, чертовщинку знаем, — говорил он шутливо. — С пустыми руками не вернемся.

Бабушка крестилась. Хотя, надо сказать, в бога и она не слишком верила, а кресты на грудь все же клала исправно. Может, и пригодятся. Вдруг бог-то есть на небе. Вон как рассказывает тетка Марфа об аде… Все на страшном суде, мол, отвечать должны. Кресты-то там и вспомнят.

Я никогда не видел зайцев и, когда ушел отчим лесовать, расспрашивал о них бабушку, допытывался, на кого они похожи. А когда представил их себе и нарисовал чернилами из сажи на какой-то книге рядом с богами зайца, похожего на Урчала, бабушка дернула меня за ухо и опять отняла у меня книжку. Потом, помирившись, мы начали обсуждать, что с зайцем станем делать. Сначала определили, на что годится шкурка. Конечно же, мне на шапку. А мясо будем жарить в большой глиняной ладке. Бабушка тотчас же достала с полки широкую, как блюдо, ладку, ошпарила ее кипятком, сказала:

— Любой заяц уместится. Положим зайца…

— И маслица, — перебил я.

— Жирно захотел… И зайца, и масло, все тебе сразу.

— Зачем же, Семеновна, живем? — сказал я словами отчима.

— Цыц ты, ишь заговорил… Не убил, а уж отеребил.

Лесовать охотники ушли, видать, далеко, и к вечеру не вернулись. Да и с зайцами возвращаться нелегко.

Ночью я спал неспокойно, видел каких-то зверей и — ни одного зайца. Проснувшись, я опять спросил бабушку, какие бывают зайцы, на кого они похожи.

— Зайцы и похожи на зайцев.

— Хвостик-то калачиком, как у Урчала?

— Бывает, как и у него… Принесет тятька — увидишь.

На другой день только под вечер вернулся отчим, усталый и хмурый. Я бросился к нему, смотрю — фартука-то на нем и нет, обгорел, одна вышитая нагрудка осталась. За нагрудкой засунуты рукавицы и кисет с табаком.

— Вот те на! — развела руками бабушка. — Говорила — рыбка да рябки…

Доставая из сумки грибы, отец сказал мне:

— Еще не выросли, Аркашик, наши зайчики. Пусть подрастут малость. Чего же зря душу губить…

«И впрямь, чего же губить? — согласился я молча. — Другое дело — грибы. Они не живые, без души грибы-то… Их можно и маленькие ломать».

— А фартук-то где? — допытывалась бабушка.

— Не ругай, Семеновна, видишь, уснули у огня. Ночью-то зуб на зуб не попадает…

— Говорила, рыбка да рябки — потеряй деньки!

Однако я не терял надежды, ждал: когда-нибудь да принесет отчим зайца.

Однажды он приехал с лесного сенокоса и, не распрягая лошадь, быстро вошел в избу.

— Вот и привез, — вынимая из-за пазухи какой-то серый клубочек, сказал он.

— Зайка! Зайка! — запрыгал я от восторга.

— Это хомячок.

— Еще чего выдумали, крыса ведь, — разглядывая маленького дрожащего зверька, недовольно сказала бабушка. — Много хлеба-то… Скоро волка заведете…

— Ему немного надо. Семеновна.

— Еще бы много. Хлебушко-то из колосков, голубчик, собираем.

Вечером стали кормить Фомку — так мы назвали хомячка. Почему его так окрестили? А все наша бабушка. Когда зверек стал есть, щеки у него раздулись, я даже подумал: как бы не лопнул. Бабушка смотрела, смотрела и сказала: «Ну и Фома, — и, взглянув на меня, добавила: — А ты Ерема… Фома да Ерема». Так и назвали — Фома, Фомка.

Каждый раз Фомка торопливо хватал из старого блюда пищу и, не прожевывая, прятал ее за щеки. Они так раздувались, что и впрямь смотреть было страшно.

— Весь хлеб сожрет… Можно бы поросенка выкормить, а тут крысу какую-то завели, прости господи, — недовольно ворчала бабушка.

Фомка был забавный зверек, он заменял мне Урчала. Тот давно вырос и все где-то на улице пропадал. Поест ли Фомка или поспит, обязательно умывается. Такой чистюля! Поплюет на лапки, как человек, забросит их на затылок и тянет к мордочке. И все делает так старательно и вроде осмысленно, что даже бабушка удивлялась: «Смотри-кось, крыса, а чистоту любит».

Так Фомка прожил под шестком с неделю. Прожил без особых приключений. Даже познакомился с Урчалом, и, кажется, они подружились.

Это мне было по душе. Еще зайчика бы… вот весело-то будет… Даже Колька мне позавидует.

— Все зверье из лесу собирайте, беспутевики, — не унималась бабушка. — Хлеб скормите зверью, а сами на траву сядете. Так же и мой Ваня… чтокало… Дом-то ведь можно быстро развеять по ветру.

Бабушка частенько говорила о доме. Чувствовалось, что она все же ревниво относилась к отчиму. «Не для него строились, для своих сыновей собирала добро. А где сыновья? Оля сложил голову на чужой сторонушке, неизвестно за кого воевал. О Ване — и говорить нечего: приехал, расклевил сирот и скрылся. Так все и досталось чужому человеку. Укрепит ли он дом? Сохранит ли его для внука?» — думала она и, вспоминая о пережитом, тяжело вздыхала, иногда плакала.

Как-то утром, вставая, отчим взял брюки, сунул руку в карман, а кармана-то и нет. Взглянул на штанину, а на ней — огромная дыра. Сразу понял все, молча натянул праздничные брюки и ушел. Это видела бабушка, от удивления качала головой:

— В хорошую лопотину залез… в будень-то. Ох-хо-хо. Не к рукам куделя…

На следующий день бабушка встала раньше всех, натянула на себя сарафан, — и вдруг заревела, да так, что все перепугались.

Собрались, оглядываем бабушку, — удивляемся: на платье-то сзади дыра.

«Ужели Фомка изгрыз? Эх, Фомка, Фомка, — забеспокоился я. — Зачем же он вылез из своей комнатки?»

— Подарок ведь дочерин, — всхлипывала бабушка.

— Не реви, Семеновна, куплю новый.

— Много у тебя купил-то. Завели чертову скотину… прости господи.

Тут уж и мать заняла бабушкину сторону.

— И в самом деле, выдумали… Изгрызет все, беспутый. Караулить не будешь. Даже дверцы не держат.

А Фомка преспокойно сидел на полу и старательно умывался. Это было так трогательно, что я замахал руками:

— Буду караулить, буду!

Однако Фомкино озорство еще повторилось, и мать настояла:

— Откуда взялся, туда пускай и бежит.

И отец унес Фомку в лес.

Я не мог забыть этого забавного зверька, долго скучал по нему. Даже сейчас иногда хожу в лес и думаю: вот-вот и выскочит из кустов мой Фомка.

Летом отчим и мать заговорили о школе. Хватит, мол, побегал, надо и за ученье браться.

— Надо, надо, чего без ученья-то ныне, хоть я же, сижу, как темная, — поддержала и бабушка. — Там тебя, паренек, вымуштруют, шалить не станешь. Чуть чего — в угол или за ухо…

— Я увернусь.

— Боек шибко. Там найдут, на то и наставники.

Мать достала из ящика полотно, отрезала лоскут, окрасила его в синий цвет, сшила мне сумку. Вместо лямки отчим пришил к сумке ремень, не так, мол, плечо будет резать. Мать сшила сатиновую рубаху, костюмчик из хлопчатобумажной ткани, которая почему-то называлась чертовой кожей. Знакомый портной сделал новый картуз: мать только одни картузы шить не умела. Когда все уйдут из дому, я наряжусь, сумку перекину через плечо, покручусь у зеркала в горнице и к бабушке:

— Похожу ли на ученика?

— Нос-то подотри! Вот так… Слушайся, мотри. Неслухов, говорят, в угол на горох ставят…

— Зачем же в угол, да еще на горох?

— А затем… — бабушка помолчала. — Не шибко ученая я, а знаю, что в угол… на горох, аль на дресву коленками. Так вам и надо, беспутевикам…

Хотя и стращала бабушка горохом и дресвой, но я дождаться не мог того дня, когда пойду в школу. А в доме заговорили, что у меня будто бы не хватает одного или двух месяцев, чтоб приняли учиться, Коля-то Бессолов родился в декабре, а я в другом году, в феврале. Забеспокоился и я: вдруг и вправду не возьмут?

— Надо идти в район, похлопотать, — сказала мать. — И на Пожар зайдем: там ты родился.

И мы с ней собрались в поход. Я принарядился, ходил веселый, как именинник. Прошли версты три, у часовенки остановились, из ключа попили воды. Вода светлая, холодная. Говорят, это божья водица, — течет откуда-то из-под земли.

— Вон училище-то твое, — указала мать на дом, который стоял в стороне от деревни.

«Большое-то какое! — удивился я. — Там и затеряться недолго. И под крышей железной, смотри-ка…»

Я сбегал к училищу, посидел маленько на крылечке и опять в путь. Прошли еще верст двенадцать, и вот — Пожар, большая в два ряда деревня. Совсем не похожая на нашу Купаву. Дома все красивые, с высокими крашеными мезонинами. Только дом деда затерялся на задворках. Стоит он хотя и в одном ряду с другими, но росточком ниже да и меньше других, без мезонина, старенький и неприметный.

— Вот и дошли, — сказала мать и села передохнуть на крыльцо. — Росла ведь тут, все мило-милешенько, а вроде отвыкать уж стала. Свой у нас дом, Аркашик, теперь есть. Ты его люби… Хоть ты и родился здесь.

— Почему здесь-то?

— А так… Приехала я в гости и заплясала с тобой… Вон и тетенька твоя идет.

Тетя Лида привела нас в горницу, принялась угощать, особенно меня: подкладывала сметанники, даже конфетку дала.

— Вырос-то как, Аркашик.

— Вытянулся, а ума еще мало, — заметила мать.

— Как мало? — возразил я и даже обиделся. — Сказки знаю. Урчала рисую. А Фомка… Фомка-то не тронул мои штаны… Потому — прибрал я их.

— Ну-ну… ешь, да пойдем дальше, — подторапливала мать и окинула взглядом горницу. — Тут вот и родился ты. Дедушка твой, помню, ног под собой не чуял, ну-ка, внук родился. У самого все девки были. Не любил девок-то покойничек.

— Да за что нас и любить было? На девок земли-то не давали, — и тетя Лида снова принялась меня угощать. — Посмотрел бы теперь на тебя дедушка-то… Очень уж любил он мальчиков.

После угощения мать повела меня в Осинов-городок. В нем такие здоровенные дома, что я удивился. И улиц много, пожалуй, не мудрено и заблудиться. Ни на шажок не отстаю от матери. Где мы были потом и у кого — не знаю. Только помню, что мать просила прибавить мне с годик, подравнять с Колькой-то.

— Парнишке учиться охота, а годиков недостает.

— Как же я прибавлю? — спросил старичок в очках.

— А вместо этого поставьте другой — четырнадцатый…

— Говорю, исправлению не подлежит.

— Чего вам стоит, все в ваших руках.

— Конечно, все, — бормотал в нерешительности старичок. — Точно ли помнишь, что в четырнадцатом?

— Как же не помнить. Вышла замуж в двенадцатом. На второй год родила второго… аль на третий…

— Вот видишь, на второй аль на третий.. Со слов напишу, ежели поверят, то поверят.

— В училище поверят, парнишка-то, говорю, большенький.

От седенького старичка в очках я вышел на год старше своих лет. Так значилось в бумажке, хотя она была без печати. Даже по возрасту обогнал Кольку Бессолова, а все считался моложе его. Так и учился я четыре года «стариком». А потом все равно потребовали настоящую метрику с печатью. По этой бумажке я опять стал моложе. Мне даже интересно было: то старше Кольки, то моложе…

Наконец-то наступило долгожданное первое сентября. Я вскочил с постели: не проспал ли? И тут же обрадовался: мать только-только собиралась растоплять печь. Я выбежал на улицу. Тепло-то какое, босиком можно! Веселое солнышко пылало над самым Столбом, лохматая макушка горы купалась в лучах яркого света, переливаясь пестрыми красками ранней осени.

«Что бы мне еще взять с собой в училище?» — подумал я. В сумке у меня уже кое-что лежало. Я положил вечером в нее книгу со своими рисунками, сунул туда самодельный пенал-колодку с огрызком карандаша, ручку, сделанную из стерженька малины. А свободного места в сумке еще много.

— Какой же ученик с пустой сумкой? Верно ведь, Урчал?

Урчал припадал к моим ногам, ласкался, крутил хвостом и, будто понимая, что я ухожу, жалобно повизгивал.

Я как-то слышал от бессоловских ребят, что старшие ученики собирают в лесу веточки деревьев, разные листочки и осенью несут их учителю, чтоб украсить класс. Конечно, ребятишки всего нанесут, а вот лиственницы никто не найдет, тут уж только я могу. Лиственница у нас перед окнами стоит все еще зеленая. Ни у кого нет такой красавицы, ни в одной деревне я не видел такого дерева. Есть у нас в бору место, которое издавна называется лиственником, но там теперь ни одного деревца нет, давно все вырублено. Потому редкое это дерево, тетушка Марфа говорит, самим богом даденое. Это не елка какая-нибудь суковатая, не береза, а сама матушка-лиственница! И посадил ее напротив окон дедушка Павел Митрич, он разбирался в деревьях. Одно дерево годится на дрова, другое на лучину, а лиственница — на кадки. Сколько из такой красавицы кадок можно наделать! Пусть внуки, дескать, делают на доброе здоровье. Это обо мне он думал.

Я живо взобрался на лиственницу и, сорвав несколько веток — мягких, бархатных зеленых лапок с темными шишками-пуговками, вернулся домой.

— Куда с мусором-то? — остановила бабушка.

— В училище понесу.

— Велели, что ль? Ежели велели — неси.

Мать в то утро напекла мне сдобных лепешек, завернула в тряпочку, аккуратненько положила в сумку.

Провожать меня вышли на улицу все. Только одного Урчала не было: его посадили в подполье, а то не отвяжешься, убежит за мной, еще потеряется.

Мать шла рядом и говорила:

— Не шали! Не дерись…

— И не поддавайся каждому-то, — добавил отчим. — Только первым не лезь.

— Не дерись, говорю, и тебя никто не тронет, — свое твердила мать.

— Ну иди с богом, — перекрестила меня бабушка. — Пусть науки пойдут в толк, а скверна отсевается, как мякина. Слушайся наставников-то.

— Ладно, буду слушаться, буду…

Мать проводила меня за гумно, прослезилась:

— Не шали, смотри, сынок. Держись Коли-то. Он тебя постарше, защитит…

— Ладно-о, — и, придерживая за спиной сумку, я побежал догонять Кольку.

Поднявшись в гору, я оглянулся: мать все еще стояла у гумна. Я махнул ей рукой, крикнул:

— Урчала выпусти!

Дорога в Кринках ныряла с ухаба на ухаб. В средине горы втаилась огромная яма, наполненная водой. Коля уже с батогом ходил около нее.

— Неуж рыба? — спросил я.

— Думаю, глубоко ли.

Мы с Колей измерили глубину. «И впрямь, как кринка, — подумал я. — А гора-то какая высоченная. И все отсюда видать: и реку, и озера, и нашу Купаву. В лугах и полях стоит Купавушка-то… Хоть и мала деревушка, а все равно лучше ее нигде нет. Кто же назвал-то ее так? Может, дед, который сидит в горнице?»

Мы перевалили за увал и, чтобы не опоздать, побежали бегом.

В училище уроки еще не начинались. В коридоре было столько ребятишек, что я вначале растерялся и все тормошил Колю, чтоб пойти к учителю. «В класс надо», — прошептал он и потянул меня за руку. Он все знал, еще бы — братьев столько.

Я забрался на самую дальнюю парту и стал ждать учителя. В коридор не выходил: там было тесно и шумно, да и сумку надо похранить. Но вот раздался звонок, гам и шум переместился из коридора в класс.

В нашем классе должны были учиться две группы: самые маленькие и постарше — третьеклассники. Они захватили два ряда к выходу, а мы, первопуты, как нас величали, уселись поближе к окнам. Самый бойкий из третьеклассников Виталейко, веснушчатый, длинношеий парень, сновал между рядов и по-своему наводил порядок. Взглянув на меня, он вдруг сделал страшное лицо:

— Чего у тебя в сумке-то?

— Как чего? Учителю…

— Смотри-ка, задобрить! Выкладывай!

Но, к моему счастью, открылась дверь, и в класс вошел сам учитель. Виталейко нырнул к себе за парту.

Учитель был в сапогах, в голубой косоворотке, подпоясанной ремнем. Хотя он был сравнительно молодой еще, лет тридцати — тридцати тяти, но мне показался пожилым и строгим. И почему-то мне стало смешно. Не потому, что учитель строгий, а, наверное, от сознания того, что вот я, наконец-то, и ученик, что со мной учитель, и я теперь уж не боюсь задиры Виталейка. Этот Виталейко сразу присмирел, сам, видно, струсил.

Учитель остановился у стола, поздоровался со всеми, назвал свое имя и отчество. Я опять засмеялся.

— А тебе, мальчик, почему смешно? — спросил Михаил Рафаилович (так звали учителя).

— Смешинка в рот попала, — не задумываясь, ответил я.

Тут уж засмеялись и другие, даже третьеклассники.

— А вот мы отберем ее у тебя, — сказал спокойно, без улыбки, Михаил Рафаилович и принялся рассаживать первоклассников по росту. Меня, как самого маленького и со смешинкою во рту, посадил на первую парту с Колей Бессоловым.

Мне в это утро все казалось удивительным. Еще бы, все сидят за какими-то столами с откидными крышками. А в столах — ящички для сумок. И у стены — доска выше учителя.

— Ну, дети, расскажите, кто чем занимался летом? — спросил нас Михаил Рафаилович.

Тут-то мне и пригодилась сумка. Не говоря ни слова, я встал и, подойдя к учителю, вывалил все содержимое сумки на его стол. Сказал: «Вот».

— Это что за книга?

— Тут я Урчала малевал. Собачка у меня есть, — и я начал его расхваливать: и лесовать-то он умеет, и дом-то сторожить, и плавает на озере за утками, как человек…

Михаил Рафаилович, полистав книгу с моим художеством, сказал, что рисовать будем на чистой бумаге, книги портить нельзя. Потом взял веточку лиственницы.

— А это нам пригодится… для гербария.

Михаил Рафаилович теперь уже был совсем не строгий. Лицо у него загорелое, темно-коричневое. Глаза внимательные, добрые.

Поговорив со мной, узнав, как меня зовут, и похвалив за веточки, он вызвал к столу другого ученика. Спросил, сколько ему лет, а тот и не знает, только пыхтит да рукавом нос трет. Мне опять попала смешинка в рот. Спросили третьего об отце, а тот стоял-стоял и ответил, что отца зовут Анной. Тут уж засмеялись все. За ним вышел к столу круглоголовый парень с вихорком. Я смотрю на него: губами он шевелит, а слов не слышно. Руками мальчик теребит крученый поясок.

— Ты почему молчишь?

— Боюсь, — еле выдавил тот, и я опять засмеялся. Хочу сдержаться и не могу. Смотрю в сторону — все равно смешно. «А у меня-то как все ловко получилось», — подумал я и подтолкнул Колю локтем.

— Только не бойся, — прошептал я и принялся оглядывать класс.

В углу висят какие-то картины. А гороха на полу и нет. И дресвы нигде не видно. Чего же бабушка стращала? Вот бы туда в угол, где картины… И двери рядом, кончится урок — первый бы выскочил.

— Так чего же ты, боишься? — все еще допытывался учитель у паренька с вихорком.

— Я, Михаил… Графаил… — и опять беззвучно задвигались его губы.

Что хотел он сказать, никто так и не понял, только всем по-прежнему было весело. Я сидел и удивлялся, как забавно учат нас.

— Не мешайте, первопуты! — прошипел Виталейко и показал из-под парты кулак.

«Кому это он угрожает?» — подумал я и в ответ показал свой кулачок, — и, обрадовавшись, что я его «поборол» — кулак-то показал последним, опять засмеялся.

— Аркашик, смеяться так часто не надо, ты мешаешь нам, — уже строже сказал учитель.

— Михаил Рафаилович, поставьте меня в угол, — неожиданно попросил я. — Хоть на горох, хоть на дресву. Смешинка у меня, может, и выскочит.

Все опять засмеялись.

Вдруг Виталейко сорвался с места и с колокольцом в руках побежал из класса. Третьеклассники кинулись за ним. Я понял, что кончился урок, и тоже побежал за всеми. Виталейко в коридоре уже что-то вытворял. Повязав колоколец на шею, он повернулся лицом к печи и, изображая лошадь, кричал: «Налетай!»

Какой-то парень, разбежался и, опершись о Виталейкину спину, хотел сесть на него верхом, но тот пригнул голову, и парень, пролетев вперед, ударился о печь.

— Серебрушку! Серебрушку! — закричал он.

Нашли у кого-то монетку и начали тереть у парня покрасневший лоб.

— Свистун! — обидчиво крикнул парень. — Этак и я тебя могу обмануть.

— А ты фокусы-морокусы знаешь? — спросил его Виталейко.

— Отойди, свистун.

Виталейко-свистун повернулся и, увидев меня, вроде обрадовался:

— Ага-а… Подставляй лоб! — и, щелкнув меня пальцем по лбу, добавил: — А теперь отгадай, первопут: «Рассыпался горох на семьдесят дорог, никому, не собрать — ни попам, ни дьяконам, ни вам, купавским дуракам». Быстро крути мозгой! Раз! Два! Три! Не отгадал, так получай, — и снова щелкнул меня по лбу. — Отгадывай дальше: «Чего в решете не унесешь?»

— Воды, наверно, — несмело прошептал я, чуть не плача.

— Смотри-ка, меня обогнал… Тогда бей меня, дурака, по жбану. Да шибче. Вот так, клоп. Бей да приговаривай: крути мозгой!..

Я ударил его, да так, что кулаку стало больно. Но виду не подал, засмеялся. Мне опять было весело.

Всегда хочется знать, куда ведут дороги и какие они. В училище мы шли через ухабистые Кринки. А ведь можно бы пойти берегом по камешнику. И мы с Колей после уроков свернули у развилки на камешник.

Здесь Юг-река делала крутой поворот и, нырнув между крутобоких отрогов Северных увалов, несла свои воды дальше. Несла она их покойно, величаво. Нам казалось, что наша река — самая большая и красивая изо всех на свете рек. Она всегда живая, что-нибудь да тащит на себе. То несет бревнышко, то корягу какую-нибудь, то рваный берестяной пестерь прибьет к берегу. Разглядываешь его и думаешь: кто же хозяин-то? Кто тот человек, который ходил с пестерем за грибами? Может, он потерял его и теперь разыскивает. А то и лодка с грузом проплывет. Лодка наверняка спешит в Устюг.

В этом Устюге, говорят, товаров больше, чем в нашей Шолге, потому и город называется Великим. Весной на реке полно пароходов: тут и бойкие буксирики, и степенные пассажирки.

В деревнях ждут не дождутся весну, копят масло, ткут полотно, стригут шерсть с овец, и все это добро уплывает по воде в Великий Устюг. А оттуда люди возвращаются на пароходах с обновками, с гостинцами.

За жаркое, сухое лето река осела, на перекатах совсем обмелела, можно перебрести. Теперь уж ни один пароходик не гудит. Хотя на реке и нет пароходов, но все равно идти камешником по-своему интересно. У подошвы обрывистого берега лежат оползни с опрокинутыми вниз вершинами ольховых кустов. Кусты чудом держатся, цепляются разлапистыми корнями за глинистый берег. Но это только до будущей весны. В половодье река подчистит все, унесет и эти кусты. А вот камешник… камешник останется. Он давно тут лежит. Откуда взялся этот камешник? Вдоль берега на приплеске лежат на целую версту сплошняком камни. И ведь камни не маленькие, по куриному яйцу есть голыши. А мелюзги, видимо-невидимо. Даже ходить тут по камням трудно. Но мы ничего, привыкнем…

Идем с Колей, к камешкам приглядываемся. Увидим плиточку, кинем в реку, чтоб она упала ребрышком, булькнула по-особому. Тогда мы считаем, что «заперли» реку. А то еще кинем ее пластом понизу: плиточка начинает делать прыжки — вначале, от берега, большой прыжок, а потом меньше и меньше. Так мы «ели колобки». А есть еще такой камень «чертов палец». Правда, попадаются они редко, только счастливчику. Камень этот похож на палец, и все говорят, что он полезный. Поранишься где-нибудь, поскобли этот палец и белой каменной мучкой присыпь ранку, — живо ее затянет. Об этом мне бабушка как-то говорила. А других голышей беспутевых — серых, синих с белыми прожилками, черных, тут полно. Откуда они и взялись здесь, на берегу? Или земля их выпирает из низу, или река откуда-то сверху принесла, выплеснула крутой волной на берег да так и оставила сушиться? Или они родились, как рождаются рыжики в ложках? Этого и Коля с братьями не знает, и я — тоже. А вот учитель наверняка знает. Знает, откуда взялись эти камешки, почему наклонились ольховые кусты с берега, и река наша почему плывет в ту сторону, где каждый день садится солнышко.

Сегодня нам повезло. Вначале Коля нашел какой-то особый камень, которым можно писать на другом. А потом и я нашел такой же. Попробовал на камне намалевать Урчала. Получается, как в школе на доске. И еще нашли красный камень — тоже пишет. Вот чудеса! Полсумки насобирали таких камней. Не заметили, как и темнеть начало.

Дома бабушке уже не сиделось, беспокоилась. Хотела с Урчалом пойти разыскивать меня. А мы вон сколько камней нашли, вот рисовать-то будем.

Наскоро поев, я решил бабушку и Урчала уму-разуму поучить. Привел их в горницу, усадил бабушку на стул против шкафа с черными дверцами. У ног ее разместился Урчал. Так и следовало: он меньше, должны сидеть по росту.

Держа в руке белый камень, заменявший мел, я строго сказал:

— Ну, дети, начнемте. Как тебя зовут? — ткнул я пальцем в сторону бабушки. — Ну, как? Подумай…

— Ну как, бабушкой и зовут, — стараясь услужить, мне, смущенно сказала бабушка.

— Правильно… А отца как звали?

— Отца-то? Семеновна… Сенькой…

— Правильно, бабушка… Бабушка Семеновна, вот так. А годиков сколько? Не знаешь? Нехорошо, дома спроси. А ты, Урчал, первопут, не смейся. Хоть и смешинка тебе в рот попала. Мы вот сейчас…

— Ох-хо-хо…

— Не охай, бабушка Семеновна. Отвечай, чем занималась летом? Встань и выйди к столу. Ко мне, ко мне выйди, бабушка.

Удивленная бабушка не перечила. Поднялась, как огромная копна, шагнула к столу.

— Учил бы своего Урчала…

— Урчал наш — первопут. А ты ответь, чего в решете не унесешь? Быстро, до трех считаю: раз, два, три… Вот получай, — и я щелкнул бабушку по лбу так же, как это делал Виталейко.

— Неуж и тебя щелкали?

— А как же?

— Вот они, наставники-то, сразу уму-разуму учат, — похвалила бабушка. — Слушайся наставников-то своих.

Тут я схватил ошейник с бубенцами и, сорвавшись, побежал к великой радости Урчала на улицу. Это означало, что кончился урок.

Вечером вернулись с работы мать и отчим.

Мать подсела ко мне и начала расспрашивать об учителе, об учениках. Не обижают ли? И где сидишь? И с кем? Я не поспевал на все отвечать. Рассказал, как учил уму-разуму бабушку и Урчала. Все слушали меня и смеялись.

И тут я осмелился признаться:

— А у меня все время смешинка во рту была…

— Какая еще смешинка? Смеялся, что ль?

— А как же. Сижу, смеюсь и смеюсь…

— Этак не надо.

— Знаю, что не надо, а смешно.

— Пустосмешкой прозовут.

— Перед слезами это, — заключила мать. — Ты и дома мастак смеяться. А зачем? Смешно, а ты отвернись…

— Отвернулся в угол, просился на горох, не ставят.

— Ну, смотри, парень, толку, видать, из тебя не будет.

С вечера я долго не спал, все думал, как побороть мне свою смешинку и набраться толку. И во сне что-то видел, должно, о смешинке. Утром встал, подбежал к зеркалу… и рожицу свою увидел… и смешинку.

На следующий день Урчала опять спровадили в подполье. Как он ни скулил, ни жаловался, ни просился ко мне — ничего не помогло. Мне было его очень жаль; я припал лицом к западне и пробовал его успокоить, мол, ухожу в школу ненадолго, скоро вернусь и опять буду тебя вместе с бабушкой учить уму-разуму. На какое-то время Урчал умолкал, будто прислушиваясь ко мне, потом громче прежнего принимался выть. Я просто не знал, как мне поступить. Если бы бабушка куда-нибудь ушла, я бы выпустил Урчала. Но вдруг он убежит, потом и не найдешь.

С грустью в глазах я побежал догонять Колю. Вдруг кто-то стороной, приминая траву, обогнал меня, скатился кубарем в канаву, потом выскочил на дорогу.

— Урчал! — выкрикнул я.

Знакомая мордочка весело смотрела на меня. Сам он спокойно не стоял — ласкался, крутил хвостом.

— Урчалушко, как это ты? — спросил я, поглаживая его по шерсти.

Урчал будто понял мой вопрос, радостно залаял, наконец-то, дескать, выбрался из заточения. Я потом узнал, что его никто не выпускал из подвала, а он сам нашел под окладным бревном лазейку и убежал догонять меня. Даже бабушка, и та не заметила. Вот какой смышленый мой Урчал!

Весь день Урчал просидел у дверей училища. Ребятишки пробовали с ним играть, но он умный, не с каждым-то и будет. И в класс не пошел, знает, что у него дома есть свой класс.

Когда кончилось ученье, Виталейко на улице около часовни подбежал ко мне и начал просить сметанников. Но вкусных лепешек у меня не было. Тогда он сорвал с моей головы картуз и забросил его на крышу часовни. Я пустился в слезы: как же я пойду без картуза домой? Не переставая реветь, я пригрозил Виталейку, что пожалуюсь учителю. Тут получилось еще хуже. Виталейко во все горло заорал:

— Ябеда-беда!..

Я понял, что ябедников в школе не любят, и дал себе слово не жаловаться на других.

Тут, к счастью, подбежал ко мне Урчал, покрутился около меня, понюхал босые ноги. Всхлипывая, я указал на Виталейка. Урчал бросился к моему обидчику, схватил его за домотканую штанину. Виталейко, рванувшись, хотел бежать, но Урчал не пускал, сдергивал с него штаны. Виталейко под общий смех ребятишек кричал, взывал о помощи. Тут-то я понял, что Виталейко совсем не такой сильный, и мне стало его жаль. Я подошел к Урчалу, взял его за ошейник.

— Подержи, достану картуз-то, — взмолился Виталейко.

Он подбежал к крыльцу часовни и, уцепившись за столбик, ловко полез вверх. Вскоре он уже был на крыше, надел на голову мой картуз и начал кривляться:

— Ну как, похож я на ябеду-беду?

— Поурчи у меня еще! — крикнул я. — А то спущу вот…

— Собака твоя не достанет. Теперь вот я ей, — и он показал кукиш.

Я тоже погрозил ему и опять подумал, что кулак-то показал последним — мой верх!

— Никуда не денешься. На небо не полезешь, руки коротки. Верно ведь, Урчалушко?..

Виталейко слез с крыши, подал мне картуз, примирительно сказал:

— Ну, первопут, миримся, что ли? Спорить нам с тобой не о чем. Только ты сметанников побольше мне носи.

Я опять кивнул Урчалу, и тот все понял, подбежал к Виталейку, снова схватил его зубами за штанину. Виталейко заорал. Тогда уж я взял Урчала за ошейник и строго-настрого сказал, чтобы больше он к нему не привязывался.

Дорогой я спросил Колю, почему он не вступился за меня.

— Все одно не побороли бы, — ответил тот. — Их ведь вон какая деревня, а нас — двое.

— А Урчал?

Коля склонил голову, ему неловко было признаться, что струхнул. Еще утром мы договаривались держаться друг друга, если кто нападет, заступаться одному за другого. Хорошо, что выручил мой Урчал.

К школе (в деревне ее называли училищем) я как-то сразу привязался. Каждый день я с нетерпением ждал утра, чтоб поскорей идти в школу. В ней было два класса и «приют» — ночлежка. Самый лучший класс, как мне казалось, был наш, просторный и светлый. Мы, первопутки, занимали в нем почти три ряда и, как ни странно, чувствовали себя полными хозяевами.

В первый день Михаил Рафаилович познакомил нас с тем, как надо вести себя и как сидеть за партами; рассказал о назначении классной доски и белого камня — мела, о дежурных, которые должны подготовлять к урокам доску и вытирать ее влажной тряпкой, открывать в перемены форточку и вообще помогать во всем учителю.

Первое дежурство поручили Коле Бессолову. Он вдруг ожил, побежал мыть тряпку, в перемену стал выпроваживать ребят из комнаты. А мне дозволил открыть форточку.

На передней стене класса висел большой портрет в темно-коричневой раме.

Высокий лоб, усы, небольшая бородка, добрый внимательный взгляд.

Я сразу узнал Ленина. Не раз я видел такой же портрет в газетах. О Ленине мне говорил отчим. Однажды я вырезал ленинский портрет из газеты и поместил его на стену. Увидев это, отчим рассказал мне о матросах и солдатах, бравших Зимний дворец, о Ленине. Конечно, я не все тогда понимал, но, слушая отчима, завидовал тому, что он видел самого великого человека.

Теперь о нем рассказывал нам учитель.

— В каждом вашем доме есть старший, который заботится о вас больше, чем кто-либо, — окинув взглядом класс, сказал Михаил Рафаилович. — Есть такой человек, который заботится о всей нашей стране.

Мы устремились глазами на знакомый портрет.

— Ленин… — чуть слышно прошептал я.

— Да, Владимир Ильич Ленин, — услышав меня, утвердительно сказал учитель. — Самый дорогой нам человек…

— Он как отец, — послышался голос Виталейка.

— Он для нас и отец, и самый большой учитель, вождь, — добавил Михаил Рафаилович и, открыв книгу, начал читать о мальчике Володе Ульянове.

Затаив дыхание, мы слушали его. А я думал: «Хотя бы подержать в руках эту книгу… Как только научусь читать, сразу же выпрошу ее у учителя».

В конце урока Михаил Рафаилович сказал, чтобы на следующий день мы принесли пихтовых лапок — из них будем делать венок для портрета. Я спросил его, можно ли принести ветки лиственницы. Михаил Рафаилович утвердительно кивнул головой…

Учился я охотно. Садясь за парту, сразу доставал букварь. Как только Михаил Рафаилович показывал новую букву, она сразу предо мной оживала, будто я давно с нею был знаком. Буква П, например, походила на ворота, Н — на лесенку, Т — на грабли, Щ — на Урчала, перевернутого вверх ногами. И цифры преображались: 4 — походила на стул, тоже перевернутый, 6 и 9 — на головастиков, которых мы не раз ловили решетом в озере. Ну а буква Ж — это настоящий майский жук!

Я любил с каждой буквой по-своему разговаривать, придумывать для нее новое назначение. Буква Щ — не только Урчал, но и борона, и скребок, и щетка… Возвращаюсь, бывало, домой, и шепчу про себя, отыскиваю новые предметы, похожие на ту или другую букву. Не знаю, давало ли мне что-либо это, но я любил буквы и цифры сравнивать с чем-нибудь, находить похожесть с предметами и живыми существами, которые были мне с детства близки.

На первой же неделе учитель дал нам задание изготовить палочки для счета. Я долго думал, из какого дерева сделать эти палочки.. Пробовал делать из черемухи, из рябины, из ивовых прутьев. Но больше всего мне понравились стерженьки малины. Они легкие и гладкие, словно отполированные. Я принес домой несколько прутиков и нарезал из них десять палочек одного размера. Бабушка внимательно наблюдала за мной, а потом принялась расспрашивать, для чего да как? Вскоре, поняв, в чем дело, сходила в горницу и принесла мне настоящие счеты. Ни она, ни я не знали, как ими пользоваться. Бабушка только говорила, что на них считал мой дедушка Павел Митрич. Счеты были старинные, круглые «кости» — так называла бабушка колечки, нанизанные на проволоку, — совсем почернели, и стоило тряхнуть ими, они гремели, как старые бубенцы. В школе у нас тоже были счеты, но не такие: высокие, стояли на полу; кости были большие и желтые, как поджарившиеся калачи.

— Не смыслю я в счетах, — призналась бабушка. — Тятьку надо спросить, что да как…

Вечером отчим, сказал:

— Это хорошо, что за счеты взялся. Первое дело в науке — счеты и букварь. Осилишь их, вроде как половину учения прошел. Садись рядом со мной и вникай в суть…

Весь вечер мы сидели рядом и «вникали». Оказывается, на счетах намного интересней считать, чем на палочках.

На следующий день я пришел в класс и сразу бросился к большим счетам. Хотел показать ребятам, как по-настоящему надо считать. Щелкнул костяшками раз-другой и остановился.

«А куда же класть десятки?» — думал я.

— До этого мы еще не дошли, — послышался сзади глуховатый голос Михаила Рафаиловича, понявшего мои мысли. — А если забежать вперед…

— Давайте забежим, Михаил Рафаилович!

— Ну что ж, забежим… Так вот они, наши десятки, на которой струне находятся…

«И верно! Чего же я, слепой, так долго искал. Они же совсем рядом, эти десятки», — с огорчением подумал я. И вместе с тем обрадовался: все же на больших счетах не пропала струна с десятками, нашлась. Теперь уж я ее не позабуду!..

Зима в тот год уже в сентябре начала наведываться в наши купавские края. Ночами подмораживала голую землю, а потом понемногу стала и снежок подбрасывать. Но снег как-то не приживался. Выпадет — и через день-другой растает. Однако по ночам мороз все больше крепчал, схватывал закрайки озер и рек тонким, блестящим как стекло ледком. Воздух в такую пору бывает чистый и прозрачный. На добрый десяток верст окрест видать. А гулкий-то какой! Звенит, как натянутая струна.

Уже давно над гумнами стоял ритмичный перезвон цепов — во всех деревнях молотили. По ночам отчим сушил на овине снопы. Сидит, бывало, в подовиннике у маленького костерка, покуривает да свои думы укладывает, а утром по холодку уже просушенные снопы таскает из овина на долонь, как называли у нас ток.

Молотьба — работа компанейская и нелегкая. Малосемейным не управиться, и частенько для работы объединялись две-три семьи. К нам всегда приходила молотить моя кума Катя. После уроков я сразу прибегал на гумно и видел там перемены: вместо хлебных скирд высились огромные стога свежей соломы. Мы, ребятишки, любили делать в стогах норы. Уткнешься, бывало, головой в мягкую яровую солому и начнешь разгребать ее руками, пока не вылезешь на другую сторону стога. Особенно нравилось нам, когда соломой доверху набивали сараи. Тут уж мы были полными хозяевами. Правда, норы делать было страшновато и рискованно, да разве мальчишек удержишь?

Но чтобы потеряться, такого ни с кем не случалось, а если кто и попадал в беду, его разыскивали сами же мальчишки и вытягивали за ноги.

В соседней деревне в тот год появилась первая в округе молотилка. Приобрел ее черноволосый кузнец Мякишев, понимавший толк в машинах. Он молотил не только у себя, но и у соседей. Мы не раз бегали смотреть на молотилку и каждый раз удивлялись, как ходко она обмолачивает снопы. Ходят две лошади в приводе и крутят железное колесо, а кузнец в больших черных очках стоит у столика и быстро сует в прожорливый гремящий барабан сноп за снопом.

Заглядывал на гумно к кузнецу и мой отчим. Дома он не мог нахвалиться молотилкой, не раз говорил, что теперь у мужика вся надежда на машины.

В тот год Мякишев задумал выселиться на Столбовую гору — на хутор. От него заразился этой мыслью и отчим. Придет, бывало, домой и начнет расхваливать привольную хуторскую жизнь. Поля и пастбища, грибы и ягоды — все кругом под окошком, и все твое. Однако домашние отчима не поддерживали. Первой возразила бабушка:

— Со своей-то печи да поеду… Выдумали с Мякишем тоже. Пусть едет один к волкам.

Не соглашалась и мать, да и мне не хотелось уезжать из Купавы куда-то в лес…

С наступлением холодов изменилась у нас дорога в школу. Мы теперь ходили не Кринками и не камешником, а по льду — рекой.

Хотя река все еще не встала, но возле берега уже давно появился тонкий прозрачный лед. Он под ногами потрескивал, но нас с Колей держал. Мы знали еще по нашему озеру, что осенний лед пугает, однако, он крепок и не опасен.

Мать сшила из старого овчинного кафтана маленький, по росту мне, черный кафтанчик со сборками сзади, какие носили в деревнях все мужики. В нем было тепло, он плотно облегал грудь, а длинные полы согревали колени. Нахлобучив на глаза черную, колпаком, шапку, я и впрямь походил на мужичка. У Коли широкополое зеленое пальто, в нем — не так тепло. Из дому мы обычно выходили рано, надо же дорогой побегать. У Кирпичной спускались под берег и выбегали на звонкий прозрачный лед. Под ним отчетливо видно, как ходит рыбья молодь. Бывало, показывалась и крупная — по четверти и больше. И разные водоросли подо льдом видны, и ракушки… Смотришь и удивляешься, как в своем зеленом царстве просторно живут рыбы. Я подолгу разглядывал их, фантазировал: вот большая рыба — это, должно быть, бабушка, вот поменьше ее — отец и мать. А вот и малыши, их дети. Ходят они стайкой, тоже в училище, наверно, собрались. Шепну им что-нибудь, а они и не шелохнутся, крикну погромче, а они, пучеглазики, ни с места. Как за стеклом сидят, ничего не слышат и никого не боятся. Коля — тот уже около кустов промышляет, он не любит попусту рассматривать, а охотится за рыбками. Он умеет ловить, привык на озере. А я не люблю, зачем же глушить мальков-то?

Однажды ночью выпал снежок и тонким, сверкающим на солнце слоем припорошил лед. Я радовался, что рыбке сейчас безопасно. А идти по льду все равно было по-своему интересно. Я взял длинную палку и начал рисовать на снегу. Сначала рисовал, конечно, Урчала. Нарисую два кружка, один большой и продолговатый, другой — маленький. Маленький — это голова. К нему приделаю торчком уши. А к большому кругу пририсую четыре ноги и колечком — хвост. Уши и хвост, мне казалось, получались как настоящие.

Потом, когда надоедало рисовать Урчала, я принимался выводить на снегу разные узоры.

Коля тоже что-то чертил свое. Он рисовать собачек не умел, а больше выводил угольнички, квадратики,, кружки. Это он опять научился у своих братьев. А мне поучиться не у кого, вот и рисую все одно и то же — Урчала да узоры. Узоры еще на стеклах бывают. Те морозные, но красивые.

Увлекшись своим занятием, я не заметил, как отошел далеконько от берега. Вдруг подо мной лед затрещал, кругом пошли по нему лучики. Я повернул к берегу, да уже поздно: лед выгнулся, осел, и я оказался в воде.

Хорошо, что было неглубоко. Я карабкался, но сразу выбраться на лед не мог. Только схвачусь за край припая, как он обламывается. Полы моего кафтанчика растопырились и прикрывали полынью с обломками льда. Я испуганно закричал.

Прибежал на помощь Коля с жердью в руках, протянул мне один конец. Я ухватился за жердь и пополз к берегу. В воде не чувствовал холода, а когда вылез, сразу замерз. Тут же снял с себя валенки и вылил из них воду и, натянув их на босые ноги, пустился бегом. До школы было не меньше двух верст. Когда добрался, валенки уже смерзлись и походили на твердые, негнущиеся ледяные колодки.

Михаил Рафаилович посмотрел на меня, покачал головой. Потом принес в бутылке водки, и сторожиха тетя Мотя долго растирала ею мои покрасневшие ноги. От уроков в тот день меня освободили.

В приюте, — так звали кухню с русской печью и двойными нарами для ночлега, — я залез на горячую печь и морщился от боли в ногах.

— Это ничего, паря, — успокаивал меня Виталейко. — Ноги отойдут, сиди да жарься на кирпичах. Валенки и онучи мы с Мотей высушим. Ты не беспокойся, — и, склонившись ко мне, тихонько спросил: — Сметанники есть?.. А пшеничники? Тоже не принес? Тогда чего же у тебя? Давай тогда ярушник. Разрежу пополам, посолю и — в печь. Жареник, как сдобный крендель, во рту захрустит…

Он сам залез в мою сумку, достал хлеб и принялся делать из него сдобный крендель. На другой перемене мы сидели на печи рядом с Виталейком и ели этот крендель. Получилось, действительно, вкусно, я даже не наелся. Виталейку тоже не хватило.

— Чего ты мало-то принес? — журил он меня. — А сметанники все же лучше. В прошлый раз у тебя вкусные были. Ты больше сметанников таскай. Их нести легче, и сытнее. А это чего: овсяники — овсяники и есть. Принесешь?

— Ладно, — согласился я.

Виталейко весь день ухаживал за мной, высушил в печи валенки и онучи, никого ко мне не подпускал:

— Не лезьте на печь. Он потерпевший. Тут его фатера.

На уроке списал с доски для меня примеры и задачку. Растолковал, как надо решать эту задачку.

— Тебе ведь далеко ходить, — сказал он участливо. — Да и в Кринках, говорят, волки живут, сам видел следы.

— Ужель волчьи видел?

— Следы по шапке… Чьи же, как не волчьи. Приходи к нам ночевать. Вместе на печи будем…

— Ладно…

— Вот видишь, первопут. А ты еще меня собакой пугал. Все равно картуз-то бы тебе достал. О сметанниках только не забывай. Понял?..

Я видал, как цыгане ездят на лошадях, запряженных парами. А вот троек никогда не видел. Бабушка мне рассказывала, что на тройках раньше ездили только цари да межевики. Межевики, как звали у нас в деревнях землемеров, решали все мужицкие споры о земле, им — особый почет и уважение. И если уж везли межевого в деревню, то везли на тройке.

— Это теперь забыли тройки-то. А раньше, говорю, только цари да межевики, — уверяла бабушка.

Я слушал ее и немного завидовал: она живет давно, обо всем знает, не то что я.

— И царей видела? — допытывался я.

— Царей пошто мне видать… Цари сами собой… А вот межевиков видала. В шубе да в фуражке с кокардой. Господа…

С детства межевики были для меня самыми учеными людьми, самыми почтенными. Их, конечно, возили на тройках, да и угощали на славу.

Как-то ранней зимой, по первому снегу, мы с Колей пошли в школу трактом через Кринки. Снегу было мало, и новой дороги по реке еще не проторили, по сторонам еловых веток не наставили.

Мы поднялись в гору, и вдруг позади себя услышали какой-то необычный звон. И верно, сосновый Борок будто ожил, он звенел и гудел и, казалось, приближался к нам. И вот из лесу вывернулось что-то огромное и необычное: упряжка не упряжка, зверь не зверь, будто большая серая птица снялась с земли и понеслась, звеня и насвистывая. Я даже вначале испугался: уж не Змей ли Горыныч, о котором как-то рассказывала бабушка? А потом, разглядев лошадей, крикнул:

— Межевик едет! Межеви-и-к!..

Сытые, сильные лошади — одна, высокая, в корню, две другие по бокам, составляли одно целое, они чем-то и впрямь напоминали большую, невиданную доселе птицу, и эта необычная серая птица, будто не касаясь-земли, неслась легко и свободно над заснеженным полем. Дуга над коренником блестела на солнце, звенела и пела.

«Вот он, межевик!» — радовался я.

Мы посторонились, уступая дорогу.

Поравнявшись с нами, тройка вдруг остановилась, и ямщик в тулупе, сидевший на козлах, спросил нас, как проехать в Осинов-городок.

— А ты, должно, межевика везешь? — спросил я и, указывая путь, махнул рукой за Кринки.

Предполагаемый нами межевик засмеялся, откинул полу черного длинношерстного тулупа и сказал мне:

— А ну, залезай, мужичок с ноготок, да показывай.

— И Колю возьмем?

— Конечно, не без него же, — ответил он.

На круглом улыбавшемся безусом лице блестело пенсне. Из жилета он достал часы на цепочке.

— Не запоздать бы, — сказал он ямщику и положил часы обратно в карман. — Семья-то большая? — обратился он ко мне.

— Не знаю, — смутился я.

— Как же это ты: мужичок, а не знаешь… Держись!

Ямщик хлестнул коренника кнутом, свистнул, и тройка опять сумасшедше понеслась по дороге. Стучали копыта лошадей, летели в стороны ошметки смерзшегося снега, бил в лицо упругий ветер, до боли в ушах звенели колокольцы. Мы с Колей, чтобы не выпасть, прижались к межевику. Я косил глаз и видел, как по сторонам теснились кусты, казалось, не мы ехали, а они, толпясь, стремительно убегали назад. Пылила снежная дорога, а тройка неслась с ухаба на ухаб, подбрасывая и укачивая нас.

Но вот ямщик осадил лошадей. Мы взглянули, а школу-то, оказывается, и проехали.

— Чего же вы молчали? — упрекнул нас ямщик.

— Поверни, пожалуйста, довезем ребят, — сказал ласково межевик. — Это я проглядел.

— Лишняя верста набежит, доктор.

— Так ты, дяденька, не межевой разве? — удивился я.

— Не межевой, к сожалению…

Тройка, обогнув школу, вытряхнула нас из саней у крыльца и тотчас же скрылась за поворотом. А в ушах все еще звенели колокольцы, с каждой минутой замирая, пока совсем не стихли.

В тот день в школе только и было разговору о тройке и неизвестном докторе. Все ходили около нас и выспрашивали, как да где мы увидели эту тройку, и кто нас усадил в сани, и о чем с нами говорил доктор. Всем хотелось побольше узнать, мы стали вдруг самыми известными людьми в школе.

На последнем уроке у нас было рисование на свободную тему. Я, конечно, стал рисовать тройку. Но тройка у меня не получалась. На чистом листе появлялся все тот же Урчал. Его я и запряг в сани. А потом принялся усаживать в сани доктора.

Рисуя, я прислушивался, о чем говорил учитель с третьеклассниками. А он, оказывается, им рассказывал о нашем докторе.

— Если на тройке и доктор, это не иначе, как сам Добряков.

— Он! Он! — закричал Виталейко и замахал руками. — У нас отец еле жив был. Свозили его в Устюг к Добрякову, тот от смерти его и выручил.

Так и решили третьеклассники, что проезжал на тройке не кто иной, как именно Добряков, самый известный и знаменитый в губернии хирург. А на тройке ехал потому, что очень торопился к больным, может, не один человек в тот день ждал его.

Я рисовал, но все прислушивался к учителю, о чем говорил он с третьеклассниками.

Михаил Рафаилович рассказывал о том, где учатся на докторов и сколько лет надо учиться и что профессия эта очень важная и нелегкая, потому и возят знаменитых докторов на тройках. Потом он достал из портфеля какую-то книжку и, раскрыв ее, прочитал:

— Эх, тройка! Птица-тройка, кто тебя выдумал?..

Я бросил рисовать и стал слушать учителя.

Когда учитель взглянул на меня, я снова уткнулся в тетрадь с Урчалом, запряженным в сани, и прошептал: «И вот она понеслась, понеслась, понеслась!..»

Да, это была та самая тройка, о которой теперь читал третьеклассникам книгу Михаил Рафаилович. И я, словно завороженный, все еще шептал: «Понеслась, понеслась…»

И тотчас же нарисовал сзади саней клубы снежной пыли. И вдруг громко сказал сам себе, почти крикнул:

— Теперь понеслась!

Вскоре ударили такие морозы, что говорили, будто бы замертво воробьи падали на лету. Над землей повисла дымчатая пелена. Сквозь мглистую завесу рыжий кружок солнца, отливающий медью, еле продирался, слепо брел по мутному небосклону. От неярких скупых лучей — ни тепла тебе, ни света. Дома, амбары, риги, деревья — все слилось в большое снежное пятно, деревни теперь угадывались лишь по топившимся печам. Почти целый день от деревенских изб поднимались в небо будто точеные, с розовым подпалом по краям, столбы дыма. Где высились эти столбы, подпирая низкое промерзшее небо, там и быть деревеньке. На эти сказочные столбы ехали возчики, шли пешеходы…

В один из таких дней мы с Колей в школу не пошли. Да ученья, говорят, и не было. Но разве дома усидишь, когда на улице столько интересного. Вон какие огромные снежные навесы у бань. Давно хочется взобраться на них и прыгнуть вниз, на озерко.

Все бы хорошо, да у меня шапочка без ушков: колпак и есть колпак. В холода поверх ее я повязывал солдатский башлык, а сегодня отчим сам натянул его себе на голову. До Бессоловых, однако, добегу и без башлыка. Я быстро собрался и, воспользовавшись тем, что матери дома не было, нырнул в двери.

Коля готовил березовые дрова-коротышки в маленькую печку. Мы с ним принесли в избу по охапке дров и побежали к баням.

Натянув на уши свой колпак, я старался подобраться к самому краю снежного навеса. Вдруг я куда-то провалился и тотчас же оказался внизу, как под крышей. В ту же минуту навес огромной глыбой обрушился сверху и накрыл меня. Я было закричал, но голос тонул в снегу, как в вате. Коля, конечно, ничего не услышал. Он только инстинктивно понял, что надо меня выручать, и, спрыгнув вниз, принялся руками разгребать снег.

Кое-как я выбрался из-под снежного обвала и сразу побежал домой.

— Лезь на печь, видишь, на улице-то какое тепло, — сказала с укором бабушка. — В такую пору воробьи замерзают…

Я молчал, засовывая ноги в горячее жито, которое сушилось на печи: отчим собирался на мельницу.

Сегодня же он уехал в село. Я просил его привезти тетрадок и карандашей и теперь ждал покупок.

Наконец-то брякнула на крыльце щеколда, в сенях послышались тяжелые шаги. Открыв дверь, с клубами морозного воздуха отчим вошел в избу, развязал башлык, сдернул с головы шапку и, обмяв с усов сосульки, не раздеваясь, опустился на лавку.

Вслед за ним вошел Оля, сел к заборке. За ним зашли вместе с матерью Платоновна и Катя.

— Чего нового-то слышно, Петрович? — спросил Оля.

— Горе-то, горе какое… — тихо произнес отчим и достал из кармана газету. — Слушайте…

И он развернул большой лист.

Я слез с печи, подбежал к отчиму, из-за его плеча глянул в газету — и увидел Ленина, такого же, как у нас в классе. Только здесь почему-то портрет был в большой черной рамке.

— …Неожиданно вчера в состоянии здоровья Владимира Ильича наступило резкое ухудшение… — горестно читал отчим.

Я взглянул на мать. Она, казалось, стала еще ниже ростом и вытирала ладонью глаза. Платоновна и Катя тоже плакали. Я перевел взгляд на отчима. И у него по щекам текли слезы.

И я понял все…

Я бросился на печь, забился в угол и тоже заплакал. Только одна бабушка не плакала, она еще не знала, что произошло.

— Не обидел ли тебя кто? — озабоченно спросила она меня.

— Учитель сказал, если бы не Ленин, мы бы не учились…

— Так ведь учишься же ты, учишься… Не все же холода будут.

— Ленин-то умер, — прошептал я.

Бабушка охнула и с кончиком платка полезла к глазам…

Таким на всю жизнь запомнился мне этот день.

После январских холодов начались метели. А метели здесь хуже, чем холода. Случись в поле сбиться с пути, и — пропал. Вдоль дороги устанавливали вехи — еловые разлапистые сучья. Они служили своеобразными маяками для путников. Мы с Колей однажды решили переночевать в Виталейкиной деревне. Коля пошел к своим родственникам, а я к Виталейку, который каждый день звал меня в гости. Мать накануне напекла мне шанег. Кроме шанег, положила в сумку пшеничную булку, наказала, когда, мол, будешь есть, — угости всех.

Виталейко обрадовался, что я к нему собрался. В тот день он все время крутился около меня. Из училища мы пошли вместе.

— Ты не бойся, у нас хорошо. Спать будем на полатях. Тепло там. А вечером на санках покатаемся.

— С катушки?

— С катушки — пустяки! Мы прямо с дому… с охлупенька. Несет-несет, стряхнет на сарай, с сарая — на дрова, с дров — на крутик, с крутика прямо бултых в речку… От как!

— Отец-то не ругается?

— Чего ругаться? Крыша не проломится… на слегах лежит.

Дом у Виталейка неказистый — большая старая изба да сени. К сеням бочком еще прилепился дощатый сарай.

Виталейко взял голик и, очистив мои валенки от снега, оглядел меня со всех сторон.

— Видишь, как я за тобой ухаживаю, — сказал он.

В избе на лавке сидел Виталейкин отец в кожушке и шапке.

— Ишь ведь, малы-малы шкеты, а запятки вытолкали, — подшивая валенки, бурчал отец, будто жалуясь.

— Это о сестренках моих, — пояснил Виталейко. — Трое их тут. Всю печь вон заняли. Эй вы, тараканы запечные!

— А ты клоп кусачий, — послышалось с печи в ответ.

— Я вот вам! — погрозил им Виталейко.

— Тихо-о-о! — крикнул Виталейкин отец и встал.

Он был без ноги и, держась рукой за заборку, потряс костылем.

— Я вот вас, шкеты…

— Это он их любя, — пояснил мне Виталейко. — Еще ума у них нет, вот и шкеты. Скоро в училище надо, а они… Девчонки и есть девчонки…

— Хватит тебе, Виталей. Проголодались? Бери там молока у матери, капусты… Репа пареная… Угощайтесь.

Виталейко принес на стол кринку молока, достал из печки горшок с пареной репой и принялся угощать меня. Я тоже полез в сумку.

— Шаньги не трожь, — сказал он наставительно. — На полатях съедим. А теперь за булку возьмемся. Так, что ли? Без запечных тараканов, а?

А «тараканы» были уж тут как тут. Одна из девчонок, глазастая Марфутка, самая бойченькая и смешливая, залезла в мою сумку и сообщила всем о шаньгах.

— Ишь ты, все пронюхала, — добродушно проворчал Виталейко. — Теперь не отвяжутся, придется угощать.

— И меня! И меня тоже! — закричали остальные.

— Цыц, шкеты! — пригрозил отец. — Вот я матери… Придет, задаст вам.

Я вспомнил материн наказ и, достав шаньги, угостил ими девочек.

— Что, понравился гостинец? — улыбаясь, уже ласковее спросил Виталейко. — Не шалите у меня только… — и он опять погрозил им пальцем. — И ведь не боятся, шкетки. Берите и мой пай. Я и хлеба с капустой наемся. Я большой.

Наскоро поев, мы с Виталейком пошли кататься. С нами увязалась и Марфутка. Ее лицо, круглое, как солнышко, сияло от удовольствия.

Виталейко взял свои санки. Плохонькие, правда, разбитые, но санки.

— Ты не смотри, что они такие, они прыткие. Починю вот еще. Ух-ух-х…

Мы все трое взобрались на крышу избы. Виталейко подошел к выставлявшейся из снега трубе. Сдернув с рук рукавицы, потер над трубой руки, подтолкнул меня:

— Грейся. А то тут, на ветродуе…

Вместе с нами над трубой грела руки и Марфутка.

— Кто первым поедет? Разыграем или как?

— Давай ты сначала.

— Ну, раз по согласию, тогда можно и мне, — сказал Виталейко. Поставив санки на укатанный скат, он ловко вскочил на них и стремительно полетел вниз.

Ветер, задиравший уши его рыжей шапчонки, вдруг сорвал ее с головы. Виталейко вскрикнул и пропал под крутиком. Мне стало страшно: как же я-то покачусь?

— Вот как! — смеялась восторженно Марфутка. — Я тоже в прошлый год эдак усидела… Ты усидел бы?

— Не знаю.

— Ты — парень, усидишь!

Вскоре вернулся Виталейко, довольный, раскрасневшийся. Полез куда-то за слетевшей шапкой.

— По разу скатимся и хватит! — поднявшись на крышу, сказал он и протянул мне поводок.

Я с тревогой взял санки.

— Трусишь, поди? — спросил он. — Ты не раздумывай, а плюнь…

— Трусит, трусит! — звонко закричала Марфутка и захлопала руками. — Давай я!..

Тут уж я уступить не мог. Натянув до подбородка свой колпак, я сел на ребристые санки и, взглянув вниз, опять ужаснулся: «Как же это?.. И не катиться нельзя, засмеют…»

Я закрыл глаза. Вдруг кто-то толкнул меня в плечо, и санки помимо моей воли понеслись.

У меня точно выросли крылья. Но вот санки подбросило вверх, потом метнуло в сторону. Я опомнился только тогда, когда зарылся головой в сугроб. Хотел крикнуть — и не смог: рот был полон снега. В валенках, в рукавах моего кафтанчика, за воротом — везде снег.

Выбравшись из сугроба, я не нашел санок, они одни умчались под крутик. А на крыше, около трубы, приседая, что есть мочи хохотала Марфутка.

— Как я тебя толкнула! — кричала она. — Каково досталось?

Услужливый Виталейко притащил мне санки, спросил, поеду ли еще. Я, конечно, утвердительно кивнул головой. Виталейко должен знать, что я не трус. Только пусть Марфутка не подходит. Снова усевшись на санки, я взглянул вниз, и опять мне стало страшновато.

— Глаз не закрывай!

— Не закрою, — крикнул я и оттолкнулся ногой.

Снова засвистел в ушах тугой ветер. Грудь будто чем-то распирало. Вместе с санками меня также подбросило вверх, но я удержался, потом метнуло вниз, и я очутился на льду. И тотчас же понял, что скатился. На душе стало тепло и радостно, да так, что я, пожалуй, еще не прочь был скатиться.

Вечером пришла с работы Виталейкина мать, низенькая хлопотливая женщина. Напекла нам в маленькой печке, в горячей золе, полное блюдо картошки, и все мы с удовольствием ели ее. Мне подложила лишнюю картофелину.

— Ешь, ешь, ты ведь гость, — теребила меня за рукав Марфутка. — И ты нас угощал гостинцами, как же…

— Ну вот, давай поговорим, шкеты, — бросив на пол подшитый валенок, вдруг сказал Виталейкин отец.

— Сказывайте, чего принесли из училища, чему научились?

— Задали учить стих, — не задумываясь, ответил Виталейко. — Немного помню уж: «И пять ночей в Москве не спали…»

— Теперь, шкеты, и пяти мало, — перебил его отец.

— Теперь спать нам некогда. Потому, без Ленина… Скажем, взять меня. Сидел я в окопе? Сидел!

— Ты, Прокоп, все твердишь об одном и том же, — упрекнула мужа Виталейкина мать.

— Не так ты понимаешь политику, Маша. Об окопах мне забывать никак нельзя. Сама подумай-ко… Если б не Ленин — неизвестно, что и было бы со мной. Он спросил нас, как, мол, товарищи солдаты, будем жить: в окопах гнить или по домам идти? Ну, конечно, мы все подняли руки за мир. Неказистый, правда, получился вначале этот мир с немцем, да ведь не все сразу. Главное — надежда…

— Какая надежда, тятя?

— А такая… Идея, одним словом, — многозначительно ответил Прокоп и поднял над головой указательный палец. — Скажем, чем живет мужик? Хлебушком! Посеет полоску и ждет, надеется… А если шире взглянуть? Землю нам дали. Можно всходов ждать! Можно надеяться!.. Но вот как теперь будет с нашей надеждой? Меньшевики там разные, Троцкие… Они ведь против мира были, значит, шли против самого Ленина. Вот и опасаюсь, как бы не проспать.

— Тебя бы спросить для порядка…

— А что, Маша? Писать да расписываться в бумагах — рука не терпит, а совет верный дал бы. Потому уму-разуму я учился где? В окопах! Вся сила, шкеты, у мужика в руках…

Читать я научился довольно быстро и уже к зимним каникулам, кроме букваря, читал тоненькие книжки. А на другой год взялся и за толстые. Книг в школьной библиотеке было мало, все они умещались в одном застекленном старом шкафу. Шкаф этот стоял в пустой небольшой комнате рядом с квартирой учителя. Заведовал книгами сам Михаил Рафаилович и выдавал их не всем ученикам, а более прилежным. В число прилежных попал и я. Но книжки были тоненькие, мне их хватало на вечер, на два. За год я перечитал чуть не весь шкаф, а такие книжки, как про Илью Муромца, про купца Калашникова, брал по нескольку раз.

Читать я любил по вечерам.

Мать зажигала над столом лампу с большим железным кругом-абажуром, подсаживалась к столу с какой-нибудь работой — шила или пряла, а сама прислушивалась ко мне. Бабушка, сидя за люлькой, высвобождала из-под платка уши. Урчал, развалившись, лежал посреди пола у маленькой горячей печки-времянки. И когда вся компания была в сборе, я предупреждал, чтоб слушали внимательно.

— А то смотрите у меня…

— Ой, господи, всему ведь научился, — шептала похвально бабушка. — И строжит нас, как в училище.

А я, не теряя времени, уже уткнулся в книжку и стараюсь читать с выражением. Бабушка, удивленная и пораженная таким чудом, все еще что-то шепчет… Она шептала и в то же время боялась помешать мне. И Урчалу грозила кулаком, чтобы тот лежал тихо, не мешал.

Михаил Рафаилович берег книги. Когда ему возвращали их, он, осторожно перелистывая страницы, смотрел, не загнуты ли уголки. Если замечал какое-нибудь пятнышко, лишал провинившегося ученика права получать книги. Я очень боялся этого наказания и для книжек сделал из картонки папочку. Когда незнакомых мне книг в шкафу почти не осталось, стал просить учебники для старших классов, которые хранились тут же. Но и этого хватило ненадолго. Снова переворошил в горнице все свои книги. Как же я обрадовался давно мне знакомым сказкам братьев Гримм и «Лампе Алладина»! Сказки я теперь уже сам читал вслух бабушке, а потом она пересказывала их мне, как свои. Память у нее была замечательная…

Мать каждый год оклеивала передний угол избы газетами. Через неделю, через две в этой своеобразной газетной витрине я узнавал все новости, где и что в мире происходило. Как только я садился за стол, сразу принимался за любимое занятие, и уже вскоре с закрытыми глазами мог определить, в каком месте и о чем написано.

В начале зимы мать всегда утепляла окна. Она забивала куделью щели, а поверх пазов наклеивала полоски бумаги. В избе от этого становилось теплее. Как-то я вернулся из школы и увидел, что мать на оклейку изрезала книгу. Я тут же пустился в слезы, но испорченную книгу восстановить было нельзя. Надувшись, я подошел к окну и принялся читать наклеенные на окна белые полоски с обрывками фраз. Вначале ничего не понимал, но мне все равно было интересно тасовать слова и фразы. В книжке, как я понял, шла речь о каком-то помещике. Потом о медведе на цепи. О какой-то девушке-красавице. О пожаре… Так и лепился у окон два дня, старательно читал ленточки из разрезанной книги. То, о чем я читал, по-своему укладывалось в голове. Я рассказал об этом Михаилу Рафаиловичу. Он улыбнулся.

— Кое-что ты, конечно, сам присочинил, — и, достав с верхней полки книгу, протянул ее мне: — Прочитай вот…

Так я познакомился с повестью Пушкина «Дубровский».

Однажды к нам снова пришла погостить тетя Аня. Каждой книжке, принесенной мною из училища, она радовалась, как ребенок. Она-то мне и рассказала, что в Шолге есть Нардом, а там — читальня и библиотека, и что в ней книг чудесных полно, какие хочешь выбирай. Я еле дождался воскресенья. Было холодно, поверх шапчонки я повязал башлык и отправился в село за этими чудесными книгами.

Нардом помещался в бывшем поповском доме, который стоял на горе, на самом ветродуе. Людей в нем в тот день было много, но я пробился в читальню, забрался за длинный стол и долго разглядывал журнал «Лапоть». Потом зашел в библиотеку: такого большого количества книг я еще нигде, никогда не видел. Здесь книги хранились не в шкафу, а прямо стояли на полках.. Мне даже разрешили подойти к ним и выбрать книгу самому. Я обтер руки о свой кафтанчик и, почти не дыша, подошел к одной из полок. Книги и книги… Какую выбрать — не знаю, глаза разбежались. Посидеть бы здесь денек с тетей Аней! Вскоре все же отыскал для себя интересную книгу о Робинзоне Крузо. А для тети Ани взял стихотворения Батюшкова. Кто такой Батюшков, я еще не знал, но книга была старинная, стихи напечатаны столбиком, мелко, читать ей надолго хватит.

— Через недельку возвращу, — прощаясь с хозяйкой книг, пообещал я.

— Приходи, мальчик, — сказала по-домашнему тепло и ласково девушка.

Прошло много лет, но я никак не могу забыть и не позабуду высокий, с большими окнами, дом на горе, журнал «Лапоть», просторную комнату с множеством книг и девушку с коротко подстриженными волосами.

«Приходи, мальчик», — возвращаясь с книгами домой, шептал я теплые, уважительные слова. Сказала мне это Анюта Кочергина, главная в библиотеке Нардома.

Народный дом…

Это был для меня самый богатый дом в селе, в который я, деревенский мальчишка, в тот день ступил робко и несмело, а вышел из него очарованный, радостный и счастливый.

Да, я приду сюда снова… Обязательно приду!..

В деревне взрослые всегда считали детей своими помощниками в хозяйстве. Я уже не первый год помогал домашним: боронил, сгребал сено на лугу, жал, ходил в поскотину за коровами, да мало ли было посильной для меня работы. Я гордился, что наконец-то стал большим, и охотно брался за любое дело.

Уже миновала моя вторая школьная весна. Уже записаны в тетрадку названия всех пароходов, которые проходили мимо по реке. Мы так к ним привыкли, что однажды, когда пришел «Илья Муромец», даже забрались с Колей на палубу и чуть-чуть не уплыли в незнакомый для нас Устюг.

«Илья Муромец» остановился тогда под самой школой. Зимой мужики заготовляли дрова и складывали их на берегу в большие красивые поленницы, чем-то похожие на дома. Пароходы приставали к берегу и грузили дрова, чтобы паровые машины крутили колеса. Так пояснил нам Виталейко. И вот, видимо, у «Муромца» плохо стали крутиться колеса, он приткнулся к берегу и сбросил трап. А мы с Колей тут как тут. И Виталейко с нами.

— Не бойтесь, все покажу, — уверял он.

Мы обошли палубу, потрогали руками огромную черную трубу с красной полосой наверху, заглянули через матовые стекла в небольшие комнатки матросов, спустились в машинное отделение.

— Посмотреть пришли, ребятки? — спросил радушно машинист и начал нам что-то объяснять.

Вдруг слышим над головой резкий свисток. Бросились к трапу, а он уже убран. Мы ужаснулись и заревели так дружно, что к краю палубы подошел сам капитан.

— Почему тут оказались мальчишки? — спросил он строго.

— А мы, дяденька, тутошние, — бойко ответил за всех Виталейко и поднял вверх корзинку. В ней он приносил для продажи яйца.

— Надо на берегу торговать продуктами, — сказал уже мягче капитан и приказал вернуть нас на берег.

Матросы, ругаясь, снова спустили трап, и мы все трое тотчас же оказались на родном берегу.

— Не я бы, так вас, как котят, увезли, — хвалился Виталейко.

«И увезли бы… Теперь бы далеко за Купавой плыли, — подумал я. — Что бы делать-то стали дома? Спасибо Виталейку. Хоть он и заманил нас на пароход, мол, матросы долго будут грузить, да в беде не оставил… Настоящий друг!»

Стало жаль, что теперь будем с ним реже встречаться: мы с Колей перешли в третий класс, а Виталейко уже окончил школу.

Получая удостоверение о ее окончании, Виталейко и радовался, и был вроде как растерян.

— Оставляю вас, ребятки, буду отцу помогать, — сказал он нам, — Только как вы-то тут?.. Чуть ведь на пароходе не увезли… Хотя я стану заходить. Марфутка тут будет учиться, я должен следить за ней. — Виталейко взглянул на меня. — И ты следи, понял?

— Как же не понял, — ответил я. — Чуть чего, любому отпор дам, теперь я третьеклассник. Чуть чего…

— Сразу по-бараньи бодай.

Ребятишки, стоявшие около нас, дружно засмеялись.

А смеялись они потому, что еще в прошлом году, когда учился я во втором классе, случай с вороной произошел.

Один из старшеклассников выбежал на улицу и начал подзывать к себе птиц. Отломил кусочек хлеба и бросил на снег. Прилетела одна ворона, потом другая… Вороны совсем осмелели. А парень тем временем раскручивал какую-то нитку. Раскрутил ее и протянул мне, дескать, подержи. Я взял конец нитки, и вдруг она поползла из рук: ворона заглотила мякиш с залатанным в него крючком. Я выпустил нитку из рук. Парень бросился на меня: зачем, мол, упустил ворону? Тут уж и я не сдержался: мне жаль было птицы. Ожесточившись, я замахал руками, потом опрокинул его в снег и побежал в школу. На следующей перемене парень снова подбежал ко мне и начал задирать. Я отступил немного и, наклонив голову, с разбега боднул его лбом, да так боднул, что тот полетел в сторону и рукой выхлестнул в раме стекло. Из раны полилась кровь. Поднялся крик. Позвали Михаила Рафаиловича. Он перевязал парню руку. А потом вызвал меня к себе и начал расспрашивать, как все произошло. Размазывая по лицу слезы, я рассказывал и все время заступался за бедную ворону.

— Надо бы на улице его бодать, — не уступал я. — Потому не лови птиц!..

Михаил Рафаилович не ответил, видимо, молча согласился со мной. Хотя учитель и не ругал меня, но я опасался, что он сообщит о случившемся домой, и отчиму придется вставлять в раму стекло.

Назавтра пришел я в школу — и сразу увидел, что рама починена, стекло вставлено.

— Ну как, сметанники есть? — подбежал ко мне со своим обычным вопросом Виталейко. — Видишь, мы тут тебя, барана, выручили. Вчера с тятькой приходили вставлять. Крепче прежнего сделали…

И теперь, когда Виталейко совсем оставлял школу, мне вдруг стало жаль его. Виталейко, видимо, заметил это и, подойдя ко мне, как взрослый, потрепал по плечу.

— Ну-ну, не распускай нюни, — сказал он. — Я тут Марфутку заместо себя оставляю. Чуть чего, скажи ей, сразу приду — наведу порядок! Поняли, ребятье? Не поняли, так потом поймете! Давай свои пять, — и, схватив меня за руку, спросил: — Поди, на Добрякова учиться будешь? Аль на машиниста? Я вот решил пахать… Потому дома некому… Семья-то, видел? — мал мала меньше.

Поскотина у нас далеко. Коровы ходили верст за пять-шесть, а то забирались и дальше. Пастуха у нас обычно не держали, за коровами следили сами, по очереди.

Деревенька небольшая, и очередь приходилось отводить часто, не реже раза в неделю. Когда я подрос и не стали опасаться, что заблужусь в лесу, разрешили ходить за коровами и мне.

А больше всего я боронил. Но, признаюсь, не любил это дело. Весь день, бывало, вертишься на лошади. Однажды так устал, что даже, сидя на Рыжке верхом, задремал. Было жарко, лошадь отбивалась от наседавших комаров. Наконец не выдержала, рванулась, и я, не удержавшись, упал на пашню. Хорошо, что лошадь остановилась, а то бы мог попасть под борону. На этой однообразной работе не раз я плакал и в душе завидовал Коле: у них было много ребятишек и боронили они по очереди. А мне приходилось одному сидеть на Рыжке целые дни. Я не только боронил, но и возил из хлева в поле навоз, подвозил к стожьищу сено. Хоть Рыжко и был послушным, но я уставал с ним.

Может, поэтому мне и нравилось ходить по лесу за коровами. Утром их провожали версты за полторы к Костылихе и отпускали, а во второй половине дня шли разыскивать.

Костылиха, Пожонки, Лиственник, Меленка, речка Шолга — это для меня, как верстовые столбы. У Пожонок, на развилке дорог, коровы по своему усмотрению направлялись или в Лиственник, или сворачивали вправо, за Меленку. Говорили, что дорогу показывала наша с колоколом на шее Красуля, большая старая корова.

Никогда не забуду случай, который чуть не стоил мне жизни.

Это было в середине лета. Стояла сильная жара, пахло дымом — где-то горели леса.

У Пожонок, на развилке дорог, я долго рассматривал на песке следы, стараясь угадать, куда они вели. За день следы перепутались, и понять что-либо было невозможно. Я, как обычно, пошел сначала за Меленку.

Когда-то на Шолге в лесном изгибе стояла небольшая мельница, но ее давно уже не было. Вместо плотины торчали одни столбы. Но брод через речку по-прежнему звался Меленкой. Перейдя его, я увидел на песчаном подъеме знакомые следы: коровы свернули влево и, должно быть, ушли вдоль речки. Все же я решил осмотреть ближний лес, в котором они нередко прятались от жары. Добежал до большого, как стол, камня, на котором мы всегда отдыхали, посидел на нем, прислушиваясь, не донесется ли до меня звук Красулиного колокола, но кругом стояла немая тишина. Убедившись, что коров здесь нет, я побежал по дороге в низовье Шолги.

По обе стороны дороги мрачно стояли ели и сосны. Высокие стволы были покрыты мхом, свисавшим с них седыми хлопьями. От этого они казались еще мрачнее. По дороге ездили редко. Она напоминала узкий коридор, опутанный тенетами. Я бежал, и тенета липли мне на лицо. Чем дальше убегал, тем становилось все глуше и глуше. Запахло багульником, гарью. Вдруг в стороне послышался шорох, легкое потрескивание, будто кто-то поджигал хворост. Я остановился и прислушался. В просвете между деревьями увидел необычную синеву. Она расстилалась по земле. Где-то вблизи горел лес!

Еще не видя огня, я чувствовал, что он шел по деревьям, все сильнее и сильнее потрескивая и приближаясь ко мне. Я бросился вперед, стараясь проскочить по мрачному лесному коридору, но вскоре увидел, как огонь лизал красными языками верхушки деревьев. Он преграждал мне путь! Не теряя ни минуты, я повернул обратно. Пробежав с полверсты, увидел, что огонь, обойдя меня слева, уже перерезал дорогу. Дышать становилось все труднее, дым как бы окутывал дорогу, а огонь, потрескивая хвоей, не отступая, шел по вершинам леса. Деревья будто взмахивали красными крыльями и вспыхивали, как огромные свечи. Я в ужасе понял, что оказался в ловушке, которая вот-вот захлопнется. Прикрывая рукой рот, чтобы не задохнуться от горьковатого дыма, бросился в сторону речки.

Хотя она была недалеко, но добраться до нее оказалось непросто. На пути валялись старые деревья, опрокинутые ветром, рогатые кусты цеплялись за одежду, босые ноги тонули в мягком мху, проваливались на зыбких кочках. А огонь, казалось, шел по пятам. Перебираясь через валежник и бурелом, я наконец добрался до речки. Здесь Шолга была уже значительно шире и глубже. Тихая, с черной, казалось, бездонной водой, пахнущей прелыми кореньями трав, она была неприветлива. Подмытые водой берега свисали в воду. Из воды выставлялись, будто обглоданные, черные коряги.

«Как же перебраться? — подумал я с тревогой, озираясь вокруг. — Огонь, наверное, уже занял всю дорогу». Спотыкаясь, побежал берегом, чтобы найти удобное место для переправы. Вскоре увидел дерево, когда-то вывороченное непогодой. Оно лежало поперек речки. Сучья, как лапы огромного чудовища, торчали над водой. Взобравшись на дерево и цепляясь за сучья, я пополз к противоположному берегу. Дерево было настолько велико, что вершина его упала на березу, стоявшую на другом берегу, да так и застряла. Я дополз до березы и по ней спустился на землю. А на том берегу огонь уже хозяйничал вовсю. Казалось, он пожирал все на своем пути.

Деревья шумно вспыхивали, языки пламени метались то на одном, то на другом и, словно идя в разведку, уже махали красными платками на подступах к речке.

Страшен лесной пожар!

Миновав заросший травой лужок и выбравшись на откос, я побежал по направлению к Лиственнику. Так называлась большая пустошь, сплошь усеянная пнями. Когда-то здесь рос лиственничный лес. Потом вырубили эти редкие деревья, построили из них волостное правление, местный помещик справил себе двухэтажный дом. Теперь на этом месте сиротливо торчали одни пеньки.

Я остановился и, переведя дыхание, услышал в стороне знакомый колокол.

Уже смеркалось, когда я вернулся с коровами домой. А ночью пошел дождь, тихий, но спорый.

Потом рассказывали: огонь дошел до речки, уперся в нее, да так и замер.

Как-то Коля сказал мне, что завтра у них будут возить навоз и что его бабушка уже собирается печь булки. Я обрадовался: значит, и я поеду помогать Бессоловым.

Вывозить из хлева навоз на поля — работа нелегкая и компанейская, одному никак не управиться. И отчим всегда объединялся с Яковом Семеновичем.

Я любил это дело. Считал, что это настоящая мужская работа. Еще бы не настоящая — в такие дни для нас пекли булки, готовили хороший обед: варили жирные щи, жарили в печи картошку, а то и рыбу. Помимо этого, на стол подавали пшеничную кашу, тушеную репу, молоко, чай… А булки-то не постные, сверху помазаны маслом… Если бы меня не взяли на эту работу, я даже обиделся бы.

Спал я летом на сеновале. Здесь было хорошо, по-своему уютно. На жердочке в стороне сидел степенно петух с курами. Внизу, под сеновалом, коротала ночь Красуля. Рядом в загородке блеяли овцы. Все это было мне близко и дорого. Я знал, когда закричит петух и закудахтают куры, когда дойдет мать доить Красулю, когда пробьются в щели первые лучи солнца и лягут на пол золотистыми струнами.

Вечером я долго не спал, думал о предстоящей поездке. Дорога была дальняя, да к тому же не маленький крюк надо делать. Не зря отчим собирается через Курью мост строить и других сговаривает. Только наши-то соседи — тяжкодумы, это так бабушка их зовет.

Я лежал и представлял, как поеду на Рыжке: с грузом надо ехать тихонько, а обратно налегке можно припустить и рысью. Люблю ездить быстро, чтоб колеса гремели… И вдруг вспомнил интересную новость. Отчим всегда выписывал газету. К тому времени я уже бойко читал и раньше других узнавал разные новости. Нынче все говорили о солнечном затмении. И газета писала об этом. Такого чуда еще никто у нас не видал. Как же быть-то без света? Сколько керосину потребуется… Однако газета не пугала, а успокаивала. Советовала наблюдать за солнцем, смотреть на него через стекло, покрытое сажей. Мы с отчимом и стекло такое сделали. А тут, как нарочно, придумали возить навоз…

— Успеем, — успокаивал меня утром отчим. — И навоз вывезем, и на солнце посмотрим, как оно будет затмеваться.

«Надо наказать бабушке, пусть она се стеклом выйдет на улицу», — решил я.

Рано утром поднялась на поветь мать, стала будить меня.

— Деньком, в обед, и отдохнешь, — ласково говорила она. — А теперь вставай. Отец-то ушел за Рыжком…

Рыжко кормился на лугу. Значит, отчим скоро будет с ним у крыльца. Я вскочил и сразу побежал на улицу. Кругом была такая чистота и прибранность, как в праздник. Стояла предутренняя тишина, казалось, слышно было, как растет трава.

— Сухорос, что ли? — удивился я тому, что трава была сухая.

— Сухорос, сухорос… — ответила мать. — И теплынь… в одной рубашке поедешь аль пиджачок оденешь?..

Я смерил взглядом лиственницу. Макушка ее уже освещена солнцем. И березу тоже позолотили лучи. И верхушка колодезного журавля вся горит. Я впервые удивился такой красоте.

По лохматой горе, подпиравшей небо верхушками деревьев, плыло солнце. Оно даже не плыло, а словно подкрадывалось рыжим котенком к Столбу. То, казалось, оно присядет, то выгнет горбом спину… Солнце горело ярким огнем… Оно, пожалуй, и не горело, а плавилось, а вместе с ним плавились верхушки деревьев. И только тогда, когда оно сделает шажок, их верхушки снова расправлялись и маячили на голубом фоне темными лапками. Наконец солнце чуть-чуть приподнялось над деревьями и поплыло в голубизне неба над самой кромкой горизонта к зеленой шапке Столба.

Я снова взглянул на лиственницу: она теперь будто совсем опрокинулась. Густая тень шагнула через изгородь в поле и улеглась в несозревших овсах. И от других деревьев, которые пониже, шли по полю тени, и колодезный журавль метнулся следом за деревьями да так и застыл своим несуразным коленом. А вот показался и отчим с лошадью. От нее тоже на землю ложилась большая тень. Рыжко за косогором двигался на каких-то длинных, длинных ногах.

Я стоял, словно завороженный увиденным. А солнце уже поднялось над соседней деревней, оно вроде бы стало меньше и ярче и уже не походило на рыжего котенка, который совеем недавно крался по верхушкам деревьев…

В распахнутый хлев мы въезжали прямо с телегой. Отчим брал Рыжка за уздечку и, обводя его вокруг столба, ставил головой к дверям. Рыжко — лошадь высокая. Выезжая, я припадал к хомуту, чтобы не ушибиться о притолоку, и отправлялся в Нижнее поле к Клане, которая сбрасывала с телеги навоз в маленькие кучки, будто нашивала на большое серое одеяло черные пуговицы.

Я отвез в паровое поле три воза и возвращался обратно порожняком. Увлекшись работой, забыл о затмении. И вдруг, проезжая яровым полем, заметил, что вокруг меня происходит что-то необычное. Неожиданно стало сумеречно, картофельная ботва на поле как-то сразу пожухла, почернела. Даже Рыжко заметил изменения в природе, остановился и начал прядать ушами.

Теперь-то я вспомнил о затмении. Глянул на небо. Солнце походило на большое желто-багровое яблоко. Оно норовило нырнуть за какое-то круглое облачко, висевшее рядом. Облачко было небольшое, в желто-кровяных подтеках. Я спрыгнул с лошади, тронул рукой картофельную ботву. Она была по-прежнему высокой и сочной, только изменила цвет. Ее как бы схватил ранний мороз. Это так мне казалось. И я, подняв руки вверх, закричал:

— Солнышко, не уходи, солнышко-о-о!..

А облачко уже закрыло солнце, кругом стало еще сумрачнее. Испугавшись, я поднялся на фыркавшую лошадь и, подстегнув ее, поскакал в деревню. Бабушка уже была на улице с затемненным стеклом.

— Солнышко-то, господь с ним, смотри-кось, — испуганно крестилась она. — Не оборвалось бы, думаю…

— Это ненадолго, — вдруг расхрабрившись, сказал я и, взяв темное стекло, глянул на багровое пятно, в котором светлым ядрышком проглядывало солнце. А сам подумал: и впрямь, не случилось бы чего с ним?

— Поезжай-ка, да сразу в хлев, там лучше отсидишься! — сказала бабушка и, исподлобья глядя на солнце, прошептала: — Господи, спаси и сохрани нас грешных… Куда же без солнца-то…

Мужики тоже вышли на улицу и разглядывали солнце, пользуясь по очереди Олиным стеклом.

Спустя полчаса я выехал из хлева с новым возом. На улице, как и поутру, было весело, солнце по-прежнему свободно гуляло в небесной лазури, трава, деревья, кустарники были такие же, как и раньше.

— Попугало оно нас да и только, — ухмыляясь, сказал Яков Бессолов и взялся за табак. — Вези с собой Клавдию. Скажи, что обедать пора, — наказал он мне.

Работали мы два дня с лишком. И отчим опять задумался о постройке моста. Мы частенько ходили к курье. Главное, говорил отчим, надо выбрать подходящее место, чтобы курейка была у́же и мельче. Вскоре отчим взял у Оли дубас и, посадив меня в корму, поехал изучать курью. Он плыл и измерял глубину шестом, а я с удовольствием наблюдал за тем, как наше суденышко раздвигало темно-зеленый хвощ. Он был ровный-ровный, точно-подстриженный. Среди хвоща я приметил бабушкин троелисток. А потом мы выплыли на чистое, не заросшее хвощом место, украшенное празднично белыми кувшинками. Я знал, что белоснежные цветки кувшинок раскрываются только на день. Рядом с ними плавали большие сердцевидные листья на длинных, мягких черешках. Листья сверху темно-зеленые, а снизу будто подбиты красно-фиолетовым сукном. Я принялся рвать кувшинки. Черешки у них крепкие, как веревки. Уцепишься рукой за черешок, потянешь, — смотришь, и дубас остановился. Но отчим не замечает этого, он делает свое дело — исследует дно.

— Вот за «петушками» и будем строить, — сказал наконец он. — Метра полтора тут воды-то. В других местах глубже.

Строить мост отчим решил в какой-то летний праздник: иначе, мол, свободного дня не выберешь. В праздники девушки и парни собирались обычно на Плясунец — зеленую лужайку под Столбом — и там отдыхали: водили хороводы, плясали, пели. Без нас, ребятишек, ни одно гулянье на Плясунце не обходилось. Мы с Колей сидим, бывало, на горочке и смотрим, как гуляют наши, купавские.

Девушки у нас самые красивые и нарядные. И Оля-гармонист не уступит никому.

Придет время, и мы тут будем топать каблуками не хуже других. Давно ли вон Володя, второй бессоловский парень, бегал с нами, а теперь тоже к плясунам пристраивается. Скоро дойдет пора и до нас с Колей…

Отчим пригласил односельчан строить мост. Те отказались: одни навоз уже вывезли, а о будущем годе еще и думать не хотят, у других полосы лежат ближе к реке, чем к курье, мала, дескать, выгода.

Но отчим от своей затеи не отступился.

Утром мы поехали к реке за ивняком, чтобы заглушить горловину, — как говорил отчим, создать крепкое основание. Привезли к курье три воза. Ивняк связали в пучки и уложили на дно горловины, в том самом месте, где мельче.

— Теперь будем засыпать землей, — стоя по колено в воде, сказал отчим. — И песок рядом. Угора нам хватит.

И мы вдвоем принялись за работу. Нагрузим телегу песком и везем его к курье. Свалим песок и за новым возом едем.

Дело было нелегкое, но все же мы подвигались вперед, к противоположному берегу.

Отчим сбросил с головы картуз, расстегнул ворот рубахи и, обливаясь потом, работал как вол. Ему хотелось доказать односельчанам, что при желании все можно сделать.

И вот наступил тот момент, когда уже можно было перейти за курью сухой ногой.

— Ну а теперь отдыхай, иди на Плясунец, — сказал мне отчим.

Любуясь нашим мостом, я хладнокровно махнул рукой:

— Еще будет не один Плясунец…

— И то верно, — согласился отчим. — Давай-ка еще подкинем возик-другой…

Однажды мать собралась в церковь и взяла меня с собой. Я обрадовался: заодно побываю на базаре, зайду в Нардом и возьму какую-нибудь интересную книжку.

Волостное наше село Шолга прилепилось среди лесов на восточном покатом склоне горы. Издали домики казались совсем маленькими, игрушечными. И только церковь, крепко вросшая в зеленый угор, властно высилась белой колокольней над окрестными деревеньками. На колокольне гулко звонили старые колокола, зазывая прихожан.

Я просился у матери отпустить меня на площадь, но мать возражала: сначала помолишься, мол, а потом и бегай сколько хочешь. Войдя в церковь, мы замешались в многолюдной толпе. Со стен на меня опять глядели седобородые мужики на крутогривых конях, которые длинными копьями кололи злых гадов. Я с любопытством разглядывал их. Мать дернула меня за рукав, сказала, чтоб я не глазел по сторонам, а молился.

Сначала молились стоя, а потом вдруг неожиданно все опустились на колени. Это строгий поп так велел. Я его сразу узнал. Только балахон у него теперь был другой и шапка на голове богаче. Как ендова медная блестит.

— Зачем наказывают-то нас? — спросил я. — В училище даже не ставят на горох, а тут, смотри-ка, всех на коленки.

Мать снова одернула меня, мол, не твое дело, и продолжала молиться.

Поп в широком цветном балахоне держал в одной руке кадило, из которого шел духмяный чад, а другой рукой махал над головами прихожан уже знакомой мне большой кистью. Вместе с другими и я подошел к попу. Он махнул своей кистью, и мне в лицо полетели холодные брызги.

— Вода-то чистая ли? — спросил я.

На меня кругом зашикали, и я схватился за руку матери. Мне как-то сразу стало скучно в церкви и душно от непривычного запаха ладана, и я тотчас же отпросился выйти на улицу.

— С тобой только греха тут наберешься, — недовольно сказала мать. — Убирайся, жди у ограды.

Я с радостью выбрался из церкви и, спустившись по широкой крутой лестнице, направился к людной площади.

На площади было по-праздничному шумно. В ряд выстроились наскоро сколоченные из досок ларьки с разным товаром. Тут и ситец, и баранки на мочале, и пряники… Какие-то бородачи разместились со своим товаром прямо на земле. Продавали кадки и лопаты, горшки и кринки. Тут же — белые пряники с красными поясками, леденцы на палочках, изображавшие лошадок, черные рожки, семечки… А игрушек каких только и нет! Чуть поодаль продавали селедку в крепком рассоле. Еще дома мать пообещала угостить меня, и я с нетерпением ждал, скоро ли она выйдет из церкви. Хотя у рыжебородого старика было две бочки селедки, но все же надо нам не опоздать, вдруг все продаст.

— А ты чего тут, мальчик, вертишься? — спросил он меня.

— Да вот селедок жду.

— Деньги-то есть? Нет? Дело не за большим, оказывается, — усмехнулся старик. — Воды могу и бесплатно в черепок налить. А макать чем? Пальцем, что ли, будешь?

Я обиделся на старика и побежал обратно в церковь.

Поп в балахоне все еще гнусаво тянул свое, казалось, конца этому не будет. Разыскав мать, я сказал, что селедок осталось совсем мало, только хвосты плавают в воде. Матери и самой хотелось купить селедок, и она тотчас же вышла со мной из церкви. И мы сразу направились к рыжебородому старику. К счастью, успели, не опоздали.

Обычно бабы с ребятишками рассаживались у церковной ограды на траву и угощались, макая в рассол куски хлеба. Отыскав свободное местечко, мать разостлала на зеленый бугорок скатерть, поставила горшок с селедками, выложила из корзины свежие пироги, и мы стали есть. Съели по селедочке, а потом стали макать хлеб в рассол. Макали и хвалили: уж очень вкусное угощение-то получилось. Сами наедимся и домой еще принесем, все будут довольны. А моей сестренке вдобавок сладкую лошадку на палочке купим.

Вдруг, откуда ни возьмись, в базарном шуме послышалась звонкоголосая песня. Она как-то неожиданно врезалась в праздничную толчею и весело поплыла над головами людей. Я вскочил на ноги.

донеслось до меня.

— Беги уж, вижу, не терпится, — сказала мать.

Я бросился к дощатой трибуне, стоявшей в центре площади. К ней подошли мальчишки и девчонки с красными галстуками на груди и со знаменем в руках.

Это были самые первые пионеры в селе.

Пионеры поднялись на трибуну. Вначале рассказывали о каких-то дальних странах, о тюрьмах, в которых томятся революционеры. Потом читали стихи.

Люди, окружившие трибуну, одобрительно аплодировали. Хлопал в ладоши и я. У меня на душе было радостно. Я забыл о попе с дымным кадилом.

Потом пионеры спустились с трибуны и с той же веселой песней направились по площади к Нардому. Они шли, и люди уступали им дорогу. Я бежал за пионерами следом. Один из них обернулся и сказал мне:

— А ты приходи к нам в следующее воскресенье. И тебя примем в отряд.

— Ладно! — ответил я и, довольный и словно повзрослевший, вернулся к матери.

— Теперь, наверно, и селедок не хочешь? — улыбаясь, спросила она.

— Селедку потом… В следующее воскресенье меня отпустишь?

— Куда еще?

— В Нардом… К красным галстукам. И селедки не попрошу…

Я еле дождался воскресенья.

Мать сшила мне белую рубашку. Просил ее по колено обрезать штаны, но уговорить не смог. Бабушка, приглядываясь к моим приготовлениям, советовала не ходить на пионерский сбор, отчим, напротив, поддерживал меня:

— Ничего, ничего, пристраивайся в ряды…

С трепетом в сердце я поднялся по узкой темной лесенке в мезонин Нардома, где была пионерская комната. В комнате никто никогда не жил, даже и пола в ней не было, вместо него насыпана земля. Но ребята были рады своему уголку. Так, помню, мы и ходили по песочку, как на улице. Большое, во всю стену, окно было открыто настежь, свежий воздух тек с полей в нашу комнату.

Меня в тот день в пионеры еще не приняли: надо было выучить «Законы и обычаи юных пионеров», а я их не знал.

Через неделю я снова был на сборе. Наизусть рассказал все законы и обычаи. Вожатая Анюта Кочергина, та самая, что давала мне книжки в библиотеке, повязала мне на шею красный галстук, поставила в общие ряды.

Начали мы с физзарядки. Минут пятнадцать делали разные упражнения. Потом, усевшись в кружок, разучивали песню о картошке. Читали рассказ о смелом мальчишке — герое гражданской войны. Под конец договорились выпустить стенную газету «Костер». Каждый из нас должен был к следующему сбору написать в газету по заметке. Все было так интересно, что не хотелось и уходить отсюда. Под конец я зашел в библиотеку, выбрал для себя книжку, а для отчима выпросил журнал «Сам себе агроном».

Отчим считался в деревне человеком передовым. Раньше других он начал сеять клевер, вику. Когда соседи упрекали его, зачем, мол, траву-то в поле сеять, она и сама вырастет, он отвечал: «Вон и пионер подтвердит, что надо», — и хитровато, заговорщически подмигивал мне.

Помню, во дворе у нас был сколочен из досок шалаш. Внутри, как в комнате, мы устроили лавки, стол, собрали разные черепки, заменявшие нам посуду. По примеру нашего пионерского «Костра» я надумал выпустить свою стенгазету. Подготовил заметки не только о ребячьих делах, но затронул в них и взрослых. О потравах в полях написал, о плохих изгородях, о самовольных порубках в бору. О «шалашинской стенгазете» узнали в деревне. Однажды залез в шалаш сосед-старичок, чтоб почитать газету. Долго разглядывал ее, читал по складам.

— Дельно пишет «Оса», — пощипывая бородку, заметил он с одобрением. — А здесь можно бы «Зоркому» взглянуть и позорче…

Убедившись, что его в газете не зацепили, довольный, он вылез из шалаша, похвалил:

— Так и дальше действуйте! Только чего тут-то прятать газету? Давай вынесем ее к людям. Повесим хотя бы на мой амбар. Пусть каждый читает.

Осенью мне всегда было почему-то немного грустно, но в то же время и радостно. Грустно оттого, что уходило короткое теплое лето, совсем неузнаваемыми становились поля, луга, надолго куда-то улетали птицы; радостно — от неожиданного буйства красок в природе. Ни одно время года, казалось мне, не украшало так богато лес, как осень. Стоило поглядеть на нашу Столбовую гору, как она с приходом осени наряжалась в цветастое одеяло. Самая макушка Столба была по-прежнему зеленой, на ней рос хвойный лес, а вниз по горе спускались разноликие деревья. Стояли они то ярко-пестрые, то строго нарядные, горевшие под скупыми лучами солнца холодным золотом, то красно-багровые… Но эта красота была недолгой, густые сочные краски с деревьев вскоре снимал порывистый осенний ветер, и от этого на Столбе как-то сразу становилось пустовато. Ветер хозяйничал в лесных прогалах, шелестя подсыхающими листьями. Изменились и поля. Еще недавно они шелестели на ветру тяжелыми колосьями, как вдруг покрылись серой щетинившейся жнивой. И только костры в полях говорили, что осенние дела еще не кончились: убирали картофель, пасли на освободившихся от хлебов полях скот.

Другими становились и кусты краснотала, тянувшиеся вдоль реки: сначала осень покрывала узкие, точно птичьи перышки, продолговатые листья позолотой, потом торопливо обрывала их и разбрасывала по взгорьям. И река становилась иной. На водной глади не было той небесной голубизны, как, скажем, в июне, река светилась уже холодным свинцовым блеском, и выглядела таинственно задумчивой. Такой будет она, пока по закрайкам не начнут прикрывать ее первые хрупкие забережники — наша мальчишечья радость… Зазвенит тогда под ногами лед, и нет ничего лучше, как бежать по этому звенящему полю…

Прошел уже месяц, как мы начали ходить в школу. Но я всегда теперь ждал воскресенья, чтобы снова пойти в село на пионерский сбор.

Однажды Михаил Рафаилович дал нам задание — выучить стихотворение. В нем говорилось о далеких мирах: о небе, о звездах, о таинственной Вселенной… Как-то не сразу все это укладывалось в голове.

«За ним посидишь, позубришь, — думал я. — А срок маленький — одно воскресенье. Как же быть со сбором? Не пропускать же?»

День стоял ненастный, уже всерьез начинало морозить. Я переписал стихотворение на бумажку и, свернув ее, сунул в карман.

— Куда тебя несет в этакую слепень? — наблюдая за моими сборами, недовольно ворчала бабушка. — И за реку, небось, не возят.

— Ничего, переберется. У пионеров, Семеновна, тоже дисциплина, — вступил в разговор отчим.

И я, конечно, пошел перебираться за реку.

Дорогой нет-нет да и вытащу из кармана листочек со «звездами Вселенной». На ходу прочитаю, и вроде все запоминается.

На Юг-реке уже появились первые легкие забережники. По середине реки, шурша, густо плыла свинцово-серая снежная кашица. Лодка у перевозчика обледенела. Люди, зябко ежась, стояли на берегу: ехать — не ехать.

— А ты куда, опеныш, в такой-то ледостав? — спросила с укором какая-то старуха и перекрестилась.

— Это, бабка, пионерия, их, видишь, ничего не держит, — взглянув на меня, пояснил перевозчик. — Ну, кто смелый на тот берег?

Смелыми оказались молодые парни, за ними сунулся и я: нельзя же сбор пропускать. Старуха не посмела. Оставшись на берегу, она крестилась и все ругала нас, несмышленышей.

И впрямь река коварная. Боязно и мне, а сижу в лодке, держусь за обледенелые скользкие края. Перевозчик стоит в носу лодки и багром ловко расчищает ото льда путь. А лед напирает и напирает…

Шуршит шуга о борта лодки, сжимает ее со всех сторон. Кряхтит старое суденышко, жалобно скрипят в руках парней уключины. Лодку все сносит и сносит вниз. Вон уже позади осталась и церковь. Почитай, на полверсты спустились ниже ее, а то и больше. Наконец-то лодка ткнулась носом о что-то твердое, и мы вылезли на береговой припай.

— А теперь лодку вверх поднимем, братцы. Тащите за веревку, — скомандовал перевозчик.

Пришлось и мне помогать, вместе со всеми лепиться по глинистому откосу.

Сбор наш в пионерской комнате начался вовремя. И собрались все. Так и должно быть: пионерия!

Марфутка сидела в классе на одном ряду, а я на другом. Почти что рядом, только группы разные. Марфутка, как и я, смешливая. Круглое личико ее точно солнышко горит, носик слегка вздернутый, а глаза веселые-веселые, как у Виталейка. Виталейко сам привел ее в школу и, подойдя ко мне, сказал:

— Сдаю тебе на попечение. Ежели кто будет обижать — заступись. Кликни Урчала, пусть штаны с задиры стянет, — и, повернувшись к сестре, добавил: — А ты, Марфуня, слушайся. Это парень свой. Поняла?

— Как не поняла, — шмыгнув носом, пропела Марфутка.

— Так вот… А я уезжаю на курсы, — сказал Виталейко уже не одним нам, а всему классу. — Вернусь, буду живые картины показывать.

— Живые? — удивился я. — И ходить, как люди, будут?

— Кто?

— Картины-то?

— Чудной ты. Если люди, значит, люди… Ходят они на ногах, значит, и у меня на картинах забегают…

За Марфуткой следить не требовалось. Она сама бойчее любого мальчишки была. А веселая какая! Только начнут девочки водить «Каравай», Марфутка тут как тут.

Марфутка уже приметила, кого ей надо, выскакивает из круга и, расталкивая всех, бежит ко мне, хватает за руку и тащит в хоровод.

Как-то на улице у школы мы играли в лапту. Мяч, скатанный из коровьей шерсти и обшитый кожей, от удара высоко взлетал над головами мальчишек. Марфутка стояла у крыльца школы и не без зависти смотрела на игравших. Вдруг она выскочила в центр поля и, ловко схватив мяч в руки, размахнулась да так запустила им в мальчишку, что тот от боли присел.

Иногда выходил поиграть к нам Михаил Рафаилович и становился на «матки». Я все больше бегал по полю. Бежишь, бывало, на «сало», а тебя стараются запятнать.

Играли и осенью, и летом, и даже ранней весной — по снежному насту.

Этой весной Михаил Рафаилович не выходил к нам: у него тяжело болела жена, и он все перемены находился дома. Другой раз выведет на лужайку двух мальчиков — шестилетнего Гогу и четырехлетнего Леву, а Марфутка тут как тут. Схватит на руки самого маленького и бежит в березовый садик. Посадит Левушку там в гамак и давай качать. А потом установит очередь: должны покачать малыша и другие.

С полгода Виталейко в школе не показывался. И вдруг Марфутка принесла новость: вернулся ее брат и будет показывать самые настоящие живые картины. Только показывают их за деньги.

— Стоят-то дорого, наверно? — зашептались ребятишки.

— Так ведь живые… Все побегут: и лошади, и люди, все-все, — как могла, разъясняла Марфутка.

А потом подошла ко мне и шепнула:

— Тебя Виталейко пустит бесплатно. Он мне говорил. Возьмет к себе в помощники. А я тоже пойду бесплатно, тоже помогать буду… тебе…

После уроков мы сразу побежали домой, чтобы не опоздать на живые Виталейкины картины.

Мать и бабушка начали меня отговаривать: у Кирпичны, дескать, бегают волки, маленьким ночью ходить опасно. Выручил Коля. Он слышал от своих братьев, что волки боятся огня. Надо, мол, намотать на батожки бересты, зажечь ее да так с горящими палками и бежать волчьими местами. Отчим, наверно, это же бы посоветовал, но его не было дома. Пришла к нам Кланя Бессолова и сказала, что на картины собирается идти и она. Пойдут и другие соседи.

— Всех же нас волки не съедят! — воскликнул я.

— Как же, тебя только и оставят, — улыбнулась мать и возражать больше не стала.

Мы с Колей, надрав с березовых дров бересты, набили ею полные карманы и отправились в школу.

Виталейко, хоть и сам был помощником у киномеханика, но распоряжался, похоже, за главного. Он степенно ходил и тоже подбирал себе помощников: одних — продавать билеты, других ставил к наружным дверям пропускать по билетам зрителей. А кого и просто брал наводить порядок, как-никак картины-то живые. «Абрек Заур»…

Меня Виталейко поставил караулить класс, чтоб никакой «заяц» не проскользнул сюда без билета.

На стене уже была повешена большая белая простыня, которую Виталейко называл экраном. Механик, чуть-чуть повыше Виталейка веснушчатый парень, стоял со своей машиной в центре класса и перематывал с колесика на колесико какие-то длинные блестящие ленты. По сторонам поставили скамьи для взрослых. Всем скамей не хватило. Мы, малье, должны были разместиться на полу вблизи экрана. Это, казалось мне, и лучше — тут уж все, как наяву, увидим.

Хорошо Виталейку, он помощник самого киномеханика, каждый день бесплатно любуется на живые картины.

Все собравшиеся, и ребятишки, и взрослые, были возбуждены и с нетерпением ждали начала сеанса. В коридоре горели лампы, а в классе даже висела «молния». Виталейко, чуть кто нарушал порядок, подзывал своих помощников и говорил: удалить, мол, такого-то! Это было самое большое наказание. Потому и притихли все, даже забияки стали тише воды, ниже травы.

Мы с Колей и Марфуткой, не снимая с себя верхней одежды, уселись в общей куче на полу и уставились на экран. Вдруг на нем появились вначале слова, а потом замелькали и люди.

— Живые, живые! — закричали мы в один голос.

Виталейко начал объяснять. Картина, мол, «Абрек Заур» — серьезная. А потому надо сидеть тихо.

Сначала мы сидели, как и надлежало, спокойно. Но вдруг Виталейко крикнул:

— Теперь поедут разбойники!..

Мы не дослушали, куда они поедут, как, откуда ни возьмись, вылетели всадники в белых лохматых шапках и поскакали прямо на нас. Мы в один голос взревели и бросились к выходу. В дверях образовалась давка.

— Стойте! Стойте! — закричал Виталейко. — Это же не настоящие разбойники, а картины!..

Когда всадники ускакали за экран, мы снова уселись на полу, но сидели тревожно, боясь, как бы они не появились опять.

— Эти разбойники хорошие, — уже спокойнее пояснил Виталейко.

И тут поднялся со скамьи Михаил Рафаилович.

— Виталий немножко оговорился, — сказал он. — Абрек Заур не разбойник, а горец. За убийство русского офицера Заура объявили вне закона, он стал абреком, «отверженным». Дом его сожгли. Отца и сестру арестовали. Но сам абрек Заур неуловим. Чтобы заставить его сдаться, царские власти решили сжечь родной аул Заура.

— Аул — это вроде как деревня, — вставил Виталейко.

— Желая спасти своих земляков, Заур отдает себя в руки царских властей, — продолжал пояснять Михаил Рафаилович. — Однако перед казнью Заур успевает вскочить на лошадь и при помощи горцев скрывается…

— Не бойтесь, его не догнали, — опять добавил Виталейко. — Давай, Петруха, крутни с начала. Пусть посмотрят ребятишки, а то пробегали…

Киномеханик и сам понял, что надо крутить картину с начала, и уже успел перемотать ленту.

— Внимание, начинаем! — сказал, подняв руку, Виталейко.

Теперь мы уже смотрели без боязни.

По окончании, распаренные от жары, возбужденные увиденным, ребятишки выбежали на улицу. Вытирая шапкой катившийся с лица пот, мы с Колей побежали домой, не дожидаясь взрослых.

У спуска на реку остановились, обмотали концы батожков берестяными хрустящими завитушками, подожгли их и бегом побежали по реке — здесь было самое, казалось нам, волчье место. Еще бы не быть тут волчьему: над рекой нависали угрюмые Кринки, по склону их рос густой ольховник. В этих зарослях, рассказывали, и жили волки, не раз будто бы перебегали они реку, наведываясь в деревню за поживой. Здесь Виталейко и видел волчьи следы величиной по шапке.

Дома не было конца нашим рассказам. Хотя в картине я мало чего понял, но, конечно, запомнил, как летели на нас всадники на конях, как храбро сражались они, и среди них был самый главный абрек Заур… Бабушка удивлялась, недоумевала:

— Неужто живые? Как же они в класс-то вошли?

— Ты понимаешь, это же картины, — старался, как мог, пояснить я.

— Так кони-то, говоришь, живые… и люди…

— Не живые, а вроде бы живые… двигаются. В следующий раз сходи и ты…

Ночью мне не спалось. А если и засну, все равно вижу всадников в лохматых шапках. Назавтра утром бабушка жаловалась матери, что я вскакивал и кричал что-то.

— Уж не заболел ли?

— С чего болеть-то… — ответил я и снова начал рассказывать о людях в лохматых шапках, скакавших на конях. И среди них — абрек Заур. Это главный герой…

Зимой бабушка где-то прослышала, что «катеринкам» больше ходу не будет. Услыхала, и на этот раз усомнилась. Принесла из своего секретного места бурачок, вывалила деньги на стол и заплакала.

— А я-то, темная, копила, — причитала она. — Сколько ухлопала добренького, и все не к рукам куделя…

Встала, поворошила руками деньги и, покачав седой головой, взглянула на божницу, будто жалуясь.

— И ведь бумага добрая. Катерина как живая сидит, а обманула, видать, старуху, обманула…

— Теперь, бабушка, цари и катерины нам ни к чему, без них проживем, — сказал я решительно, как большой.

— Дурачо-ок! Без гармошки ведь остался. Как вот теперь? Для гармоньи твоей копила денежки.

— И без гармошки обойдусь, были бы книжки.

— Подрастешь, и гармошку запросишь. Какой же в деревне парень без гармошки? Нищий разве…

«Да, какой же парень без гармоньи, — молча согласился и я. — Вон у Оли гармонь, вся в зеркалах. Или у Костюхи…»

Гармонь, гармонь…

Снова пришла весна, теплая и скорая. Быстро оголялись поля от снега, замельтешили в небе косяки журавлей, уток. На наше озеро прилетели чайки.

Мы с отчимом, как всегда, запасали на лето дрова: пилили березовые кряжики, кололи, укладывали к погребу в поленницу. За какие-нибудь сутки-двое вспухла река, вышла из берегов. Вода кинулась к нам в курью, пошла по озерам в обход соседних деревень. Теперь за озерами по нашей курье плыли какие-то бревна, доски, разная рухлядь, подобранная полой водой с берегов.

— Возьмем-ка дубас у Оли да половим. Даровое ведь плывет, — сказал отчим и снял с головы картуз с блестящим черным козырьком. Вытер широкой ладонью с плешивой головы пот, взял топор, веревку, и мы пошли ловить «даровое».

Я сел в корму. В одной руке держал веревку с петлей на конце, в другой — молоток. Длинным шестом отчим отталкивался от берега и направлял дубас к плывущим навстречу бревнам. Я цеплялся багром за бревно, подводил к дубасу, вбивал в конец гвоздик, нацеплял веревку и тянул его за собой. Так мы с отчимом натаскали на берег много ничейных бревен. Мы уже заканчивали работу и собирались идти домой, как отчим крикнул:

— Лодка плывет!

Он направил дубас наперерез лодке и, зацепив ее багром, потянул к берегу. Чтобы уберечь лодку, мы завели ее в лог под черемухи, где еще держалась вода.

— Обсохнет, перевернем вверх дном, просмолим днище и будем ловить рыбу.

Когда вода ушла, мы с отчимом пошли к лодке. Перевернули ее и прочитали на борту слово «Заруба», написанное красной краской.

— Смотри-ка, Яшки Зарубы лодка-то, — сказал отчим. — Придется отдавать ему.

Дома стали возражать: зачем же отдавать лодку? Должен хранить. А раз не ухранил, прощайся.

— Нет, так рассуждать нельзя, — ответил отчим. — Заруба наш сосед. В десяти верстах живет. Как же так… Для него лодка — главная статья в жизни… Лодка да гармонь.

Небольшой чистенький домик Яшки. Зарубы стоял одиноко на большой дороге у обрыва реки. Хлебопашеством Заруба не занимался, только рыбу ловил да охотился. Так и жили вдвоем с женой в стороне от деревень. Иногда зимой мужики приворачивали к нему погреться, покормить лошадей. Яшка встречал гостей приветливо, угощал чаем. Не раз заезжал к нему и мой отчим. А когда мы с матерью ходили в Осинов-городок, всегда отдыхали у этого домика, на холмике. Справа — река, а сбоку, в заросшем малиной логу, маленькая речка журчит. Верно, хорошо было тут.

Когда лодка обсохла, отчим запряг Рыжка и, взвалив лодку на телегу, поехал к Зарубе. Бабушка стояла у окна и охала: «Такую посудину даром отдает. Поймал — и на вот».

Вернулся отчим вечером веселый и… с гармонью. Взял ее в руки, поиграл на улице немножко и, подавая мне, сказал:

— Держи, это твоя гармошка теперь. Мастеру зимой покажем, мехи переберет — не хуже новой заиграет.

Я схватил гармонь и побежал в избу. Бабушка вначале ничего не могла понять.

— Да чья это гармошка-то?

— Теперь моя… Веночка называется.

Бабушка так и прослезилась.

— В ноги пади, в ноги…

— Что ты, Семеновна, — сказал отчим. — В ноги никому не падай, с достоинством держись. Теперь вся жизнь у нас в руках.

Вечером отчим за ужином рассказал, как ему досталась гармошка. Лодку Заруба даром никак не брал. А потом взял с лавки гармонь и говорит: ты, дескать, сделал для меня хорошее дело, дарю тебе на память. Гармошка мне, мол, дорога, а лодка дороже всего. С лодкой я жилец. И прокормлюсь, и приобрету новую гармошку.

Бабушка сидела просветленная, крестилась.

На другой день к нам пришел Оля. Взял гармонь в руки да как растянет мехи, — и запели голоса, точно завыговаривали.

— Голосистая! — одобрительно сказал он. — Только мехи сменить надо, воздух где-то пропускают.

— Сменим, сменим, — за всех ответил я.

— Тятьку проси, опенок, тятьку, — шептала бабушка.

Лето в тот год выдалось дождливое, сырое. Еле управились с сенокосом. По нескольку раз переворачивали траву, трясли ее граблями. Отчим говорил, что спорее сено будет. Говорил, а сам, конечно, жалел, что спорое-то сено совсем почернело. Сенокос закончили, а жатва не торопила: рожь наливалась медленно, когда еще будет зреть? А овсы, те и совсем стояли зеленые, как лук в огороде. И отчим решил до страды съездить на заработки. Где-то услышал, что в Лузе на выкатке леса можно хорошо заработать. Он сговорил и Якова Бессолова. Взяли и нас с Колей. И мы собрались ехать на двух лошадях.

Отчим нагрузил на телегу сена, положил в ящик продуктов — картошки, мяса, муки гороховой для киселя и, усадив меня на воз, наказал, чтоб я держался за прижим — длинную жердь, крепившую воз. Хотя моросил дождик, но мне вначале было тепло и как-то по-особому радостно, ведь я уже большой и вместе с отчимом поехал на заработки.

Мы ехали деревнями, потом свернули в глухой волок. Лесная дорога была совсем разбита, колеса проваливались в колдобины по самые ступицы, месили грязь, и наш воз, казалось, чудом тащился по земле. За нами ехали Бессоловы. Мы с Колей к концу пути промокли до ниточки и замерзли так, что зуб на зуб не попадал.

— Ничего, приедем, отогреемся, — подбадривал всех отчим и курил цигарку за цигаркой, словно вбирая в себя ее тепло.

К вечеру мы добрались до места и свернули к бараку, который стоял на самом берегу реки.

— Давай, ребятки, бегите в вагон-лавку, — подавая мне деньги, сказал отчим. — Купите нам бутылочку, а на остальные себе конфет или пряников. А мы тем временем кое-что сварим.

Мы с Колей побежали тропинкой, нырявшей между огромными штабелями леса, пахнувшими прелой корой. Я крепко зажал деньги в кулак и все боялся, как бы не нарваться нам на жулика. О жуликах предупреждала бабушка: они, мол, живут на чугунных дорогах.

Станция Луза нам не понравилась. На неприветливом болотистом месте разбросано несколько деревянных домиков. Среди них, пожалуй, самое приметное — одноэтажное здание станции, выкрашенное в грязно-желтый цвет. Говорили, что где-то в стороне есть еще лесозавод. Одно было примечательно: по всему берету высились горы леса, сложенные в огромные штабеля. Наконец-то разыскали в тупике и вагон-лавку. Поднявшись по железной лесенке, мы принялись разглядывать все вокруг. На крючьях висели длинные пиджаки, платья, рубахи. На полках и в ящиках лежали другие товары… Кроме бутылки водки, мы купили по буханке белого хлеба и дешевеньких конфет. Белый-то хлеб с конфеткой — вон какое объедение!

Вернувшись с покупками, мы увидели, что в котелке уже сварился суп-крутоварка. На столе лежали черный хлеб, ложки, стояли две глиняные миски: каждая семья должна своей держаться.

— А мы думали, не найдете лавчонку-то, — ухмыляясь, сказал Яков.

— Ну, как же не найти, она тут рядышком, — ответил отчим и принялся распечатывать бутылку. — Ну, Яков, для успешного начала.

Выпив, они сразу повеселели.

— Слушай, Петрович, завтра надо бы познакомиться с десятником, — сказал Яков. — Подать бы ему стаканчик, лучше участок отведет…

— А чего лучше этого места искать? И рядом… И лес из реки сподручно брать. Только штабелюй…

— Ты уж усмотрел?

— А как же, сразу, как ехали… Здесь и будем катать. Тут, смотри, сколь. Весь берег теперь наш. Любое место бери.

— Верно, Петрович. И в бараке свободно… А лесу-то, верно, катать не перекатать…

Чтоб отогреться, нам тоже плеснули водки. Мы отведали по глотку и долго потом плевались.

После свиной крутоварки, показавшейся очень вкусной, мы получили по толстому ломтю белого хлеба. Мне отчего-то сделалось совсем жарко и весело. Хотелось куда-то бежать. Я выскочил на улицу. За мной — Коля.

— Должно, с водки, — сказал я. — Дрянь водка-то.

— Дрянь не дрянь, а согрелись.

— Устроились хорошо. И дальше пойдет не хуже. Смотри, — размахивая руками, продолжал я. — Река широка, глубока, несет бревна на своих боках, а мы бревна возьмем, на берег вытащим дубьем!..

Я будто старался перекричать ветер. Мне казалось, что я хозяин всего этого берега и кричу ему какую-то веселую песню, только мне одному понятную. И от этого словно распирало грудь.

— Давай поборемся, — предложил я.

Поборолись, по разу опрокинули друг друга на песок.

— Эй, ребята, спать пора! — высунувшись из барака, позвал отчим. — Завтра рано начинать будем.

— А у тебя что-то получается, — сказал мне Коля. — Стихотворенье не стихотворенье, а вроде гладко.

— Не это еще придумаем, — ответил я уверенно и, обнявшись, мы пошли в барак.

Я даже затянул негромко песенку:

Выкатывать на берег бревна — работа не сложная. Отчим и Яков Семенович на плаву подводили бревна к берегу. К концам зацепляли веревки, которые крепились за гужи. Мы с Колей сидели верхом на лошадях. Как только отчим взмахнет рукой, мы трогали лошадей с места и они тащили бревна по скользким ошкуренным лежкам к штабелю. Лошади нас слушались, ходили дружно, без рывков, но нам доставалось: часов с шести утра до позднего вечера мы крутились так. Бывало, придешь вечером в барак и сесть на место не можешь.

Длинный деревянный барак с нарами возле стены предназначался для сезонных рабочих. На этот раз рабочих не было, и мы жили в нем одни.

В бараке была сложена печка с плитой. В углу стоял бачок с водой, посредине — длинный стол.

Прошла неделя. Отчим и Яков решили отметить свои успехи. Теперь в магазин отчим пошел сам. Принес тушеного мяса в банках, белого хлеба, суслеников — мягких коричневых пряников, подсолнухов.

Водки нам, конечно, больше не давали. Как только они выпьют, так и оживятся, заведут разговор о жизни. Отчим опять начинал разговор о хуторах. Он поднимал на Рыжке у Миши Мякишева целину и теперь не мог нахвалиться хуторскими удобствами.

— Ведь посуди, Яков, все там, на Столбе, под руками. Навоз ли возить, или жать… Домой и завтракать иди, и обедать; А для скота? Трава там по уши. Или взять машину. Куда ты с ней сунешься дома?

— У меня широкие полосы, — ухмыляясь, отвечал Яков.

— Это, скажем, у тебя.

— И растет неплохо. Зачем нам, Петрович, ехать на хутор-то? Разве там такая земля? Суглинок, а то и песочка прихватишь.

— Так ведь рядом сколько торфу… А смешай-ка, скажем, навоз с торфом, чего получится? Почитай, за что ратует «Сам себе агроном». С умом, так урожай не меньше Украины можно достигнуть. Вон Мише я вспахал землю, диской помял, а потом еще железным зигзагом поборонил. Вырастет хлебушко, ей-бо вырастет.

За две недели на берегу появились три больших штабеля. И Яков Бессолов решил возвращаться домой, надоело, видать.

— Всех денег не увезешь, — говорил он. — У меня вон Оля один раз стукнет молотом — копейка, два раза — две копейки.

— Тебе хорошо, Яков Семенович, за Олину спину прятаться, а у меня за кого? Как, Аркашик, останемся? Теперь, слышь, премиальные пойдут.

Бессоловых задержать не удалось, и мы с отчимом остались одни. На другое утро пришли на берег, смотрим, как выкатывать будем на одной лошади?

— Приспособимся, — подумав, сказал никогда не унывавший отчим. — Тебе за комель буду подцеплять, а вершину сам потяну.

И начали мы двое таскать на берег бревно за бревном.

Днем пришел десятник, посмотрел на нас, покачал головой.

— Чего ж поделаешь, — пожал плечами отчим. — Уехал напарник-то.

— Ничего, Петрович, — успокоил десятник. — Завтра приходи, лошадь дадим, только выкатывайте. Лес-то, товарищи, валюта!

— Ради валюты и остались, — подтвердил отчим.

На следующий день мы уже работали на двух лошадях: на одной сидел я, а другую гонял сам отчим. Вечером подсчитали — и оказалось, что мы выкатали бревен не меньше, чем катали с Бессоловыми.

— Самое денежное дело началось, — покуривая, оживленно говорил отчим. — И с налогами рассчитаемся, Аркашик, и покупок матери купим. Плуг еще железный надо приобрести. Подсмотрел я в кредитном белохолунинец. Это не деревяшка. Шибко хорош плужок. А как же… Нам без плуга совсем нельзя, — будто рассуждая сам с собой, говорил он. — Плуг для мужика — первое дело…

А иногда вечером отчим выпьет стаканчик водки и с упреком себе скажет:

— Водка — последнее дело. Не привыкай! Я ведь в Питере научился. Кирпичи на спине таскал. Жил в подвале. А потом — окопы. Нелегкая жизнь-то мне выпала. Выпьешь — вроде и забудешься, — и, положив перед собой на стол тяжелые натруженные руки, отчим наставлял меня: — Учиться надо. Раньше ходу не было нашему брату, а теперь куда хочешь иди: хоть на доктура, хоть на инженера. На кого, думаешь, лучше?

— На кого ж? — раздумывал я, не зная, что сказать. — На Добрякова…

— Неплохо бы. Добряков, учти, на всю губернию один. Только равняться с ним нелегко. Ну что ж, держи в уме. Сначала определим в семилетку, а там и дальше двигай. От меня если что зависит — помогу. А водку, говорю, ни-ни, боже сохрани… Это плохая привычка…

Прошло еще две недели. На берегу снова прибавилось наших штабелей. Из дому мать уже не раз заказывала с попутчиками, чтоб возвращались, вот-вот, дескать, и жать начнут.

Получив расчет за выкатку леса, мы пошли в вагон-лавку. Матери купили на платье, мне — ботинки и калоши на валенки, сестре и брату взяли ситчику, мать и им что-нибудь сошьет.

— А бабушке чего думаешь? — спросил отчим.

— На кофту ей и платок на голову.

Я долго выбирал платок. Сначала думал купить белый с цветочками. Продавец смотрел, смотрел на меня и спросил, кому, мол, покупаете. Я сказал, что бабушке, и тогда он выбросил на прилавок другие платки — темной расцветки.

— Эти лучше ей к лицу пойдут, — посоветовал он.

Я выбрал черный платок с белыми горошками по полю. И каемочки по краям цвели неяркие.

«Подарок бабушке сам и вручу, — думал я, прижимая покупки к груди. — Сам, мол, заработал и сам выбрал. А выбрать подарок — тоже непростое дело. Надо знать, кому что к лицу идет».

На другой день мы с отчимом подъезжали к родной деревне. Я смотрел и не узнавал своей Купавы. Рожь так вымахала, что тебе стена, одни крыши виднелись да торчали колодезные журавли. «Купава ли?» — удивился я и поторопил Рыжка.

Отчим окликнул меня, теперь, мол, дома… Устал Рыжко-то, не торопи.

На дворе он стал распрягать лошадь, а я с гостинцами сразу в избу. В избе была бабушка да ребятишки.

— Вот и наш городовик, слава богу, выкатился, — приветливо встретила меня бабушка. — Проголодался небось?

Я подбежал к бабушке с платком. Она взяла, не торопясь развернула.

— Горошки-то как настоящие! — воскликнула бабушка и тут же накрыла платком голову.

Сестра Сима и брат Шурик топтались тут же, трогали меня руками, им бы только сладкий пряник. Получили они по прянику от «городовика» и убежали.

А бабушка, как мне показалось, будто помолодела, сидела в платке и улыбалась.

— Нравится ли? — спросил я, довольный, что привез подарок ей по душе.

— Еще бы не нравился. Не верится, что и дожила до такого подарка…

— Штабеля-то, говорю, выше домов. На валюту пойдут! — торопился все сразу высказать я.

Оглянулся, а тут в избе и мать стоит. Сестра уже сбегала за ней.

Мать обняла меня, заждалась, мол.

А я и к ней с подарком в руках.

— Вот тебе, мама, на платье.

Мать поблагодарила и стала торопиться с самоваром.

— Не вызвала бы, еще работали, — не утихал я. — Теперь, слышь, идет премиалка…

— Ты уж все знаешь, как большой.

— А как же не большой, — сказала довольная бабушка. — Вон сколь накупил…

— Это еще не все, — ответил я и, взглянув на отчима, который вошел в избу со свертками в руках, воскликнул: — Тут еще подарки!

— Ну и ну, — качала головой бабушка и все время от радости вытирала рукой глаза. — Смотри-ко, вместе стали зарабатывать…

Осинов-городок маленький, и называют его не селом и не городом, а именно городком. Осинов-городок… А для меня это был самый большой город.

Как-то мать сказала, что мы завтра понесем в городок свои документы: мое удостоверение об окончании школы первой ступени, метрику, в которой сказано, когда и где я родился, и справку о нашем «богатстве». А богатство у нас такое: дом, лошадь, корова, три овцы. Семья — шесть человек. Вот и все — середняки. «С такими документами куда угодно должны принять», — думал я, Но все же побаивался: кто знает, как еще в этом городке посмотрят на меня.

Утром меня нарядили: белая рубашка, костюмчик из чертовой кожи, сапоги. Их вечером я смазал дегтем, и они были совсем как новенькие. Только пахли сильно. «Ничего, ветром обдует», — успокаивал я себя.

— Толсто ли знаешь-то? — провожая меня, спросила бабушка.

— Чего же не знать: читаю ходко, пишу без ошибок. Документы вон какие… иглой сшивал.

— Ну, смотри, парень, не прохвастайся. Войдешь, так поздоровайся с учителем.

— За ручку, или как?

— Мать скажет как. Не бахвалься, говорю…

Дорога до Осинов-городка неблизкая. Хоть и вышли из дома рано, а к обеду дошли только до Пожара. Жившие там две тетеньки, мамины сестры, угощали нас, разглядывали меня.

— Дедушка-то бы теперь посмотрел, — как обычно при встрече со мной, с сожалением сказала тетя Лида. — У него все девки были. У меня тоже людно их…

Я проголодался за дорогу и, не слушая тетеньки, аппетитно ел за дедушкиным столом.

— У нас ведь полдеревни собирается в школу поступать, — заметила старшая тетенька. — С весны хлопочут уж…

— Не опоздал ли, Аркашик?

— Нагоню.

Все рассмеялись, только мать немного погрустнела. Я понял, что сказал невпопад.

— Раньше бы надо, да все работа, — словно оправдываясь, промолвила мать. — Не поступит, так и дома посидит.

— Поступлю, поступлю, — заверил я.

— К дяде Лене сходим, хоть документы передаст в надежные руки, — сказала мать и, встав, заторопила меня.

Осинов-городок, верно, не Купава, даже не Пожар. Я тут немного растерялся и, вспомнив бабушку, подумал: «А толсто ли я знаю, чтобы учиться в таком городке?»

Дядя Леня, дальний родственник, как я заметил, служил в самом большом доме. Мы зашли к нему.

— Поговори, Леонтий, с кем надо, — попросила мать. — Чтобы документы-то в надежные руки попали… А там уж пусть сам, как надо, учится… Дескать, без отца вырос, куда же парнишку деть… поучить, мол, надо бы.

Я шел рядом с дядей Леней по деревянным, промытым дождем мосткам.

Дядя Леня был высокий и стройный, в гимнастерке, подпоясанной ремнем. Он все меня о чем-то расспрашивал. И я опять обрел в себе уверенность и подумал: «Чего же мне бояться?»

Мы подошли к двухэтажному зданию школы. Утром шел дождь, и я забрел в лужу, долго и старательно мыл сапоги. Потом мы с дядей по узкой и крутой лестнице поднялись к заведующему школой.

Высокий прямой старик стоял у стола. Голова гладко выбрита, усы, как у моржа. Строгий воротник френча из серого сукна подпирал подбородок. Я удивился: почему-то очки у него были подняты на лоб.

— Вот, Павел Никифорович, привел к вам воспитанника, — сказал дядя Леня и подал ему документы.

Павел Никифорович, опустив очки на глаза, полистал мои документы, потом снова поднял очки на лоб, оглядел меня цепким оценивающим взглядом. Я потупился — и ужаснулся: с моих сапог на пол натекла лужица воды. Я потоптался, стараясь закрыть сапогами несчастную лужицу, но от этого она стала еще больше. От смущения у меня загорели уши, вспыхнуло огнем лицо.

— Таблицу умножения знаешь? — спросил строго заведующий и потеребил пальцами свой рыжеватый свисавший ус. — Девятью восемь сколько будет?

— Семьдесят два.

— А восемью девять?

— Столько же…

— Ну ладно, экзамены покажут, — и, снова сдвинув на глаза очки, что-то пометил карандашом на моих документах.

А я, словно прилипнув к полу, все еще стоял в своей лужице и грустно думал: «Все пропало».

На обратном пути я с дядей Леней зашел к нему в кабинет. Присел на краешек стула и никак не мог забыть лужу у себя под ногами. На душе было горько и обидно. Мне казалось, что заведующий меня обязательно заметил с плохой стороны и в школу не примет. А дядя Леня, перебирая в шкафу книги, успокаивал:

— Вот и с заведующим познакомился. Хорошо ты ему ответил. Молодец — не растерялся!

— Только бы не лужа…

— Лужа — пустяки, высохнет, — махнул рукой дядя Леня. — Я ведь тоже наследил. Не это главное, теперь знай готовься, — и, протягивая мне книгу, добавил: — Вот и арифметика. Осмыслить надо все четыре действия. С русским ладишь?

— Чего ж не ладить, пишу без ошибок, — ответил я, а сам все думал о своем. — И географию осилю, одну уж тетрадку выучил.

— Вот и хорошо, хорошо, — поддержал меня дядя Леня. — Арифметику обязательно знать надо, сам Павел Никифорович принимать будет.

Тут и мать пришла. Взглянула на меня и сразу поняла: что-то произошло.

— Ужель не приняли документы?

— Все в порядке, Петровна, — сказал дядя Леня. — Вот о луже только беспокоится.

— О какой еще луже?

И я вдруг заплакал. Мне было очень горько сознавать, что все дело испортила эта злополучная лужа.

— Надо смотреть было, — сказала мать. — Прежде чем идти, наг улице ногами потопал бы. Эх ты…

— Ничего, ничего, — опять сказал дядя Леня. — Главное, арифметику знать, Петровна…

Домой я вернулся с матерью возбужденный. Все было хорошо, только зловредная лужа все не давала мне покоя.

— Чего же ты за сапогами-то не приглядел? — сказала и бабушка. — Поди, и грязи еще к учителю натащил. Ишь ведь… Извиниться следовало…

Я сразу же засел за учебник арифметики. Вначале мне было все просто, как дважды два, а чем дальше, тем становилось труднее. В дробях даже начал путаться. Но сам же и разобрался.

— В чем путаешься, на то и удели внимание, — советовал отчим. — Главное, не торопись. Ошибки появляются больше от спешки. А ну-ка, сосчитай, — и, взглянув в потолок, быстро придумал задачку.

Задачки у отчима свои: то он про семена спросит, какой, мол, процент всхожести должен быть, то о надое молока… А еще любил вычислять участки земли.

Не просто было решать такие задачки и в то же время интересно. Я подолгу сидел за столом. И так, бывало, поверну, и этак — не получается. Все равно добиваюсь…

— Не забивай ты голову парню, — иногда пожалеет меня мать.

— Жизненные задачки! Без них не обойдется в жизни, будь хоть десять пядей во лбу.

Одновременно с арифметикой я повторял географию.

Все, что надо знать, мне казалось, было записано в моих тетрадях. И я решил все выучить наизусть. Уйду другой раз в сад, залезу на черемуху, усядусь на сук — и читаю. Птички поют, шелестит листва, а я читаю. Захочу отдохнуть — поем ягод, и опять за тетрадь.

Около черемухи все время бегал мой Урчал. Полает-полает, да и ляжет под дерево — сторожит, значит… Еще бы не сторожить: большое дело впереди меня ожидает….

Так шел день за днем. Я почувствовал себя намного увереннее, все больше и больше, как говорил дядя Леня, «осмысливал» арифметику. И даже позабыл о луже. «Может, и забудется совсем она, не один я так-то, наверное, наследил».

На экзамены в школу я старался прийти пораньше. Но, когда пришел, в коридоре уже толпились у списков ребята.

В первом списке я себя не нашел, во втором тоже, а в третьем меня записали в самый конец. Рядом еще висел четвертый лист.

«Должно, самых плохих в последний-то подобрали, — подумал я. — Сто три человека просятся учиться, а надо отобрать всего-навсего тридцать. Как же выбирать-то будут?»

Какой-то бритоголовый расторопный парень, тыча через мою голову пальцем в список, пробасил:

— Смотри-ка, первым стою.

— Бахтияров Сергей, — прочитал я и оглянулся.

Парень был выше меня на целую голову.

— Что, не признаешь, Гаврош? — лицо парня расплылось в доброй улыбке. — Серега, — отрекомендовался он и так сжал мне руку, что я чуть не вскрикнул от боли. — Как поступим, так с тобой и дружить станем. Понял? — и, отойдя от толпившихся ребят, побежал по лестнице, легко перепрыгивая длинными ногами через ступеньку.

Он здесь был как рыба в воде, учителей называл всех по имени-отчеству, многих ребят тоже знал. «Этот пройдет», — с завистью подумал я.

На экзаменах было много ребят из городка. Они собирались группами, о чем-то говорили, громко и весело смеялись. А мы, приехавшие из дальних деревень, боязливо жались по углам.

Не зря, видно, нашей Купавы нет ни на каких картах…

Наконец раздался звонок. И звонок-то особый — электрический, не как наш школьный колоколец. Все дружно бросились в классы. Я проглазел на звонок и в класс немного запоздал.

Места за партами были уже все заняты.

Я взглянул на заднюю парту и опять увидел Серегу.

— Садись, парняга, к нам, — пригласил он. — Втроем-то теплее будет, — и подтолкнул локтем своего товарища, чтобы тот подвинулся. — Теперь Валентин Валерьянович прогромыхает тросткой…

Я подсел к Сереге бочком. Хотя и тесно, но ничего, писать можно. Вошел учитель Валентин Валерьянович. Высокий, с крупной лысеющей головой, он хромал и носил всегда толстую суковатую трость с загнутой ручкой. Она походила на подгоревший калач. Пройдя к столу, Валентин Валерьянович привычно кинул трость на спинку стула и тяжело опустился на него. Неторопливо достал из кармана пенсне и, нацепив его на мясистый нос, уставился на нас.

— Бахтияров, раздайте листки!

Когда Серега выполнил просьбу учителя, Валентин Валерьянович сказал, чтобы мы не списывали друг у друга, не разговаривали между собой, а «трудились индивидуально, каждый за себя».

Диктовал Валентин Валерьянович громко и отчетливо, но писать под его диктовку было не просто. Он подчеркнуто «акал». Это было непривычно для меня и сбивало с толку.

Когда диктант закончили и все стали проверять его, Серега взглянул ко мне в листок и, ткнув пальцем, шепнул:

— Карова — ошибка, вада — вторая.

— Он же так говорил, — ответил я смущенно.

— Он так, а ты эдак… По-своему делай…

Учитель заметил наши разговоры и, встав, предупредил, что если мы будем и дальше подсказывать друг другу, то он вынужден будет сделать в списке пометку и снизить нам оценку.

— Он, Валентин Валерьянович, пишет «карова», — как ни в чем не бывало выскочил Серега.

Все весело засмеялись.

— Он пишет, он и должен знать, что пишет, — холодно ответил учитель и попросил Бахтиярова собрать листочки.

Я понял, в чем была моя ошибка, и тотчас же везде исправил «аканье» на «оканье».

Так начался для меня первый экзамен.

Прошел и устный экзамен по русскому языку. Я прочитал отрывок из какой-то толстой книги. Читал без запинок, громко. Даже слишком громко, полагая, что в этом главное. Потом рассказал наизусть стихотворение о Парижской Коммуне. Валентин Валерьянович, поджимая под стул ноги в яловых сапогах, спросил меня о том, что я еще читал.

— Сказки братьев Гримм могу рассказать, — охотно отозвался я. — Батюшкова стихи читал. Еще «Лампу Алладина»… «Робинзона Крузо»…

— Ну, достаточно, мальчик, — прервал меня учитель. — Книги — наши общие друзья, — заключил он и, взяв в руки толстый цветной карандаш, склонился над своей тетрадью.

Я не спешил уходить и стоял у стола. Хотелось узнать, какую же отметку поставит мне учитель. И, словно чувствуя мое мальчишеское любопытство, он взглянул на меня и сказал всего лишь одно слово:

— Садись!

— И все? — неожиданно вырвалось у меня и, вырвавшись, это слово вдруг меня испугало.

— А чего же еще? Теперь учиться дальше будем.

Я ушел на свое место как именинник.

Серега протянул мне большую мягкую, как булка, ладонь, и похвалил:

— Скажи, пожалуйста, даже сказки подсунул. Теперь уж, парняга, тебя примут. Я по его лицу понял, как он тебя слушал.

Через день мы держали экзамен по географии.

— Теперь «борода» придет, — сообщил всем перед началом урока Серега. — Совсем как мужик… Раньше, рассказывают, даже в лаптях ходил, как один граф на картине. У нас в квартире висит. Лошадка беленькая, и соха… землю-то которой… ковыряют.

— Землю не ковыряют, а пашут, — обидевшись, поправил я. — Видать, ты не из деревни? Отец-то кто? Не пашет?

— На одной-то ноге? — ответил вопросом Серега. — Батя у меня портной.

И в эту минуту как-то совсем неожиданно, бочком, вошел в класс новый учитель.

Он был невысок ростом. Добрые голубые глаза будто освещали его лицо. Он шел между партами быстрыми шажками. Большая рыжая борода пышно покоилась у него на груди.

— Ну, что же, ребятки, теперь давайте поговорим с вами о нашей планете: где какие города, какие народы в них живут, — остановившись у стола, скороговоркой начал учитель.

— Видишь, как разговаривает-то с нами, — пробасил Серега.

— С Бахтиярова и начнем, — сказал спокойным голосом учитель.

— К столу, Илья Фомич, или с места можно?

— Все будем выходить к столу.

Илья Фомич окинул взглядом огромную зеленовато-бурую карту, висевшую на стене, и потер руки, будто собираясь свежевать ее. А потом снова взглянул на нас, улыбнулся.

— Не надо волноваться, здесь все свои. Спокойно выходите, ребятки, у карты и будем беседовать. Один не знает, другой добавит, а то и я, глядишь, кое-что скажу…

Я с удивлением глядел на занятного бородача. На душе стало как-то сразу тепло. Я совсем позабыл, что идут экзамены и что вот сейчас решается судьба каждого из нас. Вопросы этот учитель задавал по-своему, интересно. Они были понятны мне и казались совсем простыми. Хотелось поскорее пойти к столу и отвечать ему. Однако некоторые из ребят в ответах путались. Тогда Илья Фомич обращался к классу. Я почти на каждый его вопрос поднимал руку и уже несколько раз отвечал с места. Вижу, и учитель меня приметил. Оглядывая класс, он уважительно, как мне показалось, сказал:

— А как думает… — и назвал мою фамилию.

«Как думает?» — удивился и обрадовался я и, поднявшись, с достоинством ответил на вопрос.

Теперь Серега все время поглядывал на меня и, кивая в мою сторону, шептал своему молчаливому соседу:

— Смотри-ка… Гаврош-то…

По алфавиту я стоял в числе последних. Почти последним и вызвал меня к столу Илья Фомич.

Вызвал и спросил вначале, в какой школе я учился, кто меня там учил.

— Ну, а какова, по-твоему, наша Земля? Как шар или как тарелка? — вдруг спросил он и улыбнулся своими голубыми, словно васильки, глазами.

— Шар и есть шар. Он совсем не похож на тарелку, — сказал я.

В классе засмеялись.

Рассмеялся и Илья Фомич. Он сходил в соседнюю комнату и принес глобус.

— Давай походим вместе по Земле. Меридианы где? А параллели? Слыхал?

— Как же не слыхал, — живо ответил я и, показывая их карандашом на глобусе, подумал: «На этом не подковырнешь…»

В перемену ко мне подошел невысокий мальчик с вихорком на затылке и негромко сказал:

— А тебе все крестики ставил борода-то. Сам видел. Штук пять подряд поставил крестиков…

«Еще арифметику бы сдать», — подумал я и, вспомнив пресловутую лужу на полу, опять забеспокоился. Однако опасения мои были напрасны.

С арифметикой получилось даже лучше, чем я ожидал. Задачку у доски решил быстро. Только немного задержался при устном счете. Мальчишки с передней парты, должно быть, обогнали меня и начали что-то шептать.

— Не велите им, Павел Никифорович, подсказывать, — попросил я и тут же назвал ответ.

Довольный ответом, учитель (он и заведовал школой) потеребил свой моржовый ус и, заглянув в мою письменную работу, кивнул головой.

— Ну и парняга, прошел ведь, — похвально сказал Серега, когда я вернулся.

— Куда прошел?

— В школу, куда еще. Теперь будем на одной парте сидеть.

— И ты прошел?

— А чего мудреного? Захочешь, так пройдешь…

Бывает у каждого, наверно, человека такой день, который определяет его дальнейшую судьбу. Он, этот день, как бы заглядывает вперед на целые годы, указывает, куда идти и как идти. Потом пройдут десятки, сотни других дней, по-своему тоже важных, но тот день, который стоял на повороте твоего детства, никогда не забудется…

Август двадцать седьмого года был на исходе. Помню, с утра было пасмурно, откуда-то из-за реки дохнул своей прохладой «сиверок», предупреждая, что осень не за горами, вот-вот и заглянет в наши края.

Вдоль деревянных тротуаров стояли в ранней позолоте деревья! Мы бежали и, хватая на лету падающие позолоченные листья, что-то загадывали, и каждый верил в свою удачу. А удача эта уже была известна, наш вопрос решился. Одних это решение обрадует, других сильно огорчит. Но пока мы еще не видели приказа заведующего школой, и все мы надеялись, верили…

Верил и я в нее, в свою удачу… А легкие, почти невесомые листочки опускались к ногам не той стороной, как бы я хотел.

В тесном коридорчике, напротив распахнутых на улицу дверей, у списков, вывешенных на стене, как и в дни экзаменов, толпились мальчишки и девочки. Задрав головы, они старались найти себя в этих списках. Многие искали и не находили, но всех держала еще какая-то маленькая надежда.

Все мы, казалось, были одинаковые, и в то же время все разные. Перед каждым из нас лежала своя судьба.

Вот в стороне стоит девочка и трет глаза концом платка. Рядом с ней мальчик в картузе, набычась, теребит пальцами крученый поясок. Какой-то парнишка с красным возбужденным лицом вырвался из толпы и, что-то сердито сказав, побежал вниз по ступенькам…

Были тут и другие — веселые, улыбающиеся. Они подбегали друг к другу, брались за руки, говорили о начале занятий, о будущих уроках. Среди них оказался и я. Мне все еще не верилось, что я принят. Несколько раз подходил к спискам, подолгу разглядывал их. «А ну-ка, прочитай, прочитай», — просил я. И в ответ вслух произносили мою фамилию. «Значит, не ошибся!»

Опершись о поручень лестницы, я наблюдал за толпившимися сверстниками. Мне вдруг стало жаль плачущую девочку. И мальчика, который все теребил пальцами крученый поясок. Их не приняли… Видно, меньше знают. А меньше ли? Может, девочка растерялась на экзамене?..

Я тогда и не предполагал, что всего лишь через пять-шесть лет, когда я сам стану учителем, представится возможность учиться всем желающим. Но для моих сверстников время уже уйдет. Велика была тогда тяга к знаниям, а школ для всех не хватало.

Заглянув снова в список и снова уверившись в исполнении моего желания, я пошел домой. На улице встретил Серегу.

— Ну, парняга, значит, будем вместе учиться, — подавая мне пухлую руку, сказал он. — Держись меня!

— Ладно, — ответил я и дотронулся рукой до деревянного здания школы, будто лаская его…

Шли домой шумной ватагой. На середине пути, взобравшись на хребтину горы, которая разделяла два сельсовета, увидели родные места: и прежнюю школу, и свои деревеньки… И вдруг все обрадовались, дружно закричали: «Ура!» — и стали бросать вверх свои картузики. Вместе со всеми кричали и мы, принятые в семилетку. Помимо меня, приняли в пятый класс еще Мишу Княжева да был записан кандидатом мой однофамилец Вася.

Кто-то из мальчишек задиристо сказал: а чего, мол, они радуются, давай их, принятых, окрестим.

«Ну и пусть поколотят, главное — приняты», — по-мальчишески храбрясь, подумал я, сжимая кулаки.

Ребята сгрудились около нас, начали задирать. Мы заняли оборону. Но, к нашему счастью, один из них заступился:

— Чего вы на ворот к ним лезете? Пусть учатся ребята…

На этот раз я не прозевал и в школу пришел раньше всех. Списки, в которых значились зачисленные на учение, все еще висели в коридоре. Я вновь заглянул в один из них и, найдя свою фамилию, пошел в класс занимать парту. Выбрал ее в первом ряду от окон, четвертую по счету. Немного посидел, пересел на другую. Потом снова перешел на прежнюю, здесь лучше: у самого окна — светло, доска не блестит, и учитель близко. Лучшего места и не сыскать! В это время ко мне подошел коренастый крепыш и негромко, чуть нараспев, попросил подвинуться.

— Садись, если хочешь, — и я уступил ему место рядом, у самого окна, под форточкой.

Крепыш молча залез за парту и начал выкладывать что-то из сумки.

— Что это у тебя?

— Транспортир, циркуль, все мое хозяйство…

— Для чего это?

— Узнаешь сам…

— А тебя как зовут?

— Григорий. Бушмакин Гриша. Говорит тебе что-нибудь моя фамилия? — и, усмехнувшись, дружелюбно посмотрел на меня.

— А чего она должна говорить? — не поняв его, удивился я.

— Ну как же… Вот, например, Ломоносов: все знают, что это великий ученый…

— Это который стихи писал?

— Он все умел.

— И ты, поди, умеешь с таким хозяйством?

— Нет, я не все, — словно с огорчением, признался Гриша. — Если бы умел, не пришел сюда.

— Я ведь тоже потому притопал, — согласился я. — А ты двигайся ко мне поближе, места тут хватит.

Гриша Бушмакин мне сразу понравился: простой, задираться, видать, не любит. И знает обо всем чуть ли не больше Сереги.

Пока мы знакомились с Гришей, ребята заполнили все парты. И вдруг в класс вошел Илья Фомич.

— Ну вот, ребятки, мы и встретились, — на ходу начал он. — А вы еще сомневались, примут ли…

Илья Фомич, остановившись у стола, пристально разглядывал нас.

— Мы с вами расширим познания о Земле. Какая она собой? Высоко ли от нас солнце? Об этом рассказывает география. А есть и ботаника — наука о том, что, где и как растет. Эти науки я и буду вам преподавать.

Мы слушали, затаив дыхание.

«Все как интересно-то», — подумал я в конце урока. — Много ли сижу тут, а сколько уж набрался».

Мне вдруг захотелось побывать дома и рассказать то, о чем говорил учитель. И Кольке бы Бессолову надо послушать, зря он не стал учиться. Чего он там, дома, о Земле узнает.

А Илья Фомич с бородой на груди ходил между рядами и продолжал рассказывать о нашей прекрасной планете Земле.

Я оглянулся и увидел на самой дальней парте Серегу. Он тоже посмотрел на меня и погрозил мне пальцем, должно, обиделся, что я не сохранил для него места.

«Так не все ли равно, Гриша тоже наш парень».

Я взглянул на Гришу. Он что-то записывал.

— Ты чего пишешь-то? Не велели ведь.

— Сам должен знать, надо тебе или не надо, — ответил он спокойно и снова склонился над тетрадкой.

В перемену мы ближе познакомились с Гришей.

Родом он с Пушмы. Есть, оказывается, такая река. Два года не учился: дома одна мать (отца убили в гражданскую), а детей много. Вот и затянулось дело с ученьем.

— А транспортир-то бери, — вновь залезая за парту, сказал Гриша.

— Как бери? — удивился я.

— Дарю. Пригодится.

— А я чего тебе? Карандаш разве?

— Самому нужен будет.

— У меня еще красный есть. Им малюю огонь да флаги. Урчала черным рисую… Бери, бери… рядом ведь теперь жить-то будем.

На другой перемене я осмотрел доску. Здесь и доска другая, чем-то покрыта сверху, будто резиной… Ну и доска — во всю стену. Внизу на гвоздике висела тряпка.

— Бахтияр, ты дежурный, — закричал я. — А тряпка-то у тебя сухая.

Серега вскочил с места.

— И впрямь ведь я, — пробасил он. — А ну, парняги, проветрим класс. Двигаем все в коридор! Ты открой форточку, а ты намочи тряпку, — потрясая кулачищами, командовал он. — Побыстрее выходите, парняги, не люблю повторять. Буду дежурить до тех пор, пока не приучу вас к порядку.

Школьная жизнь входила в свои берега.

Илья Фомич был человек примечательный во многих отношениях. Он учил нас всего один год, а как много мы узнали на его уроках! Рассказывал ли он о морях и океанах, об одуванчике или фиалке лесной — все было интересно.

На каждый урок он что-нибудь обязательно приносил с собой: то модель цветка, то штатив с пробирками, то минералы… Иногда приглашал кого-нибудь из учеников в помощники и называл их по-своему — «ассистентами». Больше всех в ассистентах ходил наш Серега Бахтияр. Другой раз принесет Серега географическую карту и, повесив ее на доску, спросит: доберетесь ли вы, мол, до тундры когда-нибудь, парняги?

— Если высоко вам, малость опущу тундру. А Колгуев вам не обязательно искать, за вас найду я, — и, словно учитель, указывает куда-то в Ледовитый океан. — Вот он, островок-от.

— А твоего еще нет?

— Будет и остров Бахтияра, — не задумываясь, отвечал Серега и уходил на свою «Камчатку».

Мы знали, что Серега собирается стать моряком, притом на Севере, и теперь он читал книги лишь про моряков, а в школе с упоением рассказывал нам об их беззаветной храбрости. Сидит, бывало, Серега на «Камчатке» и, размахивая руками, басит, собирая, вокруг себя слушателей. А слушателей у него всегда полно, все верят в его рассказы и, конечно же, верят в то, что Серега Бахтияр тоже будет храбрым моряком. А пока он главный ассистент у Ильи Фомича.

Илья Фомич, казалось, все умел, даже умел рисовать. Это с его легкой руки пошло по школе — разрисовывать обложки тетрадей. Как-то он принес на урок тетрадку ученика из седьмого класса и показал нам яркую, красочную обложку. Мы все так и ахнули. Она действительно была красива. Так сказал и сам Илья Фомич. А уж кто-кто, а наш Фомич в этом деле понимает.

— И нам можно так же? — спросил я.

— Если сумеете, конечно. Попробуйте.

И мы решили попробовать. Каждый старался украсить свои тетради как можно лучше. Я тоже не один вечер над ними пыхтел.

Раньше, бывало, я только приделывал рожки да хвостики к святым и еще рисовал своего Урчала. В школе-четырехлетке Михаил Рафаилович сам не был художником, но жена его, Лидия Георгиевна, рисовала хорошо. Ее рисунки, сделанные углем на больших листах картона, подолгу висели у нас в классе. А мы брали из коробки буквы и, сложив из них слово, которое подходило к рисунку, помещали его под ним. Это была как бы своеобразная игра.

Иногда Михаил Рафаилович приходил на последний урок и говорил:

— А теперь порисуем, — и пояснял нам: — Рисуйте на свободную тему, кто что видел…

Я любил эти уроки. Рисовал обычно нашего Рыжка, Урчала и еще солнце. Лошадь у нас была рыжей масти, и я ее закрашивал бурой краской. Урчала — черной. А солнце у меня было всегда большое и красное, как дно медного таза. Изображал и себя: на Рыжке я боронил, сидел, как положено, на лошади, а за бороной бежал Урчал. Над моей головой, висело солнце, и огненные нити тянулись к земле. Если изображал сенокосную пору, то рисовал телегу с сеном, если пахоту, то за плугом шел отчим, а я вел Рыжка за уздечку.

В эти годы я и дома рисовал много. Вернее, срисовывал. Увижу в газете или книге портрет какого-нибудь красного командира и начинаю переводить его на бумагу. Делал это так. Накладывал портрет на оконное стекло, а поверх — бумагу, и обводил карандашом контуры лица. Получалось вроде похоже. Особенно когда у того красного командира была папаха или же большие усы. По этим-то главным деталям и можно было понять, получился ли у меня портрет. Если нет усов, какой же, скажем, Буденный? Тогда уж начинай все сначала.

Такими рисунками я заклеил весь простенок в избе и каждого, кто приходил к нам, спрашивал, походит ли мой герой на себя. И еще буквы мне удавались, все лозунги в школе были написаны мною.

И вот теперь пришла пора рисовать по-настоящему, чтобы украсить тетради. Надо так сделать, чтоб не испортить их, чтоб другие не смеялись. А то Деменька Цингер сразу просмеет…

Впереди меня сидел худенький востроносый мальчик с вихорком на затылке. Он был хромой и на переменах от парты далеко не отлучался. Сидел и все что-нибудь листал — то тетрадку, то книгу и охал: «Ой, идет учитель… Ой, ничего не знаю… Ой, провалюсь… Ой, ой, ой» — только и было слышно от него. А над другими, бывало, смеялся.

Однажды Деменька достал где-то учебник физики Цингера и все время сидел с этой книжкой. Даже, говорили, спать ложился с ней. Так его в классе и прозвали Цингером…

Так вот, об обложках. Я решил разрисовать все обложки, кроме тетради по математике. На тетради по химии изобразил Ломоносова. Я не знал, что в те давние времена носили парики, и кудри сделал ему настоящие. Гриша говорил, что мой Ломоносов очень похож на себя. На тетради по русскому языку и литературе нарисовал Тараса Бульбу с огромной, за поясом, трубкой; по географии, конечно, Коперника с подзорной трубой. Тетрадь по ботанике, само собой, украсили цветы — мои белоснежные кувшинки. В общем, получилось не так-то и плохо, каждый рисунок соответствовал содержанию тетради.

Были, конечно, у нас и свои огорчения. Ведь и у путника дорога не всегда бывает гладкой.

Однажды Илья Фомич задал на дом задание. Следовало на одни вопросы ответить письменно, на другие — рисунками. Предстояло нам показать в тетради лунное затмение. Я нарисовал на странице почти рядышком три круга: большой — солнце, немного поменьше — земля, еще поменьше — луна. Соответственно раскрасил их: солнце. — яркой огненной краской, землю в зеленый цвет обрядил, а луну в голубой. Но не учел, что землю поместил слишком близко к солнцу и нужного пересечения лучей не получилось. Все же по-своему доделал: лучи у меня исходили от солнца, попадали сначала на землю и, опоясывая ее, точно ремнями, уходили к луне и тоже опоясывали ее.

Я положил свою тетрадку с Коперником учителю на стол, и она затерялась в общей стопе. Почти неделю с нетерпением ждал, что скажет Илья Фомич. И вот он появился с тетрадями под мышкой. Аккуратно положив их на стол, обвел взглядом класс, тяжело вздохнул.

— Не поняли вы, ребятки, лунное затмение. Придется задержаться на этом. Возьмем, к примеру, первую тетрадь, — и, взяв ее, выставил перед классом три круга, опоясанные ремнями. «Да ведь это мое затмение-то, — ужаснулся я. — Мое-е-е».

Я склонился на парту и закрыл лицо руками, вдруг почувствовав себя самым несчастным человеком на земле. «Наверное, поставил плохую отметку. За такое затмение и из школы могут исключить», — подумал я.

А Гриша Бушмакин трепал меня рукой за плечо.

— Чего это ты горюешь? Видишь, как учитель рисует на доске? Смотри и учись.

Я взглянул на доску.

Верно, кружочки-то не такие, как у меня. Да и земля — подальше от солнца. Как же это я сплоховал? И ведь дома затмение, хоть и солнечное, видел…

Взяв карандаш, я снова начал рисовать, стараясь сделать так, как было на доске у Ильи Фомича.

Когда кончился урок, мы гурьбой подошли к учительскому столу и стали разбирать тетрадки. Я взял своего Коперника с подзорной трубой и, отыскав «затмение», обрадовался: отметки-то и нет.

— Никому, ребятки, ничего не поставил, потому что у всех ошибок полно. Плохо разъяснил я вам.

— Как же плохо? Хорошо, — пропел тонкоголосо Деменька Цингер.

— А почему не так сделали? Понятно ли теперь, ребятки?

Я шел домой — и снова ждал урока Ильи Фомича.

«Теперь уж сделаю, как надо, — молча обещал я ему. — Как только приду, сразу засяду за затмение…»

С Гришей Бушмакиным мы подружились.

В школу я приходил пораньше и поджидал его: то ответы у задачи нужно сверить, то книжку интересную дома прочитал, хочется рассказать о ней, то о пионерском поручении надо посоветоваться.

Гриша был аккуратен, он всегда приходил без пятнадцати девять. По нему можно было проверять часы. Увидишь на тротуаре мальчишку в пестрой шапке из телячьей шкуры, и считай, что пора садиться за парты. Через минуту-другую Гриша вбегал в прихожую, сбрасывал с себя овчинный полушубок желтой дубки и, прихватив с собой сумку и пеструю шапку, направлялся к нашей парте.

Я раскрывал свою тетрадку, и мы начинали сверять ответы домашнего задания по математике.

На каждом уроке математики Павел Никифорович кого-нибудь вызывал к доске. Вызывал он чаще по порядку, и я следил, когда подойдет мой черед. В такие дни я волновался больше обычного: а вдруг попадет какая-нибудь заковыристая задачка?

«Только бы отвести очередь, — думал я с тревогой. — Ведь все, все знаю, а страшусь. Боязливый какой-то, не то что Гриша».

У каждого учителя, вероятно, есть ученики, на которых он опирается. Были свои любимые ученики и у Павла Никифоровича. Стоило кому-нибудь запутаться у доски, как учитель тотчас же обращался к ним. А они уже тут как тут, наготове, они бойко отвечают на вопрос, в котором запутался их товарищ. Павел Никифорович, вздернув на лоб очки, теребит свой висячий ус и добродушно улыбается. Это были его самые счастливые минуты. Гриша Бушмакин был в числе трех-четырех преуспевающих. А я — нет, я по математике шел в середнячках, не хуже их, но и не лучше. Решал примеры и задачки аккуратно, у доски подолгу не стоял, не ругал меня учитель, а все же, признаюсь, не радовали меня эти уроки.

Вот, бывало, входит в класс Павел Никифорович, прямой и бритоголовый. Серый, полувоенного покроя, френч со стоячим воротником подпирает гладко выбритый подбородок. Очки, как всегда, у Павла Никифоровича на лбу. Раскрытый журнал он несет в руках перед собой. Остановившись у стола, прицеливающим взглядом окидывает притихший класс, надвигает очки на глаза и равнодушно произносит чью-нибудь фамилию. По классу проходит вздох облегчения.

«Не меня… пронесло!» — вздыхает класс.

Я и теперь помню это странное чувство. Откуда оно взялось: или учитель вселил в нас страх еще во время вступительных экзаменов, или мы в самом деле слабо разбирались в математике? А может, суть была в чем-то другом?..

Имел Павел Никифорович привычку бросать кому-нибудь из нас язвительное словечко. И доставались они большей частью нам, середнякам да слабеньким.

Стоит учитель рядом с учеником и что-то бормочет себе в усы.

— Игрек куда убежал? — вдруг вскрикнет Павел Никифорович.

Классу все видно, и все мы давно заметили, что игрек, действительно, на доске потерялся. А учитель уже новую шутку подбрасывает.

— Плюс на минус, по-твоему, будет сивая коза?

Тут уж становится ясно: бросай мел и возвращайся к себе за парту. Иначе — доконает. Может, и не доконал бы, но среди нас укоренилось именно такое мнение.

Сядет мальчишка за парту, смахнет со лба пот — и за задачку. Решит — и удивляется, как же он опростоволосился-то так? Вот же ответ… Но уже поздно: у доски стоит другой ученик.

Гриша Бушмакин этого не испытал. Я всегда удивлялся, как он быстро и ловко решал задачи.

Гриша однажды рассказал мне, что он любит решать их дорогой или вечером перед сном, даже решает в постели. Утром, как только проснется, снова проверит — и все! Попробовал и я так делать. Иду как-то из школы и мурлычу себе под нос. И странно, начну с задачи, а кончу совсем другим. Вместо цифр вспоминаются книжки со своими героями. То я радуюсь чему-нибудь, то негодую. «Это интересно!» — вскрикиваю я и только тогда вспоминаю, что задачку-то так и не решил. А у Гриши как-то получалось все по-иному. Может, оттого, что он был старше меня на два года? Только вряд ли, шибко способный он был на задачки. Даже вступал в спор с самим Павлом Никифоровичем.

Как-то, помню, Гриша встал на уроке и сказал учителю:

— Ответ у меня правильный, а вы почему-то подчеркнули… Можно и таким способом решить.

И Гриша, не ожидая приглашения, вышел к доске.

Постукивая, заходил по доске мел, из-под Гришиной руки поползли дружной цепочкой цифры. Пораженные неожиданным поступком Гриши, мы затаили дыхание и ждали, чем это кончится. Я очень хотел, чтобы Гриша победил в споре. Пусть учитель почувствует, что и он иногда ошибается.

— Вот мой ответ! — сказал Гриша негромко, но твердо и подчеркнул ответ двумя чертами, как это делал обычно сам учитель.

Павел Никифорович надвинул на глаза очки и, подойдя к доске, остановился у нее.

— Так, так, — словно жевал он губами. — И тут так…

Лицо его помрачнело, оно вроде сразу осунулось. Но старик не хотел сдаваться.

— Как же так? — он взял задачник и, сверяя условие задачи с Гришиным условием на доске, снова прошептал: — Так, так… Плюс на минус дает минус. Так и должно быть…

И, захлопнув задачник, кинул его на стол.

— Молодец, Бушмакин, твой верх!

Я думал, расстроится Павел Никифорович, а он, наоборот, стал веселее обычного, в глазах загорелся мальчишеский задор. Похлопывая ладонями, замазанными мелом, словно стряхивая с них белую пудру, он признался в своем поражении.

— Я-то считал…

И вдруг опять смутился. Снова взял задачник, раскрыл его на той самой странице, где была задача, посмотрел на нее через очки долгим взглядом и словно упавшим голосом сказал:

— Так оно и есть…

Мне почему-то стало жаль Павла Никифоровича.

На перемене все окружили Гришу.

— Как же ты учителя-то сумел прижать? — спросил тонкоголосый Деменька Цингер. — Вот бы мне…

— А зачем тебе это?

— Как зачем? Отметка…

— Не в отметке дело.

— Оно конечно. Только был ли ты уверен?

— Если я решу задачку, а утром проверю, всегда бываю уверен, — ответил Гриша и побежал на улицу.

— Везет парню, — бросил вслед, ему Цингер.

— Перестань ты! — крикнул я. — Дрожишь за книжкой, а что толку?

— Толк будет, — пропищал Деменька и полез за парту со вздохом. — Ой, ведь сейчас физика… Закон Архимеда… Тело, погруженное в жидкость…

Хотя я и страшился Павла Никифоровича, но больших неприятностей у меня не было.

Вспоминаю один нелепый случай.

Деменька Цингер писал круглыми аккуратными буквами, немного с наклоном вправо. Мне понравилось это, и я стал присматриваться к нему. Особенно заинтересовала меня буква «б». Он выводил ее как-то по-своему: сделает кружочек внизу и такой же кружочек завернет вверху. А почему бы мне так не писать? И в тетради по алгебре я столько навертел этих кружочков, что Павел Никифорович, наверное, за голову схватился. На поле моей тетрадки он написал эту букву так, как и надо было писать ее. И тут же внизу высмеял меня, приписав, что за накрученные колобки он снижает мне оценку.

Как только я увидел это в тетради, сразу сник, на глаза даже навернулись слезы. А ребята уже заметили их, подскочили:

— Заревел, заревел…

— За-ре-ве-ел, — тонюсенько пропел Цингер.

Тут уж я, действительно, пустился в слезы. Еще бы не зареветь: у Деменьки учитель не заметил «колобки», а мне сразу и отметку сбавил. Значит, Цингер-то у него любимчик. А тоже решает через пень-колоду. Трясунец…

Расталкивая ребят, тотчас же у нашей парты появился Серега.

— А кто моего парнягу обидел? Отметки? Пустяки все это. Пойду вот сам к Павлу Никифоровичу, пусть поставит тебе плюс на чистом листе. Плюс на минус что будет? Самоуничтожаются, парняга.

Все засмеялись. Одному мне лишь было не до смеха…

Прошло много лет, а я все вспоминаю уроки математики, думаю о них. Нередко можно услышать, что математикой нельзя увлечь всех учеников. Это, мол, не художественная литература. Может быть, в этом и есть доля правды. Но я в жизни встречался с другим учителем математики. Это было в Великом Устюге, когда я учился в педтехникуме. Математиком у нас был пожилой учитель Хохряков. Он так любил свой предмет, что забывал о конце урока и нередко проводил перемены в классе в окружении своих воспитанников. Каждый день он как бы приглашал нас к себе на праздник. Задачек нам в книжках не хватало. Учитель ходил на завод, что-то узнавал там, а по ночам составлял для нас свои задачи, писал их на отдельных листочках и клал в старенький потрепанный портфель. Учились мы в то время бригадным методом. У Николая Леонидовича был отдельный кабинет. В нем всегда толпились учащиеся разных курсов. Для каждого он находил свое «откровение», свой «ключик». Это было поразительно. Бывало, взглянет на тебя и своим тихим, несколько глуховатым голосом скажет:

— А вот эта задачка о производительности парового молота, думаю, подойдет вам. Вчера был на судоремонтном, специально подглядел, — и протянет тебе листочек.

На листочке — условие задачки и чертежик. И все написал сам учитель. Приходилось удивляться, как только он успевал.

С виду Николай Леонидович был невзрачным и казался несколько стеснительным человеком, даже рассеянным. Он, настолько был прост в обращении с нами, что мы, к сожалению, частенько этим злоупотребляли. Этой простоты, как теперь мне кажется, и не хватало Павлу Никифоровичу. Он стоял от нас как бы в отдалении. Не в этом ли разгадка споров о «любимых» предметах и «нелюбимых». Я думаю, что многое зависит от самого учителя, насколько он подпускает воспитанников к тайнам своей науки. Живет ли он вместе со всеми жизнью некоего кудесника, для которого каждая цифра звучит как песня? Именно таким кудесником и был этот простой и незаметный учитель Николай Леонидович Хохряков. Он учил нас и вместе с нами учился сам. Он чем-то походил на нашего Илью Фомича.

Как ни огорчительно, но на словесников мне не везло. Учителя по литературе и языку все время менялись. Передо мной прошла целая вереница самых разных учителей. Мне даже трудно сказать, была ли какая-нибудь стройность в самой программе тех лет, настолько разнолико и непоследовательно велось у нас преподавание этих, для меня самых важных и любимых, предметов.

Валентин Валерьянович, тот учитель, который принимал вступительные экзамены, был одиноким, болезненным человеком. Он всегда был сумрачен и строг, но мы его ни чуточки не боялись. Наоборот, некоторые из нас позволяли на его уроках шалости.

Он приходил в класс, бросал свою трость баранкой на спинку стула и поудобнее усаживался. Сделав очередную запись об уроке в классном журнале, раскрывал книгу и начинал монотонно диктовать:

— Этимология — учение о составе слов по своему происхождению…

Мы еле поспевали записывать за ним какие-то отвлеченные, не понятные для нас правила. А потом эти правила мы должны заучить и на следующий день рассказать их наизусть. Это были самые скучные уроки, какие я помню, и, главное, как казалось мне, не нужные.

Но иногда Валентин Валерьянович приходил и сообщал, что мы будем читать книгу. И тут все менялось, мы вдруг оживали и готовы были читать целыми часами без отдыха.

Валентин Валерьянович поручал чтение кому-нибудь из нас. Вот в этом деле я был его первый помощник. Я читал без запинок и, как говорил учитель, «художественно выразительно». На этих уроках я чаще всего сидел за столом учителя, а он, по обыкновению, усаживался на первую парту и следил за порядком. Да и стоило ли стеречь наши счастливые минуты!

Ах, книги, книги… Сколько же в вас богатства, сколько тепла и ласки. Я словно держу не книгу, а Жар-птицу за волшебные крылья и лечу вместе с нею куда-то в розовую высь, точно так же, как когда-то летел по первопутью вместе с доктором Добряковым, лечу и вижу, как по сторонам теснятся голубые деревья, люди, деревеньки, города… Не вы ли вдохновляли мои мечты? Книги, книги…

«Ташкент — город хлебный»… Да разве я позабуду эти уроки? Еще и теперь я странствую по белу свету с Мишкой Додоновым в поисках своего Ташкента.

В первые же дни учебы я пошел в школьную библиотеку, которая размещалась в нижнем этаже соседнего школьного дома. За столом сидела высокая сухопарая женщина.

Оглядев меня, она строго сказала:

— Выбирай на столе, какую надо.

Но выбирать было не из чего.

— Чего долго рыться? Вот эту и бери, узнаешь, как живет вода, — сунула она мне в руки тонюсенькую старенькую книжку.

В популярном виде она рассказывала о трех состояниях воды и меня не увлекла. Признаюсь, я ее так и не прочитал до конца. Когда пришел сдавать книжку, библиотекарша начала меня расспрашивать о ее содержании. Разумеется, я толком ни о чем не мог рассказать.

— Нечего и ходить за книгами! — сказала она решительно.

Не припомню, как звали эту женщину. Знаю, что она была учительницей. Сколько эта учительница отстранила таких же, как я, мальчишек от книг, самых прекрасных и удивительных творений разума человека? Понимала ли она, что выдавать книги школьникам — не такое уж простое дело? Я еще и теперь, заходя в библиотеку, невольно отыскиваю глазами эту строгую сухопарую тетю, пытавшуюся отлучить меня от книги. К счастью, я больше не встречал подобных ей…

Однажды я решил побродить, подробнее ознакомиться с Осинов-городком. Хотя городок и небольшой, но в нем было много домов служебного назначения. У каждого такого дома я останавливался и читал вывески. Одни были написаны шрифтом помельче — «Сберегательная касса», другие — солидно, крупными буквами во всю доску: «Банк», «Почта»… Была вывеска с нарисованным чайником. И тоже надпись, как окрик извозчика, — «Чайная», а ниже приписано мелконько, как бы полушепотом — «инвалидов». Вскоре увидел скромную вывеску, написанную на белой крашеной доске веселыми голубыми буквами: «Библиотека». Я чуть не вскрикнул от радости… Да библиотека ли еще? Как раз в это время из дверей вышла женщина с книгами.

— Кому книги-то дают? — поинтересовался я.

— Тому, кто умеет читать, — ответила она не без улыбки.

Я потоптался на крыльце, с трепетом в душе открыл тяжелую, на пружине, дверь и сразу попал в просторный читальный зал, такой же, как в Шолге, только чуть-чуть побольше. Постоял немного, заглянул в соседнюю комнату и изумился: передо мной стояла улыбающаяся Анюта Кочергина.

— А ты чего тут делаешь? — сразу узнав меня, спросила она. — Учишься? А почему не заходишь? Смотри, сколько у меня книг, любую выбирай. Отряд-то пионерский есть в школе?

— Как же не быть отряду. Библиотека вот у нас…

— А наша чем хуже? — поняв все, сказала она. — В любое время заходи. Мы ведь с тобой старые друзья.

Я долго перебирал книги на полках. Уже стемнело. Обрадованный и счастливый, с книгами под мышкой, я вышел из библиотеки. Так снова я приобщился к книге. Этот осенний день для меня остался таким же памятным, как и поступление в школу. Этому дню, принесшему новую встречу с Анютой Кочергиной, я обязан многим. Он для меня и теперь как праздник!

Пионервожатая Лиза Синичкина, или, как мы запросто звали ее, Синичка, была большой затейницей. У пионеров много было забот. Мы и металлолом собирали для постройки пионерского трактора, и бумагу для бумажных фабрик, и печную золу для полей коммуны. А «Синяя блуза»? Все лежало на плечах нашей Синички. Эта невысокая кареглазая девушка как-то повсюду успевала и каждому умела найти дело по душе. Я жил не в самом городке, а в деревне у пожарской тетеньки и задерживаться часто на сборах дотемна не мог. Однако Лиза и для меня нашла дело — поручила мне собирать загадки, поговорки, частушки.

Я завел отдельную тетрадку и начал в нее записывать услышанное. Сначала несколько вечеров выспрашивал тетеньку, потом она назвала старушек, которые мне тоже немало рассказали интересного. Тетрадка быстро пополнялась записями. Я показал их Лизе Синичке. Она прочитала, и некоторые загадки и пословицы отобрала для нашей пионерской газеты. Прошло немного времени, как в стенгазете появились мои находки, подписанные солидно: Фаддей-Грамотей. Ребятишки читали и недоуменно спрашивали, кто же это такой.

Однажды тетенька сказала, что нынче в деревне собирается пляска, на которой можно услышать много песен.

Пляски в наших краях были обычным явлением. Они устраивались в больших деревнях. У какой-нибудь старухи-бобылки откупали избу на ночь и плясали до утра. А старуха только присматривала за порядком. Избу обычно откупали девушки, платили старухе деньгами, а у кого не находилось денег — пирогами. Это был как бы своеобразный клуб, куда собиралась повеселиться молодежь со всей округи.

Собирались не только девушки и парни. На пляски приходили и бабы. Они усаживались куда-нибудь на припечек или толпились за заборкой на «середи» и оттуда с любопытством наблюдали за весельем. Приходили сюда и пожилые мужики. Те больше сидели под полатями у порога, играли в карты. Мы же, мальчишки, забирались на полати — оттуда, так сказать, со второго этажа, все видать. Вот и теперь я залез на полати, снял полушубок и, положив его под голову, улегся. Лежу и разглядываю нарядное разноцветье.

Из большой избы все вынесено, кроме лавок, которые стоят возле стен. Под потолком висит лампа с большим жестяным кругом. Девушки уже собрались и прихорашиваются перед обломком зеркала. Все оживлены и радостны. Прибравшись, они рассаживаются по лавкам. Для гармониста оставили место в переднем углу под божницей. Иконы все убраны — бог не любит плясок. Пора бы и начинать, но где гармошка?

Наконец за окном, на морозном снегу, заскрипели чьи-то шаги. Девушки, переглянувшись, запели:

Распахнулись двери, и с клубами холодного воздуха вбежали вездесущие мальчишки, а за ними гурьбой ввалились и взрослые парни. Впереди вышагивал гармонист в распахнутом полушубке и розовой рубахе. Сам он хотя и был невелик ростом, но парни держались его. Гармошка металась и звенела в его руках.

пропели осиновские разноголосо.

А гармонист, разгуливая по избе, казалось, разрывал мехи гармошки. Гудели басы, звенели колокольчики. И, словно в ответ парням, девушки дружно запели:

Шумные, раскрасневшиеся парни насторожились. И вдруг, будто спохватившись, ответили:

Но вот гармонист остановился, и гармонь замерла в его руках. А девушки, как ни в чем не бывало, уже поют новую:

Тут уж гармонисту делать нечего. Он кивает головой приятелям, мол, придется уважить девушек, и садится в угол.

Парням на лавках места нет, они смущенно оглядывают избу, а потом садятся к девушкам на колени — здесь так принято.

И снова запела гармошка с колокольчиками, и вместе с ней опять запели девушки.

Парни приглашают девушек плясать. Те этого только и ждали. Все встают, выстраиваются в два ряда, и начинается пляска. Каждому парню надо покрутиться со всеми девушками. На кругу они все видны: и росточком велика ли, и походка какова… Здесь выбирает парень себе приглянувшуюся девушку и, вернувшись на лавку, теперь уже усаживает ее к себе на колени.

Девушки словно стали еще голосистее, они поют все новые и новые песни, а парни, будто присмирев, слушают девушек да любуются ими.

В каждой деревне есть свои гармонисты и запевалы, свои плясуны и шутники. Какая же без них деревня! Девушки знают всех, кто как пляшет и поет. Весельчаки все на виду. И парни знают пожарских девушек. Еще бы не знать! Девушки здесь статные, красивые, румянощекие. И заглядывают сюда парни больше из богатых луговых деревень. На угоры-то да в леса не всякая и пойдет. А раз не пойдет, чего же и время тратить на пустые разговоры: времени-то для сватовства вот-вот…

И вдруг на пляску ребят валом повалило, откуда они и взялись. Один гармонист лучше другого, а о плясунах нечего и говорить, парень к парню. Даже бабы за заборкой оживились, разбирают да укладывают, кому кого. Часам к одиннадцати и места в избе нет. Парней-то в деревнях полно. Еще не пришла пора больших строек и не разбросала парней по дальним городам. В избе теперь звенит уже не одна гармошка. И девушки поют не одну песню. Девушки сегодня нарасхват, отдохнуть им парни не дают. А они рады, ой как рады! Разве чувствуют усталость пожарские девушки? Нет, они все поют и пляшут. Жаль, время бежит ходко, хотя бы на часок-другой остановились часики, и долго, долго плыла бы в морозной дымке шумная праздничная Устиньина изба…

Действительно, быстро летит время. Давно ли были рождественские морозы, свадьбы. И вот подлетела масленица, широкая, с блинами да колобами.

У нас дома в эту пору устраивались снежные горки, а на Пожаре — ладили слеги. Я впервые их видел.

С пригорка вниз в два ряда прокладывались ошкуренные нетолстые бревна. Одно от другого — на расстоянии двух протянутых рук. Бревна эти укладывались торцом к торцу. Потом их обливали водой, и они на морозе становились такими скользкими, что невозможно устоять.

На пригорке, где начинались слеги, на них становились молодые пары: на одну слегу вставал парень, на другую — девушка. Они брались за руки и спускались вниз. Их несло под конец с такой быстротой, что было страшно смотреть. А парни с девушками катались и катались…

По сторонам стояла публика, больше бабы и ребятишки. Они смеялись, хлопали в ладоши. Тут веселья хоть отбавляй, Не меньше, чем на пляске.

Это было не только удовольствие, а такая бесшабашная удаль, на которую не каждый бы и решился. Катались пожарские на слегах и не падали. Только в самом конце, бывало, пару кинет в снег, но парень должен придержать девушку и, если удастся, поцеловать, конечно же, случайно… Обратный путь у них долог, пары поднимаются на пригорок не спеша, стараясь продлить свое свидание. А тут еще подъезжают на лошадях парни из других деревень. В богатых кафтанах, с гармоньями и песнями. Гудит пригорок не хуже, чем Устиньина изба. Блестят в сумрачной стыни счастливые девичьи глаза. Над головой светит луна и играет мириадами звездочек на заснеженной пожарской земле.

Однажды зимой по всему Осинов-городку и окрестным деревням разнеслась молва: приехал самый большой силач Иосип Шуль и будет показывать свою силу в Нардоме. Вскоре появились на заборе и афиши, на которых Шуль был изображен во весь рост. Он стоял в майке и трусах, голова почти вросла в широкие плечи. Мускулы рук налились тугими желваками, каждый желвак по кулаку.

В афише сообщалось, что этот самый Шуль гнет железные прутья, поднимает невероятные тяжести и показывает многое другое…

Силач и есть силач. Таких, может, и в стране мало. Посмотреть бы, как он из железных прутьев вертит калачи. Билет-то стоит целый рубль, но и за два не попасть туда. Желающих столько, что все билеты, сказывал Серега Бахтияр, проданы еще за неделю до приезда силача. Серега-то достал себе билетик. Еще бы ему не достать, у него кругом знакомые, говорят, он даже помогал Шулю. Может, малевал афиши? Или развешивал их по заборам? Одним словом, счастливчик, сумел…

— Ничего, парняги, протолкнемся, — успокаивал он нас и рассказывал, что этот Шуль будто бы за один присест по барану съедает.

«Сколько же баранов ему надо? — удивлялись мы. — И где ему тут найдут таких баранов?»

Много всяких разговоров ходило вокруг Иосипа Шуля: и сколько он ест и пьет, и сколько весит, — все это еще больше подогревало наше любопытство.

Но вот настал и день представления. Народ валом валил к Нардому. Я тоже решил наведаться. Безо всякой, конечно, надежды прибежал туда, гляжу — у дверей уже толпятся безбилетники. Среди них были и знакомые мне мальчишки. Мы сбегали к магазину за ящиками и, поставив их возле дома, начали лепиться к окнам, чтобы заглянуть внутрь зала. Было морозно, и окна, заиндевев, покрылись узорами. Я быстро сделал пальцем глазок и, к моей радости, увидел на сцене самого Шуля. Он был такой же мясистый, полуобнаженный, как на афише. Я решил увеличить глазок и, высунув язык, приложил его к холодному стеклу, но тотчас же быстро отдернул. Легко отделался, содрал лишь кожицу с кончика языка.

К крыльцу подошел какой-то мужик в длиннополом бараньем кафтане и папахе. В деревнях издавна носили кафтаны с борами на спине, и полы их были так широки, что походили на юбку.

— Дяденька, возьми меня, — подбежав к нему, взмолился я.

— Куда я тебя спрячу? — я, немного подумав, скомандовал: — Лезь под кафтан, держись за ремень!

Я нырнул под широкие полы и ухватился за ремень. Мужик настойчиво постучал в дверь.

— Пропускай, с билетом! — крикнул он.

Так на четырех ногах мы ввалились в полуоткрытую дверь. В зале было темно. Я вылез из-под кафтана и, нырнув в сторону, забрался на самую заднюю скамейку. «Повезло-то как!» — чуть не вскрикнул я.

Иосип Шуль спокойно расхаживал по большой сцене, брал за дужки гири разной величины и, подбрасывая их вверх, играл имя, как детскими мячиками. Наконец он взял железный прут, легко согнул его, а потом, на удивление всему залу, начал обвивать вокруг своего кулака.

— Железо ли гнет-то? — недоверчиво бросил кто-то из зала.

— Проверьте! — пробасил Шуль и передал в зал железные калачи. Они пошли гулять по рядам.

— Ну и ну… — только и слышалось со всех сторон. А силач Шуль как ни в чем не бывало расхаживал по сцене и показывал все новые и новые чудеса.

Вот на сцену принесли огромный щит, сколоченный из досок. По концам он скреплен железной опояской. Шуль лег на пол лицом вниз. На его спину положили этот самый щит, из зала вызвали человек десять, а может, и больше. Мужики уселись на щит. А Шуль, отдуваясь, повторял одно и то же: «Мало, давай еще!» На щит забрался какой-то парень с гармоньей. Да ведь это тот самый, что был у нас на пляске! Ножки коротенькие, а сам ядреный. Усевшись на щит, парень растянул мехи гармоний. И вдруг эта певучая гармонь вместе с людьми у всех на глазах начала подниматься. По залу пошел шум, люди кричали: «Ура!», «Браво!», а какая-то старуха истово крестилась на силача, приговаривая: «Свят, свят, свят!»

Силач Шуль постоял минуту-другую на четвереньках и также на четвереньках пошел по сцене с мужиками на щите. А гармонист, нажимая на басы, играл все ту же плясовую.

Отшумели февральские метели, прокалило мартовское солнце снега, покрыв их блестящей слюдяной пленкой, до блеска начистили полозья проселочные дороги, отчего они стали по-весеннему звонкими.

Я теперь каждую неделю ходил к Анюте Кочергиной в библиотеку, брал там сразу по две книжки — прозу и стихи. Начинал читать обычно со стихов. Нравились они мне своей напевностью. Все чаще и чаще мы говорили с Гришей Бушмакиным о поэзии. Он тоже любил стихи. Найдет где-нибудь в журнале или газете интересное стихотворение и спешит показать мне, прочитай, мол. Я уже приметил, что стихи пишутся не так, как рассказы. И дело не только в том, что их пишут столбиком. У стихов окончания строчек особенные. Я частенько задерживался после уроков в школе и возвращался на квартиру один. За три версты можно о многом подумать. Иногда я шел и шептал себе под нос слова, созвучные друг с другом: гроза — воза, глаза — слеза — бирюза… Мы с Гришей даже придумали игру, кто больше подыщет похожих слов.

Апрель в тот год круто повернул к лету. За какие-нибудь две недели на косогорах опали снега, появились бурые проталины, на полях вытаяли навозные кучи, будто кто-то нашил пуговицы на рваный белый армяк. Вскоре заговорили и ручьи…

Весну я всегда ждал с нетерпением.

Окидывая взглядом с каждым днем менявшиеся окрестности, я шел и что-то бормотал, подбирая слово к слову. Потом достал из кармана самодельный блокнотик, на чистой странице стал записывать строчки:

На другой день я показал Грише блокнотик со стихотворением. Он прочитал, одобрительно кивнул головой. Посоветовал:

— А ты отдай Синичке.

И опять в стенгазете появился со стихами Фаддей-Грамотей. И опять все гадали: кто да кто написал? Даже вездесущий Серега Бахтияр не мог разгадать. Знали об этом только мы с Гришей. Но мы умели хранить тайну.

— Завтра я принесу книжечку интересную, — как-то сказал мне Гриша и на следующий день принес тоненькую книжку о стихосложении.

Оставшись после уроков в классе одни, мы долго разбирались в ямбах и хореях, но так и не могли определить, как написаны мои «Ручьи». На следующий день я подошел к учителю и спросил его о ямбе. Он удивленно взглянул на меня и сухо ответил, что это не к спеху, время дойдет и до ямбов с хореями.

Вскоре и снег ушел от нас. Даже в лесу его не осталось. Напротив школы красовалась большая сосновая роща, когда-то посаженная местным лесничим. В роще стояла сушилка, где хранились сосновые шишки. Мы с Гришей частенько на большой перемене бегали в эту рощу к сушилке. Нам некогда было ждать, когда объяснит Валентин Валерьянович, что такое ямбы и хореи. Мы пока обходились без них и каждый день что-нибудь рифмовали.

Я, прочитав стихи Демьяна Бедного, за короткое время исписал целую тетрадку.

А Валентин Валерьянович все еще не спешил рассказывать о ямбах и хореях. Да так и не рассказал…

Илья Фомич, однако, порядочно же нам дал заданий на лето. Надо вести дневник наблюдений за природой, каждый день отмечать, какая стоит погода. И не просто отмечать, а по-научному вести записи: и какое направление ветра, и атмосферные осадки какие, и фенологические явления, и сельскохозяйственные работы… Это было по-своему интересно. А потом каждый из нас должен был приготовить гербарий, собрать экземпляры цветов с полей и лугов. Не все подряд собирать, а по выбору. В этом деле тоже уменье должно быть. И еще самое важное задание — это лекарственные травы. Я даже обрадовался: «А ромашки-то сколько у нас на угоре! Корзинами таскай в аптеку…»

— Если, ребятки, не все гладко станет получаться, не огорчайтесь, осенью разберемся, — сказал в заключение учитель.

Я с большим желанием, взялся за дело. Разве же можно не выполнить задания Ильи Фомича?

Для наблюдения за природой завел специальную тетрадь. На обложке нарисовал двухпалубный пассажирский пароход «Ем. Пугачев». Готовя гербарий, я обегал все ближайшие, поля и луга и каких только цветов не насобирал. Каждый цветок, как и советовал учитель, подсушил. Для этого использовал старую церковную книгу, в которой я когда-то пририсовывал святым рожки и хвостики. Цветы я клал между страниц, аккуратно расправляя лепестки. Потом, когда растения подсохли, за стебельки осторожно прикрепил их нитками на толстую бумагу, которую дал мне дядя Леня. И получилось очень хорошо. Цветы на бумаге выглядели как живые! Даже Коля Бессолов не раз приходил посмотреть.

Летом дома всегда было хорошо. Особенно любил я сенокос. Теперь уж мне поручали более серьезные дела. Я взялся за косу и, хотя на ладонях в первый же час работы появились мозоли, не бросал косить, не жаловался.

— Ниже нагибайся, — советовала мать. — Ты не старичок, спина-то молоденькая. Легче будет…

— Руками возле самой земли норови, — говорил и отчим. — Смотри-ка, — и он, взяв из моих рук косу, показывал, как надо «норовить».

Я смотрел и удивлялся его ловкости — из-под косы целыми ворохами, шурша, отлетала в сторону трава.

— Вот как надо, вот!.. — с каждым взмахом косы выдыхал он.

Я снова взял из его рук косу и старался делать так же, но вскоре устал, остановился.

— Выдохся? Это с непривычки. В каждом деле навык должен быть. Дай-ка я еще покажу.

И опять из-под косы в сторону полетели копны сочной, духмяной травы.

— Стой! Смотри-ка! — отчим склонился и поднял с земли желтый комочек. — Вот тебе и находка. Пососи-ка… медуница накопила.

И верно, мед ведь!..

— Просидел бы дома, чего увидел? А тут, смотри, сколько удовольствия, — отозвалась мать.

Особенно я любил, когда мы ставили на лугу стога. Отчим в тот год начал меня за главного ставить на вершение.

— Ты, Серега, хуже вершишь стог, — как-то сказал он соседу. — У меня парень вон как в прошлый год хорошо сметал, все сено в дело пошло. Теперь никому больше не дозволю…

Стоять на стогу, конечно, надо умеючи. Надо все время ходить по стогу и проверять его, услышишь ногами провал — загружай скорей. Отчим, бывало, кидает на вилах пласты сена, а я принимаю их граблями и распределяю, какой пласт куда. А когда он сядет в сторонку отдохнуть и закурит, я лягу на сено, как на зеленый пуховик, и мечтательно устремлюсь взглядом в бездонное голубое небо. По небу плывут легкие июньские облака. Я пытаюсь разгадать их. Каждое облачко само по себе, то оно похоже своими очертаниями на нашу школу, то на голубого гривастого коня… Как-то я увидел в небе подобие собаки. Облако плыло, мордочка все лучше вырисовывалась. И хвостик — колечком… Как Урчал наш… Ведь верно, он. Я сказал об этом отчиму. Он поглядел на небо и спокойно ответил:

— Давай, поторапливайся. Урчал-то твой дождиком, видишь, стращает.

Он схватил вилы и принялся торопливо кидать сено на стог.

— Дождика бы теперь и неплохо, — сбросав сено, сказал он. — Пусть к вечеру собирается…

Как-то у нас в Борку остановились цыгане. Я сговорил Колю Бессолова, и мы пошли к ним послушать песни. За нами увязался и Урчал.

Пока мы сидели у костра и наблюдали за цыганками, которые варили ужин, один цыганенок привязался к собаке и начал с ней играть. А Урчал — собака ласковая, приласкай ее, она и голову тебе на колени положит. Я настороженно поглядывал на Урчала и думал: как бы этот цыганенок не упрятал его. Посидев, мы отправились домой, и Урчал побежал за нами. Не глупый же он, знает своих, зачем ему цыганский табор?

На другой день утром мы хватились, а Урчала-то и нет. Я сразу понял, в чем дело. Побежал в Борок, а цыган и след простыл, уехали. Приходили, должно, ночью за Урчалом и увели с собой. Большое это было горе для меня! Но что же делать? Бабушка тоже меня осуждала, зачем, мол, было собаку вести к цыганам. Мать даже прослезилась, сказала, что без собачки теперь и дом пустой, собачка всегда свой голосок подаст, чужого на порог не пустит.

— Подыскивайте щеночка бойконького, — сказала она.

В конце августа мать собралась в Пожар навестить сестер. И я попросил взять меня с собой. Мне хотелось побывать в школе и повидать кого-нибудь из учителей. Хорошо бы встретить Илью Фомича!

К дороге в Осинов-городок я уже привык, она казалась мне привлекательной и неутомительной. Зайдя к тетеньке и немного поев, я сразу же отправился в школу.

За пожарским полем по сторонам тянулся сосновый лес, проселочную дорогу переплетали узловатые корни деревьев. В этом лесу я и встретил высокую лошадь в упряжке. На козлах сидел возница. Поравнявшись, я увидел в тарантасе Илью Фомича. Он был в пальто и шляпе. Таким я видел его впервые и не узнал бы, если б не его пышная борода. Я поздоровался с учителем.

Илья Фомич тоже узнал меня и попросил остановить лошадь. Потом он слез с тарантаса и, подойдя ко мне, негромко сказал:

— Так вот, Аркадий, передай ребяткам привет. Я уезжаю, буду в другой школе…

— Как в другой, а нас учить кто будет? — с болью в голосе воскликнул я.

— Вас будет учить другой учитель.

Я склонил голову и чуть не заплакал. Илья Фомич, видимо, заметил это, дотронулся до моего плеча.

— Ничего, ничего, новый учитель будет у вас хороший, слушайтесь его.

— Илья Фомич, останьтесь у нас, — попросил я.

— Не могу, дорогой, это уже решено…

К моему удивлению, учитель подал мне руку и, будто желая замять разговор о своем отъезде, спросил:

— Гербарий собираешь?

— Да, собираю.

— Собирай, как я велел, — и, снова дотронувшись до моего плеча, вернулся к тарантасу.

Загромыхали по узловатым корням колеса. Вот уже и скрылась за косогором телега, а я все стоял на одном месте. Потом повернулся и понуро пошел обратно…

Мои односельчане крепко держались своей деревни. Никто не покидал ее, не уезжал в город, не выходил на сторону замуж. В каждом дому рождались дети, и я ждал, что наша деревня пойдет, однако ж, на прибыль, станет такой же большой, как Пожар. Пожалуй, лет через двадцать будет тесновато жить Купаве между двумя речушками. Тогда уж надо ехать к Борку. Правда, от реки там подальше, но зато два озера рядом. А в озерах полно рыбы, особенно карасей.

Но вот под осень заговорили о Клане Бессоловой, что она собирается уезжать. Говорили и раньше, что первая свадьба в деревне — ее, и сваталось много женихов, да все возвращались к себе с отказом. Однажды Яков Семенович согласился было выдать Кланю в дальнюю деревню. Съездили, по старому обычаю, к жениху, посмотрели дом, зашли в хлев, пересчитали скотину. Чего ж не идти: и дом крашеный, и скота много, все честь по чести, хозяйство — полная чаша. Тотчас же помолились богу, теперь поворачивать обратно нельзя. Придется играть свадьбу.

А Кланя вдруг да и возрази: «Не пойду, и все!»

— Кого же ждет-то еще? — заперешептывались бабы в деревне.

А Кланя знала, кого ждала.

Вскоре подкатил к Бессоловым Василий Овечкин. Когда-то работал он секретарем в сельсовете. Потом ушел в армию. Да так и остался в самой Москве. Собой красавец — черноволосый, кудрявый.

Все видела Кузьмовна из своей горенки, что происходит у Бессоловых.

За каких-нибудь полчаса к Кузьмовне сбежалась чуть не вся Купава: отсюда бессоловский двор как на ладони.

В небольшой горенке чисто и светло от гладко, выструганных стен. На стенах наклеены старинные лубочные картинки. На одной из них солдаты в синих мундирах выстроились с ружьями в руках. На другой они уже сражаются. На третьей — идут и бьют в барабаны. На окнах стоят в горшках бальзаметики — низкорослые, с жирными стеблями, цветы. Моя кума Катя, Кузьмовнина дочь, любила эти неприхотливые растения с алыми цветочками-колокольчиками, теплившимися слабыми огоньками все лето.

Я хожу от окна к окну, разглядываю, что делается на улице, и слушаю баб. Бабы все оживлены приездом жениха, они чего только и не наплетут, а плетут так ловко, что и не поверить никак нельзя.

— У Овечкина-то, слышь, в городе свой каменный дом о пяти этажах, — сказала одна.

— Счастье-то уготовано Клане…

Выхода жениха мы ждали долго, надо же его было хозяевам чаем напоить, поговорить о делах да поукладывать, что к чему. Дело не шуточное у Клани решалось.

Наконец вышел на крыльцо и жених, веселый и красивый. Вышел не один, а в окружении всей новой родни. Старик ловко стянул клещи хомута, старший сын Оля подтянул чересседельник. Все услужливы, радостны. Сваха в пестром полушалке юлой вертелась между женихом и родными невесты.

— Ну, бабоньки, скоро и свадьба, — не то с радостью, не то с грустью сказала Кузьмовна.

— Потопчем, бывало, половицы!..

Через несколько дней Кланя уезжала с Василием Овечкиным в Москву. Тогда уж вся Купава собралась на двор к Бессоловым. Каждый хотел что-то доброе сказать молодым на прощание, но удивительно, слова не слетали с бойких бабьих языков. Поднимая руки к груди, бабы вытирали кончиками платков глаза. Еще бы не горевать: прожить столько годов с такой девушкой и расставаться.

— Ведь помню, Клавушка, эдакую тебя запомнила, — сказала моя мать и опустила ладонь. — Не выше стола была… Счастья да удачи вам!

— Спасибо, — ответила Кланя и со всеми попрощалась. И мне руку подала.

— На Рыжке-то не быстро езди! — сказала она.

Мне вспомнился случай, когда в день затмения я вез Клаву из Нижнего поля и какой-то незнакомый возница решил нас обогнать. Но разве Рыжко уступит кому? Весь в пене прибежал он домой. Распрягая лошадь, я взглянул в глаза Рыжка. Почему-то они были грустные и тревожные. Или мне только показалось так?

— Он ведь старенький, — добавила Кланя.

— А бегает еще хорошо, — сказал я и наивно подумал: «Разве может Рыжко стареть?..» Я с малых лет видел его таким и считал, что он никогда не постареет.

В день отъезда Клани мне было очень грустно. Начну думать о чем-нибудь и опять вспомню, как Кланя подбирала за жнейкой овес в поле, ловко связывала горсти в снопы, как на лугу лопаткой точила мне косу, как разглядывала мои книжки… Да мало ли что вспомнилось в тот день. И катушка вспомнилась, и кружало на озере, и качели… Без Клавы не обходилось ни одно веселье в деревне. И вдруг — уезжает…

Это, как мне казалось, была первая для Купавы потеря…

Как-то осенью ко мне в Осинов-городок приехали отчим с матерью. Я был на улице: смотрю, они сидят в нашем тарантасе, а лошадь-то другая — серой масти и ростиком вроде поменьше.

Я подбежал к ней — и впрямь другая лошадь, не Рыжко.

— Не узнаешь? — спросил сумрачно отчим.

— Рыжко-то где?

— В земле зарыт наш Рыжушко, — с грустью сказала мать.

Меня словно кто ударил по голове.

— Как в земле? — еще не все понимая, вскрикнул я.

— Сгинул… Вечером был жив, а утром и не встал.

Я схватился за голову и заплакал.

Так уходило от меня детство…

Во второй год учебы в семилетке я устроился на квартиру в самом городке к врачу Анне Павловне. Это была уже немолодая, с коротко подстриженными седеющими волосами женщина, по натуре добрая и ласковая. Она работала в местной больнице, снимала в частном доме мезонин — небольшую комнату, разделенную надвое заборкой. Жила она одна, дочери учились: старшая Лена — в Ленинграде, младшая Зина — в Устюге.

Мне сразу понравилось у Анны Павловны. В свободное от работы время она готовила обед, а я кое в чем ей помогал по хозяйству: носил с улицы дрова, воду, подметал в комнате пол. Я научился пользоваться стареньким примусом и нередко, ожидая возвращения хозяйки с работы, готовил чай.

По вечерам мы с Анной Павловной любили разглядывать фотографии. Особенно подолгу она держала в руках фотографию, на которой Лена была среди учителей. Анна Павловна наденет очки и, слегка отнеся карточку от глаз, долго и пристально смотрит на нее.

— Ну как живешь, доченька? — вдруг спросит она. — Не слишком сытно, наверное? И денег нет? Велика ли стипендия… — и, вздохнув, добавит: — Потерпи уж, доченька…

Лена несколько лет работала учительницей в деревне, неподалеку от Осинов-городка. Потом уехала в Ленинград и поступила в институт.

— Летом здесь благодать. Молодежи тут много, и природа богатая… Но ведь Ленинград же!.. Детство у нее все там прошло. Выехали мы оттуда в голодные годы.

Я внимательно слушал Анну Павловну.

«Счастливая-то какая Лена, — думал я. — Учителем уже была и еще учится. На кого же еще-то?»

— На педагога высшей квалификации теперь учится, — будто уловив мой вопрос, сказала Анна Павловна. — Младшенькая, Зина, пошла по моей специальности. Нравится ей. Может, приедет работать к нам. Медицина — святое дело…

Анна Павловна гордилась своей профессией и хотела, чтобы я выучился на врача. Да и я еще помнил, как проезжал на тройке доктор Добряков. О Добрякове Анна Павловна отзывалась с уважением. Это, говорила она, известный хирург, основатель первой в губернии хирургической больницы.

А когда я рассказал Анне Павловне о том, как ехал с Добряковым в одних санях, она слегка улыбнулась, сказала:

— Теперь уж быть тебе врачом… Сначала выучишься на фельдшера, а там, глядишь, рукой подать и до врача.

По своей неосведомленности и детской наивности я и впрямь подумал: чего же тут трудного, научусь вертеть порошки и буду разъезжать по деревням, лечить людей. Я не раз бывал у фельдшера в Шолге и видел, как он лечил: вначале послушает тебя в деревянную трубочку, взглянет на твой язык, измерит градусником температуру — и все станет яснее ясного. Даст тебе порошков или какую-нибудь микстуру, и ты — здоров!

Не знаю, чем бы все это у меня кончилось, если б не один случай, который сразу открыл мне глаза на трудную профессию врача. И я вдруг понял, что к этому делу никак не подхожу.

А случай подвернулся вот какой.

Валентин Валерьянович прежние свои предметы передал новому словеснику, а сам взял те, которые вел Илья Фомич. Повел он их так же, как вел и словесность: диктовал, а мы записывали. И вот Валентин Валерьянович решил сводить нас в «анатомичку» и показать, что находится внутри человека. Почему-то я опоздал на это занятие. Когда я вошел в анатомичку и увидел, как хирург ножом вспарывает труп, я тотчас же выскочил на улицу и бухнулся в снег. Немного очухавшись, встал и поплелся в класс. С тех пор я перестал думать о профессии врача.

— Не все же врачи оперируют, — пробовала успокоить меня Анна Павловна. — Есть терапевты, невропатологи… Помню, мы на лягушках только практиковались…

— Лягушек резать? — ужаснулся я и тут уже окончательно понял: к этому делу я совершенно неспособный человек. Надо подыскивать себе другую профессию. Хорошо Сереге Бахтияру, он уже давно знает, что пойдет учиться в мореходное училище. Его, такого верзилу, примут, а меня — куда?

— Тебе, парняга, надо в продавцы идти, — посоветовал как-то Серега. — На кооператора… Работка сладкая, с конфетками да пряниками, не бей лежачего…

Как раз в это время в школе заговорили о школьном кооперативе. Мы все заинтересовались этим. Нам рассказали, что сначала придется внести немного денег на паевые, потом закупить товары: тетрадки, ручки, перья… А затем уже начнем и торговать. Какой-то процент пойдет в прибыль. А прибыль — на расширение нашего кооператива. Но где взять денег на паевые? Мы с Гришей подумали, подумали и решили заняться сбором сосновых шишек: их покупали в лесничестве. Взяли с собой по пустому мешку и пошли в лес за шишками. Не один вечер мы срывали их с веток. И шишки нас выручили. Получив за них деньги, мы внесли паевые и стали полноправными членами школьного кооператива. На собрании выбрали правление, ревизионную комиссию, все честь по чести сделали. Я попал в заместители председателя. Поскольку кооператив небольшой, торговать на переменах мы с председателем решили сами.

Для кооператива нам отвели комнату рядом с кабинетом физики. В угол мы поставили большой шкаф, отгородили его от покупателей длинным столом. А покупателей в перерывы между уроками собиралось полным-полно. У нас в кооперативе были все школьные и канцелярские товары. Нигде не найдешь, например, циркулей, а у нас — пожалуйста, но только членам-пайщикам. Мы даже придумали свои «заборные книжки», в которые записывали редкостные товары. Все шло как по маслу, мы с председателем бойко торговали, члены-пайщики, конечно же, были довольны.

— Молодцы, парняги, развернулись! — басил Серега и просил что-нибудь продать ему без «заборной книжки».

— Давай заборную книжечку, — не сдавались мы.

А книжечки-то у него и нет, в члены-пайщики он не вступил. Серега так и уходил ни с чем: не могли же мы нарушать устав нашего кооператива.

И вдруг — ревизия. Председатель ревкомиссии Гриша Бушмакин с серьезным видом представил нам документ.

— Пожалуйста! — в один голос сказали мы.

Как положено, сначала «сняли» у нас в кассе денежную наличность, потом начали пересчитывать товар. А товар — мелкий, каждое перышко надо зафиксировать. Все делалось, как и положено, по-настоящему. Мне было очень интересно, что же получится?

А получилось в конце концов вот что: проторговались мы с председателем. Хотя оказалась и небольшая недостача, но все равно не хватало денег. Как же это вышло? Я ничего не брал и в честности своего товарища был уверен. Ужели кто залез в шкаф? Может, кто с прилавка что-нибудь утянул? Думай не думай, а результат один: сняли нас с председателем с работы. И пошли мы с ним опять в лес за шишками, чтобы погасить эту проклятую недостачу. Тогда я и дал себе крепкое слово: больше и близко не подходить к торговле. Кооперация — дело хорошее, но, видимо, я и тут неприспособленный человек.

После моей неудачи на торговом поприще я обо всем рассказал Анне Павловне.

— Лучше доктора профессии не найти, — снова сказала она.

Но я, конечно, теперь и слушать об этом не хотел.

— На землемера пойду, — вспомнив рассказы бабушки о межевиках, сказал я.

О землемерах уважительно отзывался и Павел Никифорович. Весной он ходил с учениками седьмого класса в поле, чтобы измерить какой-нибудь участок земли. И всегда брал с собой астролябию, которую таскали за ним ученики.

Как-то зимой приехал в городок новый землеустроитель. Высокий, лобастый, в каракулевой шапке пирожком. На ногах — меховые сапоги из оленьей шкуры. Никто еще тут не носил таких красивых сапог, расшитых цветными нитками. А вот землеустроитель Тулупов — единственный здесь человек в пимах. Мы, мальчишки, только увидим Тулупова и гурьбой бежим следом.

Жил он близко от моей квартиры. Я каждое утро встречал его и, вспоминая бабушку, думал: «Вот это межевик! Самый счастливый на свете человек!»

А кому же не хочется счастья? И я начал узнавать, в каких школах учат межевиков.

Словесники, к нашему несчастью, в тот год менялись часто. Я всех их даже и не запомнил. А вот Нину Ильиничну помню, хотя она работала всего месяца три-четыре. Это была высокая красивая молодая женщина. Черные волосы крупными кудрями ниспадали на плечи. Она интересно рассказывала о писателях, о книгах, и мы на ее уроках сидели не дыша. Однажды она сказала, что нам надо научиться красиво говорить и начала нас учить правильному произношению слов и предложений. Она изумительно читала, особенно стихи, и требовала выразительности чтения и от нас. А когда начали изучать комедию «Ревизор», Нина Ильинична распределила между нами роли, и мы стали читать пьесу. Я читал слова Хлестакова, а Серега — городничего, у него хорошо получалось. Учительница его хвалила больше других.

Нина Ильинична много задавала на дом, но мы все ее задания охотно выполняли. За эти месяцы я на ее уроках о многом узнал. Она рассказала нам и о ямбах и хореях.

Как-то Нина Ильинична пригласила несколько человек в учительскую и сказала, что хорошо бы нам поставить какой-нибудь спектакль.

— «Ревизора», «Ревизора»! — закричали мы хором.

— С «Ревизором» нам не справиться, — ответила она. — Для начала полегче надо взять.

Нина Ильинична вытащила из своего портфеля тоненькую книжечку и начала читать. Это была пьеса небольшая, но интересная. Наконец дошли до распределения ролей. Роли мы вскоре распределили между собой, только играть английского лорда никому не хотелось.

«Они против нас затевают войну, угрозы нам шлют, а их еще играй», — с жаром возражали мы. На это Нина Ильинична только улыбалась.

На занятиях нашего драматического кружка присутствовала и Синичка. Она и предложила кинуть несчастного лорда по жребию: кто вытянет, тому и играть. Мы живо скрутили в трубочки несколько бумажек, на одной из них написали «лорд-банкир» и все их опустили в шапку. Бумажки перемешали и начали по алфавиту вытаскивать свой жребий. «Артисты» вытаскивали и радостно кричали: «Не мой лорд! Не мой!..» Наконец очередь дошла и до меня. Я запустил руку в шапку — и вытащил этого пресловутого лорда! Хотя и не хотелось играть, но что поделаешь, жребий есть жребий… Но самое трудное еще было впереди. Надо лорду подобрать и костюм лордовский, а где тут найдешь такой костюм?

— Несите сукно, парняги, батька за один вечер стачает вам, — посмеиваясь, басил Серега.

Все только пожимали плечами: и в самом деле, как быть с костюмом лорда? Надо фрак, цилиндр, тросточку…

— Тростку возьмем у Валентина Валерьяновича.

— Не подойдет его тростка, нужно для лорда другую, — сказала Синичка.

— Будем искать, — пообещал я. — И костюм будем искать, и тростку.

Несколько вечеров мы сидели с Анной Павловной и думали о лорде, как его нарядить. Главное, конечно, фрак и цилиндр. Но что они из себя представляют? Анна Павловна немного рассказала мне о лордах, а потом принесла откуда-то словарь иностранных слов. Я читал и перечитывал, что было в нем написано о незнакомой мне одежде. Где же нам найти фрак с фалдами? Анна Павловна думала, думала и посоветовала к обычному черному пиджаку сзади подшить длинные узкие полоски черного сукна, которые заменят фалды. А как быть с цилиндром? Мы решили сделать эту высокую шляпу из картона и обклеить ее с боков черной бумагой. Целую неделю мастерили наряд для лорда. И фрак у нас получился на диво, да и цилиндр был как настоящий. Оденусь, гляну в зеркало — и сам себя не узнаю, вроде я и не я, а вылитый лорд, только тросточки еще нет. Тоненькую черную трость Анна Павловна взяла у какого-то врача. От него принесла и лаковые туфли. Я еще таких блестящих туфель никогда не видел. А все остальное — усы, борода клинышком, белая рубашка с «бабочкой» под подбородком — это вроде мелочь. Бородку и усы обещала приделать сама Нина Ильинична.

И все бы шло хорошо. Но как-то, проводя у нас свой урок, Нина Ильинична сказала, что этот урок у нее последний, она уезжает. Мы так и замерли, что же это такое?

— А кто спектакль закончит?

— Спектакль поставите с пионервожатой, — ответила Нина Ильинична. — Признаюсь, мне понравилось у вас, вы хорошие ребята, но у меня такие обстоятельства, что надо ехать.

Вскоре пришел новый учитель. И хотя спектакль с Синичкой мы поставили, но на уроках все было уже не то. Нина Ильинична говорила как-то легко, красиво, а новенький лениво ворочал языком, будто каши набрал в рот. И о книгах говорил совсем по-иному. Нина Ильинична не только о содержании рассказывала, а больше о характерах героев, о красоте языка… Вся надежда у меня теперь была на то, что новенький учитель «с кашей во рту» долго у нас не задержится.

Многие из ребят думали так же.

«У меня такие обстоятельства», — запомнились последние слова учительницы. Хорошо бы не было этих обстоятельств. А что значит «обстоятельства?» И я полез искать это слово в словарь, который подарила мне Анна Павловна.

Наконец-то мы перебрались в седьмой…

Школьный класс был небольшой, уютный. Он находился между квартирой заведующего школой, Павла Никифоровича и учительской — маленькой продолговатой комнаткой. Перебравшись сюда, сразу почувствовали, что в школе теперь мы самые старшие. На стене у нас висели часы с боем. По ним мы подавали звонок всей школе об окончании или начале урока. В учительской, рядом с нами, велись все учительские разговоры, хранились школьные «секреты», вроде сейчас и мы стали причастны к ним. Из старых учителей остался один Павел Никифорович. Он третий год будет учить нас математике. Теперь мы привыкли к нему, и он совсем не страшный. Павел Никифорович тоже, видимо, чувствуя, что мы старшие, так сказать, опора школы, вел себя с нами весьма дружелюбно. До уроков, бывало, зайдет в класс, о чем-то распорядится, поговорит, потеребит свой моржовый ус. И если Павел Никифорович взялся пальцами за кончик уса, значит, у него хорошее настроение. Помимо математики и физики, Павел Никифорович еще вел уроки труда. Хотя было их немного, но на них он обучил нас переплетному делу. На уроках мы переплели все свои тетради.

Приехал к нам осенью и новый словесник, которого мы все ждали с нетерпением.

Дмитрию Евгеньевичу было лет тридцать. В класс он вошел с грудой книг под мышкой, осторожно положил их на стол. Провел рукой по коротко стриженному белесому ежику, приветливо улыбнулся, будто бы говоря этим: «Я ваш учитель, любите и жалуйте».

С виду он был весь какой-то острый, колючий — и этот смешной ежик на голове, и маленькие быстрые глазки, и вытянутый слегка вперед подбородок…

Дмитрий Евгеньевич сказал, что изучение литературы он начнет с «Медного всадника». Тотчас же написал на доске столбик трудных для нас слов и объяснил их.

А потом начал читать поэму. Читал он всегда сам, стоя, и читал превосходно.

Мы сразу оценили учителя и полюбили, его. С книгами он, казалось, не расставался. Много книг приносил с собой на урок. То заглянет в одну из них, то в другую, что-то найдет в третьей и прочитает нам.

Как-то он попросил меня помочь ему отнести на квартиру школьные тетради.

Жид он над речкой в деревянном доме, занимал отдельную комнату. Обставлена она была скудно, по-холостяцки: стол, два стула, в углу железная кровать — и все. Но зато сколько кругом было книг! Куда ни взглянешь — везде книги и книги: на столе, на подоконниках, и даже — в стопках — на полу.

— Вы все, наверное, прочитали? — спросил я.

— Все не все, а нашему брату без них, что крестьянину без плуга, — и, подойдя к окну, он начал перебирать лежавшие на подоконнике книги, приговаривая: — Вот эту тебе бы надо почитать… И вот эту… И эту тоже…

С удивлением и завистью глядел я на книжное богатство Дмитрия Евгеньевича. Столько книг я еще ни у кого не видел.

Учитель взял какой-то маленький томик и, наугад раскрыв его, прочитал: «Каменщик, каменщик, в фартуке белом…»

— Слышишь, как поет слово? Почему, думаешь поет? — спросил он и сам же ответил: — Каждое слово переплавлено поэтом. Прошло, так сказать, через его беспокойную душу, — и, помолчав, спросил: — А ты не пробовал сочинять?

Комкая в руках шапку, я признался в своих «грехах».

— Все когда-то начинали с этого, — ободряюще сказал учитель. — Напишешь, покажи мне.

Дня через два я принес в школу тетрадку, заполненную столбиками.

Я, как самый по росту маленький, сидел на первой парте у стола. Место было удобное, с него даже видно, какие оценки ставят учителя.

Как только окончился урок, я несмело протянул Дмитрию Евгеньевичу свою тетрадку.

— Ну, пошли… Стихи требуют уединения, — сказал он негромко и увел меня в учительскую.

К счастью, в учительской, кроме нас, никого не было. Дмитрий Евгеньевич, по привычке вооружившись карандашом, начал читать, что-то подчеркивая и поправляя.

Из многих моих неуклюжих столбиков он отобрал два стихотворения и наставительно сказал:

— В этих, мне кажется, есть поэзия. Их можно пустить в стенгазету. Остальные — не горят. Не переплавились еще, друг мой. Ты понимаешь, это сложное дело. Учебник по математике, скажем, тоже можно написать столбиками, но это будут не стихи.

Он достал из портфеля тоненькую книжечку и начал читать одно стихотворение за другим. Я сидел на диване будто завороженный.

читал он.

— Ой, да кто это написал? — удивленный, воскликнул я. — «…со звонами плачут глухари…» Да ведь это же так и есть! Сам не раз слыхал…

Так впервые я познакомился со стихами Сергея Есенина.

И познакомившись, попросил разрешения взять эту книжку домой.

Учитель не отказал.

Ночью я переписал стихи к себе в тетрадку.

В конце двадцать девятого года в наших краях повсюду заговорили о коммунах. Конечно, были коммуны и до этого времени, но сравнительно небольшие, размещались, они на землях бывших помещичьих усадеб. Такая коммуна была и в Шолге. А тут вдруг заговорили, что в коммуны должны войти и остальные крестьяне. Об этом впервые услышал я от землемера Тулупова.

Как-то в Народном доме проходило собрание. По первому зимнему пути на него съехались люди со всех концов района. Вокруг Нардома стояло много распряженных лошадей, ожидавших своих хозяев. А хозяева все были на собрании. С мыслью о том, не встречу ли кого-нибудь из своей деревни, я зашел в зал и увидел выступавшего перед собранием Тулупова. Оказывается, он был лысый. Хмурясь, он говорил глуховатым голосом о том, что прежние коммуны слишком малы, они должны объединить вокруг себя все единоличное крестьянство, что грядущий год должен стать годом сплошной коллективизации. Меня заинтересовало это, и я пробыл тут до самого вечера. С этого дня я все чаще и чаще стал заходить на собрания. Мне нравилось быть вместе со взрослыми, хотелось поскорей узнать обо всем, что делается вокруг. И чем больше я пропадал на собраниях, тем становилось интереснее.

Осенью в Осинов-городке открылась новая школа, которая называлась школой крестьянской молодежи, или сокращенно шекаэм. В нее набрали один первый класс. Многие из поступивших были старше нас и опытнее. Кое-кто поступил и из тех, что не попали в семилетку, Здание для занятий им отвели на другом конце городка. В нем до этого размещалась школа первой ступени. Шекаэму передали также в пригородной деревне бывший помещичий дом, несколько коров, двух лошадей, триер, сеялку и другие машины. Заведующим школой назначили Тулупова. Он сразу же добился выделения земельного участка и начал вместе с учащимися создавать опытное хозяйство.

И вот две школы — наша семилетка и шекаэм — решили соревноваться. Пунктов в договоре было много. Мы должны были учитывать и оценки по школьным предметам, и участие в коллективизации, и оказание помощи коммуне… Вспоминаю, как я попал в шекаэм на собрание, где подводились итоги нашего соревнования. Шекаэмовцы оказались активными ребятами и такими говорунами, что сразу положили нас на обе лопатки.

Дружбы у нас с шекаэмовцами большой не было. Они нас считали белоручками, на что мы по-своему реагировали и не оставались в долгу. А считали они нас белоручками потому, что у нас не было своего учебного хозяйства, мы не работали на поле, в коровнике, как работали они.

В ту пору взбудораженные мужики не спали по ночам, обсуждая на собраниях вопрос о коммунах. Никто в деревне толком еще не знал, — как пойдет дальше мужицкая жизнь. А мы тем более… Нам в это время нужен был свой наставник. Таким наставником стал молодой наш учитель Николай Васильевич Бирачев. Говорили, что он приехал из совпартшколы. В Осинов-городке Бирачев сразу завоевал авторитет. Он частенько появлялся на различных собраниях, выступал с докладами, его фамилия начала упоминаться в районной газете. Помимо нашей школы, Бирачев преподавал и в шекаэме.

Николай Васильевич был среднего роста, с круглой бритой головой и слегка оттопыренными ушами. Одевался он в серый костюм, брюки заправлял в высокие сапоги. Любил носить черную косоворотку.

Придет, бывало, в класс, сядет за учительский столик и начнет рассказывать что-нибудь из истории. Но история, признаться, в те дни нас мало интересовала. А как только учитель заводил речь о коммунах, тут уж мы слушали во все уши. Помимо обществоведения, он преподавал ведение колхозного производства. Этот новый предмет нам очень нравился, он вызывал у нас много вопросов, и мы все перемены спорили между собой. Бирачев нам рассказывал и о планировании колхозного хозяйства, и о ведении счетоводства, и, конечно, о машинах. Без машин какие же коммуны?

Мы не раз ходили в учебное хозяйство шекаэмовцев на практику к Тулупову, рассматривали машины, измеряли рулеткой коров, определяли их живой вес. И еще нам нравилось, что в дни нашей практики нас там бесплатно кормили в ученической столовой. Давали ломоть черного хлеба, тарелку гороховицы и стакан молока. Оттуда мы уходили всегда сытыми.

Надо сказать, что в тот год наша школа резко повернулась лицом к колхозам. Не говоря уже о Бирачеве, и сам Павел Никифорович начал придумывать задачки, связанные с колхозной жизнью.

Зимой частенько ко мне приезжали мать или отчим. Отчим рассказывал мало, говорил, что надо вступать в коммуну, а как там пойдет жизнь — неизвестно. «Вступлю, реже буду ездить, лошадь-то станет не своя», — как-то пожаловался он. А мне по-своему все было интересно, на моих глазах рушилась старая деревня, начиналась новая, еще не изведанная жизнь. «Скорей бы!» — думал я и по вечерам не пропускал ни одного собрания в Нардоме.

Я часто встречал там Тулупова. Встречался и с нашим учителем Бирачевым. Он, бывало, только взглянет на меня и улыбнется. Я чувствовал себя тоже соучастником больших перемен в деревне. «Скорей бы кончить школу. Куда идти, теперь уже ясно: одна дорога — в агрономы. Кому, как не нам, переделывать деревню!»

Как-то я пришел домой на выходной. Отчим и мать были на собрании. Бабушка меня встретила жалобами:

— Все дни и ночи сидят в Стародворье… Поешь да отдыхай. Молочка-то скоро не будет… коров-то в общую кучу собираются сгонять, и нашу небось возьмут…

Хотя я и прошел восемнадцать верст, но мне захотелось побывать на собрании.

Стародворье, деревня большая, как и Пожар, стояло рядом с Купавой. Народ там бывалый, начитанный. Из этой деревни вышли первые в волости коммунисты. Отсюда родом и Никитич, организатор первой коммуны, что в Шолге. Говорят, он сегодня приехал на собрание. В Стародворье и комсомольцы есть, и селькоры. Есть и такие мужички, которые мечтают о хуторской жизни. Кое-кто побывал в Германии, в плену. Эти больше молчат, а знают много. Одним словом, стародворцы — народ бывалый, за новое цепкий. Но когда разговор заходит о коммуне, тут с ними ухо держи востро.

Собрание проходило у десятника.

Двери в большую избу были распахнуты настежь. В избе полно людей, кое-кто даже стоял в сенях. Я решил пробраться ближе к столу. Мать, увидев меня, высвободила местечко на скамье рядом с собой. В избе было душно, жарко и дымно от табаку. Хозяйка дома уже не раз взывала к мужикам, чтобы те перестали курить, но они словно и не слышали ее, вертели и вертели цигарки. Бабы лишь отмахивались от дыму, не строжили мужиков, им, мужикам-то, тоже нелегко, может, табак и успокаивает их чуточку.

За столом, облокотившись, сидел пожилой учитель, рядом — молоденький черноглазый агроном. На углу стола — Никитич, черный, точно грач: волосы, усы, брови, полушубок — все черное. Он главный в коммуне. Но сегодня Никитич до поры до времени молчит. Говорят больше учитель да агроном. Учитель начинает свой разговор с преимуществ коллективного хозяйства перед единоличным. Говорит он медленно и внятно, постепенно пригибая на руке пальцы. Как преимущество — так и пригибает. Вскоре его пальцы слились в единый кулак.

— А вот, товарищ, обрисуй-ка бабам, откуда им молоко брать? — подает от заборки свой голос Степа Мелентьев и теребит бороду. — Верно я спросил, бабы?

— Верно, верно, молоко главное, — всполошились те.

— Молоко на ферме будут выдавать по списку, — ответил Никитич за учителя.

— По кринке или побольше дадите?

— По литру… Если желаешь больше — дадим и больше.

— Ушатами будут тебе носить, — крикнул кто-то из-под полатей, и в избе взорвался громкий смех.

Агроном, призывая к порядку, побренчал в колокольчик и тоже начал объяснять, как будут выдавать коммунарам молоко.

— А вот если гости приедут? — не отступал Степа Мелентьев. — Как тут быть? — и он кивнул головой в мою сторону. — Вот он явился, школяр, куда ему за молоком обращаться?

— Я же говорил вам, — начал опять агроном. — Молочная ферма обеспечивает всех… Так ведь? — и он, словно спрашивая, взглянул на меня.

— Так… — шепнул я утвердительно и, шепнув, вдруг понял, что пришла говорить моя очередь. — Молока будет вдоволь… всем хватит…

Мать, пораженная моей смелостью, толкнула меня в бок и словно в оправдание сказала:

— Ты-то чего лезешь? Не знают, что ли, без тебя люди? Чай, поопытнее.

Под общие улыбки собрания я смолк.

Встал Никитич. Распахнул свой черный бараний полушубок.

— Преимущества коммуны я покажу вам на нашем конкретном примере, — начал он.

Собрание стихло, даже мужики перестали вертеть свои цигарки: может, сегодня и решится их мужицкая судьба.

Однако в ту ночь в Стародворье ничего не решили. Степан Мелентьев своим вопросом о молоке так, и отодвинул собрание на второй день, будто предупредив этим всех, мужиков и баб, чтоб еще хорошенько подумали.

Дома о «коммунии» был свой разговор. Мать и бабушка идти в коммуну к Никитичу отказывались.

— Каждый день бегать к нему с кринкой за молоком? — удивилась бабушка. — У нас своя коровушка есть. Если уж тебе шибко приспичило, Лексей, иди один, выделим тебе барана, а корова нам с ребятами надлежит. По закону высудим… сама пойду… к мировому.

Отчим принялся разъяснять бабушке преимущества коллективного хозяйства.

— Ты стал, как Никитич, — упрекнула его мать.

— Долго ли — коротко ли, а придется, — уже увереннее продолжал отчим. — Подошло это время. Нет у мужика другого пути. Ты возьми в толк, как же мы с тобой вдвоем будем обрабатывать землю? Надо переходить к машинам. А на таких лоскутьях куда сунешься? — и, помолчав, добавил: — Все туда пойдем… попомни меня.

— И ты, что ли, заодно с Никитичем? — спросила бабушка.

— А как же врозь идти? Иду! И вас поведу за собой.

В спорах я всегда был на стороне отчима.

— Ты еще мал, — говорила мне мать. — Смотри-ка, на собрании вылез, злыдень. Да как это ты посмел?

— А зачем же, скажи, тогда их учат? — поддержал меня отчим. — Ведь он по науке, может, дальше самого Никитича видит. Зачем же молчать? Не-е-т, молчать не надо… Раз жизнь требует слова, надо говорить! Так и дальше действуй.

В понедельник рано утром отчим повез меня и еще двоих таких же, как я, школяров в Осинов-городок. Мы все трое лежали в санях на сене под тулупом и молча поглядывали на заснеженные деревья. Вот на полянке высокие белоствольные березы. На розовом, брусничного цвета небе я увидел, будто висят черные шапки.

— Смотри-ка, — шепнул я. — На верхушках-то берез…

— Да ведь это глухари! — воскликнул отчим и забеспокоился. — Ружье-то не прихватил… Э-э-э, ведь даровое мясо… — досадовал он и озирался по сторонам.

А я смотрел и повторял про себя:

— Ведь даровое мясо, — повторил отчим, поднимаясь в гору. — Теперь, может, и не поешь мяска-то…

— Почему?

— Когда еще твоя очередь дойдет, — опять с сомнением в голосе сказал он. — Сразу-то всем не хватит. Сколько скотины-то надо бить? Вот и говорю — даровое мясцо, — и отчим надолго замолчал.

Однажды зимним утром в наш мезонин вошла женщина, закутанная шалью. Я подбежал к ней, почему-то думая, что приехала ко мне мать.

Вошедшая сбросила с себя темную, в большую желтую клетку шаль. Передо мной стояла молоденькая стройная девушка в очках.

— Я таким тебя и представляла, — сказала она. — Мне мама писала о тебе. Давай знакомиться… Зина, — и девушка протянула мне руку, еще холодную с мороза.

— Грейтесь, — указывая на печку, пригласил я. — Только что растопил.

— Не привыкла к теплу…

Зина сняла очки, протерла стекла беленьким платком и, снова надев их, принялась раздеваться. Она сняла коричневое пальто с черным под котик воротником и такой же отделкой на рукавах. Дотронулась до вязаной шапочки с пышной голубой кисточкой на макушке, но не сняла ее, спросила:

— Мама еще на дежурстве?

— Она вечером вернется.

— Тогда будем чай пить, — и Зина, сняв шапочку, взялась за чайник.

Потом она нарезала ломтики хлеба и, залив их на сковородке яйцами, поджарила. Она никак не хотела есть одна и вое время угощала меня. У Зины, как я сразу заметил, были большие голубые глаза и длинные черные ресницы. Они напоминали крылышки бабочки.

Зина была старше меня лет на пять-шесть, но она не сторонилась, охотно рассказывала мне о своем техникуме, о подругах. Я узнал, что она закончила сестринское отделение и приехала работать.

В первый же час она перебрала на полке все мои книги и, не найдя для себя подходящих, попросила сходить вместе с ней в библиотеку.

В тот же день я познакомил Зину с Анютой Кочергиной, сказав ей, что привел нового читателя. Оказалось, что Зина со многими книгами была знакома, а те, которые ей предлагали, она подолгу рассматривала и, перелистывая страницы, быстро пробегала их взглядом.

— А про любовь у вас есть? — тихонько осведомилась она у Анюты.

Анюта Кочергина кивнула головой и тотчас же подобрала ей целую стопку. Зина снова вглядывалась в страницы. Выбрав для себя подходящие книги, она сказала:

— Я теперь ваша постоянная читательница. Две книжки беру, а остальные приберегите, пожалуйста, для меня, — и доверчиво улыбнулась. — Страсть не люблю сухих, рассудочных…

Когда мы с Зиной вышли на улицу, она похвально отозвалась о библиотеке, заметив, что этот дом в Осинов-городке для нее самый дорогой.

— Я тоже здесь люблю бывать, — сказал я.

— Тогда мы с тобой настоящие друзья! — воскликнула Зина.

Потом мы зашли в Нардом. В зале было холодно и неуютно.

— Как же вы тут на спектаклях сидите? — удивилась Зина.

— Надышим и сидим… Силач Шуль был, так лампы даже тухли от жары.

Улыбнувшись, Зина покачала головой и вдруг задумалась. По пути зашли мы в больницу. Анна Павловна обрадовалась дочери.

Вернувшись домой, мы принялись готовить обед. Зина надумала делать котлеты. Прикрепив к краю стола мясорубку, я перемалывал мясо. Котлеты получились вкусные, и вечером Анна Павловна похвалила нас.

Работа в больнице Зине нравилась. Иногда она уходила на дежурство в ночь, а утром, возвратившись домой, сразу бралась за книги. Казалось, она не читала, а глотала их. Я удивлялся, как она быстро с ними управлялась. Часто ходила в библиотеку, и меня просила принести ей какую-нибудь новую книгу.

Иногда я играл с Зиной в шахматы. Она играла хорошо. А вот на лыжах ходить не умела. По ровной местности еще ничего, а как только встретится горка, она уже не могла стоять на ногах. Как-то Зина упала на спуске горы, лыжи убежали далеко вперед. Она поднялась и стала разгребать снег руками. Я понял, что Зина в снегу потеряла очки. К счастью, мы вскоре нашли их.

— У тебя золотые глазки, — похвалила она меня.

Однажды вечером Зина откуда-то принесла целую связку старых, пожелтевших от времени тоненьких книжечек с яркими обложками. В них говорилось о сыщике Нате Пинкертоне. Я взял одну из книжек и так увлекся этим Пинкертоном, что позабыл и про домашние задания. Книжки лежали в стопке на подоконнике. Прочитав книжку, я перекладывал ее на другой подоконник.

Как-то вечером я вернулся домой и хотел читать очередную книжку, но их на подоконнике не оказалось. Зина сказала, что приходил Дмитрий Евгеньевич и, догадавшись, что книжки читает его ученик, забрал их.

Больше этих книжек я никогда не видел и не жалел об этом. Я и тогда не любил книг с неправдоподобными историями. Но странно, я охотно следил за ловким Пинкертоном. Хотя и знал, что подобного в действительности быть не могло, но ловкий сыщик будто на веревочке тянул меня за собой, и я жил вместе с ним какой-то странной запутанной жизнью. Однако исчезновение этих книжек сожаления у меня не вызвало, и скоро я их совсем позабыл.

Зина однажды вечером возвратилась домой веселая, счастливая. Лицо ее так, и пылало, она не могла скрыть радостной улыбки. Улыбались ее большие голубые глаза, ее губы. Иногда на какое-то время она, казалось, замыкалась в себе, мои слова не доходили до нее, она просто не слышала их. И я понял, что у нее произошло или происходило что-то очень важное. Она, казалось, безотчетно радовалась какому-то чуду, будто увидела мир впервые. Зина была счастлива. И мешать этому не надо, пусть улыбается, радуется своему чуду, своей находке… Пусть она, думал я, побудет с этим новым чувством подольше наедине. А потом не вытерпит — расскажет.

И не вытерпела…

Как-то вечером Зина вошла в комнату, быстро и легко сбросила с себя коричневое пальто с узким черным воротником и, схватив меня за руки, начала кружиться.

— Дружочек, ты понимаешь, как мне весело! Только ничего ты не понимаешь… Так мне хочется петь, танцевать…

Она остановилась посреди комнаты и, слегка задумавшись, сняла с головы шапочку с кисточкой, расчесала гребенкой коротко подстриженные русые волосы… И вдруг, будто что-то вспомнив, сказала:

— А ты знаешь дом Чижа, неподалеку от нас? Выбеги, взгляни, есть ли огонек в окне?

— У кого?

— У Антона Ивановича.

Не одеваясь, я выскочил на крыльцо, подбежал к светящемуся окну. На столе стояла высокая лампа с большим голубым абажуром. Я тотчас же впопыхах вернулся и рассказал об этом Зине.

— Вот и хорошо, — обрадовалась она.

Я не мог сразу понять, что бы это значило. И для чего она хотела знать, есть ли огонь в комнате землемера Тулупова?

На другой день Зина призналась:

— Какой это удивительный человек! Он все понимает, точно угадывает тебя.

— Он же лысый, — ни с того ни с сего вырвалось у меня.

— Ну и что? Была бы в человеке душа… Чтоб она понимала… И, кажется, он понял меня…

Я смотрел удивленными глазами в ее счастливое лицо. И опять, как и в тот раз, светились ее глаза каким-то особым голубоватым блеском, на щеках то появлялись, то пропадали задорные ямочки, улыбка играла на губах, во всем ее облике, и эту радостную улыбку скрыть было невозможно. Да и надо ли было ее скрывать? Наоборот, Зине хотелось теперь поделиться с кем-нибудь своим счастьем, распахнуть свою душу. И первым таким человеком, вероятно, был я.

В зале Нардома, где обычно проходили все собрания, при встречах с Тулуповым я внимательнее стал присматриваться к нему. Мне хотелось понять Зину, уразуметь, что же хорошего она нашла в этом тихом и хмуром человеке. Тем более, что о нем меня как-то настороженно спрашивала Анна Павловна, где он бывает, чем занят.

Придя на собрание, Антон Иванович снимал свою на дорогом меху шубу и, повесив ее на какой-нибудь гвоздик, вбитый в стену, оставался в костюме и белой сорочке с галстуком. Он не был собой красив. Гладко выбритое большое удлиненное лицо с пухлыми губами, серые, казавшиеся холодными, глаза, лысина на полголовы… Но Зина уверяла, что он самый красивый. Он был немногословен, но если говорил, то говорил всегда спокойно и обстоятельно. Другие активисты, даже наш Бирачев, прислушивались к нему и нередко, ссылаясь в своих выступлениях на него, заявляли: «Будем делать так, как сказал товарищ Тулупов».

Землемер Тулупов в городке считался видной личностью. К тому же он родом был из ближней деревни, и местные жители больше, чем другим, доверяли ему. «Тулупов-то не какая-нибудь залетная птица, он тут родился, всю жизнь нашу мужицкую знает, плохого нам не посоветует», — можно было услышать от мужиков. Они по праву называли его «наш Тулупов».

Как-то вечером Зина, собравшись уходить, попросила меня отнести Тулупову записку. Мы вместе вышли на улицу и остановились у дома Чижа.

— И чтоб Антон Иванович не задерживался, — бросила Зина мне вдогонку.

Холостяцкая комната Тулупова чем-то походила на комнату Дмитрия Евгеньевича: те же стол, кровать, два стула. Однако у него книг было меньше, чем у нашего учителя, но зато в комнате было нечто другое: к стене прибиты большие оленьи рога, на одном отростке висела шляпа, на другом красовалось охотничье ружье. На полу у кровати лежала медвежья шкура с раскинутыми в сторону лапами.

«Вот это охотник!» — подумал я и протянул записку Тулупову.

— Вы брат Зинаиды Сергеевны или кто ближний? — спросил он почтительно.

— Нет, я просто знакомый, живу у них… Она просила передать вам, — не без смущения ответил я. — И не задерживаться просила…

— Спасибо, мальчик. Беги…

Я выбежал от Тулупова без ответа. А Зина допытывалась, собирается ли он гулять. Потом она послала меня к окну. Широкое окно не было зашторено, и я все видел. Тулупов, как был, так и стоял у стола и, казалось, бессмысленно вертел в руках Зинину записку.

Я уже с ненавистью смотрел на лобастого человека и, сжав кулаки, шептал: «Ну, скорей же одевайся… Чего же ты раздумываешь, медведь».

В эту минуту Тулупов взял пиджак, неторопливо сунул руки в рукава, не спеша натянул пиджак на себя, глянул в зеркало и взялся за шубу. Обрадовавшись, я вернулся к Зине и сказал, что Антон Иванович собирается.

— Спасибо тебе, дружочек, — ответила повеселевшая Зина и стала поджидать его у калитки.

Я отошел в сторону и, остановившись, ждал, когда выйдет Тулупов и когда вместе с Зиной они уйдут.

Уже стемнело, холодные отблески ущербного месяца тускло освещали дорогу. Вскоре показался в дверях Антон Иванович и, осторожно прикрыв за собой калитку, подошел к Зине.

Зина подхватила его под руку, и они пошли к Нардому.

«Неужели Зина любит его? — подумал я. — А почему бы и не любить?..»

По вечерам в Нардоме собиралось все общество тихого городка. Там, в фойе, стоял небольшой бильярд. В комнате отдыха на столе лежали шахматы и шашки. В шкафу хранился старенький баян. Были и книги. Тулупов, я знал, обязательно сыграет партии две на бильярде. И, наверное, выиграет. А потом возьмется за баян, соберет к себе любителей музыки и песен. В то время и Зина займется чем-нибудь. Сыграет в шахматы, а затем, вероятно, начнет перебирать книги.

Немного постояв, я побежал домой, унося в душе уже новое, радостное чувство. Значит, Зина опять вернется довольная и веселая. Я этого очень хотел.

Анна Павловна не одобряла встреч дочери с Антоном Ивановичем. Нередко она просила меня узнать, где проводят они время. Я вертелся между Анной Павловной и Зиной и не знал, как мне поступить. Я понимал Анну Павловну, но почему-то в данном положении был на стороне Зины. Не мог же я отказать в ее просьбе. И если Зина просила меня отнести письмо Антону Ивановичу и не говорить другим об этом, я не мог предать ее.

С Зиной мы были откровенны и доверяли друг другу. И я дорожил этим.

Однажды я услышал такой разговор:

— Тебе он не пара, доченька. Ему уже за тридцать, а тебе только что двадцать исполнилось.

— Он самый, самый хороший, мамочка!

— И некрасивый, к тому же…

— Красота, мамочка… все это относительно.

— Понимаю тебя, красота есть разная. Знаю и то, что человек он не глупый. Даже больше, умен, образован.

— К тому же охотник и баянист, — засмеялась Зина.

— Охотник и баянист… но…

— И не возражай, мамочка. — Зина немного помолчала и решительным голосом добавила: — Он такой, что в огонь и в воду за меня…

Однажды я получил от матери письмо. Мать сообщала, что они вступили в коммуну, увели из дому Карька и корову на общий двор и что им теперь долго не бывать у меня. С молоком трудно, ходят к соседям, которые в коммуну вступать не собираются.

Я только теперь понял, какое не простое, а сложное дело эта коллективизация. И я решил посоветоваться с Гришей, показал ему письмо. Он прочитал и сказал, что получил из дому такое же. Мы начали обсуждать, как же дальше пойдет жизнь в коммуне? Конечно, теперь легче будет обрабатывать землю, убирать урожай, делать другие деревенские дела. Да если еще дадут машины… Но во всех ли деревнях, скажем, откроют столовые? А если нет, то как будут кормить коммунаров? Где брать для детей молоко? А как будет обстоять дело с хлебом? Станут ли женщины сами выпекать его, или хлеб будут откуда-то привозить? Таких вопросов у нас было много. Мы обратились с ними к Бирачеву. Он ответил нам, что это, мол, дело будущего. Будут столовые и свои магазины. И вообще эти вопросы решаются в крае Колхозцентром.

Мы с Гришей долго думали об этом. Без коровы не обойтись мужику. Пока нужна ему корова…

И опять мы к Бирачеву.

— Это, ребятки, сложный вопрос, как тут лучше поступить с частной собственностью, — сказал он, поглаживая подбородок. — В краевых директивах указано, что надо ее гнуть под корень… Сами видите, идет революционная переделка деревни. В этом процессе рождаются новые идеи, открываются новые пути к преодолению трудностей. А пока надо добиваться сплошной коллективизации. Такова задача нынешнего февраля!

Все в Осинов-городке считали февраль тридцатого года самым решающим месяцем.

Районные руководители выбросили боевой лозунг: «К первому марта закончить сплошную коллективизацию, к пятнадцатому — обобществить имущество, скот, инвентарь, семена!»

Шутка ли, за какой-нибудь месяц-два надо собрать все мужицкое добро воедино. «Устоим ли на таком крутом повороте? — спрашивали себя, мужики. — Надо устоять. Надо!»

Круто решалась мужицкая судьба.

В самой гуще жизни района был и землемер Тулупов. Зина не раз жаловалась, что она неделями теперь не видит его. Да только ли один. Тулупов агитирует на длинных собраниях за коммуны? Наш учитель Бирачев тоже там. На уроки он приезжал прямо с собраний, даже и домой не заходил. Но зато он всегда привозил с собой интересные новости и половину урока посвящал деревне, ее «крутому повороту». Все это было очень интересно. Разве сравнишь с какими-то давно происходившими событиями? Оттого, может, и толстый учебник по средним векам мы забросили: до него ли теперь, когда, по словам учителя, «сами должны творить революцию».

Как-то Бирачев приехал из деревни, как сам Добряков, на паре лошадей. Он спешил, чтоб не опоздать на уроки. Кончится урок, и наш Бирачев должен уехать обратно на собрание. Мы удивлялись этому и гордились им: таким и должен быть учитель. Сбросив с плеч бараний тулуп, он снял пальто. Оставшись в своем обычном сером костюме и черной косоворотке, тяжело опустился на стул. Лицо усталое, бледное, по подбородку пошла густая ярко-рыжая борода… Он провел ладонью по щеке и, будто извиняясь, сказал, негромко:

— Некогда, братцы, и побриться… Ждут…

— Опять на собрание?

— А как же иначе? Все должны участвовать. Подводим под деревню новый базис. А базис что такое на политическом языке? — и, взглянув на диаграмму, висевшую на стене, с упреком покачал головой: — Не читаете, видать, «Знамя колхоза».

Потом, достав из затасканного портфеля несколько номеров районной газеты, пожурил:

— Какие же из вас получатся коммунары, если не дружите с газетой? В газете все есть — и проценты, и факты. Весь пульс жизни района виден.

Тем временем комсорг Серега Бахтияр шумно вылез из-за парты и неуклюжей походкой направился к своим часам, чтоб перевести стрелку на новый процент коллективизации. Эти своеобразные часы его же, Серегино, изобретение. Из картона он вырезал большой круг, разделил его по окружности на сто равных долей и, в соответствии с ходом коллективизации, переводил стрелку.

Бирачев протянул Сереге газету, тот уткнулся глазами в цифры.

— Двинулись, парняги! — обрадованно воскликнул он и взялся за стрелку часов.

Процент, действительно, был не маленький. К дню первого районного съезда колхозов, о чем прочитал в газете Серега Бахтияр, в них уже вошло пять тысяч крестьянских хозяйств, или 68 процентов.

Кто-то в классе обронил:

— Далеко еще до сотни-то.

— Дотянем, — уверенно заявил Серега и сразу перевел стрелку на цифру 70.

Заметив это, Бирачев покачал головой и поправил ее.

— Это у нас называется очковтирательством. Запишите в свой политический словарик это слово.

— Наверно, уже и этот процент перешагнули, — оправдывался Серега.

— Все возможно… Хорошо бы кое-куда подскочить и нам с «легкой кавалерией». Подумайте-ка, товарищи комсомольцы. В деревнях по наущению кулаков бессмысленно уничтожают мелкий скот, чтоб не сдавать его в коммуну. Легко сличить по спискам…

На перемене создали из комсомольцев две бригады «легкой кавалерии». Меня не взяли: мал еще. Серега Бахтияр сказал, что это задание ответственное, социальное.

— Пусть пионеры собирают золу для коммунарских полей. Это тоже важное дело.

Я не на шутку обиделся. В комсомол не принимают — мал. А как хочется скорее вступить в его ряды! В «легкую кавалерию» не берут. Так все и пройдет самое интересное…

— Я ведь как-то участвовал в «кавалерии», — похвалился я комсоргу. — Проверял, как в коммуну газеты доставляют.

— Вот это пионерии по силам? Действуй, парняга! — ответил Серега.

Я в тот день был сам не свой. Разве хуже бы других проверил эти списки? Вон как проверял газетки, во все углы заглянул. Учитель сказал, что всем надо участвовать в революции. А тут сиди сложа руки…

Из школы я возвращался домой грустный-прегрустный.

— А ты чего, журналист, не весел? — услышал я позади себя чей-то знакомый голос.

Я оглянулся и увидел человека в кожаной тужурке с меховым воротником. Это был редактор районной газеты. Он еще осенью поместил в своей газете мою крохотную заметку о доставке газет коммунарам.

Видя мою растерянность, он взял меня за плечи и ласково сказал:

— А ты, кажется, подрос.

— Какое там, все говорят, что еще мал.

— Да не слушай ты их! Ты самый настоящий боец… коммунар… Пошли!

В редакции я рассказал редактору о своей обиде.

— А мы свою «кавалерию» сколотим, — сказал он. — Подберешь ребят? Пойдете, а результаты — в газету. Согласен?

Я будто взлетел на крыльях.

— Да как же не согласен! Не первый раз… На почте-то, помните? Все газетки отыскал.

— Вот видишь как! — улыбнулся редактор. — И в нашей газете появился… В тысяче экземпляров…

На другой день я сколачивал «легкую кавалерию». Звал с собой Деменьку Цингера, но он отказался: у него больная нога. Согласился со мной идти Петька Кряжев. С нами пошла и Зина. У нее в деревне было свое, санитарное дело. Накануне мы с Петькой зашли в редакцию. Там нам сказали, что нужно проверить в деревне наличие овец и свиней. Дело в том, что мужики режут свиней почем зря и шкуры с них не снимают. А это — ценнейшее сырье для кожевенных заводов.

Мы с Петькой внимательно слушали. Я, как плавный, все записывал в свой блокнотик. Под конец спросил, как поступить, если заметим убыль скота.

— Акт. Актом преследуйте отсталые тенденции… и критикой в печати, — ответил молоденький сотрудник газеты. — Ждем от вас острый критический материал. Подцепите — и к нам быстрей. Очень нужен, ребята. На первой полосе дадим под крупной шапкой.

И мы отправились за «острым материалом». Только найдем ли его? Острый-то материал на дороге не валяется. Его надо подцепить революционным пером… «Но ничего, в одной деревне не найдем, заглянем в другую…» — успокаивал я себя.

Дорогой мы обсудили план наступления «легкой кавалерии». Зина, повесив на плечо сумку с красным крестом, шла с заданием проверить работу, детских коммунарских яслей. Ее интересовало здоровье детей, чем их кормят, как ребятишки прибывают в весе, какой за ними ведется уход. Вообще, ей надо было ответить на восемнадцать вопросов анкеты. У нас же с Петькой совсем другое дело. Мы идем по заданию самой газеты, которая выдала нам даже настоящий документ: возьми-ка нас голой рукой.

Мы шли в знакомую Петьке деревню. Он сказал, что надо начинать от гумна, с Костюхи — у него много скота. Пожелав Зине успешно ответить на вопросник Красного Креста, мы свернули к дому Костюхи. Дом большой, с крашеными подкрылками. К хлеву пристроен из досок санник-сарай, в котором обычно хранились летом сани, а зимой телеги. Смотрим, около санника разведен костер, он только-только прогорел. Тут же, в стороне от костра, оседлав свиную тушу, сидел мужик и ловко сдирал с нее скобелью обгоревшую щетину. Рядом суетилась женщина и из ковша струйкой лила на тушу горячую воду, отчего кожа под скобелью становилась белой и чистой, точно выбритой.

Мы поздоровались. Костюха не ответил, лишь исподлобья взглянул на нас, словно бы говоря: «Какой их бес притащил?»

Я достал свой блокнотик из кармана и громко спросил:

— А скажите, почему вы не сняли кожу?

— А вы кто, чтобы спрашивать?

— Я… Я председатель «легкой кавалерии», — уже с вызовом ответил я. Это было сказано, конечно, для большей важности, чтоб Костюха понял, что мы пришли не ради прогулки, а с ответственным поручением, и нас, в самом деле, голыми руками не возьмешь.

— Ах, ты — председатель?! — злобно прошипел Костюха и, вскочив с поросенка, схватил вилы.

Мы бросились со двора в распахнутую калитку, и через несколько минут «кавалеристы» оказались на другом конце деревни. Кулаки да их подпевалы, случалось, и убивали в ту пору селькоров, — Бирачев нам рассказывал об этом…

— Вот и твой Костюха, — переведя дыхание, упрекнул я Петьку. — Что же теперь будем делать? Не идти же домой с такими результатами.

«Конечно, этого надо было ожидать, ведь кругом классовая борьба, — подумал я. — Но ничего. На вилы или другую рогатку мы не полезем, а культурно подберемся к тебе, Костюха, как к пособнику классового врага».

— Не в кулаках ходит? — спросил я Петьку.

— Середняк… самый обыкновенный середняк.

— А за вилы почему схватился? Подпевало, должно… Пойдем к десятскому.

— Десятский — пустое дело, — махнул рукой Петька. — Надо к Груне-партийке. Она и делегатка. Она все может. Вот рядышком, второй дом от дороги.

Груню-партийку мы застали дома. Худенькая, черноволосая, она радушно встретила нас.

— Что стряслось, ребята?

Мы рассказали о встрече с Костюхой. Показали выданный нам важный документ.

— Сейчас переоденусь и — к Костюхе. Выбьем кулацкие вилы из несознательных рук, — сказала Груня и тотчас же стала собираться.

Мы все вошли во двор к Костюхе. Мужик, ловко взмахивая топором, рубил свиную тушу на части.

— Ну-к, что ж ты, Константин Наумович, за вилы хватаешься? — подойдя, укоризненно спросила Груня.

— Какие вилы? — как будто ничего и не бывало, степенно ответил мужик. — В руках у меня топор, а вил нет. Это показалось им.

— Не-е, не показалось.

— А кожу почему не снял? Почему кожевенное производство на голодном пайке решил оставить?

— Так кожа-то чья?.. Ужель нельзя распорядиться?

— Как на собрании объясняли?

— Баба моя была на собрании, баба… Она неграмотная…

— Еще не прошла ликбез? Записывайте, ребята, будем снова учить. Зима долга.

— Врет он, леший, две зимы с букварем сидела, — огрызнулась на мужа женщина. — Чего уж тут, Константин, говори прямо, попали на акт. Не одни мы эдак-то поступаем с кожей…

— И других проверим, — записывая фамилию мужика в блокнотик, сказал я твердо. — Все ваши лазейки найдем, вскроем.

— Как же не вскрывать, надо вскрывать, надо, — согласился Костюха. — Только бы раньше надо двинуть вашу «кавалерию»… Вот что, давайте-ка, ребятки, в избу… Отогрейтесь, выпейте молочка…

В очередном номере газеты появилась наша заметка с необычным названием «Верхом на поросенке». Заметку мы с Петькой писали вместе и получилась, на наш взгляд, она острая, с юмором. В тот вечер, когда печатали газету, я почти не отлучался из редакции.

Кругом пахло свежей типографской краской. Печатница не раз приносила редактору большой лист будущей газеты. Он что-то правил в ней, вычеркивал, и я все боялся, как бы редактор что-нибудь не вычеркнул из нашей заметки. А когда он все поправил и сказал: «В печать», я успокоился — газета, значит, получилась. Через несколько минут печатница снова принесла оттиск полосы и подала редактору. Тот быстрым наметанным взглядом пробежал лист и, больше ничего не поправив, передал его мне.

— Читай, журналист, свой очерк…

Дрожащими руками я ухватился за газету. Краска на бумаге еще не высохла, липла к рукам. Я не боялся, что испачкаюсь, мне нравилось, что я стану походить на здешних людей, ведь я тоже участвую в газете.

Я вглядывался в полосу и не сразу нашел свой материал. Я искал в углу маленькую заметку, а она получилась совсем не маленькая и шла по самому низу через всю страницу. Под заголовком кто-то приписал слово «очерк». А может, это слово совсем лишнее? Я хотел высказать свое опасение редактору, но побоялся: вдруг ему не понравится мой вопрос и нашу статью заменят другой? «Очерк так пусть будет очерк… Не все ли равно…» И внизу — наши с Петькой фамилии. Я разглядывал газету и удивлялся. Давно ли никакого очерка не было? Мы взяли чистую бумагу и начали писать. А теперь, смотрите-ка, очерк, печатными буквами, как в книгах. Меня охватило чувство радости. Я ждал газету, как когда-то ожидал праздничные пироги. А редактор, все понимая, улыбался.

— Ну, журналист, узнаешь свое творение? — сказал он. — Понимаешь, в тысяче газет загремит ваш очерк.

— А очерк-то почему? — все же решился я спросить.

— А потому, что он с художественной изюминкой написан… И главное — подсмотрено все в жизни… документально… Вот так и дальше пиши, тысячи людей читать будут. Многие теперь в Костюхе узнают себя, многие…

На квартиру я вернулся поздно. Зина удивленно взглянула на меня.

— Ты где так вымазался? И руки, и лицо…

Я молча с достоинством вытащил из-за пазухи газету и шепнул:

— Пока секретно… до утра…

— Что такое?

— Верно, верно, никому не разрешают. Редактор взял одну газету да мне еще дал. Читай вот очерк. А кто его сочинил, этот очерк… с изюминкой?

Зина взяла пахнущую краской газету и, вдруг чихнув, сказала:

— Пахнет-то от нее как…

— Это хороший запах… Понимаешь, журналистский. От всех газет свежих так пахнет. Вот почитай… и о тебе тут есть, как ты ясли на правильный путь наставляешь.

Зина, прочитав, вдруг вскочила и, схватив меня за плечи, начала трясти, кружить, приговаривая:

— Не так, не так… Не меня надо хвалить, а тетю Настю. Шутка ли — двадцать ребятишек…

— Обожди, напишем и о Насте, — отбивался я от Зины и, может, впервые подумал о том, какое ответственное дело мы с Петькой совершили. Зина вроде и не согласна с нами. А как встретит нашу статью Костюха? Как посмотрит на все это Груня-партийка?

И вдруг отчего-то стало тревожно на душе. Так ли мы написали с Петькой? Может, ошиблись в чем? Хотя сам редактор проверял. Сказал, что все на своем месте, с изюминкой. Ему-то можно поверить.

На следующий день мы с Петькой были точно именинники. По школе только и говорили о нас.

Деменька Цингер подошел ко мне и спросил:

— Зачем очерком-то назвали?

— Это не мы, а редактор.

За нас вступился Гриша Бушмакин.

— Очерк и коротеньким может быть. Тут все документально…

Я слушал и радовался, уж кто-кто, а Гриша на обе лопатки положит Цингера, он все знает, Гриша-то…

На уроке обществоведения Бирачев хвалил нас. Держа в руке свежую газету, он говорил:

— Вот как надо бороться за наши идеалы! Пером и словом надо клеймить недостатки. Теперь задумаются такие костюхи. Молодцы, ребята! Ставлю, вам за общественную работу самую высокую отметку.

В перемену ко мне подошел Серега Бахтияр, пожал руку.

— Жаль, мало годков-то… а то бы…

— А добавить с годик нельзя?

— К сожалению, не могу… Да скоро уж и в комсомол. Вы с Петькой — наш золотой резерв…

Зина каждый день вспоминала Антона Ивановича. Я видел, как она скучала по нему. Однажды вечером она опять попросила меня выбежать на крыльцо и посмотреть, не горит ли огонек в его комнате. Мне было жаль Зину, и я очень хотел, чтобы огонь горел в ее заветном окне. Однако и на этот раз оно было не освещено, и я вернулся ни с чем. Зина будто с укором взглянула на меня и устало опустилась на стул. Минуту-другую помолчав, чуть слышно спросила:

— А тебе нравится Антон Иванович? — и, заметив мое замешательство, добавила, будто стараясь помочь мне найти ответ: — Только скажи откровенно, как мы всегда с тобой говорим: да или нет.

— Если откровенно, нет, — выпалил я.

— Потому что он лысый?

— Не потому, что лысый. Он угрюмый, а я таких не люблю. У нас вон какой учитель Дмитрий Евгеньевич или Бирачев…

— Согласна… Это люди совсем-совсем разные, — и, отведя свои погрустневшие глаза в сторону, призналась: — Я вашего Евгеньевича не люблю. А отчего, и сама не знаю.

— А Антона Ивановича?

— Не только люблю — обожаю…

— А за что?

— Не знаю… Он хотя и старше меня, а сердцу ближе всех. Понимаешь, чувство во мне горит такое. Когда я знаю, что свет в окне, мне хочется петь, танцевать… Я тогда спокойна. Ведь он рядом, совсем, совсем рядышком. Ты, Аркашик, конечно, этого еще не можешь понять.

— А как это бывает? — спросил я и вдруг смутился, будто задал какой-то запретный для меня вопрос.

— Любовь-то? Я и сама не знаю как. Увижу его, и усталость разом пропадет. Хочется быть вместе, говорить, говорить… И, кажется, все уж переговорено, а все говорится…

— Неужели он любит говорить?

— Да еще как! — восторженно воскликнула Зина. — С ним и дорога кажется всегда коротка. Вот это и есть то самое чувство…

И, что-то вспоминая, она вдруг умолкла. Казалось, Зина вот-вот заплачет, то ли от нового прилива чувств, то ли оттого, что все еще нет огонька в окне Антона Ивановича.

Мне опять стало ее жаль, и я, как всегда в таких случаях, осуждал Тулупова, даже мысленно ругал его: как же он не замечает всего этого?

— Знаешь, как мы ехали с ним? — и Зина вдруг начала мне рассказывать, как она возвращалась в тот день из детских яслей.

Только вышла она от тети Насти, как Тулупов подкатил на лошади. Он возвращался с какого-то собрания. Лошадь — картинка! А сани-то какие! С ковром. Усадил он Зину в эти саночки, и понеслись. Дух захватило. Только выехали они за деревню, как на повороте сани опрокинулись. Тулупов не растерялся, он держал одной рукой за вожжи, а другой обнял Зину.

— И поцеловал, — призналась неожиданно Зина и весело засмеялась: — Как ехали, как прекрасно ехали! Никогда не забуду!

Теперь я не проходил мимо дома Чижа, чтоб не взглянуть на выбеленные до снежного блеска окна. Каждый раз, возвращаясь, я ждал случая обрадовать Зину и долго, к сожалению, этого не мог сделать.

Как-то, возвращаясь с пионерского сбора, я вдруг увидел долгожданный огонек в заветном окне. И, чтоб убедиться, дома ли Антон Иванович, подбежал к окну. Оно опять ничем не было зашторено, и в нем отчетливо был виден угрюмый, лысоголовый землемер. «А может, он думает о Зине и тоже ждет ее?» — мелькнула у меня мысль, и я побежал, чтобы поскорей известить об этом Зину.

— Пиши записку! — еще с порога крикнул я.

— Да ты просто молодец! — воскликнула она, сразу поняв меня, и, вырвав из тетрадки листок, быстро написала на нем несколько слов.

— Беги! — скомандовала Зина и стала одеваться. — Скажи, что я уже на улице.

Когда я вошел к Тулупову, он лежал на кровати, положив длинные ноги на железную спинку ее.

— Почему без разрешения? — сонно и угрюмовато спросил он.

— Как же, стучал, — вспыхнул я и протянул ему записку. — Зина ждет на улице.

— Хорошо, — ответил Тулупов и спустил на пол ноги в меховых сапогах. — Передайте, мальчик, я сейчас…

Я вышел от Тулупова со стиснутыми кулаками. Другой бы радовался, а он еще: «Почему без разрешения?»

Я стоял с Зиной на дороге, против дома Чижа, пока не вышел из сеней на крыльцо Тулупов в своей шубе и шапке пирожком. Увидев его, я отбежал в сторону, чтоб не быть замеченным. Проводив взглядом Зину с Тулуповым, я пошел с какой-то непонятной мне досадой домой. На кого и на что обиделся, я и сам не знал. Мне не хотелось одному идти домой. И дома не хотелось сидеть одному. Хорошо бы дома была Зина! И неожиданно для себя я позавидовал этому неласковому землемеру Тулупову…

В тот день мы с Зиной вышли из дома рано. Стояло то редкостное, ослепительно яркое утро, какое бывает у нас только в начале марта. Все — и высокое безоблачное небо, и белотелые березы, уже набухавшие почками, и особенно снег, слегка оседающий, покрывшийся хрустящей корочкой, — все, все по-особому празднично светилось в это утро.

Перед нами лежала накатанная санями легкая и звонкая дорога. По сторонам снег слегка загрубел, установился недолгий мартовский наст. По нему не только ходили пешком, но даже ездили прямиком на лошадях. Мы с Зиной пошли по насту, чтобы сократить путь.

— Точно по асфальту, — щурясь, сказала Зина.

Я хотя и в глаза не видел асфальта, но кивком головы согласился с ней. И этот «асфальт» протянулся вплоть до Ельников, где нам предстояло сортировать семена. Туда придут человек десять из нашего класса, и каждому найдется работа. И вместе с нами — Серега Бахтияр. Теперь у всех много хлопот и забот. Все готовятся к весеннему севу, и надо помочь коммуне, не зря же мы взялись шефствовать. Жаль, что Зина не с нами будет.

«Как хорошо шагать по «асфальту!» Мы с Зиной уже прошли не одну версту, а я вроде и не устал. Сегодня почему-то хочется идти и идти… Может, оттого, что рядом идет Зина?..»

Я взглянул на Зину. Лицо у нее было настороженно-праздничное.

Я шел рядом с нею по скрипучему, слюдянисто блестевшему насту и почему-то все-думал о Зине.

Она впервые шла в гости к матери Антона Ивановича и еще не знала, как ее там встретят. Она радовалась этой встрече и в то же время немного тревожилась. Однако она верила Тулупову, который ей вчера сказал: «В моем доме ты самая желанная гостья».

— Жаль, что не будет Антона Ивановича, — с сожалением сказала она. — Вот закончат коллективизацию, тогда уж… Снег-то какой твердый, хоть на тройке поезжай!

Я вспомнил добряковскую тройку и, вспомнив, опять подумал: куда же мне осенью идти учиться? И спросил совета у Зины.

— Конечно же, в наш техникум!

— Нет, нет! — замахал я руками. — Не могу лягушек резать. Я хочу быть агрономом. А еще лучше, землемером, как Антон Иванович.

— Правда же, он хороший человек? — оживилась Зина.

Я молча кивнул и побежал вперед по насту…

Сортировка стояла в большом деревянном сарае, который назывался магазеей. Сюда, к магазее, коммунары подвозили мешки о зерном, и мы, подсыпая зерно в бункер, попеременно крутили за ручку большой грохочущий барабан. Нам не только надо было сортировать зерно, но и досконально, как наказал Бирачев, изучить машину, разобраться в ней, понять, как она работает. Изучать машину мы поручили, конечно, Деменьке Цингеру. Он тотчас же раскрыл книгу и с карандашом в руке ходил около машины. После такого изучения Деменька должен был рассказать нам о ней и показать все ее части. Мы знали, что досконально изучить сортировку может только Цингер — парень он исполнительный и дотошный.

До обеда все было хорошо. Мы наполняли просортированным чистым зерном мешки, таскали их в магазею и высыпали в большие отсеки, а Цингер тем временем ходил около машины, со знанием дела записывал что-то в тетрадь.

Обедать мы все вместе пошли в коммунарскую столовую.

В большой крестьянской избе стояло необычное оживление. Пахло квашеной капустой, щами.

— Ешьте, ребята, на здоровье, завтра кормить не будем, — сказала женщина в белом колпаке.

— Это почему же?

— Разбегаются из коммуны-то вашей…

Мы с недоумением переглянулись. Серега Бахтияр, нахмурившись, подошел к поварихе и баском сказал строго:

— Этакими словами не шутят, — и уже к нам: — Не слушайте, парняги, разные досужие сплетни…

Женщина в колпаке метнулась за перегородку и тотчас же возвратилась обратно с газетой в руках.

— «Головокружение от успехов», — полушепотом прочитал Бахтияр и, словно усомнившись, себя же самого и спросил: — Кто пишет-то?.. Сам ведь Сталин подписал…

Оставив тарелки с гороховицей, мы окружили нашего комсорга, который уже вслух читал статью. К нам примкнули сидевшие в избе мужики.

Женщина в колпаке, скрестив руки на груди, стояла посреди комнаты и шептала:

— Неустойка, видать, получилась…

— Как же сеять-то теперь будем? Семена-то свезли в общую кашу, — комкая в руках заячью шапку, недоумевая, сказал какой-то старик.

— Пока не паниковать, папаша, — ответил Серега и снова уткнулся в газету.

Два дня на уроках Бирачева шла бурная дискуссия о том, какой дорогой пойдет наша деревня. Бирачев так и назвал этот разговор «дискуссией». Непонятное слово мы опять записали в словарик, тут же слову дали свое толкование. А потом Бирачев взял мел и чертой разделил доску пополам; на одной половине написал заголовок о преимуществах колхозов, на другой — об обреченности мелкого крестьянского хозяйства.

Мы должны были высказать, как он подчеркнул, свои веские соображения. Я сидел на первой парте и первым вышел к доске. Высказав свои доводы, записал их. Потом стали выходить другие ребята и дополнять мои записи. Вскоре на доске и места не хватило. Бирачев, довольный, ходил по классу и улыбался: молодцы ребята, мозгуют, не отстают от жизни… И все было бы гладко, если б не Назарко Половник. Сын мельника Назарко, белолицый красавчик, вышел к доске и сказал, что лучше отрубов мужику не найти. Вначале все замерли. Потом вдруг так зашумели, что и понять ничего нельзя.

Звонкоголосый Половник махал длинными руками и что-то доказывал:

— Тятька говорил, тятька…

— Слушай тятьку, а думай сам.

— Тятька твой с помещиками был заодно.

— Половник тоже чуждый класс, — тихонько пропел Цингер.

И тут встал Гриша Бушмакин. Он переждал шум и не спеша начал возражать. Он сказал, что Назара рано еще относить к чуждому классу. Назар просто-напросто заблудился в политике. И Гриша стал рассказывать нам, как он понимает хуторские отруба. Это не новое, мол, дело на Руси. Еще Столыпин возился с этой дохлой затеей.

Умница наш Гриша. Говорит без книжки, а так толково, все в головах по порядку укладывает. Присмирел тут Назар. Верно говорит Гриша, какой политик Назарушко? И Серега наш Бахтияр мало читает, видит только одну свою мореходку. Вот Гриша — это политик.

Бирачев остановился у стола, тоже прислушивается к нему.

— Итак, резюмирую, — сказал Бирачев, когда Бушмакин закончил. — В чем ошибочность взглядов Назара Кутергина? Бушмакин правильно охарактеризовал столыпинщину. Стоит ли мертвеца поднимать на ноги?

— Долой его! — закричали мы хором.

Так и порешили всем классом: мертвеца больше не поднимать. Артель — это не отступление, а продолжение начатого дела. Коммуна не удалась, перейдем к артели.!

— На данном этапе это главный, стержневой вопрос, — закончил Бирачев дискуссию и призвал нас всеми силами поворачивать мужика на артельный путь. — Крепить артель — в этом смысл нашей сегодняшней жизни.

В ту же неделю ко мне приехал отчим. Приехал он на дровнях, на которых обычно ездили в лес за дровами.

— Выездные-то сани коммуна увезла, — с досадой сказал он. — Новенькие ошивочки и розвальни. Теперь вот на дровнях катаюсь и в мир, и в пир…

Из коммуны он, как это сделали многие в те дни, вышел.

— В артель записываться надо, — посоветовал я по-взрослому.

— Обожду пока, — сказал в раздумье отчим и, подбросив лошади клок сена, опять пожаловался: — Как и прокормимся с лошадушкой, не знаю. Сено-то все на вилах растрясли, на солому придется становить.

Я смотрел на его обросшее щетиной лицо и вспоминал о нашей недавней школьной дискуссии. На какой-то миг закралось сомнение: может, и прав Назарко?..

— Хорошо, что корову нашли свою. В другую деревню было увели ее, — сказал отчим. — Спасибо матери, разыскала.

Мне было жалко отчима. Я молча рыл носком сапога талый снег. Чего же агитировал наш Тулупов? Если не подошло время, зачем же будоражил он людей?

— Тулупов у нас тут есть, — переминаясь с ноги на ногу, вдруг сказал я.

— Он тоже гнул круто. А теперь нам приходится расхлебывать эту кашу… Сани найдутся. А вот как семена? Ведь в общих сусеках лежат. Сеять-то чем? Вот о чем душа, сынок, болит. — Помолчав, отчим добавил: — Они, загибщики-перегибщики, уедут куда-нибудь с глаз, а мы-то ведь тут остаемся… в Купавах…

Как-то Зина прибежала впопыхах домой и, сбросив с себя шубку, упала на кровать и заплакала. А потом сообщила, что заболел Антон Иванович. А заболел будто оттого, что рассерженные мужики и бабы в одной деревне, где Тулупов проводил собрание, точно осатанев, набросились на него, обвиняя его в перегибах: он, дескать, силком их в коммуну согнал. Тулупов пробовал что-то объяснить им, но те и слушать не хотели. Землемер, доведенный до красного каления, схватился за грудь и упал. Шумевшая толпа примолкла. Одни, испугавшись, решили уйти от греха, другие, окружив больного, жалостно охали: «Человека-то какого свалили…» И уж ругали сами себя. Кто-то из баб поднес испить ему воды. Десятский тотчас же побежал запрягать лошадь. Укутав землемера в тулуп, повезли его в больницу.

«Лежать и не двигаться», — приказали в больнице.

Это не на шутку взволновало Зину. Она упросила врача, чтоб разрешили ей чаще навещать больного. Забеспокоилась и Анна Павловна, нет-нет да и спросит Зину об Антоне Ивановиче. А Зина знала о нем все, она сидела у его койки даже по ночам. А утром, как всегда, шла к себе на работу.

Тулупов поправлялся медленно. Врачи говорили, что у него был сердечный приступ.

Однажды Зина, позавтракав, выбрала в шкафу книгу и собралась идти к Антону Ивановичу. Меня она не пригласила с собой, и я вдруг почему-то обиделся. Чего же она сердится? Разве я виноват, что он заболел? Хотя почему она должна приглашать, ведь и без меня дорогу знает… А раньше всегда звала с собой… То раньше…

Наш Бирачев ходил хмурый, усталый. Валые щеки покрылись рыжей бородой, отчего он, казалось, сразу постарел. Мы знали, что он был членом бюро райкома партии и частенько ходил на заседания. А теперь и вовсе стал там пропадать. Говорили, что в эти дни в райкоме круглые сутки работали, нелегко, видно, приходится исправлять эти пагубные перегибы…

Наш литератор Дмитрий Евгеньевич по-прежнему приносил в класс новые книги и журналы, в которых уже писалось о коммунах. О событиях в деревне он отзывался спокойно и уверенно. Все, дескать, войдет в свои берега, колесо истории крутится… О нашей жизни писатели уже пишут книги…

Только ничего не изменилось у Павла Никифоровича: алгебра и осталась алгеброй, и мы каждый день медленно, но терпеливо подвигались от одного параграфа учебника к другому. Сколько бы ни прошло лет, а в этой науке, казалось, так ничего и не изменится. Другое дело у Бирачева. Тут уж постоянно надо следить за жизнью, и следить зорко. Вчера он с жаром ратовал за коммуну, а сегодня уже говорит иначе: ошиблись, мол, могут быть в трудном пути и ошибки… И, дотрагиваясь до заросшего подбородка, пояснял, что социализм — сложная историческая формация, только мы, единственные в мире, возводим это светлое здание будущего, и возводим его впервые в истории. Возможны и досадные издержки.

— Само собой разумеется, парняги, а как же без них? — в тон басил из угла бритоголовый Серега Бахтияр.

— А может, было можно обойтись и без них? — спросил не без подковырки Назарко Половник.

Мы удивленно переглянулись. Назарко и в самом деле все какие-то вопросы с заковырками подсовывает.

— Конечно, могли бы, — согласился Бирачев, будто давно ждал этого вопроса. — Я подобрал вот материал специально о ленинском кооперативном плане.

Учитель достал из портфеля толстую книгу, среди страниц которой виднелись голубенькие бумажные ленточки. Потом достал какие-то брошюры и свою пухлую, в коленкоровом переплете, затасканную тетрадь с записями. По-хозяйски окинул все это взглядом, развел руками:

— И впрямь, какое богатство-то у нас по этому вопросу…

И он начал неторопливо отвечать на вопрос Назарки Половника. Целый урок отвечал Бирачев на его хитрый вопрос. Вот какой этот Назарко! Тоже, выходит, он политик, как и Гриша. Только Гриша со всеми делится, всем рассказывает, а Назарко молчит-молчит да вдруг и подсунет учителю что-нибудь хитрое на уроке.

— Он же Половник, — шепнул мне на уроке Деменька Цингер и, чтобы другие его не услышали, тотчас же ткнулся своим востроносым личиком в учебник физики.

Хитер Цингер, скажет и тут же следы заметает.

Приближалась весна, а с приближением ее росла у меня и забота. Надо ехать учиться дальше, а как? Нужны деньги, а где их взять? Сказывали, что в городе дают стипендию. Но, если и поступлю, дадут ли мне эту самую стипендию? Да и куда поступать? Не одного меня тревожило это. Деменька Цингер, как и я, ходил, понурив голову. Призадумались и другие ребята. Один Серега Бахтияр, похоже, оставался прежним. Он жил своей надеждой.

— Осенью поеду в мореходку! Поступлю не поступлю, а мореходом буду, — сидя в углу, на «камчатке», с серьезным видом рассуждал он.

А мы, недоросточки, раскрыв рты, внимательно слушали будущего морехода и завидовали, конечно.

— Вот мои весла, — выбросив вперед длинные руки, хвалился Серега. — Такие руки, парняги, карандаши не любят держать, им штурвал корабля подавай.

Да, руки у Бахтияра были на зависть всем: длинные и мускулистые, кулаки, что тебе кувалды. Скрючит, бывало, Серега средний палец, весь класс цепляется за крючок и никак не может разогнуть его, будто палец железный. На палках многие пробовали с ним тягаться, да какое там: разве перетянешь Серегу?

— Мало еще каши, парняги, ели, — скажет только он и снова полезет в свой «камчатский» угол.

Большинство ребят собиралось поступать в сельхозтехникум. Ведь вместо коммун уже создавались артели. Бирачев уверял, что в деревнях будут крупные коллективные хозяйства и что агрономов и землемеров потребуется много.

Вскоре к заведующему школой пришло письмо с просьбой командировать в этот техникум на факультет зоотехнии десять, человек.

— Кто желает ехать? — спросил Павел Никифорович и, сдвинув на лоб очки, принялся разглядывать нас.

Почти весь класс поднял руки. Поднял руку и я.

Павел Никифорович покачал головой.

— Придется решать на педсовете, — сказал он. — Учтите, преимущество остается за детьми колхозников.

Я понял, что мне в эту группу не попасть: ведь отчим-то вышел из коммуны…

Так и получилось: в эту группу я не попал. Мы долго говорили с Гришей Бушмакиным об учебе. Он, как всегда, не унывал, сказал, что придет время, и мы будем там учиться. А если не там, то поступим в другой техникум. Хорошо бы попасть туда, где гуманитарных предметов побольше. Вечером я спросил об этих предметах Зину. Она удивленно взглянула на меня и рассмеялась: «А еще будущий студент…» Потом по-своему объяснила это слово, под конец добавила: «Учителя спроси, он расскажет лучше».

Как-то Дмитрий Евгеньевич опять попросил меня отнести к нему на квартиру тетради. Положив тетрадки на стол, я хотел уйти, но он остановил меня.

Он-то мне тогда и посоветовал, как следует выбирать профессию. Сначала мы поговорили о том, какие предметы я больше всего люблю. Да и рассказывать ему было нечего, Дмитрий Евгеньевич и так обо мне все знал.

— Вот видишь, ты весь ушел в гуманитарные науки, — сказал он. — И этим дорожить надо. А знаешь, где больше изучают их?

Я, конечно, не знал, и только молча и смущенно слушал учителя.

И он вдруг стал рассказывать уже о себе, как он в свое время изучал эти гуманитарные науки, они для него оказались самыми интересными и самыми полезными.

— Без них я теперь и жизни не представляю…

Он оперся рукой о спинку стула и начал читать наизусть «Анну Снегину». Я сидел, будто завороженный. Передо мной теснились картины родной Купавы: глубокая река и озеро с белоснежными кувшинками, сосновый бор у речки, дорожка, поднимающаяся в горбатую гору…

А Дмитрий Евгеньевич читал и читал про что-то очень близкое мне и родное.

Ночью я долго не спал, лежал и думал о том, как мало я еще знаю. А чтобы знать, надо учиться дальше…

Только удастся ли?..

Назавтра я опять пошел к Дмитрию Евгеньевичу.

В начале мая и я стал по-своему счастливчиком. В школу опять пришло письмо, теперь уже из педтехникума.

Педагогический техникум объявлял досрочный весенний набор и просил заведующего нашей школы отобрать человек десять и направить их на учебу.

Встретив меня, Дмитрий Евгеньевич сказал:

— Вот тебе и ученье.

На педсовете утвердили список, кому ехать в техникум.

Список вывесили в классе на стену, и я с волнением увидел в конце его свою фамилию.

Будущие учителя сгрудились в углу и принялись обсуждать, как же дальше быть им. Никто еще толком не знал, что ждет всех впереди. Знали одно, что надо немедленно выезжать, а как выезжать? Что надо брать с собой, где придется жить? Множество вопросов волновало тогда нас.

Узнав о поездке на учебу, моя добрая хозяюшка Анна Павловна даже прослезилась.

— И не задумывайся, поезжай, — сказала она. — Учителя да врачи — самые нужные люди. И моя Лена тоже там училась.

Только Зина, казалось, была безучастна к моей судьбе. Она задумчиво и устало глядела на меня своими голубыми, как васильки, глазами. А мне хотелось знать ее мнение. За последнее время она заметно похудела, со щек сошел румянец, только одни глаза оставались прежними. И все это оттого, что болел Тулупов.

Антон Иванович уже вышел из больницы, но он тоже похудел и даже постарел.

— Так я тебя и не уговорила на врача-то, — наконец сказала Зина. — Может, ты и прав… А мне тут без тебя скучно будет, — и, подбежав, чмокнула меня в щеку.

Все произошло так неожиданно и быстро, что я ничего не понял, только моргал глазами.

— Это я тебя по-дружески, не обижайся.

— Я и не обижаюсь.

— Вот и молодец. Когда едешь-то?

— Надо торопиться, — ответил я, и вдруг мне стало жаль расставаться с Осинов-городком, учителями, Анной Павловной, Зиной, расставаться с привычной обстановкой, с дорогими мне людьми, которым я многим был обязан.

Что меня ждет впереди?

«Эх, Зина, Зина, знала бы ты, как все же нелегко мне уезжать», — думал я.

— А это ведь хорошо, Аркашик, что ты учиться-то едешь, — ободряюще сказала Зина. — Пиши мне, как там будешь жить…

В Купаву я вернулся возбужденный и счастливый: наконец-то сбывается моя мечта. Но дома меня встретили несколько по-другому.

— Хватило бы тебе грамоты, — сказала мне бабушка.

— Виталейко вон который год киновщиком ездит, — добавила мать.

— От деревни до деревни с колокольчиками, как межевика, возят, — продолжала бабушка. — А ты, смотри-ко, семь годиков учился. Ужель работы не дадут?

Я сидел на приступке и тер рукой глаза. Я ожидал, что домашние встретят мою поездку в город с радостью, а тут, смотри-ка, отговаривать начали. И квартиры-то, мол, в городе не найти, и много денег потребуется на ученье… В этом, конечно, они были правы. Хотя и середняками мы числились, но жилось все же нелегко: семья-то шесть человек, а работало двое. Помаши-ка в лютую жару косой на лугу, пособирай серпиком в поле спелого жита… Это я прекрасно понимал, нелегко было отчиму и матери. К тому же они во мне и помощника видели, надеялись… Правда, отчим собирался вновь вступить в артель, — я верил, тогда им легче будет, — но все равно помогать нужно…

— Дайте сухарей да рубля три, и хватит, — сквозь слезы сказал я. — А там и я зарабатывать сам стану.

Сказал это я с надеждой, что меня поддержит отчим.

Он сидел у стола и, молча покуривая, что-то обдумывал. Он еще не высказал своего мнения. А его слово должно быть окончательным решением.

— Ну-ка, бабка (так он частенько называл мою мать), давай стряпай да суши побольше сухарей. Денег на первый раз немного найдем. Пусть учится парень, если желание есть.

— Как же нет желания?! — воскликнул я с восторгом. — Цингер вон Деменька тоже едет…

— Ишь ведь какой настойчивый стал, — отозвалась бабушка, и в голосе ее послышалась радость. Она, оказывается, не была уверена, отпустит ли меня отчим, ведь не родной все-таки, а тут, смотри, как получилось ловко.

— Катеринки-то все не в ходу? — спросила она (оказывается, бабушка все-таки хранила-их).

— Катеринки твои, бабушка, пропали, — твердо, со знанием дела сказал я.

— Выбрасывать их, Семеновна, придется, — подтвердил отчим.

— А может, еще и оживут? Все бы тебе, внучек, на ученье отдала…

Мы теперь сидели втроем и дружно разговаривали. Мать, как только сказал свое слово отчим, уже начала готовить квашню. Утирая глаза платком, она принялась собирать меня в дальнюю дорогу. Река еще не осела в берегах и по ней ходили белые «пассажирки» на Устюг. Надо поспеть на пароход, а то пешедралом-то не близко.

— И сама проводи парня, — сказал матери отчим. — Сама-то лучше устроишь.

Бабушка как-то молодо поднялась на ноги и, приложив руки к груди, склонила седую голову:

— Спасибо тебе, Олексиюшко. Смотри-ко, как ты о сироте-то позаботился.

— Какой он сирота, Семеновна, он сынок наш.

— Бог тебя не забудет, — шептала бабушка и крестилась.

Отчим встал и, взглянув на меня, сказал:

— Пойдем, Аркашик, смажем дегтем сапоги.

В день моего отъезда бабушка все утро тайком от других плакала, утирала глаза кончиком платка. Собравшись в избе, мы присели на лавку, как положено перед дальней дорогой. Поднялся я первым, сунул свою маленькую ладошку в большую и жесткую ладонь отчима, потом подбежал к бабушке, подал ей руку. Она перекрестила меня, прижала к себе; отчего-то я смутился и торопливо выбежал из избы. Не знал я тогда, что бабушку вижу в последний раз.

Великий Устюг от нас был далеконько. Если прямиком ехать, проселочными дорогами да волоками, — семьдесят верст, говорят, с хвостиком будет. Если рекой плыть по изгибам и поворотам — и того больше. Но рекой лучше, пароход все же живей довезет, не ломай ноги по югским увалам.

Наш «Северодвинец» хлопал колесами целые сутки.

Билеты мы купили самые дешевые. С фанерным чемоданом и корзиной мы с матерью уселись поближе к бачку с водой. Мать все меня угощала. Достанет из корзины лепешку и, подавая, скажет: «Налей воды в кружку и припивай». Не раз выбегал я на палубу, с любопытством разглядывал крутые обрывистые берега, опрокинутое в воду деревья. Глядел и удивлялся: березы, казалось, еле держались корнями за землю, а жили, покрывались молодой листвой. Проплывали мимо и поля, и зеленые с лютиками луга, как у нас. А я все дальше уплывал от родной Купавы…

Старики на палубе жались к теплой трубе, пахнущей свежей краской. Дул холодный ветер, и я тоже подсел к ним, чтобы полюбоваться незнакомыми местами. Берега походили на наши купавские и в то же время чем-то отличались от них. У реки стояли мальчишки, кричали что-то и махали руками. Так же, как и мы, бывало, встречались с пароходами, завидовали пассажирам. Теперь вот я и сам еду. И не куда-нибудь, а в город Устюг!.. Вдруг, откуда ни возьмись, из трубы должно, вылетела искорка и чудом прилепилась на мой пиджак. Прилепилась и прожгла на поле дырку. Тут уж мне стало не до обрывистых берегов с опрокинутыми верхушками деревьев. Я грустный спустился по узенькой железной лесенке вниз. Но матери об этом побоялся сказать, чтобы не огорчить ее. Сидел и все время закрывал дырку рукой. В эти минуты я, наверное, походил на дедушку Павла Митрича, который на карточке тоже держал руки на коленях. Так же и я сидел степенно в своем новеньком костюмчике, прожженном искрой.

Наконец показался и город. Меня поразило множество церквей: они лепились по всему берегу, блестя на солнце яркими куполами. Мы с матерью поднялись по высокой лестнице наверх и, оглядывая идущих мимо людей, растерялись, особенно я. Хорошо, что мать несколько раз бывала в городе и кое-что знала.

— Куда же мы с тобой? — жалостливо сказала она.

— Не знаю, — ответил я.

— Вот то-то и есть… пропадешь ведь тут.

— Не пропаду, — упрямо ответил я. — Город-то большой, ужель не найдем местечка.

— Идти, что ли, к Павлу? — вспомнив о дальнем родственнике, сказала мать.

— Пойдем к Павлу…

— Добавляй — к Панкратовичу.

К вечеру мы еле разыскали Павла Панкратовича. Жил он вдвоем с женой в одной комнатке. Кровать, стол, шкаф — больше и места, кажется, нет. Я оглядывал маленькую комнату и думал: где же я буду спать, разве под столом?

— Оставляй, оставляй, — сказал Панкратович, топорща рыжие брови. — Уляжемся как-нибудь. Жарко будет — в коридорчике примостится. Как, Лида?

Его жена, черноглазая Лида, кивнула головой.

— Как-нибудь уляжемся, — согласилась она.

Мать благодарила родственников и почему-то плакала. Видно, от счастья, подумал я, ведь так хорошо устроился. Говорят, и до техникума тут рукой подать.

— Меньше и обутку истопчешь, — сказала мать. — По камню-то шибко не бегай, больше по дощечкам норови.

— Буду по дощечкам ходить.

— И слушайся тетю с дядей. Чуть чего, они напишут мне.

— Буду, буду…

— За квартиру, Павел Панкратович, расплатимся, мукой аль чем-нибудь другим. Может, и деньжонок скопим. — И ко мне: — А ты скупись, десятки надолго должно хватить. Шибко-то не бегай по лавкам, а то их тут на каждом шагу, — наказывала мать, и все еще утирала глаза кончиком платка.

Присмиревший и оробевший, я только кивал головой и совсем позабыл о дырке на пиджаке.

— А это чего? — увидев дыру, удивилась мать. — Прожег, кажись, пиджак-то… новенький ведь… по ночам сама шила. А он, смотри-ко, бегал по пароходу, обнимал трубу…

— Это же искра…

— Почему меня не сожгла искра? — мать укоризненно, покачала головой. — Ой, Павел Панкратович, как и выучить, не знаю… Не хотели ведь, настаивает… обревелся весь…

— И не ревел, — устыдился я.

— Шибко-то, скажи, не ревел. Спасибо отцу, он переборол нас со старухой, а то бы сеял теперь. Ведь и сеять надо, пахать, жать… Шесть ведь нас ртов…

На другой день я разыскал техникум. Большое каменное здание (я такого высокого еще и не видел) стояло на берегу Сухоны. Все мы, осиновгородокские, собрались и дружной кучкой несмело переступили порог директорского кабинета. Директор, молодой и приветливый, в черном костюме и белой рубашке с галстуком, радушно встретил нас.

«Да ведь он, кажись, и приезжал к нам? — вдруг обрадовался я. — Он-он, только в белых бурках тогда был…»

Сергей Андреевич, так звали нашего директора, действительно, зимой приезжал к нам в школу, сидел на уроках, а потом присутствовал на классном собрании. Говорили, что это из города инспектор. Мы, не стесняясь инспектора, оживленно выступали на собрании. Среди других выступал и я, говорил что-то об учебе, критиковал какие-то школьные недостатки — в те годы мы критиковали даже самих учителей, с удовольствием держали громкие обличительные речи.

— Учиться, значит, приехали? А детей любите? — усадив нас на мягкий диван, слегка улыбаясь, спросил Сергей Андреевич.

Мы молча переглянулись. Стоит ли вылезать вперед, как бы не оступиться.

— Как, осиновгородокский? — хитровато взглянув на меня, спросил директор. — Я ведь тебя узнал, тогда еще приметил, вы дома-то были говорливы.

Сергей Андреевич снова улыбнулся, все еще не спуская с меня глаз.

Я почувствовал, как загорелись мои щеки, будто я в чем-то провинился.

— Как же не люблю, — вдруг неожиданно для себя обронил я и, обронив, пожалел: «Зачем же первым-то вылез?»

— Братья и сестры у тебя есть?

— Двое маленьких.

— Не обижаешь?

— Зачем же обижать?

— Значит, и вправду любишь детей, — заключил директор и начал рассказывать нам о почетной миссии учителя.

Мы внимательно слушали. Он так увлекательно рассказывал о профессии учителя, что мне захотелось поскорей выучиться на него и уехать в свою школу, чтобы вместе с Михаилом Рафаиловичем учить детей грамоте. Разве не интересно учить: был, скажем, мальчишка словно незрячий, и вдруг — книжку начинает читать, как сказал директор, начинает познавать окружающий мир.

Когда мы спросили об общежитии, Сергей Андреевич ответил, что после летних каникул всех нас постарается устроить в нем, а стипендию будут выдавать в зависимости от успеваемости и семейного положения, запаситесь, мол, кое-какими справочками.

После встречи с директором мы все той же земляческой кучкой пошли осматривать классы. Но здесь, оказывается, комнаты не классами зовутся, а кабинетами. В коридоре встречались нам какие-то высокие парни, они, казалось, походили на учителей, и мы с каждым из них здоровались. А это были не учителя, а студенты старшего курса. Они, улыбаясь, покровительственно кивали нам. Один из них, вихрастый, сказал:

— Вижу, что новички. Пойдемте вроде как на экскурсию, покажу вам все.

На втором этаже мы заглянули в кабинет химии, В два ряда тут стояли длинные столы. И у учителя такой же стол, а на нем какие-то приборы и колбы. Позади стола — перегородка, а за ней — второй кабинет, поменьше. Богато, однако же…

— Вот здесь занимается наш Грипаше, так мы зовем Григория Павловича. Знающий химик. А выше — кабинет физики. Тоже хорошо учит. У каждого учителя свой кабинет.

— Так и будем перебегать из кабинета в кабинет? — удивился кто-то из нас.

— А для чего ноги?

Верно, ноги для того, чтобы бегать.

На самом верхнем этаже, в зале, полным-полно маленьких ребятишек. Они шныряют туда-сюда, что-то кричат. Так, помнится, было и у нас в четырехлетке.

— А это младший класс, — сказал наш экскурсовод. — Здесь мы практикум проходим… Сами учим и учимся.

«Ловко-то как!» — подумал я и поинтересовался:

— А кабинет литературы где?

— Литература да русский язык на первом этаже. Ох и достанется же вам, первокурсы…

— А я люблю.

— И наизусть любишь учить?

— Зададут — выучу.

— Молодец! — похвалил вихрастый парень и добавил: — А теперь сами обживайтесь. Знакомьтесь с расписанием и начинайте грызть гранит науки… Привыкайте, одним словом…

В техникуме мне все пришлось по душе. Теперь уж я решил оглядеться в городе, где какие магазины. Далеко уходить, правда, не решался, побаивался, а хотелось узнать все. Пошли мы с Гришей Бушмакиным знакомиться с городом. Верно мать говорила: магазины-то здесь чуть не на каждом шагу. Мы ни одного не пропустили, интересно, где и чем торгуют. Ходили из магазина в магазин и ничего не покупали. Пока еще были свои продукты. Я завел такой порядок: утром пил чай, съедал три-четыре сухаря, в обед бегал в столовую, там брал щи из квашеной капусты, кашу и стакан чаю, на ужин дома опять чай с сухарями.

Хоть и мало тратил денег, а они с каждым днем у меня таяли. Купил я несколько тетрадей, какую-то особую ручку — на одном конце карандаш, на другом перо, блокнотик для мелких заметок, на все требовались деньги. У ребят тоже с деньгами не лучше получалось. Деменька Цингер как-то купил для пробы мороженого, а оно все в руках и растаяло. Мы долго смеялись: обманули-то его как ловко, молоко заморозили да и продали за сметану.

А капиталы наши и впрямь таяли. К тому же было и голодновато. Хлеб тогда выдавали по карточкам. В столовке тоже кормили не сытно. Как-то я заскочил в один магазин и ахнул: тут и колбаса, и пряники разные, и конфеты. Одним запахом сыт будешь! Как ни скупился я, а все же решил отведать колбаски.

— На деньги у нас не купишь, — сказал сытый, с подкрученными усиками, продавец. — Если есть у матери золотое кольцо, а лучше браслет, или, скажем, серебряная ложка — тащи! Это пойдет в дело.

Ни колец золотых, ни серебряных ложек у нас дома не водилось, и я с огорчением вышел из странного магазина. В этот магазин с непонятной вывеской «Торгсин» путь мне был закрыт. Но я все же изредка зимой забегал в него погреться и подышать вкусным, ароматным воздухом. Я верил, что придет время, когда на мои деньги можно будет купить все: и колбасу, и пряники всякие, и конфеты… Но пока этого не было, и мы с ребятами всерьез задумались о том, как нам жить дальше.

Колька Зобнин где-то пронюхал, что принимают учиться на девятимесячные курсы счетоводов, стипендия, мол, там тридцать рублей, а когда закончатся курсы, будет большая зарплата. От нас сразу откололось несколько человек. Ваня Конев решил перейти к водникам: и стипендия, говорит, гарантийная, и учиться не так долго, там быстро куют кадры. Задумался об этом и я, побежал на пароход, снова оглядел его. Зашел в водный техникум, походил по мрачным глухим коридорам, потоптался среди рослых парней.

«Справлюсь ли? — подумал я с тревогой. — Только ведь не боги горшки обжигают, как говорит Ваня».

Пришел на квартиру, рассказал дяде Павлу о своих мыслях. Сдвинул Павел Панкратович рыжие брови, оглядел меня с ног до головы, будто видел впервые.

— А ты пробовал держать в руках швабру?

— Зачем швабра капитану?

— Прежде чем стать капитаном, придется годика три, а то и все пять повозиться с этой шваброй, драить, по-нашему мыть палубу. Хватит ли сил-то, думаю?

«Потому, видно, и ходят там все здоровые ребята, — понял я. — И Ваня старше меня на два года. А Серега Бахтияр вон какой — там его место, на палубе… А я… Да и учителем стать хочется. Надо что-то другое придумывать».

И мы, недоросточки, начали придумывать, как добывать деньги.

Собрались мы как-то несколько человек и подрядились выкатывать дрова из реки. Работали полдня в субботу и все воскресенье. Накатали на берег порядочный штабель.

Получили по десятке на каждого и по банке свиных консервов. На неделю хватит еды! Однако на следующий день почти никто из нас на уроки не пошел, так болело тело от непривычного труда.

Деменька Цингер как-то по секрету шепнул мне, что он подсмотрел хороший заработок. И мы пошли за город в сельсовет.

— Что умеете писать? — спросили нас в сельсовете.

— Все умеем.

— Вот и прекрасно, — обрадовался секретарь и выложил из шкафа на стол большую стопку каких-то бумажек. — Будете выписывать извещения мужикам. Деревня, фамилия, имярек, какой налог, сколько надлежит и все такое. За каждое извещение будем платить по копейке. Согласны?

Еще бы не согласиться! Мы забрали все извещения и списки с указанием требуемых платежей и пошли «заколачивать деньгу». Три вечера заполняли мы с Деменькой извещения. В сельсовете нас похвалили, выдали по три рубля, но, к сожалению, больше работы уже не было. Секретарь записал наши адреса: в случае чего он сообщит; он так и сказал, что мы с Деменькой очень ценные люди для сельсовета. Но теперь «ценным людям» придется обождать до следующего года, когда опять будут выписывать налоговые извещения.

Трехрублевка моя оказалась тоже не каменной, она быстро растаяла. И тут я решил пойти на новый «подвиг». Я привез с собой в Устюг тетрадку со своими стихами о попах. А тут, смотри-ка, сколько церквей да колоколен. И никто не борется с мракобесием.

Я взял стихи, разоблачающие жадных попов, и пришел к редактору окружной газеты. Редактор, человек полный и солидный, в очках, почитал-почитал мои вирши и, возвращая их мне, сказал:

— У нас в городе почти и попов-то нет…

— Как нет, а церквей-то сколь.

— Это редкостная архитектура, молодой человек, нельзя ее критиковать. Она охраняется государством… Понимаешь — уникальная, редкая. Одна фреска наша, как образец искусства феодального города, хранится на вечные времена даже в московском музее. Так что…

— Пишет же Демьян…

— То Демьян Бедный, — перебил меня редактор. — Он великий пролетарский поэт, — и, встав, сдернул с носа роговые очки, оживленно заговорил: — А что тебе дались эти попы? Пиши о другом, о том, что видишь, о природе, скажем, как Тютчев писал. Только с нашей современной позиции смотри на природу. О новых людях пиши, о строителях пятилетки. Да мало ли вокруг нас тем для настоящей поэзии…

Я близко к сердцу принял советы редактора. За каких-нибудь два-три вечера родилось новое стихотворение. Теперь уже я написал о бревнах — «белых свечках», которые уводит по реке трудяга-пароход к заводским цехам пятилетки. Написал — и снова направился к редактору в надежде, что этот-то стих пройдет. Но редактор, видно, был не в духе. Он прочитал и коротко сказал:

— Пока годится для стенгазеты.

И верно, скоро стихотворение мое о «бревнах-свечках» появилось в нашей стенгазете «За педкадры». Но гонорара за него я, конечно, не получил… А как он мне был нужен в ту пору!

И тут, хоть и жалко было, я решил покинуть техникум. Вдвоем с Деменькой Цингером мы пошли брать документы. Однако документов в канцелярии не выдали: надо идти к директору за разрешением.

Как только мы вошли в кабинет, Сергей Андреевич спросил, с каким вопросом мы пожаловали.

— А мы за документами, — вместе заявили мы.

— А зачем же вам потребовались документы, огарыши?

Когда директор был в хорошем настроении, он шутливо называл нас огарышами.

Мы объяснили.

Сергей Андреевич пристально смотрел на нас и напряженно думал, может быть, тоже вспоминал первые свои шаги и первые трудности.

— Вот что, ребятки, — сказал он ласково, — никуда я вас не отпущу. До каникул как-нибудь протянете, а после каникул на стипендию поставим. А теперь, — обратился он к женщине, сидевшей за столом у окна, — выдайте им единовременное пособие по пять рублей.

Сказал и вышел.

Мы с Деменькой обрадовались. Тотчас же, получив, деньги, я от радости стремглав выскочил из кабинета в полуосвещенный коридор и, поскользнувшись, полетел под ноги возвращавшемуся директору.

Сергей Андреевич, однако, устоял на ногах, остановился и, смотря на меня, укоризненно покачал головой:

— Эх… Через три года педагогом ведь станешь, огарыш…

В тот год как-то совсем неожиданно выпал снег, сразу принарядив городские узкие улицы и улочки. Я ходил по торжественно белым и чистым от снега хрустящим тротуарам и думал о Зине. Почему-то давно от нее нет писем. Как я ждал их! Зина обычно сообщала обо всем подробно: и как они живут с Анной Павловной, и какие книги она теперь читает, и часто ли встречается с Антоном Ивановичем..

«Ох, Антон Иванович, Антон Иванович, чего же ты тянешь? Любишь ли ты ее?..»

Я часто заходил на почту и спрашивал о долгожданном письме. Мне отвечали одно и то же: письма, мол, мальчик, доставляются согласно указанным адресам. Однако я осмелился спросить, не могло ли письмо где-нибудь затеряться, тем более что от Осинова дорога дальняя, идет она болотами да волоками, и такими дремучими лесами, о которых здесь, в городе, может, и понятия не имеют.

Женщина в форменном пиджаке только улыбнулась.

Я понял, что тут ясности никакой не добьюсь, и написал письмо самой Анне Павловне. Занятая врачебными делами, она мне, конечно, писала редко, да я и не докучал ей своими письмами, о чем же мне писать — учусь, получаю стипендию…

Снег так и не растаял, зазимовал…

В кабинете физики, заставленном большими шкафами, заполненными разными приборами, всегда было мрачновато. А теперь от снега и здесь посветлело. Здесь стояли такие же длинные столы, как и у химика. Но тут была, в отличие от других кабинетов, особенная настенная доска, вернее, было их две, при надобности поочередно поднимавшихся на блоках. Преподаватель физики Надежда Арсеньевна, неулыбчивая и строгая, как всегда, старательно заполняла формулами первую доску. Она писала такими же аккуратными буковками, как и Зина. Я внимательно слушал ее объяснения и торопливо, чтобы не отстать от учительницы, списывал с доски формулы, не всегда понимая их.

Заполнив доску цифрами, Надежда Арсеньевна ловко подняла ее, скрипнув блоками, и продолжала писать на другой, еще чистой доске. Пройдет с полчаса, и она заполнится свежими записями.

— Ох-х, — тяжело вздохнул Васька Дронов, длинноногий веснушчатый парень, и, закрыв свою пустую тетрадку, шепнул: «У тебя почитаю, Цингер».

Дронов никогда не вел записей, он только читал чужие тетради и еле-еле тянулся по успеваемости за классом.

Как только кончился урок, Васька Дронов выскочил из класса и бросился вниз к висевшему на стене ящику, в котором по ячейкам в алфавитном порядке раскладывались письма. Он давно уже ждал от матери денежное подкрепление. Подкрепления не оказалось, но зато было много писем.

Почти все были еще в классе и толпились вокруг Надежды Арсеньевны, которая продолжала пояснять заковыристые формулы, как вдруг Васька ворвался в двери.

— По гривеннику за письмо! — крикнул он. — Нет гривенника — пляши!

Я неуклюже топнул ногами и, вырвав из его рук письмо, подбежал к окну.

«Наконец-то…» — обрадовался я.

«В четверг скончалась Зина…» — прочитал я в самом начале письма Анны Павловны.

Ничего не понимая, я заморгал глазами. Слова куда-то поплыли.

Я скомкал письмо и, сунув его в карман, выбежал из класса.

Смерть Зины меня буквально потрясла. Я стоял и, ошеломленный известием, не знал, что делать. Ко мне подбежал Гриша Бушмакин и участливо спросил о случившемся. Я молча подал ему письмо.

Анна Павловна, сообщала, что у них на полях завалило снегом много льна и картошки. Комсомольцы пошли в бывшую коммуну убирать картошку. Пошла и Зина, в легких ботиночках. Я вспомнил ее коричневые хромовые ботиночки на шнурках. Пошла и схватила воспаление легких. Две недели мучилась. Антон Иванович после смерти Зины взял расчет и куда-то уехал. Да, было в нем, видно, то хорошее, что сумела разглядеть Зина…

Ночью я проснулся и сразу вспомнил Зину. «Пиши мне, как там будешь жить», — сказала она мне на прощание. А теперь ее уже нет… И никогда больше не увижу ее, никогда!..

Я только теперь понял, какая это для меня большая потеря. Не может быть, чтобы Зина умерла! Такого не должно случиться! Это ошибка… Очень хотелось верить, что это именно ошибка.

Я вскочил с постели и, босиком подбежав к окну, освещенному серпиком только народившегося месяца, торопливо пробежал глазами размашистые строки Анны Павловны и снова ужаснулся.

«Ужели я больше ее не увижу?» — прошептал я и забился в угол…

На нашем курсе учился Федя. И отца у него звали Федором. Федю мы стали звать Федя-Федя. Он не обижался, казалось, это ему даже нравилось. Был Федя-Федя веселый, смешливый паренек, мы с ним были одногодки, оба низенькие, совсем «недоросточки», любили посмеяться, побегать. А Федя-Федя еще выдумщик был. Придумает такое, что и большому не суметь. Сам он был полненький, подвижный. Лицо как шанежка. Глаза голубые, как две капли воды. А волосы на голове так и горели — курчавые, окрашены будто охрой. Ею в Купаве красили разные деревянные изделия.

У нас в техникуме была кабинетная система, каждому учителю отведен класс, и студенты (нас уже звали студентами) переходили из комнаты в комнату. Все мы ходили кучкой, держались своих осиновгородокских. Я больше садился рядом с Деменькой Цингером. Жаль, что Гриша Бушмакин в другой, параллельный класс попал, а то бы мы обязательно рядом сидели. Деменька Цингер — парень старательный, все услышит, все запишет в тетрадку. Если я что не успею записать, потом к Деменьке загляну. На уроках я сидел смирно, слушал внимательно учителей и разглядывал своих сверстников. Федю-Федю я приметил сразу. Еще бы такого не заметить. На перемене он как-то подошел ко мне: «Ты откуда?» — «С Юга… — ответил я. — Знаешь Юг-реку?» — «Еще бы не знать, всю жизнь купался, — сказал Федя. — Значит, земляки? Дружить будем!»

И мы стали дружить. Придем в техникум, увидим друг друга и бежим навстречу, здороваемся, да не как-нибудь, а за руку. На уроках нет-нет да и переглянемся. Другой раз зальется колокольчиком Федя-Федя, и я засмеюсь. В студенческой столовой начали выручать друг друга: один убежит пораньше и займет очередь для другого. И хлеб в техникумском ларьке вдвоем быстрее получали. Хорошо иметь земляков!

У Феди-Феди был самодельный фотоаппарат, правда, маленький, но фотки, как мы называли, с нашими рожицами получались. Однажды произошел такой случай.

Кончился урок, и все побежали занимать очередь в столовку. У нас в классе был длинный парень по фамилии Самоварников. То ли он накануне долго где-то работал или какая другая причина, но пришел на урок вялый и сонный. Сидел он на задней парте и, загородившись от взоров других книжками, навалился на стол и задремал. Товарищи его сказали: «Пусть подремлет, человеком будет», — и убежали. Только не убежал один Федя-Федя. Он достал свой фотоаппарат и, подобравшись, снял Самоварникова. И никто этого не видел. Выяснилось через день. Пришли в техникум и видим заметку в стенгазете «За педкадры». «Проснись, самовар скипел», а ниже — фотография спящего Самоварникова. Это было смешно и горестно.

Парня обсуждали в классе. Стыдили, конечно. Самоварников только молчал. «А кто сделал фотку-то? Его ли еще?» — «Его, его! — в один голос закричал класс. — Хохолок-то на макушке самоварниковский. Это не иначе как Федя-Федя». — «Ну и что, сознаюсь — фотка моя, не спите! Спать пришли, что ли?» — ответил Федя-Федя, и рыжая шанежка еще больше расплылась в улыбке.

— Ты вот что, Федя-Федя, — сказал Деменька Цингер. — Научи нас этому делу.

— Как спать? — рассмеялся тот.

— Да не спать, а фотки делать.

— Ладно…

— Кружок, кружок надо! — закричали мы.

И Федя-Федя взялся организовать кружок.

После уроков вокруг Феди-Феди сгрудились ребята. Немного, правда, было их, человек пять-шесть, но все равно кружок. Началось все, как следует: мы уселись на ближние парты, а Федя-Федя встал у стола и начал свою лекцию. Он так и назвал рассказ о том, как соорудить фотоаппарат. Мы заулыбались, чудной Федя-Федя, он говорил все как-то по-своему, не поймешь — шутит или говорит всерьез. Но теперь он в руках держал фотоаппарат, значит, разговор идет «на полном серьезе».

После двух таких лекций Федя-Федя повел нас в магазин культтоваров.

— Перво-наперво купите по линзе, — посоветовал он.

— И все? — спросил я.

— Легко хочешь отделаться. А проявители, закрепители кто будет покупать? Но линза прежде всего…

В магазине, в отделе фототоваров, мы долго отбирали для себя все то, что советовал купить Федя-Федя. А когда нужные покупки были сделаны, он сказал:

— Ну, а теперь на здоровье — мастерите, и — за фотки!

Я все финансы, оставшиеся от заработанных на выкатке леса, бросил на свое неожиданное предприятие и, накупив принадлежностей для фотографирования, побежал на квартиру. Как только пришел с работы Павел Панкратович, мы сразу взялись за дело. Хотя я был и «ученый», как изготовлять фотоаппараты, но дядя принес книжку, и мы решили делать аппарат по всем печатным правилам. Вооружившись пилкой, молотком, мы где-то на подволоке разыскали фанерный ящик, нашли гвозди, и закипела работа. Дядя все вымерял линеечкой, расчертил на фанере карандашом, аккуратно разрезал ее на части. А когда сделали заготовки, стали сколачивать ящичек. Да не один надо было, а два ящика. Один из них должен задвигаться в другой.

Каждую свободную минуту мы теперь торчали у сарая и мастерили свой аппарат. Тетя Лида даже начала сердиться, но Павел Панкратович, сдвинув к переносице рыжие клочковатые брови, сказал: «Дело делаем, не мешай…» Недели через две фотоаппарат мы соорудили, ящички сверху оклеили белой бумагой. Правда, аппарат по размерам получился большой, не такой, как у Феди-Феди, но это и лучше: буду делать не фотки, а настоящие фотографии. Умести-ка бабушку Семеновну на Федину фотку! А на мою всех купавских можно будет рядышком усадить.

Когда все было готово, Павел Панкратович сказал, что вначале снимет меня. Я принарядился, надел белую рубашку, натянул на голову кепку.

— А кепку надо убрать, — посоветовал Павел Панкратович. — Волосики гребешком причеши. И садись вот тут, будь повеселее…

Я все сделал так, как он просил: сбегал к зеркалу, причесался. Волосы долго не прилегали, топорщились, я смочил их водицей.

— Не годится так, — сказал Павел Панкратович. — Зачем ты их прилизал, как лорд английский? У тебя они пышные, кудрявятся даже. Так и оставь их в покое.

Пришлось волосы на солнце подсушить и снова причесаться.

Когда я подготовился к фотографированию, — сел на чурбак к сараю и, подперев подбородок рукой, улыбнулся. Таким и вышел я на снимке. Это была первая моя фотография и, пожалуй, самая удачная.

Я был в восторге, благодарил Павла Панкратовича, а Федю-Федю, нашего лектора, обещал взять на свою фотку.

За месяц мы попривыкли к городу. Вместе с ребятами я сходил в кино, собирались даже пойти в театр. Правда, дороговаты там билеты, но ребята рассказывали, что можно на галерку проскочить. Ничего, поживем — все будет наше!

Однажды я получил из дома письмо. Оно было тревожное. Хотя мать мало училась, всегда писала мне сама. На этот раз из письма я многое не понял. Она писала, что из деревень выселяют на Кайское болото кулаков. Из соседней деревни, что стояла за озером, выслали двоих: катальщика — Фролкова сына и старика Обухова. Обоих мужиков я знал. Большой новый дом катальщика стоял на краю деревни, за домом — построена его пимокатка. По-нашему — это большая баня, только вместо каменки была сложена кирпичная печь с котлом посередине, а в другом углу стоял большой стол. Здесь и катал валенки Фролков Аркаша. У него имелись подмастерья. Говорили, что он много зарабатывал. За работу брал не только деньгами, но и мукой. Еще бы не зарабатывать, кузнецы да катальщики — самые известные люди в деревне. За богатство-то его, видать, и зацепили и поперли на Кайское болото.

Второй, старик Обухов, не имел ни кузницы, ни пимокатки. Дом у него, обшитый тесом, крашенный голубой краской, тоже большой. Густой сад прижал его к озеру. В саду росли разные северные деревья: тут были черемуха, рябина, калина, даже красовались два кедра. Нигде на нашей земле эти красавцы не прижились, только видел я таких же три кедра у церкви. У Обухова за деревней стояла поварня, в которой соседи варили к престольным праздникам пиво. Даже наши мужики ездили к нему варить. Поварня — большая рубленая магазея. В ней — печь, два огромных чана, корыто, выдолбленное из толстого бревна. Когда мужики варили пиво, для нас, ребятишек, был настоящий праздник. Мы сидели на пороге поварни и, глотая слюнки, ждали, когда потечет сусло. Это было наше любимое лакомство. Дождавшись сусла, мы черпали из корыта ковшиком темно-коричневую жижу и пили досыта, а потом, довольные, убегали домой. Бывало, с нами сидел и сам Обухов, здоровенный сердитый старик с рыжей бородой. Из-под картуза выбиваются рыжие волосы, а руки усеяны рыжими пятнами. Семья у него была большая, дети все походили на него, такие же крупные костью, длиннорукие, рыжие. Я вспомнил младшего Петьку, моего сверстника. Когда гоняли в поскотину коров, мы часто с Петькой боролись, и он всегда брал надо мной верх. Но он обещал научить и меня. Теперь Петька уехал.

Мать писала, что увезли их на лошадях в сельсовет, оттуда будто бы направили на станцию железную, а дальше куда — никто не знает. Должно, прямо двинули на Кайское болото. Тут же сообщала, что в других деревнях тоже объявились свои кулаки и тоже их всех забарабали на болото. Только в нашей Купаве все спокойно, никого не тронули. «В Купаве-то все середняки, кого же трогать?» — подумал я.

Письмо это я носил в кармане два дня, никому не показывал его, даже от Гриши Бушмакина прятал. А Гриша сам получил из дому такое же. Однажды он рассказал мне об одном знакомом парне, который этой весной с нами поступил в техникум. Поступить-то поступил, а учиться ему не пришлось, ушел за хлебом домой, да и не вернулся. Будто бы его родителей тоже выслали куда-то. Я слушал и не мог понять, как же на болоте можно жить? В детстве я ходил с бабами на болото за клюквой и хорошо представлял эту неудобную для жизни землю.

На другой день преподаватель истории, такой же молодой и энергичный, как наш Бирачев, начал рассказывать о классовой борьбе в деревне. Он говорил, что деревенские богатеи перешли в контрнаступление на завоевания революции, поджигают избы-читальни и школы, убивают активистов деревни, и мера выселения кулачества необходима.

— Так и должно быть: наших противников надо изолировать от общества, — в заключение сказал учитель и, давая задание на лето, написал на доске несколько вопросов. Среди них был и вопрос о классовой борьбе в деревне.

Я с нетерпением ждал каникул.

Наконец-то подошло лето, а с летом и каникулы. Год у нас нынче выдался особый. Набор в техникуме был досрочный, и мы учились только один семестр. Но дома побывать хотелось. Я не мог дождаться конца учебного года и начал заранее собираться в дорогу. Идти нам не близко, да с ребятами добегу до дому, а обратно отчим привезет на лошади. Вместе со мной собирались пойти Деменька Цингер и Гриша Бушмакин. Им дальше и моего. Купава-то наша хоть и далеко стоит, но расположилась все же ближе к Устюгу.

Фотоаппарат удобен, как чемоданчик. В него я положил все припасы для фотографирования — пластинки, фотобумагу, разные химикалии — проявители, закрепители… Теперь все, что надо, с собой. Туда же засунул кулек с конфетами — сладкими шариками. Одна половинка у конфеток розовая, другая желтая, раскусишь шарик, а внутри — варенье. Лучшего гостинца для сестры и брата и не сыскать. Как же без гостинцев явлюсь, я все же как-никак городовик.

В наших краях с городовиками считались. От нас из деревень издавна уезжали молодые парни на заработки в Питер, Архангельск, а больше — в Мурманск. Зарабатывали неплохо, на побывку приезжали домой летом с деньгами, в хорошей одежде, с гостинцами. Городовики славились на всю округу, их ставили в пример другим, на них заглядывались девушки, мечтали о больших городах. Я жил хоть не в Питере, а тоже в городе, значит, с гостинцами надо домой приехать. Купил как-то в магазине конфеток этих, сладких шариков, сам не съел, а приберег на гостинцы. И в ящике местечко нашлось. В сумке — другая поклажа, сумку повесил на плечи, ящичек взял в руки и — шагом марш домой!

Утром переехали за Двину, поднялись на Медвежью гору, оглянулись: «Устюг-то какой! Недаром его и величают великим…»

— А вы в музее были? — спросил нас Гриша.

— Не успели еще… Чего там?

— Как чего? Старинный герб, например. На гербе изображен седой старик. Он сидит и держит в руках два кувшина. Из кувшинов много столетий льется вода, а воды в них не убывает. Из воды-то этой будто бы и образуется матушка Двина. Вон она какая разлилась… Правее виднеется Сухона — это один кувшин, а наша Юг-река — второй. Это, конечно, легенда…

— Легенда, а ловко составлена, — Деменька даже прищелкнул языком.

— Сама природа создала легенду. Лесов-то кругом много. Леса и наполняют кувшины. — И, помолчав, Гриша спросил: — Ну как, малость отдохнули? Если отдохнули, двигаем дальше, — и бодро зашагал первым.

Гриша старше нас, он и правит дорогой. А мы с Деменькой держимся за ним, только бы не отстать, первый раз идем тут. Километров через пятнадцать-двадцать — новый привал. Гриша Бушмакин учит нас, как надо отдыхать. Я по его совету лег к изгороди, ступни ног приподнял, положил на жердочку, чтобы кровь равномерно по телу гуляла. За своей кровеносной системой надо крепко следить. Это так Гриша сказал, он все знает.

Дорога, верно, дальняя, устали-то как! А ящичек изрядно мне поднадоел, но не бросишь же его. На другой день, рано утром, мы вышли на Пегановскую гору. Перед нашим взором раскинулась во всей красоте моя купавская округа.

«Ура, ура-а-а!» — крикнул я и, бросив вверх кепку, принялся разглядывать, а где же Купава-то? Кругом леса, луга, хлебные поля… А Купавы не вижу. Вон голубая жилка реки рассекает округу пополам. Голубыми блюдцами сверкают озера. А вон и наш Столб, и дорога белым полоем спускается с горы. «Да вот ведь она, Купавушка-то! Дошли…» — с радостью прошептал я, а шагать надо еще километров с десяток, не меньше. Но теперь уж близко. Мать и отчим, наверное, где-нибудь в поле. Дома сидит на своем месте одна бабушка. Она первая и увидит меня.

Мы спустились с горы в луговья. Трава была мокрая от росы, и мы все ноги по колено вымочили. «Ничего, брюки высохнут. Ишь солнышко-то калит… июньское…»

Часа через два, поравнявшись с Купавой, я отвернул по тропинке домой, а Гриша с Деменькой пошли дальше. К вечеру они тоже дойдут до дому.

Мать заметила меня еще издали. Она, должно, поджидала меня. Выбежала на улицу к воротам. Схватила за плечи, прижала к себе. «Подрос немного, опеночек, подрос…»

Подойдя к дому, я стал присматриваться к заветному окну, у которого обычно сидела бабушка. Мать, перехватив мой взгляд, тихонько и горестно сказала:

— Нет ведь бабушки-то… Мы уж не писали. Умерла бабушка наша. И не болела, кажись…

— Как же это!.. — чуть слышно промолвил я и, опустив на землю ящик с гостинцами, закрыл лицо руками.

— Легла вечером на печку, а утром, смотрим, и преставилась. Что поделаешь… Жалко, а как же быть… Она свое пожила. За девяносто перевалило ведь…

Я тихонько вошел в избу, будто боясь кого-то разбудить, и сел к окну, на бабушкино место.

— Перед тем, как помирать, наказала, учите, мол, парня. Прибрали бабушку хорошо, нарядили. Ровно живая была…

Я сидел и словно не слышал слов матери. Я сейчас думал только о бабушке. Я видел ее: вот она сидит у окна… Отсюда она смотрела на старую лиственницу, посаженную моим дедом, видела дом Сергуни, за ним нашу баньку, а еще дальше… кладбищенскую церквушку за рекой. Все ли она видела таким, каким я вижу сейчас? Или бабушка воспринимала все по-другому? Она же долго жила, много знала… И мне казалось, что бабушка никогда не умрет. Я живо представил, какой видел ее в последний раз. Я тогда уезжал в Устюг на пароходе и спешил. Украдкой от меня она утирала глаза платком. Потом я сунул свою ладошку в ее большую натруженную ладонь. Бабушка задержала мою руку, другой рукой осенила меня крестным знамением, шепнула: «Не ленись». Что-то сказала еще. Я спешил тогда и не услышал ее последних слов. «Зачем я спешил? Зачем?..» — подумал я сейчас с горькой досадой.

— Вот на печке и скончалась, — повторила мать и спохватилась: — Чего же разговорами-то тебя угощаю? Проголодался ведь…

Мать принесла кринку молока, пшеничник, припасенный для особого случая, картошки жареной.

А по Купаве уже пошла молва — в деревне появился городовик. К крыльцу бежали моя сестра Сима и брат Шурик, а за ними увязалась вся ребячья Купава. Я даже удивился, сколько тут появилось ребятишек. Смотрю, а они уже в избе, пыхтят, охорашиваются. Они расселись вдоль лавки, выставив босые ноги в цапках.

— Поздоровайтесь с братом-то, — сказала мать.

Шестилетняя сестра и пятилетний брат подбежали и протянули мне свои ладошки. У нас в деревне было принято с гостями в знак особого уважения здороваться за руку, а городовик — еще и главнее самого главного гостя.

— Как подросли-то, — оставив еду, сказал я и вытянул из фотоаппарата кулек с гостинцами. — Вот это тебе, — подал я сестре конфетку, — а это, Шурик, тебе. — Угостил и маму, а потом пошел с кульком угощать соседских ребятишек, которые нетерпеливо поглядывали на меня, ждали своей конфетки.

Я шел с кульком и боялся, что всем, пожалуй, не хватит. И вправду, самому маленькому Павлушке и не досталось. Но тут выручила меня мать и отдала ему свой пай.

— А тебе, мама, чего?

— А мы с отцом пополам раскусим, я ведь две конфетки взяла.

Я обрадовался, что гостинцев всем хватило. А ребятишки, держа в руках сладкие шарики, показывали их друг другу, тихонько шептали: «У меня красненький шарик», «А у меня пополам с желтеньким. Давай поменяемся…»

Вдруг они сорвались с лавки и — в двери. И вот они уже бегут по улице шумной ватагой, сжимая в кулачках мои гостинцы.

А Шурик уже возился около фотоаппарата.

— Ты не лезь к машине-то, — сказала мать. — Шуточное ли тут дело.

— Мы фотки с вами будем делать, — пообещал я.

— Это чего… гостинцы? — спросил Шурик.

— Вам бы только гостинцы… — И мать снова принялась угощать меня: — Поешь… Отдохнешь малость и сбегай за Гривку. Карька там покормишь, посидишь, а отец пусть придет пообедать.

— Я и сейчас могу…

Удивительно, как лечат от усталости родные края. И спать не захотелось, и усталость куда-то разом пропала.

— И мы с тобой! — закричал Шурик.

— Возьму, возьму.

— И с машиной?

— С машиной потом.

Я тотчас же убрал фотомашину подальше, чтобы мои будущие клиенты не разобрали ее по частям.

Отчим обрадовался моему возвращению.

— О-о-о, помощник прибыл, — сказал он ласково и остановил на конце полосы лошадь. — Давай передохнем. Ты покорми, а я сбегаю перекушу, и снова возьмемся за работу. Допахать хотелось бы. Полоски-то, видишь, какие нам нарезали…

Отчим горько усмехнулся. До коммуны у нас была широкополосица, коммуна все перемешала, а теперь вот снова узенькие ломтики нарезали — негде и лошади развернуться. Чувствовалось, что ему это не нравилось… Он распустил супонь, достал дугу. Я помогал ему, снял с Карька седелко, отнес в сторону хомут.

— В логу и покорми. Там травка большенькая, а косить не будут. Жди, я скоро вернусь.

Я вскочил на лошадь и по пахоте прямиком поехал к логу. Любил я ездить быстро, и Карько, видимо, вспомнил это и затрусил, да так, что мне пришлось уздечкой придерживать его. «Не хорошо ездить так-то в рабочую пору», — подумал я. Сидя в логу и охраняя Карька, я все еще думал о бабушке. Вспоминал, какая она была, во что одевалась, о чем говорила со мной. Она была самым близким мне человеком, и вот — нет ее. Ушла… И ушла навсегда… «Ужели так со всеми будет?» — вдруг подумал я и ужаснулся неотвратимости конца жизни. «Нет, нет!» — отбросил я грустные мысли и побежал, чтобы напоить Карька в речке. И опять: «Попьет лошадушка побольше, и поест лучше», — так говорила, бывало, бабушка…

Вечером, вернувшись домой, я вдруг почему-то вспомнил о Петьке Обухове. Выбежал на угор, чтобы посмотреть Петькину деревню. В соседней деревне за озером, казалось, ничего не изменилось, люди жили так же, как и прежде. Только крайний дом катальщика увезли в другую деревню, будто бы разместили в нем маслозавод. А Петькин дом пока не тронули. И черемухи с кедрами стояли целехоньки. И поварня на том же месте.

Когда я, возвратившись, вошел в избу, жена Сергуни, низенькая толстушка Агния, рассказывала, что выселение кулаков не закончилось, что из каждой деревни намечено еще выдворить по две семьи.

— И вправду… С Выползова увезли двоих, — подтвердила моя мать.

Отчим спокойно сидел на лавке. Он обычно был молчалив и не улыбчив, но тут, покуривая, слушал баб и улыбнулся.

— Досмеешься, увезут вот, — заметила мать.

— Давно согласен, людей посмотрим, себя покажем, — ответил отчим.

— Типун тебе на язык, — испугалась мать.

— Везде живут люди…

— На болоте-то?

— Осушим, вторая Украина станет…

— Замолчи-ка, — сердито махнула рукой мать и опустилась на лавку.

А соседка твердила свое:

— Бабы говорят, разнарядка в сельсовете есть. С каждой деревни по двое надо. А у нас деревенька мала. Кто заправнее живет? Яков да вы, Юлья.

— Кажись, не отвертеться, мужик, — ужаснулась мать.

— Ну и чего, говорю, поедем, бабка, сам проситься буду, — не унывал отчим.

Тут уж мать пустилась в слезы. Отчим свернул новую цигарку, затянулся, выпустил изо рта сизое колечко дыма.

— Да кто тебя еще возьмет? — сказал он спокойно. — Разве такие кулаки? Кулаки те, что на чужом горбу в рай норовят.

— Это как же? — заинтересовался я.

— А вот слушай, — и отчим начал рассказывать о деревне и о ее жителях, да так рассказывать, что все недоуменные вопросы о «выселении» вдруг повернулись с самой неожиданной для меня стороны и ответы на вопросы учителя о классовой борьбе мне вдруг стали близкими и понятными.

Уже в избе совсем стемнело, а мы с отчимом все еще говорили. Мать с Агнией успокоились и все больше теперь прислушивались к нам.

— Ишь, они ведь как по-писаному говорят, — наконец встала мать и принялась собирать на стол ужин. — Они ведь, как коммунисты.

— А мы коммунисты и есть, — ответил отчим. — Скажу, сынок, правду, много я не учился, а за техникум ваш, думаю, успел… В окопах-то славный мне техникум достался…

На другой день, когда мать и отчим ушли на работу, а я с мальем остался дома, мы решили делать фотки. Жаль, бабушки-то нет, снял бы на фотку и ее. На улицу вынес два стула, один — для фотомашины, другой — для моих клиентов. Опыта у меня, конечно, никакого не было, и я стул поставил не к стене, которая явилась бы фоном, а навел объектив на бессоловскую черемуху. Поскольку еще мои клиенты были невелики, они уселись на общий стул. Я возился со своей фотомашиной, поминутно окликая: «Тихо… не вертитесь тихо…» Но в тот момент, когда я открыл объектив, Шурик вскочил со стула и убежал в избу пить. Мне пришлось сделать ему внушение. На второй раз мой клиент, хотя и не бегал пить, но все время оборонялся от паука, который спускался прямо на него.

Я заснял три пластинки и собрался сразу же проявить их. Зажег мигалку — маленькую лампу и пошел в «зимовку», спустился в подполье. Там стояла кромешная тьма, пахло гнилой соломой, мышами. Я пристроился на завалинке и начал проявлять. В одном блюде развел проявитель, в другом — закрепитель. Потом взялся за пластинки. Опущу их поочередно — в одно блюдо, потом в другое. К моему большому огорчению, на пластинках никаких клиентов не появлялось. Я слышал только, как один из них бегал вверху и его пятки гремели по полу.

Через полчаса я вылез из подполья без обещанных фоток. И как-то сразу потерял интерес к этому делу. Да и не только я, мои клиенты тоже не интересовались больше фотомашиной. Они поняли, что конфеток она не делает.

Вечером открылась интересная история. В зимовке было прохладно, и мать держала там разные съестные припасы. На столе стояла кринка со свежим топленым маслом. Пока я колдовал в подполье над своими пластинками, Шурик лакомился маслом и под конец, опрокинув кринку, вылил остатки его на пол. Чтобы скрыть свою вину, он начал масляное пятно растирать ногами. Это обнаружила вечером мать и принялась всех допрашивать, кто это сделал. Никто не признавался. Стали разглядывать и увидели в избе на полу чьи-то маленькие следки. Они могли принадлежать только Шурику. Тот вначале и сам не верил в это, долго вместе со всеми рассматривал их. Наконец признался: «Я с полу слизывал языком, а потом еще осталось».

Посмеялись, и на этом все кончилось.

Напряженно шагало по купавской земле лето тридцатого года. Зимняя коммуна развалилась, мужики весной засеяли свои полоски, но как дальше потечет жизнь в деревне, никто не знал, не ведал. Одно знали: если уж подломили хребет старой единоличной жизни, возврата к ней не будет. О том, как сложится дальнейшая мужицкая судьба, не переставал думать и отчим. Был он человеком малоразговорчивым, а теперь совсем притих.

Мать, бывало, начнет говорить о том, сколько ныне посеяли, сколько соберут они хлеба, отчим только и скажет: надо, дескать, сначала вырастить.

«А ты не собираешься разве жать?» — «Вот и я о том же говорю…» — ответит отчим и опять уйдет надолго в свои мысли. Тогда уж мать старается не мешать ему, пусть думает. Матери одной теперь нелегко. Раньше они с бабушкой действовали заодно. Если, бывало, отец начнет говорить о той же коммуне, они дружно восставали, а теперь у матери поддержки нет. Обо мне и говорить нечего, она знала, что я давно держу сторону отца. Мать приглядывалась к беспокойной жизни, прислушивалась к людям, питала надежду хотя бы еще годик-другой «своим домом» пожить, с коровой да лошадкой.

— Посмотрим, что сенокос скажет, — как-то обронил за столом отец.

Вроде он заганул загадку и не ответил. Мудрено как-то: «Что сенокос скажет». Что может сказать сенокос? Разделят луг и будут косить траву. Трава нынче сочная, по грудь растет. Все луга стогами заставят.

В Купаве мужики редко собирались, чтобы поговорить, посоветоваться. Это не то, что в Стародворье. Там народ бывалый, за новую жизнь цепкий. А кто не цеплялся, того и на карандаш брали. Был там Никола-селькор. Он с детства малоздоров, в своем хозяйстве не работал, а только писал заметки в газеты. Тут уж никого не щадил. Как-то об отце даже написал так, что все кругом ахнули: назвал своего отца ярым подкулачником… Жил этот «ярый подкулачник» в ветхой избенке с маленькими оконцами, стены и потолок изнутри не обтесаны, а прямо, как срубили дерево, так и затачали его в сруб. Старик, правда, был остер на язык, говорил шутками-прибаутками, а сын Никола терпеть этого не мог. Однажды отец лежал на печи да и брякнул: «Лен да вика — хлебушко упикал». Сын тотчас же учел его слова. Мать было заступилась: «Чего ты, Коля, цепляешься, старик ведь со сна сболтнул». А старик услышал разговор и заступился за себя: «Ан нет, не сплю, сболтнул я сознательно…» И сын снова взял его на карандаш…

Отчим любил ходить в Стародворье, а мать, опасаясь, говорила:

— Доходишь туда, Никола возьмет на карандаш, и — в кутузку.

— За что? — усмехался отчим.

— Досмеешься. Никола-то отца родного не пожалел…

Как-то мать снова послала меня к отчиму на пашню. Сходи, мол, да узнай, что там стародворские мужики говорят.

— Только селькора не трожь.

Отчим с раннего утра пахал. Подъехав ко мне, он развернул на конце лошадь и начал новую борозду. Остановившись, сказал:

— А ну, попробуй, получится ли у тебя.

Я обрадовался: боронить я боронил, а пахать не приходилось. Мне казалось, что эта работа не трудная и я вполне справлюсь. Я взялся за ручки плуга и понудил лошадь. Карько послушно пошел бороздой. С непривычки я шел за плугом как пьяный: он бросал меня то в одну сторону, то в другую. Я крепился, до боли в суставах сжимал железные ручки, чтоб они не вырывались из рук. Отчим стоял на конце борозды и, покуривая, улыбался.

— А ты не борись с ним, держи его свободно. — Он подошел, взялся одной рукой за плуг. — Видишь, никуда он не выскочит из борозды. Свободнее держи.

Я снова взялся за плуг, и снова он начал нырять: то выскочит в борозду и идет порожняком, то так вцепится в целик, что лошадь не везет. «Нет, не простое это дело, — подумал я. — Нужна сноровка, да еще какая! Отчим идет за плугом, будто шутя, ведет борозду ровную, красивую. А у меня — и не глядел бы…»

Вернувшись на конец, я взглянул на свою рваную борозду и застыдился. Это заметил отчим.

— Ничего-ничего, все дается не сразу, — сказал он и, приняв от меня плуг и слегка склонив набок голову, будто присматриваясь к жирному с глянцевым отливом пласту земли, бегущему за отвалом, повел новую борозду. Пройдя несколько шагов, остановился.

— Снорову надо иметь, только и всего, — спокойно сказал он и потрогал рукой отвал, до блеска начищенный землей. — Подружиться с ним надо, и дело пойдет. А соха-то, бывало, раньше… слезы из глаз текли.

Он достал из кармана кисет с табаком и, присев на грядку плуга, закурил.

— Ну как, Аркадий? Жизнь-то мужицкая, думаешь, как пойдет? Чего там слышно в Устюге?

— А чего… вроде в артели хотят, — ответил я.

— Да-а, — неопределенно протянул отчим. Пожевал цигарку, выплюнул. — Разбежаться разбежались, а как вот всех собрать… Я уж всяко с матерью твоей передумал. И так прикину, и эдак. К слову скажу, ты вот за плугом танцевал, а я — нет. А отчего, думаешь, так-то получается? Потому — ты к другому делу поставлен. И держись за него! А среди нас есть всякие. Вон погляди рядом, как у соседа вспахано. У меня хлебушко, знаю, будет, а у него — колосок, подай голосок… А отчего, думаешь? А оттого, сынок… — и отчим по-мужицки хитровато улыбнулся: — Он тоже за плугом всю жизнь танцует, да не лежит душа, что ли, даже плуг уставить не может. А у другого и сил не хватает. У кого что…

Отчим снова закурил. Взял на ладонь земли, помял в руке, молча покрутил головой. Я видел, что он напряженно о чем-то думает, сам с собой рассуждает, и не хотел ему мешать.

— Вот взять плужок этот, — снова заговорил отчим. — Помнишь, как я на себе от реки его нес. Не будь «белохолунинца», всю землю запустил бы… Мало сейчас мужику одного плуга. А где машину тут поставить? Надо сводить полоски воедино. Но как сводить? Бабам корова нужна, а мне, мужику, — лошадь. Как вот тут быть?..

Весь день я ходил под впечатлением этого разговора. Когда мы пошли домой на каникулы, пообещали директору, что вернемся колхозниками, готовьте, мол, стипендию. А вернусь ли я колхозником, еще не знаю. В Стародворье хотя и бывалые мужики, но и там не все рвутся в колхоз, к ним тоже надо послать крепкого агитатора. Вот бы такого Тулупова. «А где теперь Тулупов?» — и я невольно вспомнил Зину. Рассказывали: когда Зина лежала в больнице, она скучала по нему, ждала его, писала ему записки. И, наконец, он будто бы пришел, заглянул в больничное окно, помахал рукой, сунул в, форточку что-то в бумаге и, приподняв шляпу, ушел. Только на это, видно, и хватило его…

И теперь я вновь представил, как он у Грача лежал на кровати, вытянув длинные ноги.

«Эх, Тулупов, Тулупов, где-то ты теперь агитируешь? Вспоминаешь ли хоть иногда Зину? Или в сумятице быстробегущих дней позабыл все? Она верила, ждала тебя…»

Я махнул рукой, стараясь забыть трагическую историю девушки, и стал ждать, что «скажет сенокос».

Наконец наступила и пора сенокоса. Это самая веселая и радостная, я бы сказал, праздничная летняя пора. Я с детства любил сенокос. Мать шила к нему белые рубахи, бабушка вязала из толстых ниток «чуршни». Это она так звала легкие обувки. А чтобы они крепче были и дольше носились, я смазывал следки смолой. Смажешь да песочком присыплешь — бегай хоть по земле, хоть по камню. Отчим накануне ладил косы, грабли, вилы. Начинали косить обычно у кузницы. Вначале собирались мужики к кузнице и принимались делить луг, отводить каждому полоску. Нарежут из прутиков тальника палочек с пометками, бросят их в чей-нибудь картуз, перемешают, и тащит мужик свое счастье. И шуток, и упреков при дележе луга было полно. Я любил наблюдать за всем этим и ждал, когда вытянет свою долю отчим. Нам, приехавшим с угора, из другой деревни, земля была нарезана вместе со стародворами. С этой ближней деревней мы больше и общались.

Нынче, как только мужики собрались у кузницы, мать кликнула меня: беги, мол, послушай, чего будут говорить. Я с радостью пошел на дележ луга. Мужики только что начали вытаскивать из картуза палочки. Отец селькора, Демид, уже вытащил свой жребий — нынче ему не повезло, достался самый суходол, одни головки у цветов сбивать. Но делать нечего. Он взял шест и собрался отмеривать полосы, как всегда это делал. Сам старик был почти вровень с шестом — сухой и длинный, нередко его старуха жаловалась соседкам: «Уж такой шкелет, на чем и штаны держатся».

— Давай, давай, солнце-то вон куда спустилось, — поторапливал он собравшихся и, не вытерпев, повел первую группу на другой конец луга.

— Криво меришь! — закричали мужики. — Ишь, себе-то пузатую полосу норовит…

Демидко вернулся к кузнице и в яростях бросил к их ногам шест, дескать, меряйте сами. Все виновато переглянулись: зачем обидели старика? Кому же теперь браться за это дело? Мужики начали препираться. И вдруг Демидко ожил:

— А чего спорить? Дело артельное. Давайте косить вместе. Тогда никому не будет солоно…

«И верно, раз жмут на артель, когда-нибудь да надо начинать новую жизнь. Не одно собрание прошло», — раскинули своим умом мужики. А баб тут не было, некому остановить их. Так и решили: «Косить вместе, а жать пока каждый свое». Но надо решить как следует, собранием. Мужики пошли в деревню. У крайнего дома остановились. Вынесли на улицу стол, скамейки. Это для руководства. А сами разместились кто где. Одни уселись на бревна, лежавшие в куче, другие забрались на крыльцо, а большинству досталась зеленая травка-муравка. Председателем выбрали самого Демида: он шестом издавна командовал, пусть и собранием покомандует. А кто же протокол писать будет? Грамотеев тут не лишка.

— А чего же, вон сынок Алексеев есть… городовик, — сказал кто-то из мужиков, и его поддержали.

Я залез за стол и взялся за карандаш. Мужики выступали дружно. Составили список всех колхозников. Прослышали о собрании в деревне бабы, начали подходить, перешептываться.

К концу собрания откуда ни возьмись пришел Фролко, приподнял над головой картуз с лаковым козырьком, поздоровался. Низенький, седой старикашка из соседней деревни был сам себе на уме. Дом у него был большой, крашеный, младший сын — катальщик — выслан, а другой служит в городе в угрозыске. Старик прислушался, оттопырил, навострил ухо.

Я вспомнил, как отчим привез ему дерево на охлупень — конек крыши. Я тогда учился первый год в семилетке. Учитель наказал, чтобы мы постарались найти атлас. Я знал, что у Фролка много книг, и пошел к нему. Он принес с подволоки атлас и сказал, что отдаст только за охлупень. Отчим привез ему очень хорошее дерево, но старик кривил губу, был чем-то недоволен. Тогда отчим сказал: «Себе подсмотрел это дерево, в лесу больше и нет такого». Фролко в который раз измерил дерево аршином, заглянул под кору — не попортил ли древесину червяк, и, скривив губы, недовольно промолвил:

— Ну-с, чего делать… Лучше бы потолще, покомлистее. Вон Петя говорил…

Старик в разговоре всегда упоминал сына Петю, что был в угрозыске, словно беря его в свидетели. Так тогда я и приобрел за охлупень географический атлас.

И теперь я присматривался к Фролку. Зажав в кулак редкую бороденку, старик уставился на меня выцветшими глазками. Вдруг он повел в сторону губу, она задрожала, старик потоптался, словно конь перед дальней дорогой, и, шагнув к столу, сказал тонким голосом с провизгом:

— Собрание не правомочное…

— Как это? — удивился председатель.

— А вот, — старик ткнул в меня пальцем. — Протокол-то без совершеннолетия пишет. Вон Петя, скажем, у меня…

Этого только и ждали бабы. Они зашумели, закричали одна громче другой. В общем гаме можно было разобрать только одно слово: «Незаконно!»

Собрание разошлось без всяких результатов. Только я сцепился с Фролком, и мы, как два петуха, налетали друг на друга. А в стороне на бревнах сидел Никола-селькор и брал что-то на карандаш.

Колхоз в этот год все же родился. Вступил в него и отчим. Вместе косили, вместе обрабатывали паровое поле.

Коров бабам оставили, лошадей свели в общие дворы, но потом закрепили их за старыми хозяевами. Мы привели Карька домой, отчим так же работал на нем, как и раньше. Мать успокоилась. «А может, так и не хуже будем жить?» — говорила она теперь соседкам. «Нет уж, не скажи, — отвечали ей бабы. — Мы не уйдем со своих полосок…»

Купава не присоединилась к стародворам и еще с год жила по старинке, единолично, как жили наши деды и прадеды.

А Фролко как? У них деревня тоже маленькая и стоит рядом с нами. Несколько семей, правда, примкнули к колхозу. Пробовал пробиться и Фрол, но его из-за сына-катальщика не пустили. Старик у всех на глазах разорвал свое «прошение» о вступлении в общий коллектив, сердито пробурчал:

— Ужо скажу Пете, он вам… разберется…

Как-то зашел к нам председатель артели Дементий Григорьевич и попросил меня помочь ему выпустить стенгазету. Он сказал, что имеются готовые факты, а как описать их, ума не хватает. Я дня два сидел над стенгазетой, сочинял заметки на готовые факты, даже кое-что описал в стихах, рисовал заголовки, карикатуры, и газета получилась интересная. Председатель опасался, как бы ее не сорвали, и распорядился вывесить стенгазету на большой дороге у амбаров. Он был дальновиден: у амбаров ребятишки караулили ворота, чтобы не пропустить скот в поле. Им теперь поручили беречь и газету. У нее всегда стояли люди. Даже Фролко приходил посмотреть. После того, как взял его Никола-селькор на карандаш, старик, хотя и обещал пожаловаться сыну, но струхнул. А тут еще новый селькор объявился. Это он меня так считал. Этот, мол, частухами быстро доконает…

В конце августа я стал собираться в город. Фотомашину свою решил оставить дома, так и не выпустив на свет ни одной фотки. Сестра и брат тоже интереса к ней не проявляли. Сима теперь помогала мне собирать корреспонденции для стенгазеты. Побегает где-нибудь и, смотришь, несет какой-нибудь фактик. А я его по-селькоровски обработаю и тотчас же вставляю в свою газету.

Председатель был мной доволен. Даже как-то признался, что его похвалили в Осинов-городке: кто-то ехал мимо из начальства и обратил внимание на нашу газету.

Отчим собирался попросить у председателя лошади съездить в Устюг. А тот сам предложил: для своего селькора ничего не пожалею. Поезжайте, мол…

Отчим наполнил сеном кошель, привязал на задок телеги, уложил в тарантас продукты. Уезжаю-то на целых полгода.

Выехали рано. Лошадь весело бежала берегом вдоль реки. Отчим любил ездить в Устюг, как-никак город, узнаешь, что нового. Я молча сидел, вспоминая каникулы. Вспоминал, как читал книжки, как стишки писал. А главное, как с колхозниками на сенокосе работал. А стишки свои слагал на досуге, в сарае. На току стоял старый рубленый сарай для хранения яровой соломы. К лету он освободился. Я забирался туда — тишина, никто не мешает, и писал. Теперь я с собой вез целую тетрадку. Мне уже хотелось побыстрее попасть в город, встретить Гришу, Цингера…

Напротив кладбищенской церкви я слез с телеги, остановился, сдернул с головы картуз, помахал рукой. «Поехал, бабушка. А ты не беспокойся, буду учиться», — и побежал догонять отчима.

Покормить лошадь остановились в лесу. На опушке росла хорошая травка, и Карько с охотой принялся есть ее. Отец заглянул в лес, по-хозяйски окинул взглядом деревья, порадовался, дескать, хорошо тут: строевой лесок растет.

— Такого у нас мало найдешь дома. А надо любить лес, — сказал многозначительно отчим и закурил. — Вон у нас один старик на починке. Старику уже девяносто годиков, а все о лесе думает. Тут, говорит, родился, тут и умру. Любит старик по лесу ходить, любит тропинки торить. Вот и здесь, смотрю, такие же тропинки…

— А чего он ходит по тропинкам? Стихи сочиняет?

— Кому чего. Тебе вот стихи, а старик свои мечты лесу доверяет. Начинается весна, а он уже в лесу тропинки торит, делает топориком затесы, на деревьях ставит заметки, где легче ходить бабам по ягоды, по грибы. Подчищает тропинки, чтоб не зарастали дикой травой… А другой раз берет с собой внука, показывает ему деревья: «Вот это деревцо я еще маленьким приметил, думал что-нибудь из него сделать. Сначала думал — выйдут вилы, потом — веретен к воротам, а теперь выросла уж деревина на охлупень. И все рубить жаль».

— Ты такое же срубил для Фролка.

— Срубил. Я тоже то дерево давно подглядел. Не один год охранял от другого глаза. Но оно тоже пошло в дело… в твой атлас легло…

Покормив лошадь, мы снова отправились в путь и невдолге достигли Великого Устюга. Выехав на главную улицу города, отчим спросил:

— Ну, куда поедем?

— В общежитие.

Надеясь на него, с Павлом Панкратовичем я уж насовсем распростился.

— Дорогу-то знаешь? Если знаешь — правь…

В общежитии хозяйка указала рукой на комнату, любое, мол, место выбирай.

Мы с отчимом зашли в большую пустую комнату. Только в дальнем углу копошился Деменька Цингер. Я подошел, поздоровался с ним.

— Дыры-то возле стену зачем?

— А крысы-то, — ответил он.

— Как же ты тут будешь заниматься? — сказал отчим. — Считай, человек пятнадцать в комнате разместится… Давай-ка съездим к тете Маше, — вспомнил он еще одну родственницу, — попросимся к ней.

Тетя Маша жила на Загородной улице. Она встретила нас радушно, сказала: хоть и тесновато, но как-нибудь уместимся. Отчим принес с улицы чурбаки, нашел где-то доски и сделал мне на кухне у дверей примостку. «Чего же лучше, самая настоящая кровать, — сказал он. — И печь рядом, если будет холодно — лезь на печь». Три небольшие тетины девочки, двое из-них еще не учились, спали в маленькой комнатке со студенткой медтехникума, говорливой Нюрой. Собралась у нас веселая семейка, с такой не заскучаешь. Нюра училась в техникуме первый год, науки ей не шли впрок, и она все время рвалась домой. Она была уже взрослая девушка, семилетку окончила давно и, понятно, от книг отвыкла. А тут надо не только читать, а многое учить и наизусть.

Я приходил с уроков и, застав Нюру за зубрежкой, говорил:

— А давай-ка проверим фельдшерицу. Я будущий учитель, должен вас проверять.

Нюра не обижалась. Смеясь, она только отшучивалась.

— Ну и латынь… Ни черта не могу запомнить, — жаловалась она. — И кто ее придумал? Надо бежать…

Зимой она уехала домой и к латыни больше не вернулась.

Следует пояснить, что в начале тридцатых годов, когда мне пришлось учиться, в школах и техникумах увлекались различными новыми методами обучения. Были в ходу метод проектов, бригадный метод, дальтон-план… Все эти методы вводили нас в практические дела, но отвлекали от глубокого научного образования. Это потом мы ощутили на себе и долгие годы восполняли свои пробелы.

Как только я приехал в техникум и получил стипендию, сразу с группой ребят был вызван в профком, который направил нас в деревню на выполнение финплана.

Сунув в сумку ржаную пайку хлеба, я отправился в Пушкаревский сельсовет собирать по деревням налоги. Как я умудрялся «мобилизовать» у мужиков деньги, и сейчас не пойму, наверное, старался изо всех сил доказывать, на что пойдут мужицкие рубли, какие важные новостройки будут на них построены. Но один случай, не имеющий прямого отношения к деньгам, мне особенно запомнился.

Я обошел в деревне все дома и, закончив сбор денег, решил заглянуть в соседнюю, которая стояла за леском. Там тоже мужики живо отозвались на мои горячие призывы и, раскошелившись, пополняли фонд строительства новой жизни.

Довольный, я пошел обратно к председателю колхоза, у которого ночевал. В средине леса, в чаще, рос густой малинник. Я зашел в него и начал рвать ягоды. Их было много, и все крупные и зрелые. Когда я ел ягоды, мимо шел старик с грибами. Услышав шорох в малиннике, он с криком бросился в сторону и почему-то полез на дерево. Я поднял голову и никак не мог понять, что же с ним случилось.

Увидев меня, старик крикнул:

— Чего ты тут? Вчера медведь здесь корову задрал.

— Нет, не видел медведя, — ответил я и потрогал карман. «Главное бы деньги сохранить», — подумал я и как ни в чем не бывало вылез из малинника.

У председателя колхоза в доме пахло, как в праздник, запах жаркого приятно щекотал мое обоняние. Он усадил меня за стол, жена его принесла щей, целую ладку жаркого. Откровенно сказать, я проголодался и, не стесняясь, аппетитно ел. А когда, наевшись, вылез из-за стола, председатель спросил:

— Как медведушка-то тебя накормил?

— Какой медведушка?

— Корову-то ведь он зарезал…

Я удивился. Хорошо, что сказал он об этом после угощения, а то бы и есть не стал. У нас дома убитую зверем скотину не ели, а зарывали в землю.

Распрощавшись с хлебосольным председателем, я, довольный и сытый, понес в Пушкариху собранные мной деньги.

Это было первое здесь общественное поручение, которое давало мне своеобразную рекомендацию на вступление в профсоюз.

Учение шло своим чередом. Мы учились по так называемому бригадному методу. Весь класс был разбит на бригады, в каждой — по пять человек. Бригадиром у нас стал Деменька Цингер. Парень он усидчивый, не пробегает, все запишет. Ему отдали дневник бригады — толстую разграфленную тетрадь. В дневник следовало заносить названия изучаемых тем, а потом давать его учителю на подпись в подтверждение, что бригада работала.

Вначале учитель называл тему, мы записывали с его слов вопросы и начинали штурмовать материал по учебнику. Обычно Деменька Цингер вполголоса читал учебник, а мы слушали его. Когда он прочитает, — спросит, всем ли, дескать, понятно. Если все понятно, сразу идем сдавать тему учителю. Ответ держал кто-нибудь один из бригады, остальные сидели да поддакивали.

Деменька обычно отвечал по физике и математике. Он любил брать все назубок и отвечал не меньше и не больше того, что написано в книге.

— И все? — спросит другой раз учитель.

— А чего еще? — удивится наш бригадир. — Вот дословно, — и ткнет пальцем в учебник.

Мы дружно поддерживаем своего бригадира.

Учитель кивал головой и ставил в дневник «удовлетворительно». Других оценок тогда не ставили.

Федя-Федя всегда отвечал по истории, он любил поговорить. Иной раз начнет рассказывать о каком-нибудь короле, и конца ответу нет, все расскажет: и в каком колпаке ходил этот самый король, и сапоги какие носил, и какое имел одеяние.

Я, конечно, отвечал по литературе. Наберу в библиотеке книг, начитаюсь их, — а читал я много: и Луначарского, и Воровского, и многих других, — в этом деле меня не запутаешь. Тут уж я сам встречные задаю вопросы учителю.

Были у нас в бригаде еще два парня. Один из них — физкультурник, сидел, как помнится, весной в майке, а зимой — в рубашке с засученными рукавами. Учитель, бывало, спросит физкультурника, тот выбросит вперед большие руки, губа задрожит, что-то хочет вроде сказать, и не может.

— С ним надо осторожно, — спешим мы выручить товарища, — он у нас нервный. Он все знает…

И учитель, кивнув головой, отступался.

Второй парень был вообще молчун. Он носил толстую тетрадь, в которую никогда ничего не записывал и не вступал в разговор с учителями, но зато захватить какую-нибудь книгу для бригады — это его дело. Или занять очередь в столовке, тоже была его обязанность. Вернее, он очередей не признавал, а сразу каким-то чудом пробирался к кассе. Был он высок, длиннорук и никто с ним связываться не хотел даже из старшекурсников. Получал он талоны сразу на всю бригаду, мы долго пользовались этой привилегией.

Так текла студенческая жизнь. Признаюсь, мне в те годы порядки такие нравились, они давали нам полную свободу, кто чем хотел заниматься, тем и занимался.

Вряд ли бы я столько прочитал книг, сколько сумел прочитать при бригадном методе.

Энергии у нас тогда на все хватало. Хотелось не только учиться, но и участвовать в различных кружках. Некоторые ребята взялись за скрипки и каждый вечер начали пиликать на них. У меня тяги к музыке не было, видно, верно говорили, что мне «медведь на ухо наступил». Был у нас техникумский драмкружок. Вспомнилось, как когда-то и я играл в Осинов-городке лорда-банкира. Да еще как играл! И я попросил руководителя Феодосия Григорьевича записать и меня. Это был одаренный учитель: он руководил драмкружком, рисовал и был неплохой оратор. Начнет иной раз рассказывать о чем-нибудь — заслушаешься. Ходил в белой сорочке с бабочкой, в шляпе, всегда с тростью в руках. Он записал меня в драмкружок. Но, к моему огорчению, никакой ведущей роли мне не дали. Все лучшие роли расхватили старшекурсники, а я должен был стоять в толпе ребят и по команде кричать «ура!». Меня это не удовлетворяло, и вскоре я оставил кружок.

Третий курс был выпускной. Ребята там все взрослые, серьезные, настоящие учителя, и всегда заняты: то у них практика, то открытые уроки, то выступления в деревне. А вот второй курс… Он все захватил в техникуме в свои руки. Куда ни посмотришь — всюду командуют второкурсники. Они и в комитете комсомола, и в профкоме. Взять Максю Климова: то он на перемене наставляет кого-нибудь на путь правильный, то на собрании вскрывает недостатки… И все у него получается дельно. На студенческих собраниях выступают и другие второкурсники. Они же проводят по классам и политинформации.

А как только кончается урок, второкурсники спешат в большой зал. Он наполняется песней. Песня летит по этажам:

Ребята и девушки у них — не нам чета. Все рослые, красивые. И за своей одеждой следят. А вот галстуки тогда не принято было носить. Только у одного Сеньки Зубцова — яркое кашне на шее. У главного запевалы Вани Чебыкина — волосы, как черная шапка.

Мы жмемся в угол, толпимся у класса: наша пора, еще не пришла.

Как-то я прочитал в стенгазете стихотворение. Обратил внимание на подпись: Ал. Логинов. Кто такой Ал. Логинов? Спросил Гришу Бушмакина. Он меня познакомил с нашим поэтом. Это был Саша, тихий, задумчивый парень. Саша дал мне почитать свои стихи, а я сунул ему тетрадку со своими «столбиками». Так завязалась у нас дружба. Саша состоял в редколлегии, и вскоре в стенгазете появилось мое стихотворение. Подписал я его хитро: «Купавский», не каждый и догадается.

Но вскоре догадались. Ко мне подошел однокурсник Панко и признался, что очерки Устьяка — это его очерки. Я удивился, небольшие очерки П. Устьяка я читал в стенгазете, а кто пишет их, не знал. Устьяк меня старался уговорить, чтоб я попробовал тоже писать очерки. Но я и слушать не хотел: стихи как-то-звучат по-особому звонко, празднично, волнуют, а проза мне казалась спокойной, будничной. И я надолго остался верен своим рифмованным столбикам. К нам примкнул еще один стихотворец Коля Шарапов. Он писал легко и, как мне казалось, красочно. Стихи у него были лучше и Сашиных. Сейчас каждый день мы торчали в канцелярии у пишущей машинки и сами печатали стихи. А потом вставляли их по очереди в свое заветное окошечко в стенной газете.

Так мы вскоре захватили стенгазету «За педкадры» в свои руки, и нам казалось, что большего ничего и не надо. Газета выходила хотя и редко, но мы умудрялись обновлять материал каждую неделю. Одного окошечка вскоре нам не стало хватать, Саша Логинов еще два новых выхлопотал, и мы начали аккуратно заполнять их своими литературными творениями.

В те годы у нас много времени отводилось на практику. Мы два раза ездили в коммуну, сохранившуюся с первых лет коллективизации. Работали там наравне с коммунарами: молотили, очищали на триере семена, ездили в лес за дровами. Мне даже удалось поработать на маслодельном заводике.

Несколько раз ездили в школу на педпрактику. Была и производственная практика в судоремонтных мастерских. А субботники и воскресники устраивались почти каждую неделю. В техникум мы являлись как в гости. Все это на нашу студенческую жизнь накладывало особый отпечаток, мы быстро сдружились и жили своим классом, как некоей маленькой коммуной.

Однажды направили нас в судоремонтные мастерские. Я не знал городской жизни, а заводской тем более. Вставали рано, по гудку, и сразу бежали на завод. Хотя мы были на практике, но я с первых дней почувствовал себя рабочим человеком. Мне нравились и ранний гудок, и узенькая проходная, куда стекалось множество людей, и озабоченная деловитость рабочих. Я подражал им и старался походить на них.

Всех нас распределили по цехам. Вначале мы присматривались, а потом нашли свое дело. Я попал в кузнечный цех. Это побольше нашей бессоловской кузницы! Взять хотя бы паровой молот. Как начнет он месить распаренную болванку, душа радуется. Меня, конечно, к молоту не допускали, тут работали опытные люди. Я таскал готовые заготовки для каких-то машин и всерьез считал, что без меня вряд ли бы и обошлись.

Как-то к нам, в кузнечный цех, пришел наш Леонидович. Под мышкой он держал свой старенький портфель. Он долго смотрел на пыхтевший молот, удивленно качал головой, потом отошел в сторонку и, достав из портфеля тетрадь, начал быстро в нее набрасывать какой-то чертежик. Улыбаясь, сказал:

— Задачку любопытную придумал. Будет над чем поразмыслить.

От нас он пошел в другие цеха и все что-то придумывал.

За работой быстро летело время. Не успеешь оглянуться, и уже гудок на обед. Мы вместе с рабочими как равные направлялись в столовку. Брали винегрет. Среди капусты и картошки на тарелках горели кусочки свеклы. Такого вкусного кушанья я нигде, казалось, и не ел. И чай какой-то особенный был. Говорили, что он припахивал березовым веником, но все это враки. Чай был отменный, сладкий… Нам на практике выдавали рабочий паек.

Через неделю мы с Федей-Федей поменялись цехами: я перешел в столярку, а он встал на мое место, в кузнечный.

В столярке тоже было интересно. Помнится, Оля Бессолов точил для баб одни веретена, а здесь на станках вытачивали такие штучки, не сразу и поймешь, что и для чего.

С первого же дня Феде-Феде в кузнечном не повезло. Искры-то большие, от молота они разлетались в стороны. Он повернулся к молоту спиной и нечаянно прожег на брюках дыру.

— Ничего, у меня тоже на пиджаке такая беда была, — старался я успокоить его.

— У тебя на пиджаке, а у меня вон где, — и он хлопнул себя по ляжке. — Ну да ладно, проживем…

Эта практика мне запомнилась своей необычностью. Здесь впервые я приблизился к рабочему коллективу.

Как-то я узнал, что при городской газете «Советская мысль» есть литературный кружок, объединяющий местных поэтов. Это настоящие поэты, подумал я. Они и в газету со стихами проберутся, и пойдут дальше. А мы просидим в своей стенгазете без пути-дороги. Я сговорил наших стихотворцев, и мы все пошли на кружок. На всякий случай прихватили с собой свои «столбики», считая, что они у нас не хуже других-прочих. Я давно заглядывал в журналы, читал стихи в газетах, «примеривался» к ним, полюбившиеся мне стихотворения вырезывал и аккуратно складывал в папку.

Руководила кружком Надежда Ивановна, черноглазая женщина средних лет. Говорили, что она учительница и сама пишет стихи. Встретила нас она радушно. Тотчас познакомила со своими поэтами, а нас представила «молодой порослью», будущей общей надеждой.

Поэтов было немного. Среди них выделялся старик по фамилии Соков. Сердито топорща рыжие разлатые брови, он долго разглядывал меня. Потом прерывающимся булькающим голосом проворчал:

— Вот и почитай, что ты там строчишь.

В его словах я уловил насмешку, наверное, так оно и было — это не на шутку обидело меня. Насторожились и мои товарищи.

— Могу и прочитать, — задиристо ответил я.

Достав из кармана листок со своими столбиками, я окинул взглядом маститых поэтов, глядевших так, ровно они хотели меня съесть, слегка покашлял в кулак, так сказать, прочистил горло, и начал каким-то не своим, дрожащим голосом. Я чувствовал, что Соков не слушал, но не спускал с меня глаз и, казалось, уже лязгал на меня зубами. Не успел я кончить стихи о своем «кудрявом тополе», как он булькнул:

— Деревня надвинулась…

— А разве нельзя деревне?

— Ничего-ничего. Соха да борона…

— Без деревни ты бы сдох, — не утерпев, кинул я и, сжав кулаки, сел подальше от поэта.

Надежда Ивановна, насторожившись, заступилась за нас, так, мол, молодежь встречать нельзя.

Соков тоже обиделся, поднял до оттопырившихся ушей негреющий суконный воротник рыжего полушубка и вышел.

Вернулся он навеселе, красный, распаренный. Подавая нам зазябшую руку, забулькал:

— Миримся, братва. Я из «Кузницы». Держитесь, нас…

О поэтах «Кузницы» мы уже знали, и не особенно обрадовались его приглашению туда. Мне он был почему-то неприятен и я хотел вывернуть его наизнанку, чем-то он, этот Соков, дышит?

— Ну-ка, читай свои! Раскошеливайся…

Соков вытащил из-за пазухи полушубка тетрадку и, окинув нас страдающим взглядом, признался:

— Читаю-то я, ребята, не ахти как.

«Ага, в кусты попер», — подумал я, но не отступал:

— Ничего-ничего, послушаем, как там…

Надежда Ивановна, удивленная происходящим, только улыбалась. Соков начал читать стихотворение. Оно было вялое, старомодное, корявые строчки плохо управлялись рифмами. В стихотворении рассказывалось о каком-то кузнеце, который ковал серпы.

— А почему серпы? — удивился я. — Теперь уже машины надо. И куют у вас по старинке. Теперь паровые молоты на заводах пыхтят.

Наши ребята меня поддержали. Так у нас началась борьба с «кузнецом».

Назавтра я отыскал все стихи «Кузницы», а также критические статьи о «течениях», и начал готовиться к очередной схватке.

Вскоре Надежда Ивановна куда-то уехала, ее сменил Семен Конструктивистов. Кругленький, лысый, говорливый. Ходил в красной кожаной тужурке, в кепке. Он не читал наши стихи и не выносил их на обсуждение кружковцев, как это делала Надежда Ивановна, а только говорил:

— Надо, ребята, спешить на газетные полосы, на радио, в эфир!

Мы еще не были знакомы с «эфиром», но, возбужденные Конструктивистовым, соглашались: «В эфир, так в эфир!»

Однажды Конструктивистов отобрал у нас стихи, как он сказал, самые лучшие из лучших, затолкнул их в свой кожаный красный портфель и ушел. Потом назначил день выступления. Я своей тетушке по секрету сказал, чтобы она слушала меня в эфире.

И вот настал день моего «крещения». В комнате — мягкие ковры, зашторенные окна. На столе стояло подобие рупора, в который мы должны были говорить по очереди. Вначале выступил сам Конструктивистов. Потом дали слово Устьяку, Саше Логинову… Поэта Сокова не было. Конструктивистов сказал, что у «старца» стихи слабее наших.

— Помочь бы надо, — пожалев старика, заметил я.

— Если сам не помогается — не поможешь, — ответил Конструктивистов и полез в большой портфель.

Дошла очередь и до меня. Я волновался. К моему несчастью, Конструктивистов сильно помял листок с моим тополем, и я боялся, что на мятой бумажке не разберу слов.

— Главное, громче, — подталкивая меня к рупору, напутствовал Конструктивистов. — Ни пуха ни пера…

Я начал читать, наверное, слишком громко и, сорвав голос, сразу же охрип. Однако, собрав все свои силы, дочитал стихотворение до конца и отошел от рупора в сторону с чувством какой-то виноватости.

— Молодец, — похвалил меня Конструктивистов.

— Громко ли получилось?

— Самая норма.

Я вернулся домой и, взглянув на тетеньку, понял, что выступление мое по радио не удалось.

— Вот, поэт, мы и послушали тебя. Только не могли понять, о чем ты там глаголил.

«Вот так раз…» — насторожился я.

— Ужели не поняли?

— Заковыристо шибко. Вот Пушкина читаешь, там все понятно.

— То Пушкина… — отозвался я и тотчас же поспешил в свой угол.

Я был в эти минуты самым несчастным человеком и решил больше никогда не писать и не встречаться с Конструктивистовым. К счастью, он сам не захотел с нами возиться и куда-то вскоре уехал.

Приближалась весна…

В дремотной истоме томились снега. Пухлые белые пуховики лежали по сторонам дорог. Хотя и приближалась весна, но зима еще не собиралась уступить свои права. Она словно чего-то ждала. Пусть обождет, у нас тоже немало дела: надо сдать все зачеты, представить письменные работы, чтобы без упреков директора перебраться на второй курс. И началась подготовка, подумать только, с физкультуры. Мы вышли сдавать нормы по лыжам. Из сил выбиваясь, мы бежали по лыжне. А лыжня сворачивала в перелески, ныряла по холмам, перелезала через взбитые пуховики, спускалась под гору. Путь до финиша был не маленький — пять километров. Надо уложиться в срок, чтобы получить зачет.

Физкультурник из нашей бригады умахал далеко, давно уж из виду пропал. Мы с Федей-Федей бежим, бежим, а вроде и подачи нет.

— Спрямить бы уголок! — крикнул мне Федя-Федя.

Я возразил, дескать, надо по-честному соревноваться. Хотя соревноваться с физкультурниками не просто. Они часто ходят на лыжах. И физкультурные костюмы у них есть. И особые ботинки. А у нас ничего нет, в валенках бежим, даже стерли ноги.

На лыжах я катался мало, тренировки никакой. Ходил как-то дома с отцовским ружьем в лес, ни зверя не увидел, никого, только зимнюю лесную красоту приметил. А красота там на каждом шагу.

Помнится, шел я сосновым бором. Слышу, будто у меня над головой кто-то встряхивает стекляшки. Я стал вглядываться в верхушки деревьев. И точно: дождевые капли, висевшие вчера на ветках, сегодня превратились в маленькие льдинки-горошинки. Когда ветер шевелил ветки, эти горошинки позванивали. На солнце они блестели, как хрустальные. «Разве это не красота, — подумал я. — Не только девушки любят носить бусы, любят рядиться в них и деревья».

Мы с Федей-Федей подбежали к горе, обрадовались: хоть здесь немного отдохнем. Но скатиться нам не удалось: не устояли на лыжах и один за другим кубарем полетели, хорошо еще, что лыжи порожняком не отпустили.

Наконец, и мы добрались до финиша. Запыхавшиеся, мокрые от поту, одежда покрылась куржаком, а мы вроде и ничего, еще храбримся, вот, мол, как мы… не последние…

К нашему удивлению и к нашей радости, зачет по лыжам нам поставили, значит, бежали мы не плохо. Были и слабее нас. А остальное — выдержим. Придет весна — футбольный мяч будем гонять не хуже других.

Так началась наша весенняя зачетная сессия.

Кабинет литературы находился в самом низу, в угловой просторной комнате. Я любил тут заниматься. Светло здесь и уютно. На стенах висят портреты писателей. Я подолгу разглядывал их, а иногда в свободную минутку срисовывал к себе в тетрадь. Рисовал я, конечно, не особенно хорошо, но зарисовки с натуры у меня получались. Поставит другой раз Феодосий Григорьевич на стол кувшин с живым цветком, и у меня на бумаге выходит то же — кувшин с живым цветком. Учитель, правда, не говорил мне об этом, но я сам оценивал так. Да и другие — Федя-Федя и Деменька Цингер одобряли мои рисунки.

Учителя нашего по литературе звали Петром Федоровичем. Говорили, что он перешел к нам из какой-то сельской семилетки. Был он человек тихий, даже робкий, но исполнительный. Услышит какой-нибудь разговор о литературе, сейчас же спешит что-то записать, поправить у себя в тетради.

Как-то приходим на урок, смотрим, а портрета Есенина на стене нет. Спрашиваем о портрете своего Петра Федоровича. Да вот, мол, теперь в литературе разные течения. Поэт-то этот воспевает уходящую деревню, и все такое… Плохо, мол, действует на умы подрастающего поколения…

— Ну нет, — возразил я. — Мы любим его стихи.

Меня поддержали и другие.

В перемену разыскал я портрет и поместил на прежнее место. Пришел Петр Федорович, пожал плечами, директор, мол, будет ругаться.

— Не снимать! Не снимать! — закричали мы хором.

На другой день пришли — опять портрета нет. Мы снова разыскали его и снова водрузили на прежнее место. Решили по переменам установить дежурство у поэта, охранять его. Договорились с техничкой, чтобы класс после занятий закрывала и ключ брала с собой. После всех этих «оборонительных мероприятий» мы надумали послать делегацию к Сергею Андреевичу.

Панко Устьяк, Федя-Федя и я пошли к директору и выложили ему свою просьбу. Это была не просьба, а скорее настоящая жалоба. Сергей Андреевич выслушал нас, постучал карандашом по столу, закурил. Чувствовалось, что наша жалоба ему не особенно пришлась по сердцу.

— Вы еще Клюева принесете в класс…

— Клюева нам не надо.

Сергей Андреевич задумался. Потом встал, легкой походкой вышел за двери. Мы в кабинете остались одни, переглянулись, решили не сдаваться. Вскоре вернулся директор с Петром Федоровичем.

— Так вот, любят, говорят, поэта, — усаживаясь в кресло, сказал Сергей Андреевич.

— Кто же его не любит… Самобытный поэт… Только критики-то…

— Чего нам слушать критиков. Пусть они дерутся меж собой, — и Сергей Андреевич взглянул на нас: — Ладно, огарыши. Есенин будет с вами. А Клюева?

— Он под святого рядится.

— Так и запишем, — и директор улыбнулся широкой доброй улыбкой.

Хотя мы и любили в кабинете литературы поспорить, но оценки Петр Федорович всем нам хорошие поставил.

Расстались мы с ним дружелюбно.

Весна в тот год была дружная. Река Сухона, подступавшая к городу с западной стороны, набросала на левый берег копры льда, а наша Юг-река подперла Сухону с южной стороны, и полая вода нежданно-негаданно подступила к Земляному мосту. Этот мост — середина города, он разделял его на две части. Старожилы рассказывали, что как-то была большая вода, по улицам на лодках плавали. Но в тот год дело до лодок не дошло. Северная Двина сломала свой ледяной панцирь и, вобрав в себя полую воду, сама раздалась вширь, разлилась по лугам версты на две.

Нас с Федей-Федей только что приняли в комсомол. Решив испытать на деле, нас тотчас же послали недельки на две на лесосплав. По успеваемости мы шли неплохо, комитет комсомола надеялся, что и там не подведем, а «товарищам сплавщикам подмогнем двинуть дело».

Так сказал наш комсомольский вожак.

Взяв на два дня хлеба и наполнив спичечный коробок солью, мы отправились «подмогать товарищам сплавщикам».

Подойдя к разлившейся Двине, мы ужаснулись: переберемся ли, река-то и впрямь взбесилась, даже другого берега не видать. Федя-Федя заворчал и пошел на попятную. Я возразил ему, начал уговаривать, разве, мол, мы трусы? И ребята засмеют. Федя-Федя долго пыхтел, наконец согласился со мной.

— Вы куда, ребята? — спросил нас перевозчик.

— На сплав. Заданье срочное…

— И не боитесь?

— А чего бояться?

— А вода-то экая. Сил-то, думаю, хватит ли, в веслах придется сидеть.

— Посидим.

— Ну, тогда с богом…

Мы с Федей-Федей сели в весла. В лодку залезла какая-то старушка с корзиной. На дне корзины в мякине хоронились яйца. «Господи помилуй, всевышняя богородица», — причитала старушка.

— А ты, бабушка, не расстраивай богов, они этого не любят, — махая тяжелыми веслами, сказал я.

Но я и сам приглядывался к реке. Не река, а море, ни краю ей, ни берегу. А мы, как песчинки, прилипли к бортам лодки. Вот прошел мимо белый пароход, лодку нашу подняло на волны и начало трепать. Я взглянул на перевозчика: он сидел в корме с веслом и улыбался — храбрый, видать, человек, значит, и нам нечего бояться. А если перевернет лодку, волной, — вдруг пришла в голову мысль, тогда уж, думаю, уцеплюсь за весло, и — к берегу. К которому только берегу-то? Оба от нас далеко. Ох, скорей бы, — мысленно сочувствовал я старушке.

— Только бы яички не утопить, — неожиданно подала она голос.

— Яички хранишь, а сама?

— Я-то уж пожила, будет…

Все засмеялись, кроме старушки.

Прошло еще с полчаса, еще на пути повстречались не с одним пароходом, и — вот он, желанный берег!

— Ну, уж теперь, ребята, яички мои целехоньки принесу внучке. Луковым пером сама красила… Пасха ведь…

Федя-Федя накануне выступал в классе с политинформацией о вреде пасхи и теперь начал было наставлять старушку на правильный путь, но та, оправившись от «страстей», только отмахивалась.

— Знаю, голубок, давно знаю, сын вон десятый год гитирует. Как же не гитировать ему, комсомол…

Мы шли знакомыми местами, и мне это было особенно приятно. Как-то зимой в одной из тутошних деревень я обучал неграмотных. Жил я у старушки, которая пекла мне хлеб и в большом глиняном горшке парила калину. Так полмесяца и прожил я на хлебе да на калине. Теперь мне хотелось заглянуть к этой старушке и снова отведать у нее калины. Только деревня-то стоит в стороне от дороги. Не по пути. И еще я вспомнил, как в детстве мать привезла мне из Устюга деревянного коня. Позднее я узнал, что этого коня делали где-то здесь, на Шомоксе. Здесь все умеют делать: и узорчатые туески из бересты вырезают, и шкатулки с потайными замками мастерят, и саночки-самокатки расписные, и лошадок… Эх, лошадки, лошадки! Как я тогда был благодарен тому доброму мастеру, который изладил для меня вороного коня на колесиках! Отыскать бы теперь его, отблагодарить… Да где отыщешь? Мать говорила, что он собой невысок росточком, рыженькая бородка торчком, большие руки замазаны краской… Сделал мастер-золотые руки свою редкостную игрушку, подарил мне — и канул. Мастер с Шомоксы… Жив ли он? Пройдут многие годы, а благодарная память о нем не изгладится в людских сердцах…

До сплавучастка добрались к вечеру. На берегу речки стояли маленькие фанерные домики для сплавщиков. Тут и кухня с большими котлами. Начальник сплавучастка — здоровенный детина с продубленным до черноты лицом, в резиновых сапогах с длинными голенищами — тронул меня ручищей, потом похлопал по плечу Федю-Федю.

— Багор-то умеете держать?

— А как же.

— Молодцы! — похвалил начальник и отдал распоряжение: — Накормить ребят покрепче, выдать по багру и направить, пока светло, по берегу до осокори. Пусть этот участок они и охраняют. Чтоб к берегу, ребята, бревнышки не приставали. Поняли мою идею?

— Как же не понять!

— Ну, а теперь ступайте к поварихе, с ней дружите, лучше будет кормить. Я вот, например, не спорю с ней, так всегда погуще наливает в блюдо.

— Ой уж вы, товарищ начальник, такое скажете, прямо умора, — весело отозвалась белокурая девушка и махнула нам рукой: — Давай, ребя, двигай ко мне поближе. Небось, кишка кишочке докладную пишет? Так, что ли?

Накормила нас Лиза хорошо. Суп из мясных консервов. За супом — пшенная каша, компот. А хлеба — сколько хочешь! Житуха!

Начальник вскочил на лошадь и уехал вверх по речке. Нам тоже сидеть сложа руки нельзя, не в гости явились. Взяв багры, мы пошли осматривать свой участок. Шомокса неширока собой, но бурная речушка. Чувствовалось, что капризов у нее бывает немало. Темная речная вода бьется в берегах, как птица в клетке. Бревнышки плывут то спокойно, то неожиданно скрываются под водой, толкают берега своими концами, словно хотят раздвинуть их, заползают в кусты…

Нам, к счастью, достался левый берег, а прибивает бревна из-за поворота больше к правому. Там около берега больше и трется слепых бревен. Но по берегу ходят девушки с баграми — настоящие сплавщики. А мы чего же еще, «огарыши» и есть «огарыши». Хорошо, что левый, безопасный берег похраним. Правда, есть и на нашей стороне кустики, ольховые деревца, стоящие по колено в воде. Они тоже мешают сплаву. Вон уже одно бревнышко пристало к деревцу. Подошло другое, тоже остановилось…

— Эй, ребята, не зевайте, через полчаса затор создадите! — крикнула с противоположного берега девушка в фуфайке.

Мы подбежали к затору, баграми растолкали бревна и удивились, как у нас все ловко получилось. Не хуже самих сплавщиков. Надо в оба глаза смотреть за Шомоксой, потому круглосуточно и дежурят тут. У нас — дневная смена.

Спали мы в сплавном домике вместе с начальником. Звали его Павлом Игнатьевичем. Он принимал рабочих, выписывал наряды, вообще он тут всем командовал. И люди, чувствовалось, его любили. «Игнатьич скоро приедет», — говорили они, и к его приезду старались свой участок подчистить.

— Газету надо выпустить, ребятки, — однажды сказал Игнатьич. — Умеете ли вы рисовать? И пером писать что-нибудь?

— А как же? — удивился Федя-Федя и указал на меня: — Это вот наш поэт, не хуже самого Сокова пишет.

— Сокова не слыхал, а вот дедушку Крылова знаю. В школе учил, о том, как свинья под дубом желуди ела. Материалов я вам дам кучу, кого надо похвалить — похвалим, а кого поругать — поругаем. Не сильно, конечно, ругать, чтоб не озлоблять людей, не отталкивать от сплава. Лес-то — валюта!

И мы взялись делать газету. Два дня по материалам начальника писали заметки, потом «печатали» набело, я кое-какие рисунки нарисовал, и газета получилась на славу: яркая, злободневная, с юморком. Придумали даже раздел «Кому что снится». Лизе, например, «приснилось», будто бы она готовит оладьи. А оладьи очень любил Игнатьич, и он больше всех смеялся над Лизиным сном.

— Хочешь не хочешь, а исполняй свой сон. И поэтов наших угости.

Все шло хорошо. Сплавщики радовались своим успехам, основная масса леса по Шомоксе пройдет к пролетарскому празднику. Мы тоже с Федей-Федей собирались к Первомаю в Устюг. Хотелось нам пройтись по городу в многолюдной первомайской колонне. Из всех техникумов наши ребята самые лучшие песенники — это мы знали по прошлым праздникам.

Любит порядок Синицын, наш низенький энергичный военрук.

— А ну-ка, песню! — бывало, весело крикнет он.

Подскочит к первым рядам, и — строевым шагом. И ростом, кажется, станет выше, и все: и подтянутость, и бодрость, и праздничная улыбка — все мигом передается от военрука по рядам его воспитанникам.

слышится басовитый голос нашего Ванчо. А ребята и девушки уже дружно подхватили песню:

Из-за одной только песни хочется встать в колонну и шагать по городу. А там еще на площади — митинг, оркестр, гремят золоченые трубы…

Разве можем мы пропустить все это!

Мы уже и с Игнатьичем обо всем договорились.

Но накануне стряслась беда. Было это под вечер. К той самой старой ольхе, что на повороте, прибилось несколько бревен. И среди них — набухшая от воды береза, тяжелая, как свинец, остановилась на пути. Не лежит, а встала на попа и торчит из воды одним концом, как водяное чудовище.

Вот тут-то и образовался затор.

Федя-Федя был цепкий, он, как кошка, по сгрудившимся бревнам добрался до середины реки и стал багром вытаскивать их на стрежь. Вдруг старая ольха не выдержала, затор дрогнул и всей массой пошел вниз. Федя-Федя бросился к берегу по бревнам, лежавшим на плаву. Каждая секунда теперь была дорога. Между бревнами и берегом образовалось разводье. Недолго думая, Федя-Федя бросился в ледяную воду.

— Хватайся! — крикнул я, подтягивая к Феде багром бревна. Он ухватился за одно из них.

Бревно ускользало из рук, крутилось, как живое. Федя-Федя чудом удержался за него и вылез на берег. Раздевшись, он натянул на себя мой полушубок. А я уже разводил костер. Вскоре мы сушили Федину одежду. Я, как говорят, одним глазом смотрел за костром, другим охранял речку, ведь здесь было самое опасное место. Федя-Федя, конечно, продрог. «Не заболел бы», — с тревогой думал я.

Вечером Игнатьич натер Федины ноги каким-то лекарством, дал выпить порошок, укрыл несколькими одеялами.

Назавтра Федя-Федя встал как всегда веселый, здоровый.

Ночью я долго думал о своем товарище. Молодец наш Федя, не растерялся! Я бы, наверно, так и ушел на дно, как та береза. И я почувствовал какое-то особое уважение к Феде.

Домой мы вернулись рано утром Первого мая. Безлюдные еще улицы города были по-праздничному прибраны, на домах горели красные флаги, из репродукторов уже неслись веселые песни.

В колонну нас с Федей-Федей поставили вместе с комсомольцами. Здесь были лучшие запевалы. Хоть мы и не мастера петь, но, где надо, и мы подтянем. Федя-Федя где-то достал красные банты: себе приколол на грудь и мне тоже.

А около нас по техникумскому двору ходил наш военрук, шли последние приготовления к демонстрации.

— С ноги не сбиваться! И песню, песню! Помните: песня — крылья военного подразделения.

— Есть, товарищ военрук! — выкрикнул черноволосый Ванчо. — Погибнем, а не уроним честь техникума!

В конце колонны девушки уже затянули свою песню. У них тоже есть запевалы. Ванчо прислушался и, по-дирижерски взмахнув руками, словно поднял песню над всей колонной, и она, вдруг вспорхнув, полетела за Сухону-реку.

Часто мы ходили за город, на Гребешок — высокий обрывистый берег, угрюмо нависавший над Сухоной.

Отсюда было видно как на ладони и старинный наш городок с прямыми улочками, и слияние двух северных рек Сухоны и Юга, и утопающую в синей дымке Медвежью гору с взъерошенной темно-зеленой хребтиной.

Ходили мы обычно вчетвером — Саша Логинов, Панко Устьяк, Гриша Бушмакин и я. Мы с Сашей, как говорят, плели стихи и приносили свои изделия на Гребешок. Устьяк, наш маститый прозаик, всегда имел при себе свежий очерк. Гриша Бушмакин просил нас что-нибудь почитать. Слушал и критиковал, конечно. Иной раз и у него прорвется стишок, но почему-то он стеснялся показывать, изредка читал вполголоса только мне. Эти походы на Гребешок были самыми памятными. В пути мы только и говорили о стихах, яростно спорили. Один лишь черноволосый Панко, надув свои и без того толстые губы, молчал, казалось, на кого-то сердился.

— Ты поспорь с нами, — иногда говорил я.

— Больно интересно с вами спорить, вы стихоплеты, а у меня проза-матушка.

— А ну-ка, выкладывай свою «матушку», как мы ее раздолбаем.

И маститого Устьяка почти насильно заставляли читать новый очерк. Когда он заканчивал свое чтение, мы дружно налегали на него: и то, дескать, неладно, и другое нехорошо. Вряд ли мы говорили что-нибудь дельное, но считали, что лучше нас не сказал бы даже сам Конструктивистов. За Панком читал, стихи Саша Логинов — наш «мэтр». А за ним была и моя очередь. Я уже не писал о попах и их плутнях, а подражал больше Маяковскому. В тетрадках сверху вниз тянулись тощие столбики. Как слово, так и строчка, даже иногда слово умудрялся раздробить на слоги. И каждый слог занимал отдельную строчку. Мне нравилось так писать. И читать мне было интересно, получалось по-своему, задиристо, ведь в такую строчку не втиснешь какое-нибудь вялое слово. «К черту все вялое, обычное, — думал я. — Надо шагать в завтра, вперед, чтобы брюки трещали в шагу!»

Эти слова были моим лозунгом.

Истощив свои запасы стихов, мы брались за чужие, заблаговременно вырезанные из газет и журналов. А потом принимались за песни. Песню всегда начинал Гриша Бушмакин. Пел он тихим задушевным голосом. А мы ему подпевали. Я больше всего любил старинные русские песни, а слов многих из них не знал. Потом долго не расставался с песенником.

Однажды, возвращаясь с Гребешка, мы с Гришей разговорились о назначении человека, о цели жизни. Для чего живет человек? Пройти по земле налегке или потяжелее воз тащить. Прислушался к нам Панко Устьяк и вдруг вступил в разговор, сказал, что жизнь без своих очерков он никак не мыслит, будет их писать и писать.

— Ну а толк какой, ведь не печатают же?

— Будут печатать! — и Панко взмахнул кулаком, будто забил гвоздь.

Гриша, уставившись в землю, молчал. Я дернул его за рукав, как, мол?

— Прав Устьяк, надо добиваться своей цели.

А как узнать эту цель? Есть ли она у меня? Может, без цели живу? Кончу, скажем, техникум, а дальше? Вот у Панка вся цель в очерках. И он добьется своего. И Сашка прорвется в «Советскую мысль». А куда мне со стихами двинуться?

На душе стало грустно и горестно. Неудачник я… Эх, Панко, Панко, растревожил ты мою душу, как унять ее? А надо ли унимать? Надо жить, и в жизни искать свою «планиду», как говорил когда-то Конструктивистов. Только рано потащил нас этот Конструктивистов на радио, в рупор кричать. Даже тетенька поняла, что рано, в стихах-то моих пока толку мало. После выступления совсем не хотел писать. Не утерпел вот, опять мараю бумагу. И Панко Устьяк пишет. И Сашка… У них в этом смысл жизни, настоящая цель. А у меня? Есть ли у меня эта самая планида?

Вечером я долго не спал, все думал о жизни. Потом встал, нажал на кнопку. Под потолком весело загорелся стеклянный пузырек. Я сел за стол и записал в свою записную книжку вопрос: «Что такое жизнь?» Написал, поерошил свой ершик, подумал. «По-моему, вокруг нас все живет… Растения, деревья, животные. А человек — тот само собой. А вот вода? Речка, скажем, тоже течет. Она вечно живая… Несет она, река наша, на своих плечах бревна, плоты. Пароходы да баржи с товаром плывут. Значит, цель своя и тут есть. Интересно-то как!»

Я снова лег и снова думал о назначении человека, о цели жизни. Во многом я, конечно, не разбирался. Что-то выловил из книг, кинофильмов, а больше сомневался. Как мало я еще знаю! А ведь есть люди, которые все это давно знают. Взять наших учителей. Они учились, много читали. И мне надо узнать все, надо догонять их. И все же я нацарапал в записной книжке о своей цели жизни. Жить, чтобы нести добро людям. Кончу техникум, поеду в свою Шолгу и буду учить ребятишек. Если хватит сил, и взрослых прихвачу. Книги буду читать им, стихи, конечно. В чем сам окажусь слаб, найду в книгах, а потом им перескажу. Не в этом ли смысл моей жизни?.. Учитель… Слово-то какое! Впервые я почувствовал значимость этого слова, всю огромность его. Учитель… Учить других! Я долго думал об этом, пока не пришла тетенька и не сказала, что уже поздно, очень поздно — пора тушить свет.

Назавтра, встав, я кое-что вновь записал в тетрадку. Утром у меня голова всегда свежая, и мысли укладываются легко. И стихи складываются глаже, одно слово находит другое, такое же певучее.

Встретив Гришу Бушмакина, показал ему свои записи. Он внимательно прочитал, немного подумал, потом в моей же книжечке написал размашисто и четко: «Жизнь — это борьба!» — и вернул мне ее.

А ведь и правда: в немногих словах, а сказано все. Молодец Гриша!

Какое-то странное чувство охватывало меня. Лето еще не прошло, а я уже рвался в город, в свой техникум, к друзьям. В то же время мне не хотелось уезжать из колхоза. Здесь были интересные, самобытные люди. Многих из них я, конечно, и раньше знал, но сейчас, вместе работая на лугу, в поле, увидел их совсем другими. Меня поражало их трудолюбие, умение. «Не силой бери, а сметкой, — сказал мне однажды седенький старичок, увязывая воз с сеном. — Одной ухватки мало. Сметка тут нужна». Старик ловко зацепил веревкой конец прижима, потянул веревку, подцепил ею «баранку» — деревянный крюк, и рыхлая большая копна сена стала «садиться»: сено спрессовывалось, и воз становился меньше. Теперь куда угодно можно везти его. «Кажется, простое дело, а не каждый управится с таким возом», — подумал я и по-новому оценил крестьянский труд. Быть крестьянином — надо многое знать, многое уметь. Таким, мне думается, был отчим.

Купавинцы наши в колхоз все еще не вступали. Якову Бессолову дали «твердое задание», и он до поры до времени молчал, братья Рассохины решили «крутую волну» тоже переждать, авось на прежних полосках провертятся, а там видно будет… Только жизнь не останавливалась, а шла вперед, выбирая себе новую дорогу. Поля у купавинцев в ширях обрезали, а сенокосом наделили более дальним — лесным. И они теперь стали уходить из деревни на целый день, а то и оставались на новых наделах на ночлег, чего раньше не бывало.

Колхозное ядро зародилось и крепло в Стародворье. Мужики здесь в большинстве своем были бывалые, много видевшие. Может, потому и тянулся к ним отчим. Нет-нет да и забежит к кому-нибудь посидеть. А когда пошли разговоры о колхозе, он первым в Купаве примкнул в стародворцам. Правда, и там не все сразу вошли в колхоз. Были и у них мужички, которые еще долго молились на свои полоски. Ихние полоски теперь лежали на Столбе, ближе к лесу.

Я радовался, что отчим вступил в колхоз. Теперь я все чаще и чаще пропадал в Стародворье. И друзья у меня там появились новые. И общие дела нашлись, и общие заботы.

Колхозу нарекли красивое, звучное имя «Краснопутиловец». Отчим улыбался: это, мол, наше питерское название. А может, он и подсказал его. Восемнадцать лет жил в Питере — ему ли не знать «Красного путиловца». Председатель, Дементий Григорьевич, был мужичок не слишком грамотный, но толковый. Человек он веселый. С лица его, казалось, не сходила улыбочка, он никого не обидит. Надо кого-нибудь пожурить, а Дементий — шуточку, от которой на душе теплее становится. Глазки его по-мужицки хитровато щурились, посмотришь на него — и не поймешь, серьезно он говорит с тобой или шутит. Как-то рассказывали, он дал наряд привезти на конюшню сена. Одна из баб и говорит: «Да не слушайте вы его, в шутку ведь это он, видишь, от глаз-то одни щелочки торчат». И бабы поверили, что он и впрямь шутит. И не поехали. Пришлось наряд выполнять председателю со счетоводом: запрягли лошадей и сами отправились за сеном.

Однажды на районном собрании кто-то сказал, что в каждом колхозе должна быть стенгазета. Вернувшись домой, председатель разыскал меня.

— Вот что, товарищ техникум, — сказал он, — печатай опять газету.

Он рассказал мне о передовых колхозниках, выполняющих и перевыполняющих нормы, об отстающих, о разных колхозных неурядицах, и я, как это было и раньше, записал все на бумагу, развернул лист ватмана, оставшийся от уроков черчения, и принялся за работу. Своим домашним малышам наказал, чтобы они бегали на улице и не мешали мне, большое, мол, дело делаю, трудоднями пахнет. Председатель обещал за стенгазету рассчитаться трудоднями. И снова я сидел за газетой. Все факты, собранные председателем, по-своему перевел на образный язык. Один фактик пошел в фельетон, другой — в частушку. Передовых колхозников так расписал, что те сами удивились, какими они хорошими стали. К каждой заметке и свой рисунок нарисовал. Да не просто, а все в красках изобразил.

Стенгазету поместили под стекло и вывесили на пожарный сарай, что стоял в самом центре деревни. Тут и колокол для сигнала, и ворота, каждый проезжий остановится, газеткой полюбуется, и дом самого председателя тут, никто газетку портить не посмеет. Стали и заметки поступать. За первым номером последовал второй, потом третий… Три номера за два месяца — это совсем не плохо. И кто-то ведь в райцентре вновь заметил наши старания, похвалили председателя. А районная газета напечатала о нашей стенгазете похвальную статью.

Новый учебный год у нас начался оживленно. Все мы почувствовали свое новое положение. Прошлогодние второкурсники, нынешние студенты третьего курса, теперь сновали около канцелярии и профкома. Половина из них уезжала на трехмесячную самостоятельную практику, потом их сменит параллельный курс. Запасались они какими-то справками, обменивались тетрадями, стараясь перед отъездом пополнить свой багаж, особенно по методикам, получали стипендии и дорожные деньги. Хлопотно было у них, зато мы теперь прочно стали на их прежнее место. За лето мы заметно повзрослели, чувствовали себя хозяевами, ходили по залу степенно. Жаль, у нас не было своего Ванчо, потому и с песнями не клеилось. А надо бы, надо сохранить песенную традицию техникума. Об этом сказал и учитель пения Василий Васильевич. Разглаживая свои фельдфебельские усы, он предложил нам:

— Записывайтесь-ка в хоровой. Связки разовьете, и все же — песни. Песни — дорога к душе человека!..

Мы пообещали ему, но в кружок пошли в основном девушки. Ребята у нас какие-то не певучие. Федя-Федя не раз пробовал «По долинам да по взгорьям», но почему-то срывался у него голос и хрипел, как старый тетенькин петух. Ребята, верно, у нас не песенные серьезные, одни все время возятся с книгами, да и сами что-то сочиняют, другие в политику ударились, решили и сами учиться, и других учить. На комсомольском собрании утвердили список политдокладчиков. В этот список записали и меня. «Я же поэт, а не политик», — думал я. Учитель истории, словно угадав мои мысли, сказал: «Поэты должны быть самыми сильными политиками». И я смирился. Но говорить-то «политикам» придется много. Хватит ли у меня слов?

Вспомнилось, как я весной давал открытый урок во втором классе. К этому уроку готовился долго. Все, что я должен сказать, записал до словечка в конспект. А руководитель педпрактики, Николай Григорьевич, все еще говорил: «Пошлифуй, пошлифуй…» Так я и шлифовал свой конспект целый месяц. Я раньше увлекался естествознанием, а тут невзлюбил этот предмет. Но вот подошел и мой показательный. В класс пришли все мои однокурсники и разместились у стен на скамьях. На задних партах примостились учителя и главный наш наставник по практике Николай Григорьевич. Он сидел довольный и, разглаживая свои толстые усы, улыбался голубыми глазками. А я торчал сначала в учительской и, держа в дрожащих руках свернутый в трубку осточертевший мне конспект, ждал страшного суда.

И вот раздался звонок. Вслед за учителем я вышел в коридор. Учителя с тетрадками и книгами в руках направились в разные классы, а я остановился у двери своего и ужаснулся: «Один ведь буду с глазу на глаз с учениками. Целых сорок пять минут!» И вдруг слова конспекта вылетели у меня из головы. Я чувствовал, что за дверями все напряженно ждут моего прихода. Наконец я вошел в класс. Ученики дружно встали, а мои сокурсники с повышенным интересом наблюдали за мной, как я буду проваливаться. И я, не скрою, провалился. У меня не хватило слов, чтоб заполнить сорок пять минут. Слова-то все до единого были записаны в конспекте, а я к нему приступил очень рано, говорил о своих лютиках так быстро, что моих слов хватило только на тридцать минут. Как же быть дальше? Заглянул в конспект, а там не осталось ни одного слова. Подошел я к окну, белые ветки черемухи тянулись ко мне, словно хотели помочь. А мои ученики уже оживились, им спокойно теперь не сиделось. Мне почему-то показалось, что они были рады, как я проваливаюсь. Мое несчастное положение уже скрыть было невозможно, оно для всех становилось очевидным. И, чтобы скорей убежать от позора, я неожиданно для всех объявил о конце урока.

— Коротенький урочек, — почти хором пропели мои ученики и дружно бросились из класса.

К столу подошел Николай Григорьевич и, положив руку на мое плечо, шепнул:

— Молодец, не растерялся, нашел все-таки выход. Хотя был и второй, наилучший: повторение нового материала.

— В конспекте-то не сказано.

— В конспекте… Творчески надо реализовать конспект…

А как теперь я, политик техникумский, реализую целый час? И я решил: надо втиснуть в свой новый конспект больше мыслей, а следовательно, и слов. Тем более, что политучебу придется проводить не в подготовительной группе, а на первом курсе. Там есть всякие ребята, есть и свои политики. Есть кому поставить ножку, подбросить мне каверзный вопросик. Надо быть начеку! Преподаватель политэкономии Пищухин дал мне несколько журналов с нужными для подготовки статьями, посоветовал ознакомиться с картой мира и «овладеть фактическим материалом». И ведь подумать только: «овладел». На этот раз я даже не уместился во времени и пришлось занятия продлить на полчаса. В профкоме сказали, что результатом хорошей политической учебы будет дружный выход студентов на очередной воскресник по выкатке древесины из запани. Мои слушатели в один голос заявили, что они меня не подведут и явятся на все сто процентов. Я был доволен и стал ожидать следующей политучебы.

Накануне воскресника мы погрузились на баржу, и нас повезли вниз по Двине в Бобровниково. Там была большая запань. К нам примкнул Ванчо. Он практику отбывал в ближней школе и связи с техникумом не хотел порывать. Встряхнув своими кудрями, Ванчо затянул песню, а мы тут как тут, подхватили ее, и наша баржа ожила. И так всю дорогу. Молодец Ванчо!

С нами из учителей был Пищухин. Низенький, неулыбчивый, говорил слегка заикаясь. Но говорил он без пустых слов, не торопясь, и мы на его уроках успевали все записать. Нам он нравился, и мы радовались, что теперь ехали вместе с ним.

Высадившись, студенты разбрелись по берегу и принялись скатывать лес. Особенно много его было на прибрежных песках. Вскоре ко мне подошел Пищухин и спросил, работал ли я когда-нибудь на лошади. Есть пара лошадей, можно бревна выкатывать из реки прямо на берег. Я обрадовался, пригласил к себе Федю-Федю. К нам примкнули две девушки-первокурсницы. Я, как самый бывалый (на Лузе-то я ведь выкатывал лес!), сразу взялся за постромки. Вместе с Федей-Федей подвязывал их к гужам. Когда все было готово, мы собрались в кружок. Лежни или «поката» были положены кем-то ранее, и это облегчило нашу работу.

— Итак, — словно подводя итог подготовки к работе, произнес я, — наши девицы-красавицы должны подцеплять бревна за концы веревками. А мы с Федей сядем на лошадей и будем бревна таскать в штабель.

— Ловко-то как! — воскликнула одна из девушек.

— А тебя как звать? — спросила меня другая, высокая, белолицая, с длинными косами за плечами.

— Николкой! — не задумываясь, ответил я.

— Николка? — воскликнула та, что пониже и побойчее. И, смеясь, добавила: — Николка-паровоз!

— А вас как зовут?

— Ее Олей, а меня… Да зачем тебе? — отозвалась высокая с косами и, вдруг засмущавшись, склонила голову.

— Итак, она звалась Татьяной, — в тон девушке пропел я.

«Татьяна» взяла конец веревки и молча окинула взглядом берег, заваленный лесом.

— Что ж, начнем, пожалуй… — и, взобравшись на лошадь, я взглянул на девушек. Они уже подцепляли веревками концы бревен.

— А ну, Николка-паровоз, потянем! — крикнула Оля.

Наши лошади дружно взяли, и бревно легко взлетело на штабель.

— Вот и вытянули! — крикнул я и, повернув лошадь, поспешил обратно. — Федя, не отставай, рабочая сила простаивает.

За день мы накатали большой штабель. И устали изрядно, правда. Разместились мы в крайнем доме. Наскоро поужинав, девушки ушли спать в горенку к старушке. Нам с Федей-Федей досталось одеяло, сшитое из разноцветных лоскутков. Прихватив его, мы поднялись на сеновал и, зарывшись в сено, быстро уснули.

Проснувшись, я увидел, что солнце взошло и его щедрые лучи, проникнув в щели сеновала, уже протянули к нам свои золоченые нити.

«Итак, она звалась Татьяной», — почему-то вновь сорвалось у меня с языка.

Федя-Федя завернулся в толстое лоскутное одеяло и продолжал спать.

Дни осени пролетели быстро. Мы, как говорилось, добросовестно грызли гранит науки. Было немного холодновато, и голодновато, но мы это не считали за большие неудобства. Всегда у кого-нибудь находилось в домашнем чемоданчике немного мучки или крупы, и тут уж мы сообща овладевали кулинарным ремеслом.

Никогда не позабуду, как мы всей компанией варили кашу-повариху. Это было нехитрое блюдо, и мы нередко прибегали к нему. А тут еще с хлебом у нас трудновато стало. Хлебные карточки у всех кончились, и мы несколько дней жили на сухарях в студенческой столовке. «А не отведать ли нам кашки-поваришки?» — сказал как-то Деменька Цингер. Все бросились к нему и начали его обнимать. Оказывается, у него в мешочке хранилось немного ржаной муки. Запасливый же малый! Тотчас вскипятили в чугунке воду до «ключей». Деменька только и упреждал, чтоб вода кипела самыми настоящими ключами, то есть «булькала» и пузырилась. А когда увидел ключи, засучил рукава и принялся «священнодействовать» над чугунком: одной рукой сыпал из стакана муку в кипящую воду, другой помешивал ложкой. На наших глазах вода густела.

— А вы ложки ищите! — оглянувшись, крикнул Деменька.

Он был особенно доволен, шутка ли, такой хороший ужин готовит для всех.

Федя-Федя тотчас же сообразил. Зачем искать ложки, которых не было? Если и были у кого, то нашлось бы всего три-четыре, не больше. А как остальные будут есть кашу? Он взял березовое полено, нащепал лучины и ножом аккуратно почистил березовые драночки, даже один конец, обстрогав, изладил потоньше. «Чем не ложка, и черенок как настоящий получился», — сказал Федя-Федя. Все признали Федину работу удовлетворительной и предложили ему мастерить по подобному образцу «ложки-поварешки».

Вскоре мы сидели вокруг каши-поварихи. Как раз и ложки были готовы. Мы ловко поддевали кашу длинными палочками. Разморившись от еды и несколько подкрепившись, хвалили кашевара: «Ай да Цингер, какую кашу смастерил!» А он в ответ: «Давайте продукты, не это сделаю. Нужны толокно и соленая вода. Будет вам сухомес. Ух, объеденье мамкин сухомес!» — «Свари, Дементий Егорович, умоляем тебя», — просили мы. — «И варить не надо, на холодной воде замесим. Как появятся катышки с горошинку, вот и сухомес». — «Чего там горохом сыпать? Ты сделай, чтобы по куриному яйцу каждая штука была».

Все засмеялись, раскрасневшиеся и довольные. А Деменька, по-хозяйски усевшись за столом, старательно выскребал ложкой горшок с кашкой-поваришкой и думал: «Как я ловко услужил ребятам. Еще бы сделать и сухомес!..»

За холодной осенью, не задержавшись, пришла и зима. В тот год морозы начались рано и стойко держались весь декабрь.

Как-то Николай Григорьевич вызвал меня в учительскую и предложил поехать в школу на самостоятельную педпрактику. Я немного смутился, урок-то у меня не совсем гладко прошел.

— Ничего, ничего, справишься. И у нас не всегда гладко бывает. А ты помнишь, как из положения вышел? — улыбнулся Николай Григорьевич. — Поезжай, с месяц поучишь детей, и обратно. Зачтем.

Я подумал-подумал и молча согласился с учителем. Отстану от ребят — потом подналягу на книги.

— И материально подкрепишься, — продолжал учитель. — В школе три учителя, ты будешь четвертый. Помогут! Лодейка — место чудесное. Записываю, значит. Отдел народного образования очень просит…

— Меня?

— Они, братец, всех вас знают. Пять человек мы отобрали, комсомольцев. Это же для вас великая честь…

«Честь, да еще великая», — удивился я и обрадовался. «Надо ехать!» — решил я.

Сборы были недолгие. Чемоданчик, две пары белья, несколько книжек. Валенки серые. Пальтецо старенькое несколько длинновато, но в плечах — в самую пору. Шапчонка, правда, не для учителя, вытерся колпачок. Но у пальтеца зато воротник. Чистый, говорят, каракуль. Такие, наверно, только учителя и носят.

Утром за мной приехал чернобородый мужик. Поздоровавшись, сказал, за учителем, мол. Я признался, что учитель-то я и есть. По лицу мужика понял, что он сначала не поверил мне. Я пожалел, что росточком и впрямь не дорос еще до учителя.

Сани у мужика плохонькие — дровни. Лошаденка белым-бела, вся в инее, из ноздрей свисают сосульки. Эх, мужичок-мужичок, не бережешь ты лошадку…

— Почему пологом не накрыл? Лошадь-то вся продрогла, — сказал я строго.

— Так лошадь-то чего, разбежится, согреется. Тебя не заморозить бы. Сам председатель сельсовета наказывал. Зарывайся в сено. А сверху одеялом прикрою. Картошку продавать привозил, укрывал от стужи. Стужа-то, слышь, тридцать градусов с хвостом. Тебя бы живым доставить, не заморозить…

Пока причитал старик, я зарывался в сено. Затем он накрыл меня одеялом, и, приткнувшись на колени, крикнул на лошаденку. Наш возик тронулся.

Лошаденка и впрямь разогрелась. Я выглядывал из своего гнезда и видел, как по сторонам мелькали деревья, кусты, а мужик все покрикивал: «Эй, сатана кудрявая! Милушка ты моя… Мне бы посошок, тебе сенца стожок».

Дорога была дальняя. От холода она смерзлась и надоедливо скрипела под санями. Мы спустились на реку и поехали вдоль высокого лесистого берега.

Зимние дни коротки. Уже начинало смеркаться. Кое-где по берегу замелькали светлячками огоньки. Значит, деревни близко. Где-то послышалась гармошка. А где гармошка, там, известно, и песни. Старик, намотав на кулак вожжи, начал прислушиваться.

— Не пьяные ли? — вдруг озаботился он.

А гармошка все ближе и ближе. Хозяин ее, казалось, разрывал мехи. Вдруг показалась толпа парней.

— Эй, сатана кудрявая, — крикнул опять мой возница, но вдруг осекся. — Эй, ребята, тихо, тихо, учителя везу!

Парни послушно уступили нам дорогу. Даже приглохла на время голосистая гармонь. Миновав опасность, мы уезжали все дальше и дальше. Старик оживился, передергивая с уха на ухо свою шапку, радостно покрикивал:

— Эй, сатана кудрявая, милушка ты моя!.. А учителя все же страшатся, черти.

И вдруг сообщил мне:

— Теперь уж близко Лодейка-то… Там тебе хорошо будет… Весело в Лодейке-то нашей… Еще бы…

Лодейка — селышко небольшое. За последние годы не прибывает, говорят, и не убывает. Стоит оно на высоком берегу реки. Здесь на бугре сельсовет, школа, магазин, который по старинке местные жители называют лавочкой.

Поселился я в мезонине школы. Внизу класс, а над классом — квартира учителя Ивана Ивановича Иванова, молодого парня, приехавшего недавно с краткосрочных курсов. Учитель был не слишком расторопен, поселили его сюда, и он жил тем, «что бог пошлет». Вечером выпивал стакан молока и ложился спать. Утром вскакивал, наскоро приводил себя в порядок, снова выпивал стакан молока и шел вниз к своим ученикам.

Комнатка наша была не маленькая и продувалась ветром со всех сторон. В одном углу стояла старинная деревянная кровать, в другом — стол, два стареньких стула и скамья для гостей, как пояснил хозяин квартиры: Здесь под крылышком Ивана Ивановича я и нашел приют. Стены комнаты были оклеены губернской газетой, которая сообщала об убийстве кулаками селькора Афони Бологова. Этому событию была посвящена целая страница. Какой-то местный художник на рисунке изобразил селькора молодым и бравым парнем в шапке, ушки шапки опущены вниз; на других рисунках были изображены убийцы. Бородачи сидели и злобно, по-совиному, смотрели из-под нависших бровей. Тут же был нарисован и дом, в котором свершилось злодейское дело. Я весь вечер читал и перечитывал газету, и мне стало не по себе.

— Ты бы, Иваныч, обоями оклеил, — сказал я.

— А зачем, почитаю и усну. Как-никак газета…

Утром Иван Иванович повел меня в главную школу, где находились другие учителя. Эта школа, как я узнал потом, стояла почти рядом с лавочкой. Была она побольше и тоже с мезонином, где и застали мы двух учительниц. Я сдернул с головы шапчонку и поздоровался с ними за руку. Та, что моложе (как оказалось, она и была заведующей), обрадовалась моему прибытию.

— Вот и хорошо, все ж укомплектовали. Как устроились? Были ли в сельпо? У председателя сельсовета? Первый класс вас заждался…

Заведующая Анна Георгиевна говорила быстро, и я не успевал отвечать на вопросы. Вторая учительница была старше первой и казалась неприветливой. И правда, в своем черном, старинного покроя платье, с тугим узлом волос, уложенном на затылке, она выглядела чопорной и строгой, даже суровой. Окинув меня взглядом, она спросила:

— И вы, коллега, думаете, справитесь?

— Попробую…

— Как это «попробую»? Нечего, коллега, пробовать.

— Так, Аполлинария Иннокентьевна, он ведь еще студент.

— Ах, студент? Мы, милая, сорок две живых личности доверяем…

— Ничего, ничего. Звать-то вас как? И отчество обязательно. Аполлинария Иннокентьевна у нас очень требовательна.

— А как же, коллега. Можно культурное растение вырастить, а можно и сорняк развести, — и, блеснув глазами, взглянула на меня через стекляшки пенсне. — Не обижайтесь. Сорок две личности… Это серьезно, коллега, слишком серьезно.

Я спустился по лесенке. Как раз из учительской все ходили через класс, в котором я должен заниматься. Прошел к учительскому столу. Длинная, большая комната — вся в окнах. Окна с трех сторон. Здание старое, приспособленное. В простенке класса висит список учащихся. Над списком картина: лиса преследует зайца. Лиса рыжая-прерыжая. В углу самодельный столик, заляпанный чернилами. На столике в коробке стоят непроливашки. Три ряда парт. Напротив среднего ряда — стол и табуретка. Я сел на табуретку и взглянул в глубину пустого класса. Завтра заполнят его мои ученики. И я подумал о своей судьбе: «Это серьезно, коллега… Слишком серьезно».

Годы шли трудные. Продукты выдавались по установленным нормам. После обеда мы с Ивановичем пошли в сельповскую лавочку. Мне выдали пшеничной муки на полмесяца, свесили в кулек конфет-катышков, налили пол-литра льняного масла.

— Ни табаку, ни папирос нет, — словно извиняясь, сказал продавец и забросил на плечо конец ярко-желтого кашне.

— Я не курю, — признался я.

— Куришь не куришь, у нас все должно быть выдано по норме. А как же… Положено — получай, и никаких гвоздей. Вот, пожалуйста, припрятал для всякого случая, — продавец выбросил на прилавок пачку «Пушки». — Кури на здоровье, товарищ учитель… А за керосином с бутылью приходи сам или сторожиху пошли.

Муку я передал сторожихе, которая пекла и для Ивана Ивановича. Тесто она готовила по-своему, оно получалось жидким и пироги расплывались, мы величали их «растягаями». «Будут ли сегодня, Аннушка, наши растягаи?» — иногда спрашивали мы. «Будут, будут, соколики, кушайте на здоровье!» — отвечала Аннушка и добавляла в тесто воды. Она, похоже, верила, что чем жиже тесто, тем спорее.

Вечером Иван Иванович проверял ученические тетради, а я, еще не успев привыкнуть к своему новому положению, снова перечитывал на стенах губернскую газету. Читал и думал, как прав был наш учитель Пищухин, который говорил нам, что деревня — передовая линия классовой борьбы. Подтверждение тому — убийство Афони Болотова.

На следующий день я пошел на уроки, как настоящий учитель. Заведующая школой спустилась со мной в класс и представила меня ученикам. Сказала, как меня надлежит им звать, говорила, чтобы они слушались, не шалили, а при надобности поднимали руку. Я смотрел на своих учеников — вихрастых мальчишек и девчонок. Какие они все разные. И никак не мог отделаться от напутствия коллеги: «Это серьезно… Слишком серьезно».

Когда заведующая поднялась в учительскую, я, пригладив ладонью свой ежик, сказал:

— Ну вот, я ваш учитель…

— А мы знаем, — хором пропели ученики.

— Откуда?

— Она же сказала.

— Это наша заведующая, Анна Георгиевна. Я буду вас учить читать, писать, считать… А ну-ка прочитайте мне слово на доске.

Я показал на слово, составленное из азбуки.

— Я-я-я! — наперебой закричали ученики, и все потянулись, ко мне с рукой.

Некоторые поднимали не одну, а обе руки. В классе стоял такой гул, что я говорил, а ученики меня не слушали. Мне пришлось пойти между рядами и опускать руки то одного, то другого на парты. Когда немного стихло, я рассказал, как ученик должен вести себя на уроке и как держать свои руки.

— Я, Арсаныч… Саныч… Саныч…

Сначала я не мог понять, чего они хотят, потом понял, что они так обращаются ко мне. И мне снова пришлось все объяснять, так сказать, снова знакомиться с классом. Мне было забавно смотреть на своих первоклашек и, как бы они меня ни величали, интересно с ними разговаривать. Они смотрели на меня пытливыми, искрящимися глазами. Сколько в них было детской непринужденности, искренности, желания понять все то, что происходило вокруг них.

Когда прозвенел звонок, все повскакали с мест:

— До свиданья, Арсаныч… свиданья, Саныч… — только и слышалось кругом.

— Занятия не кончились, — сказал я. — Приходите на второй урок.

— Придем, — загудело в классе. — Придем…

Когда я поднялся в учительскую, Аполлинария Иннокентьевна спросила:

— А не находите ли, коллега, что у вас очень шумно на уроке, или вы хором учите?

— Я еще не учил их. Я приучал детей, как надо вести себя в классе, как поднимать руку, как говорить…

— Ах, так… Ну что ж, похвально, похвально…

С каждым днем я все больше и больше увлекался своей работой. Приходил в школу раньше других учителей и сразу направлялся в класс. Я ждал своих учеников, чтобы побольше узнать от них об их жизни. Так, на второй день я обратил вынимание на обувь детей. Большинство ходило в старых, не раз чиненных валенках, а многие своих валенок не имели и приходили в обуви с чужой ноги. У таких детей я и решил в первую очередь побывать, чтобы познакомиться с условиями их жизни, с родителями. Я давно знал крестьянские семьи, но сейчас в них увидел нечто новое, такое, на что раньше обращал мало внимания. Теперь я стал вроде бы членом каждой семьи, незримым участником ее жизни, советчиком.

После посещения родителей мы пошли с Анной Георгиевной в сельсовет, к секретарю партийной ячейки, в сельпо… И добились: на школу выделили несколько пар валенок. Три пары достались моим первоклашкам. Мы отдали валенки самым нуждающимся детям и самым лучшим в учебе — нашим ударникам.

Не скрою, работать с первоклашками мне было трудно. Многие ученики долго не могли понять, как из букв образуются слоги, а из слогов — слова, а я не понимал, почему они не уясняют этого. Я подходил то к одному, то к другому и снова, снова повторял то, что уже говорил много раз. Говорил до хрипоты, пока не срывал голос. Мои ученики были чутки ко мне, дежурный тихонько выходил из класса, приносил мне стакан воды со словами:

— Испейте, Арсаныч…

А как начиналась у нас большая перемена? Лишь только раздавался звонок, кто-нибудь вскакивал с места:

— Можно в лавочку?

— И мне можно? — вторил другой.

— И мне… и мне…

Лавочка была почти рядом, через дорогу. Там продавались тетради, перья, карандаши. Тот, кто убегал в лавочку первым, и возвращался первым.

— Здравствуйте, Арсаныч.

— Здравствуйте, мы же виделись, — говорил я.

— Мамка велела здороваться.

Возвращались и другие. Только и слышно: «Здрав… Саныч… здрав…»

Вот подбежала ко мне девочка, в ладонях, сложенных лодочкой, звенят монетки:

— Сосчитайте, ладно ли сдали?

Мы считаем с девочкой деньги: в лавочке ей сдали сдачу правильно.

— И мои сосчитайте.

— И мои… мои… — слышится со всех сторон.

У первоклашек очень развито чувство коллективизма, что делает один, то же хочет делать и другой. Я смотрю на них и радуюсь: мои ученики стараются познать мир. Он пока еще у них не велик, но уже стал больше, чем был вчера. Первоклашки растут…

Приближалось окончание моей практики.

— Как быстро, коллега, прошел месяц, — заметила Аполлинария Иннокентьевна.

— А мы вас не отпустим, — сказала Анна Георгиевна и, к моему удивлению, похвалила меня.

Вечером она пришла в наш мезонин с председателем сельсовета.

— Так вот, товарищ школьный работник, — начал председатель, крутя пальцами порыжевший ус. — Придется вам еще у нас поработать. Молоко-то получаете? И сахар? Вот видите, как у нас! Придется остаться на месячишко. С вашим начальством мы договоримся. Председателю сельпо я сказал, чтоб барашка зарезал иль овечку поядреней. Хватит всем школьным работникам, нашим, так сказать, дорогим шкрабам.

— Спасибо, — поблагодарила заведующая.

— Вот и работайте на здоровье. И конфетов сверх нормы навесят… Как же, будем поддерживать. Вечерок бы тут еще сорганизовать. Спектакль, песенки попеть и все такое… Ждет народ культуру. Актив-то у нас прибывает. Медработник приехал молодой… Как? Согласны?

— Согласны! — ответил за всех Иван Иванович.

Когда ушел председатель сельсовета, Анна Георгиевна выдала нам с Иваном Ивановичем зарплату.

«Сколько у меня денег-то! — обрадовался я. — Это тебе не стипендия. И обновку купить можно…»

В тот же день мы с Иваном Ивановичем пошли в лавочку за покупками. Он купил себе ботинки, а я — шапку и желтое кашне. У шапки кожаный верх, а ушки и налобник отделаны черной шкуркой. Шкурка от собачки, должно. Хорошая получилась шапочка, мне давно хотелось поносить с ушками. Будет, побегал в своем стареньком колпачке. А кашне-то шелковое! Подумать только! Говорят, искусственный шелк, будто бы из березы. Из дерева, а такое яркое, что даже в глазах рябит. Намотал я его на шею, заглянул в зеркало — и не верится: я или не я? Весь так и горю. Улыбнулся. По улыбке вроде я… Но почему-то засомневался, удачно ли я купил.

Продавец и Иван Иванович хвалили мои покупки. Они уверяли меня, что шапка как раз к моему воротнику идет. К каракулю. А кашне придает праздничность всему пальто.

Председатель сдержал свое слово. На другой день мы с Иваном Ивановичем получили в лавочке по телячьей ноге. Принесли домой и задумались, что же нам делать с покупкой? Одолжили у сторожихи большой чугун, но телячья нога в него не уместилась. Тогда мы пилой распилили ее на три части и, положив-в чугун, залили доверху водой и задвинули в печь. Вторую-ногу по-хозяйски завернули в газету и подвязали к слеге на подволоке.

Вечером мы ели свой суп. Правда, он почему-то больше походил на грибовницу. Мы обсудили этот вопрос со сторожихой, и та дала нам дельный совет: накрошить в суп картошки, положить крупы, соли. Мы так и сделали, а потом снова задвинули чугун в печь и ушли на уроки. Не сидеть же у чугуна. Суп на этот раз получился вкуснее. «Другую ногу будем так же варить», — решили мы. Но варить ее нам не пришлось. Пронюхали о мясе кошки и устроили на подволоке свой пир. Когда мы пришли за телячьей ногой, обнаружили растопырившуюся бумагу, напоминавшую широкую юбку, а под юбкой виднелась обглоданная кость — то, что осталось от ноги.

Мы сняли со слеги кость и, выбросив ее, договорились никому об этом случае не рассказывать.

О молодом фельдшере пошла добрая слава. Утром, задолго до начала работы, приходили посетители и рассматривали на стенке приемной красочные плакаты. Даже старушки, скептически смотревшие на часто менявшихся местных фельдшеров, вдруг заговорили: «Этот толсто знает, хоть и молодой».

А особая слава о молодом фельдшере пошла с тех пор, как он начал проводить в медпункте «пятницы здоровья». Это было для местных жителей необычно. На пятницах фельдшер рассказывал о болезнях, об их профилактике, а уж если кто заболел, то как прогнать ту или иную болезнь. А когда он привез из города учебный макет человека и когда его стали разбирать по частям, люди заинтересовались еще больше. Еще бы не интересоваться: фельдшер вынимал из макета сердце и уверял, что у каждого человека оно по величине равно собственному кулаку. Через старших сестер и братьев эта новость дошла и до моих учеников. Сжимая свои кулачки, они хвалились друг перед другом, у кого сердце больше, а следовательно, и здоровее. Я прислушивался к их разговору и улыбался: мои малыши росли, постепенно раздвигая свой горизонт. Как же тут не радоваться мне?!

С фельдшером Романом Обориным я познакомился в избе-читальне, на спевке. Это был высокий парень в бараньем полушубке черной дубки, в смушковой папахе. Лицо у него было круглое, улыбчивое. Он всем своим видом и поведением походил на крестьянских парней.

— А я где-то вас видел, — неожиданно для себя сказал я.

— А как же, в деревне вместе по гулянкам ходили, — ответил он полушутя-полусерьезно. — Я ведь из-под Котласа, а ты?

— Осиновогородокский.

— Почти что рядом… земляки, — он рассмеялся.

И мы как-то само собой сразу подружились. Роман был старше меня, но это нам не мешало. Вскоре мы поняли: у нас есть общие интересы. Он много читал и тоже, как я, писал стихи. И еще он умел играть на гармошке. Это очень пригодилось нам при подготовке вечера. Гармониста настоящего в селе не сыскать, и Роман Оборин был для нашей самодеятельности находкой.

Анна Георгиевна, наша главная затейница, за неделю предупреждала его:

— Вы уж, Роман Федорович, в среду-то будьте дома… спевочка. Не подведите нас.

— Ну, как же вас можно подвести? Медики да учителя — родные сестры и братья, — и лицо его расплывалось в доброй улыбке.

Роман Федорович теперь частенько заходил к нам на верхотуру. Рассматривая оклеенные газетой стены, он как-то заметил:

— А что же вы одинаковыми газетами оклеили? И почитать тут нечего. Хотя бы взяли мои плакаты, оклеили стены и изучали, как, скажем, вести борьбу с трахомой…

Мы расхохотались. О такой болезни никто в наших краях и не слышал.

— А болезнь эта, братцы, коварная.

— И не пугайте нас, не пугайте, — взмолился Иван Иванович.

Однажды, разговорившись о профессиях, Роман спросил меня, почему я не избрал для себя профессию медика. Немного помолчав, я рассказал случай, происшедший со мной в анатомичке, который определил мою судьбу. Роман рассмеялся. Потом резко встал и стал расхаживать по комнате.

— Конечно, на все должно быть призвание. — И он снова начал расхваливать свою профессию. — Где можно больше принести пользы людям? Где шире простор для исследований? Опять в медицине.

Я внимательно слушал молодого медика. Мне нравилась его увлеченность своим делом.

— В нашей работе тоже много интересного, — сказал я, когда Роман сделал паузу. — Вы врачуете тело, а мы — душу человека.

И вдруг мне показалось, что я сказал то, что и следовало сказать при подобном споре: не следует умалять значение одной профессии перед другой.

— А профессия хирурга? Жаль, что ты не видел, как работает Добряков, — продолжал Роман.

— Ты его знаешь?

— А как же. Я, правда, мало с ним встречался. А вот я знал одну девушку с сестринского…

— Как ее звали?

— Зиной.

— Зиной?! Рассказывай, рассказывай, — попросил я, волнуясь.

Роман Федорович учился в медицинском техникуме вместе с Зиной. Вернее, учился не на одном курсе, но в одно и то же время. По его рассказам, Зина была вдумчивой и очень исполнительной студенткой. Ее-то и приметил сам Добряков, и во время операций она помогала ему. Доктор был требовательным человеком, малейшую неисполнительность он не терпел. Работать с ним было непросто. Но он хвалил Зину за редкостную аккуратность и прочил ей хорошую будущность.

Роман познакомился с Зиной на первом курсе. Ему понравилась девушка. Они часто встречались, вместе ходили в кино, театр, вместе проводили свободное время. Наверно, их дружба перешла бы в любовь. Но любви не суждено было расцвесть. Они уехали в разные края, сначала на практику, а потом и насовсем. Роман помнил о Зине и хотел разыскать ее. Он не знал, что судьба девушки была так трагична.

Когда мы разговорились об общем близком нам человеке, я не знал, как мне вести себя: сказать о смерти Зины или умолчать, не огорчая ее старого друга. Если скрыть от Романа правду, он станет вспоминать о Зине и, возможно, после нашего разговора будет разыскивать ее. Долго ли, коротко ли, все равно узнает о ее смерти. Но и огорчать его мне было больно. Как же быть? — думал я и невольно ставил себя на его место.

И я сказал.

— Как умерла? — вскочил Роман Федорович. — Где? Когда? Почему никто не сообщил мне?.. — Он опустился на стул и, обхватив голову руками, казалось, плакал… Нет, он не плакал, он минуту-другую сидел в оцепенении.

— Умереть в двадцать три года… — сказал он. — Был бы там опытный врач… — И, словно упрекая меня в чем-то, добавил: — А вы говорите…

А что я говорю? Я, кажется, ничего плохого о медиках не сказал, — подумал я. — Может, он обиделся, что я предпочел одну профессию другой?.. Да, я выбрал иную профессию, и выбрал не потому, что недооценил специальность медицинского работника, а потому, что как бы по интуиции понял, что принесу больше пользы, будучи учителем. В этом я теперь был уверен. Правда, в детские годы я и не старался выбрать профессию, а как-то случилось само собой, что я поехал учиться в педагогический… А Роман пошел в медицину. И правильно.

— Надо учиться, — тряхнув густыми каштановыми волосами, сказал Роман. — Только вмешательство врача может спасти человека от недуга. — Он помолчал немного. И, комкая в больших ладонях смушковую папаху, добавил: — А тебе спасибо за откровенность…

И Роман вышел. Я слышал, как он спускался по лестнице, жалобно поскрипывая на морозе деревянными ступеньками.

Вот и последний день моей практики. Мне почему-то стало грустно. Я прожил здесь два месяца. Я полюбил полузанесенное снегом селышко, подружился со здешними людьми. Полюбил своих первоклашек, которые все еще при встрече здоровались со мной по нескольку раз в день. Милые и смешные… Встречусь ли я когда-нибудь с вами? Я оставлял здесь частицу самого себя. Но я увожу с собой нечто большее — опыт других. Увожу тепло людских сердец, Иван Иванович, Анна Георгиевна, Роман Федорович, председатель сельсовета товарищ Жилин, наконец, Аполлинария Иннокентьевна, — теперь это все мои друзья. У каждого из них своя жизнь, и каждая была богаче моей. Но люди не скупились, они делились со мной, не жалели своего бесценного богатства. Может, поэтому и грустно мне было расставаться с Лодейкой.

Я невольно вспомнил недавний вечер самодеятельности. Он проходил в избе-читальне. Перед этим председатель сельсовета послал туда плотников, они переоборудовали сцену. А мы делали свое дело — готовили постановку, хоровые и музыкальные выступления. Душой всего была наша Анна Георгиевна. Даже Аполлинария Иннокентьевна участвовала, она была суфлером. Если кто сбивался с текста или упускал какое-то слово, она грозно шептала: «Внимательнее, коллега!». Вечер, как нам казалось, прошел хорошо. И на аплодисменты зрители не скупились. Были, конечно, и казусы. В, пьесе о колхозной жизни должна была участвовать старушка. Никого из наших артистов на роль старушки не нашлось. Тогда Иван Иванович вызвался сам сыграть ее. Он оделся во все женское, и все согласились, что он роль сыграет не хуже любой старушки. Но как только «старушка» появилась на сцене, ребятишки закричали:

— Учитель!.. Учитель-то в старуху переоделся!

По залу пошел дружный смех. Аполлинария Иннокентьевна шипела из своей будки:

— Коллега, вы все перепутали… вслушивайтесь в текст.

Но коллега не слушал суфлера, а говорил свое и сбивал партнера.

Тут, чтобы навести порядок, поднялся сам председатель Жилин.

— Тихо-о, товарищи! Эта старушка есть настоящая старушка. Она сегодня была у меня за справкой.

И вроде теперь все поверили, стихли. Спектакль снова шел своим чередом. Только школьники, не унимаясь, шептали:

— Ручаюсь, наш учитель…

— Наш, наш, как же не наш…

— Тихо-о, мелюзга, — кто-то снова прикрикнул из зала.

После пьесы выступил хор под аккомпанемент Романа Федоровича. Потом декламировали стихи. Я читал свои. В конце вечера Аполлинария Иннокентьевна подсела ко мне и, взяв меня за руку, сказала:

— А вы, коллега, оказывается, и стихи сочиняете? Похвально… Анна Георгиевна, вы-то знали о нашем поэте? И вы не знали?.. Как же так? — и вновь ко мне: — Нехорошо прятать свой талант, коллега.

Я долго буду помнить этот вечер. Ведь в нем тоже остался кусочек моей жизни. Пусть в спектакле играли не настоящие артисты, но, я верю, они сумели донести до зала идею пьесы.

Последний день у меня прошел как-то комом. Первоклашки пронюхали о моем отъезде и принялись докучать мне, правда ли, мол. Я пообещал им рассказать все на последнем уроке.

Они молча выслушали меня и, оцепив учительский стол плотным живым кольцом, забросали вопросами: зачем уезжаю? куда? кто будет учить?

— Не уезжайте! Останьтесь у нас, — просили они и терли своими кулачками глаза.

Я не был еще воспитателем, я был просто рядовым студентом, малоопытным молодым человеком, собиравшимся со временем стать учителем. Да и когда я им стану, когда буду настоящим учителем, не знал. Я хотел им стать поскорее и уже старался казаться таковым. Только с годами я понял, что такое «учитель». Он должен не казаться, а быть им.

А дети всегда были и есть дети. Они быстро привыкают к нам, во всем доверяются и подобно губке, впитывающей воду, впитывают в себя наши слова, наши поступки. Каждый учитель, если только он учитель, воспитывая детей, как бы рождает себе подобных. Как иногда ученик похож на своего учителя!..

Я уезжал из Лодейки с грустными думами. Вспоминал своих учеников, которые все же выследили мой отъезд и проводили меня до реки. А потом долго махали своими варежками, пока моя повозка не скрылась за поворотом. Я сидел в просторных санях на мягком душистом сене. Ямщик торчал на облучке и никак не садился со мной рядом, чтобы «не теснить учителя». Под дугой весело звенел колокольчик. «Ни дать ни взять — Добряков да и только!» — подумал я, кутаясь в длинношерстный тулуп.

— Вы всех возите так? — поинтересовался я.

— Учителей — да! Ведь кто такой учитель? Учит наших детей. Нас учит… народ, одним словом, — поправляя заячью шапку на голове, сказал ямщик и, поторопив лошадь, многозначительно протянул: — А как же не учить?.. Надо учить, ребята, надо…

«Учить народ… Учитель народный», — и я опять вспомнил Добрякова, который вот так же с колокольцами под дугой ехал по нашим купавским холмам. «Народный доктор!» И Роман станет им. Он добьется своего. Руки у него настоящие, как у того хирурга… Был бы в Осинов-городке опытный врач, он спас бы Зину…

На рукав тулупа сыпались вечерние снежинки. Вечером они как-то по-особому блестят. И радостно видеть их, и немного грустно. Лодейка, Лодейка… Я увозил оттуда маленький кусочек жизни. И оттого, что этот кусочек меня тревожил и еще долго будет тревожить, я был счастлив.

Сыпались на белую пустошь снежинки, искрились. Зима только-только перевалила за половину.

Однокурсники ушли далеко. Хотя мне в Лодейке и дали хвалебную характеристику, в которой записали, что я будто бы и прекрасный учитель, и общественник, каких поискать, в активист в самодеятельности отменный, и многое другое, но меня это не радовало. Я такую характеристику не хотел сдавать Николаю Григорьевичу, но он пригрозил, что по педагогической практике мне поставит «неуд». И я отдал ее, но попросил держать подальше, чтоб не знали о ней сокурсники. Первый день на уроках я сидел как в тумане. Не брал карандаша в руки, не раскрывал тетради, рассеянно слушал учителей, а думал только одно: как же мне догнать класс? Я с тоской поглядывал на Деменьку Цингера, который старательно записывал что-то в тетрадь. Только Васька Дронов по-прежнему смотрел на него снисходительно и, казалось, всем своим видом успокаивал меня: «А ты не переживай, все образуется, как говорил один литературный герой». Дронов частенько к месту и не к месту употреблял эту фразу, вызывавшую у нас оживленные улыбки.

Но теперь мне было не до улыбок.

Все же за день я выяснил, какие темы прошли без меня, и составил планчик, за что мне нужно браться в первую очередь. Я решил, что по литературе и истории, по политэкономии и другим гуманитарным предметам догоню товарищей быстро. И верно, я многие книги читал, да и предметы эти мне были по душе. Сложнее дело обстояло с математикой и физикой. С них и следовало начинать. «Бери быка за рога!» — шутливо говорил Гриша Бушмакин. Но с чего начать? И я решил взяться за физику. Забрал у ребят все вопросники, отобрал в библиотеке нужные книги и, уединившись, начал готовиться к зачетам. Тогда по каждой теме мы сдавали зачеты. Пройдем тему, и — зачет. Кто не сдаст первый раз, готовится к повторной сдаче. Повторная всегда труднее первой, тут уж учитель старается прощупать по всем косточкам. Одним словом — держись! Но до этого мы старались не доводить. А теперь, может, и придется, — думал я. — Не хочешь, а придется. Вот что значит быть «прекрасным учителем и общественником, каких мало…»

Рассказать бы все Анне Георгиевне и председателю сельсовета товарищу Жилину, они бы не поверили. Не поверили бы и мои мальчишки, и девчонки: «Зачем же так строго? Приезжайте, Арсаныч, обратно к нам».

Из семилетки я вынес хорошие знания по физике. Спасибо Павлу Никифоровичу. Теперь я прочитал знакомую главу «Свет» из учебника Цингера. Полистал и другой наш учебник. Ответил на вопросы по всей теме. Мысленно выяснил, готов ли я к зачету. Я все еще чувствовал какую-то раздвоенность, не мог отрешиться от недавнего своего положения и стать снова учеником.

Я подошел к преподавателю.

— Уже? — спросила Надежда Арсеньевна.

— Да, готов, — ответил я с достоинством и почувствовал, что сейчас провалюсь…

Но я не провалился, к счастью. Надежда Арсеньевна ответами моими была довольна. Хотя и гоняла меня как нерадивого школьника, ведь тему «Свет» я осилил за два дня. Не быстро ли?

Я взял свою «зачетку» и принялся готовить новую тему. «Начало положено, а начало — половина всей работы», — подумал я и опять вспомнил своих первоклашек…

Прошла весна. Миновало и лето. Я снова стал собираться на учебу. Отчим проводил меня в город. Жить, как и раньше, я решил у тетеньки.

Тетенька всю жизнь прожила в городе и о деревне имела смутное представление. А о колхозах тем более. Налив чашку кофе и угощаясь моими сухарями, она расспрашивала меня:

— Ну, как у вас в кольхозе?

Она так и называла «кольхоз», слово, получившее от тетеньки мягкий знак, звучало забавно и неестественно и даже почему-то раздражало меня. Наконец я не вытерпел и попытался объяснить, что «коллективное хозяйство» не нуждается в мягком знаке. Но тетенька не поняла этого и продолжала колхоз называть по-своему — «кольхозом».

Мои товарищи все изменились, повзрослели, стали более серьезными. Отрастили волосы, старательно приглаживали их. Я тоже приглаживал свой ежик, завел белую рубашку и галстук. Он был длинный, узкий. В те годы тощие галстуки были в моде. Я нарядился, чтобы галстук не сползал с шеи, прихватил его к рубашке специальной блестящей булавкой. Тетенька взглянула на меня и, удивившись, как я преобразился, сказала:

— Вот теперь ты похож на учителя!

Я взглянул в зеркало и увидел свое улыбающееся лицо. И верно, как я не додумался так одеться раньше…

Мы теперь ходили по коридору степенно, попусту не бегали, чувствовали себя самыми старшими, можно назвать, «наставниками» младшекурсников. А те, понятно, этого не замечали и вели себя так же, как мы в прошлом году.

С самого начала мы стали собираться на «законную» педагогическую практику. Многие из наших опасливо жались, их мучил вопрос: с чего начинать? Ведь Николая Григорьевича рядом не будет. Я чувствовал себя уже опытным «шкрабом» и гордился этим. Да еще галстук на себя нацеплю, не хуже настоящего учителя выглядеть буду. Гриша Бушмакин тоже держался бодро, он, как и я, бывал за учительским столиком. Федя-Федя наш немного приуныл. «А вдруг ребятишки слушать не будут? Наказывать-то их нельзя». Я его успокаивал, говорил, держись учителей, и все пойдет гладко. Мы пообещали друг другу писать письма, интересно знать, у кого как пойдет практика.

На этот раз меня послали в свой район. Отчим, положив на телегу мои пожитки, привез меня прямо к заведующему школой. Это был наш выпускник Коля Полутов, теперь Николай Николаевич. Он достал из стола новенький портфель, щелкнул замком и, положив в портфель мое направление, снова запер его и положил в ящик.

— Тут вся моя документация, — пояснил он, улыбнувшись. — И ребята, и дрова, и ремонт… вся служебная переписка.

Позднее я узнал, что и письма, которые приходили ему от любимой девушки, он приобщал тут же к своей документации.

— Ну что же, будем вместе жить. Вот тебе полстола. Кровать тоже пополам. Питание трехразовое у хозяйки: грибы, картошка, молоко, иногда щи… По праздникам — яичница, — и опять добродушно улыбнулся.

Так я начал вторую педагогическую практику.

Через две недели я получил от Феди-Феди весточку, за ней — другие.

Письмо первое.

Письмо второе.

Письмо третье.

Наконец-то снова в лицее, как мы в шутку называли свой техникум. Учиться нам осталось всего с полгода, а там, подобно птенцам, еле научившимся, летать, разлетимся кто куда. Что ожидает каждого из нас?..

Чувствовал скорое расставание с техникумом, с друзьями, и меня охватывала легкая грусть. Я ходил по знакомым коридорам, останавливался у больших окон, выходящих в заваленный снегом сад. Мы уже теперь не «хозяева»: весь коридор второго этажа заняли второкурсники, а мы, «старики», рассеялись по всему зданию. У каждого из нас появились какие-то свои дела и заботы.

Второкурсники чувствовали себя полными хозяевами, они же проводили и политучебу на всех курсах, кроме нашего. На своем курсе мы стали выступать с докладами, готовясь к ним солидно и обстоятельно.

А дни бежали быстро. Мы отчитались за практику, сдали кое-какие окончательные зачеты. Однажды Николай Григорьевич сказал нам, что кое-кого будут рекомендовать для преподавания в школы колхозной молодежи. Особенно требуются кадры по общественным наукам. Придется дополнительно заниматься. Он сообщил, что на педсовете рекомендовали и меня. Но мне хотелось стать литератором, и я начал ходить на кружок «Словесник», в который записалось несколько человек. В то полугодие я глотал книгу за книгой…

Мне казалось, что самая сложная, а потому и тяжелая работа — учить в старших классах. Так я думал тогда. Но позднее, когда поработал во всех классах средней школы, я пришел к другому выводу. В школе нет простой работы — это верно, но мне почему-то кажется, что всего сложнее воспитывать первоклассников. Посудите сами, перед вами сидят за партами, скажем, сорок малышей. Для них земля, деревья, птицы, голубое небо и все-все — полная загадка. Они пришли познать мир и смотрят на все окружающее широко раскрытыми доверчивыми глазами.

Прошел год, а я все еще вижу перед собой лодейских первоклашек. Малышей надо научить, как входить в класс, как сидеть за партой, когда следует поднимать руку, а когда не надо. Нужно научить их говорить, писать, читать, различать добро и зло. А как познать мир? Кто введет их в прекрасную мастерскую, которая именуется природой? Только и только учитель! От него зависит, будет ли наш малыш настоящим хозяином в этом чудесном мире, или он уподобится случайному прохожему. Как все это непросто! И все начинается с первоклашек. И я хочу, сказать коллегам: храните этот класс, берегите первое детское восприятие. Нас нередко посещает равнодушие, — избегайте непрошеного гостя, не сделайте и своего воспитанника равнодушным, не допустите, чтобы душа маленького человека рано состарилась.

Рассказов о нашей жизни в деревне в роли «шкрабов» у нас было много, особенно у Феди-Феди. Он хвалился, что жил там припеваючи, времени свободного было — «во!», и поднимал большой палец, питался — «во!», веселился — «во!»…

Он доставал из кармана массивные часы, открывал ногтем крышку и, показывая карточку, спрашивал:

— А кто это тут? А это девушка Галя. Видите, какие брови… И хитра, плутовка, завлекательна, — и, захлопывая крышку часов, опускал их на цепочке в карман. — Кончу, поеду туда…

Федя-Федя за практику сильно изменился. Веселость его неожиданно сменилась озабоченностью. Он часто бегал к техникумскому почтовому ящику, где по буквенным ячейкам раскладывались наши письма. Он получал письма каждую неделю. И все писала ему Галя. Начинала она каждый раз несколько высокопарно: «Здравствуй, высокочтимый Федор Федорович! Пишет вам известная…», и дальше шло подробное описание дел и событий, которые произошли в их хозяйстве.

— Хорошая будет у тебя хозяйка, — слушая Федю-Федю, говорили мы. — Будешь жить, как у Христа за пазухой.

Как-то Федя-Федя сообщил, что внизу меня ожидает, какой-то молодой человек. Я быстро сбежал по лестнице и сразу угадал в объятия Романа Федоровича.

— Чертушка… И не пишет, — упрекнул меня Роман.

— На практике был. Закрутился.

— Не женился еще?

— Сначала женим вот нашего Федора Федоровича, — кивнул я в сторону почтового ящика, у которого стоял Федя-Федя. — Женим его и посмотрим, что из этого получится. Ну, а ты как?

— Уезжаю вот на учебу… В Ленинград.

— Молодец, Роман, — одобрительно хлопнув его по плечу, сказал я. — Лодейка-то как без тебя?

— Проживут. Нового пошлют. А я в хирургию…

Спустя недели две ко мне подошел Гриша Бушмакин и сунул в руки газету:

— Читай! Началась нешуточная заварушка…

В газете сообщалось, что 27 февраля 1933 года в Берлине было подожжено здание рейхстага. Тогда этому факту многие не придали особого значения. Это, мол, дело самих немцев, подожгли, пусть сами и тушат. Но пожар разгорался, огненные языки прорывались все дальше и дальше, воровски переползали чужие границы. Кто из нас мог тогда подумать, что через каких-нибудь семь-восемь лет пожар заполыхает у наших очагов…

Каждый год наш военрук проводил с выпускниками военные игры. Дошла очередь и до нас. Три параллельных курса разделились на две группы: одна должна была наступать, другая — обороняться. Я попал в «наступающих» и радовался. Какой интерес сидеть в обороне! Километров десять мы «гнали противника». Мы бежали лесом и не видели никого. И только хотели сделать привал, как узнали, что «противник» захватил нашу «разведку», и мы, главные силы, начали отходить. Но тут справа и слева заговорили трещотки — «орудия противника», и «противник», расстроив наши ряды, смял нас.

За всю игру я не видел Феди-Феди. Он был в разведке и, должно, попал в руки противника. Как потом выяснилось, он пытался оказать отчаянное сопротивление. Федя-Федя имел горячий, неуемный характер и никак не хотел сдаваться добровольно. Тут его стали брать силой, сорвали с него красную повязку, а самого посадили в попавшуюся на пути угольную яму под охрану. Как только игра кончилась, Федю-Федю, вымазанного в саже, привели к военруку. Мы смеялись до упаду. Военрук Синицын хмурил брови. Собрав нас в кружок, строго сказал:

— Вот что, товарищи бойцы, учтите, мы живем в тревожное время. Вождь немецких коммунистов Тельман арестован, германская компартия запрещена. Фашизм расправляет щупальца. Надо всем нам быть начеку. Смех смехом, а Федя дрался, как подобает настоящему бойцу. В приказе ему будет объявлена благодарность.

Вот так Федя-Федя! Мы поздравляли его, как героя.

По возвращении в город нам разрешили два дня отдохнуть.

Только что прошел теплый дождик. Деревья распустили кроны, и, подставив солнцу свои листья, нежились в тепле. За оградой бурно цвела сирень. В саду слышались птичьи голоса. Я обошел безлюдный городской сад. Горожане еще заняты своими делами, они приходят сюда вечером — отдыхать и смотреть в летнем театре приезжих артистов. Выйдя из сада, я неожиданно встретил девушку с длинными русыми косами. После субботника я ее не встречал и сейчас обрадовался.

— Итак, она звалась Татьяной! — воскликнул я шутливо.

— Ну что ж, здравствуй, Николай, — спокойно ответила девушка.

— Уж добавляйте — Николка-паровоз. Вы что здесь делаете? — спросил я.

— А вы?

— Гуляю.

— Вот и я гуляю. Сирени-то сколько тут!

— Нарвать?

Я сломил несколько веточек и подал девушке. Не сговариваясь, мы пошли по направлению Земляного моста. Тротуар был дощатый, доски, вымытые дождем, блестели на солнце. Некоторое время мы шли молча, не зная, с чего начать и что говорить.

— Скоро покидаете нас?

— Да, — обрадовался я, что девушка первой нарушила наше молчание. — Разлетимся, как птенцы. Вам хорошо посмеиваться. Никуда вам не надо ехать. А нам вот… Наши счастливые денечки уже прошли.

— Что вы, Николай…

— Да, да, Татьяна, это верно. Вы сами потом оцените школьные годы.

Так мы незаметно дошли до Земляного моста, понаблюдали за рыбаком, таскавшим на удочку какую-то рыбешку. Свернув, пошли обратно. Я чувствовал себя стесненно. Мне казалось, что все на нас смотрят к шепчут: «Вот они…» Мне не хотелось встречать кого-нибудь из наших ребят. А может, они и проходили мимо, только я их не заметил, шел и прятал глаза, казалось, видел один вымытый тротуар. Хотя я чувствовал себя стесненно, но в то же время мне было хорошо, я рад был, что встретил эту девушку. Подойдя к саду, я сломил еще веточку сирени и подал ей.

— Спасибо, Николай…

— Пожалуйста, Татьяна… А дальше как?

— Ларина…

И оба мы весело засмеялись. Мы так и звали друг друга. Лишь через два года мы встретились в одной школе и разобрались, кого и как зовут, разобрались и остались вместе навсегда.

Вот и прошел выпускной вечер. Нас угостили хорошим ужином. Собрали всех в актовый зал. Выдали аттестаты зрелости. Учителя выступали с добрыми напутствиями. Потом мы водили хоровод, пели песни.

На другой день все получили направления, кому куда ехать. Нас с Гришей Бушмакиным направили в мои родные места. Там открывают новую семилетку. В этом году набирается пятый класс, на другой год появится и шестой. Так с ростом новой школы будем расти, и мы, думал я.

Мы позвонили в роно и узнали, что с пятыми классами в школе будут работать три учителя. Гриша Бушмакин поведет физику. Он же — заведующий школой. Мой первый учитель Михаил Рафаилович будет преподавать русский язык и математику. В прошлом году он работал в Осинов-городке, теперь его переводят в Шолгу. Ну а мне отдали все остальное — историю, обществоведение, географию. Я был очень рад, что еду на родину. Главное, будем вместе с Гришей, с Михаилом Рафаиловичем.

Хотя я был доволен своим назначением, но мне не хотелось расставаться с техникумом, с городом моей юности. Уж я проводил, кажется, всех сокурсников, а сам медлил с отъездом. Ходил по городу, оглядывал старинные храмы, не раз заходил в городской сад, останавливался у сквериков, ждал, не встречу ли кого-нибудь из друзей, а их с каждым днем оставалось все меньше и меньше. У каждого лежала своя дорога, каждого ждали новые друзья.

Накануне отъезда я решил сходить на Гребешок.

Утро было на редкость теплое. Я поднялся на гору. Внизу лежал город, как на ладони.

Сколько же перевидал он за свою восьмивековую историю, трудяга! Тут когда-то велась междоусобная борьба князей, устюжане уходили в военные походы. Здесь шла бойкая торговля с другими городами. У устюжан были свои взлеты и падения, радости и печали…

Солнца еще не было видно, но чувствовалось, где-то за горизонтом оно уже плавилось. Минута-другая, и рваная кромка горизонта порозовела. Вдруг из-за нее показалась точно горбушка поджаренного хлеба. Потом каленая горбушка стала расти. Вот она уже превратилась в большой огненный диск и, разорвав голубую даль, охватила полнеба. Горизонт отодвинулся от меня, стал шире, теплее. И я невольно вспомнил напутственные слова нашего Сергея Андреевича: «Расширились ваши горизонты, ребятки. Смелее вступайте в жизнь…»

И мы пошли… Это было весной 1933 года…

Прошло с той поры немало лет — и каких лет! Уже давно пропел свои песни мой соловейко. Давно уже нет бабушки и отчима, умерла и мама. Разлетелись по стране закадычные мои друзья, и каждый из нас поет свои песни не первый десяток лет. Но все равно я вижу лица дорогих мне людей, слышу отчетливо их голоса, в любое время узнал бы каждого из них по походке. И мне думается, что еще не все спели песни наши соловьи…

Не потому ли каждый год, как только зашуршит под крышей апрельская капель, я начинаю рваться в родные места, вспоминаю, где должны расти кувшинки — наши «петушки» и «курочки», в каком месте на Юг-реке хорошо клюет рыба, и хочу сам видеть, какой лес растет за Столбовой горой, какие зреют хлеба…

Я и этой весной собираюсь в Купаву.

Купава моя, Купавушка…

Стоишь ты посреди семи угоров. С какого бы угора ни взглянул, в любую пору ты хороша и по-особому, по-матерински согреваешь мою душу.

Поднимешься, бывало, зимой в Кринки и залюбуешься твоей красотой: кругом лежат белые-белые, с еле заметной просинью снежные пуховики — и среди них, по пояс утонув, стоишь ты, моя Купава. Другой бы и не заметил в снежной шири, а я сразу угадываю-тебя по маленьким, будто спичечные коробки, домикам, над которыми поднимаются в небо светлые, чуть-чуть подзолоченные столбы дыма; после зимнего солноворота ходит где-то рядом солнышко и подкрашивает эти столбы.

А слышимость какая в эту стынь! Крикнешь, бывало, с одного угора, закурим, мол, как на другом угоре вскакивает мужичок и, хлопнув рукавицами, спрашивает: «А табачок есть?» — «Есть!» — «Тогда закурим!» И борода у мужика в серебряном инее, и черемухи, как весной, в белом цвету… Смотришь, — так и хочется поскорей в Купаву. Подвязал бы к расписной дуге колокольцы, только не в моде они нынче, а то бы украсил тебя, расписная дужка, звончатыми, пойте, гремите на всю Купавскую волость, прославляйте ее.

Или выйдешь в позднее бабье лето на Шолгский угор, посмотришь окрест, — лежит перед тобой цветная скатерть-самобранка, и чего на ней нет — и хлебные пузатые кладни, и стога пахнущего цветами сена, и пестрые стада на лугах… Вон и Купава моя с черемухами да рябинами. Я знаю, пламенеют и теперь там рябины, все еще берут оранжевые кисти у недолгого лета солнечное вино…

Или вспомнится, как в эту пору, на Ивана Купалу, поднялся я на Столб — и не могу разглядеть свою деревушку. Кругом разлилось голубовато-зеленое море и замерло… Ой, нет, не замерло: от одного угора к другому гонит летний ветер зеленые волны, они переливаются на солнце, и среди этих удивительных волн плывет моя Купава, будто маленький кораблик… Еще не стрекочут в лугах косилки, не идут по волнам хлебные корабли, еще все кругом дозревает, готовит земля моя купавским людям свои дары. Где-то в кустах щелкнул соловей и смолк в ожидании. Я схватился за карман, чтоб ему ответить, а соловейка-то моего с собой и нет. Свистят в него, должно, другие мальчишки. И верно, бегают уже внуки по моим тропам, и я знаю и радуюсь: все опять повторится сначала…

Вот и все, что я хотел сказать о тебе, о твоих людях, Купава. Я не мог устранить давнюю несправедливость и увековечить твое имя на больших географических картах. Я не сделал открытия, ничем не мог прославить тебя, потому и остаюсь перед тобой в вечном долгу. Я выполнил лишь одно свое обещание — вернулся в Купавскую волость, да не усидел, меня звали новые горизонты. И я бросился догонять их. Но еще и теперь не догнал, однако я радуюсь тому, что погоня была не напрасной: я исколесил немало дорог, многое увидел, многое понял…

Кончилась моя песня, моя незатейливая исповедь. А я, как в молодости, все еще стою на Столбовой горе и радуюсь плывущему кораблику… Может, в двухтысячном году или того раньше здесь поднимется крестьянский город и как теперешняя Купава поплывет по этому голубовато-зеленому морю.

Море без кораблей не живет!