Политика СССР на Ближнем и Среднем Востоке, сформировавшаяся при Никите Хрущеве, не изменилась после его падения. Прежняя логика конфронтации с США вела новое, брежневское руководство к сближению с антизападными режимами. Идея подрыва «тылов империализма» означала поддержку тех, кто перенимал некоторые элементы советской социально-политической модели и чей курс в Москве окрестили «социалистической ориентацией». Интересы безопасности страны вели по пути «нормализации» и «добрососедства» со странами северного яруса региона, требовали политических и пропагандистских усилий, направленных против военных союзов в регионе с участием стран Запада и против иностранных военных баз. Военная опасность со стороны американских флотов в Средиземном море и Индийском океане подталкивала советское руководство на меры военно-стратегического характера.

Сотрудничество с Египтом оставалось стержнем советской ближневосточной политики. Уже 23 октября 1964 года было объявлено, что Гамаль Абдель Насер получил послание от советских лидеров, в котором подтверждалось, что в советской политике по отношению к Египту не будет изменений и что эта политика будет продолжаться в соответствии с духом мирного сосуществования. Последовал обмен высокопоставленными делегациями.

27 августа — 1 сентября 1965 года Гамаль Абдель Насер посетил Советский Союз с официальным визитом. Обе стороны стремились установить личные связи, и Насер как будто нашел общий язык с новым советским руководством. Включение бывших египетских коммунистов в официальные структуры власти создавало дополнительный благоприятный фон для советско-египетского сотрудничества. 10–18 мая 1966 года в Египте находилась делегация во главе с председателем Совета министров СССР А.Н. Косыгиным.

Накануне третьей арабо-израильской войны руководство СССР было убеждено, что за одиннадцать лет после 1956 года египетская и сирийская армии с советской помощью хорошо подготовились к возможному конфликту. Баланс сил — количество вооружений и личного состава с двух сторон, бесконечно больший людской потенциал арабского мира, наивное убеждение, что евреи «не умеют воевать», которое не развеяли прежние кампании Израиля, — внушал советскому руководству более или менее спокойное отношение к надвигавшемуся военному конфликту: уничтожить Израиль арабам не позволят, а слегка потрепать его даже полезно. Лучше, чтобы войны не было, но уж если начнется, она должна быть ограниченной и не привести к поражению арабов. Автору этих строк сообщали, что разведданные из Израиля о реальной бое готовности противостоявших армий, об израильских планах проведения кампании просто отметались как дезинформация.

Поверить этим предупреждениям означало бы усомниться в мудрости и прозорливости политического руководства СССР, поставить под вопрос многолетнюю работу военного ведомства в Египте и Сирии как раз в тот момент, когда Леонид Брежнев был заинтересован в поддержке командования вооруженных сил, чтобы укрепить свои позиции внутри страны.

«Гром не грянет — мужик не перекрестится». Гром грянул.

Представляется, что израильское руководство в тот момент было не против войны, а возможно, и стремилось к ней, считая для себя условия ее проведения благоприятными. Наивная уверенность арабских лидеров в мощи и боеспособности своих вооруженных сил притупляла их бдительность и реальные меры по боевой подготовке и мобилизации. Значительная часть египетских вооруженных сил — около 70 тыс. человек — была скована в Йемене в войне на стороне республиканцев против роялистов, поддерживаемых Саудовской Аравией и западным оружием. Борьба на вершине сирийской военно-политической иерархии ставила под сомнение эффективность ее руководства военными действиями. После кубинского ракетного кризиса СССР уже исключил из своего арсенала возможность прибегнуть к ядерному блефу и еще не располагал силами и средствами для быстрой переброски войск в зону конфликта.

Стратегический выигрыш представлялся израильскому руководству слишком очевидным. Оккупация арабских земель увеличила бы глубину контролируемой Израилем территории, передала бы в его руки Голанские высоты, Западный берег и Синай. В те годы понятие «стратегическая глубина» многими воспринималось всерьез. Сейчас трудно сказать, ставилась ли тогда задача полной или частичной аннексии Восточного Иерусалима, Западного берега, Газы, Голанских высот, их освоения для поселенцев-иммигрантов, или израильское руководство было тогда готово к мирному решению по формуле «мир за землю». Свержение националистических, антизападных и антиизраильских режимов в Сирии и Египте и замена их на умеренные, готовые к миру и компромиссу, устроили бы израильское руководство.

Авантюристические действия Гамаля Абдель Насера, увязанные с сирийскими, дали израильтянам желанный предлог для удара.

В начале 1967 года антиизраильская пропаганда сирийского руководства, вызывавшаяся прежде всего соображениями внутриполитического характера, все больше сочеталась с военными демонстрациями на линии перемирия с Израилем[9]. Антисирийская риторика израильского руководства также сопровождалась угрожающими военными маневрами, хотя масштабы их, видимо, преувеличивали и сирийская разведка, и советские органы массовой информации. Ряд воинственных заявлений был сделан израильскими лидерами. Из Иерусалима поступила телеграмма Юнайтед Пресс, в которой цитировался высокопоставленный израильский источник, заявлявший, что «если Сирия продолжит кампанию саботажа в Израиле, это немедленно вызовет военные акции, направленные на свержение сирийского режима»^{68}.

18 мая Насер потребовал вывести войска ООН с линии перемирия с Израилем и с берега Тиранского пролива, ввел на эти позиции египетские войска и закрыл выход для израильских судов из залива Акаба в Красное море.

«Надо признать само собой разумеющимся, что большинство советских лидеров ни в коей мере не хотели войны между Израилем и арабскими странами, — справедливо писал Уолтер Лакер. — И были искреннее удивление и конфуз, когда конфликт обострился, а Насер закрыл Тиранский пролив. Сомнительно, чтобы Насер заранее информировал Советский Союз об этом шаге»^{69}.

Пожалуй, речь идет не о большинстве, а обо всех лидерах. Нет никаких данных о том, что кто-либо из советского руководства хотел войны на Ближнем Востоке. Но советские лидеры были вынуждены морально и политически поддерживать арабов. Из Заявления советского правительства от 23 мая 1967 года однозначно следовало, что Москва будет на стороне арабов, если на них нападут^{70}. Но Насеру дали понять, что Советский Союз не будет вместе с Египтом, если он начнет военные действия против Израиля.

Советская дипломатия, оказывая политическую поддержку Насеру, стремилась выработать «взаимоприемлемое и справедливое мирное решение» кризиса^{71}. Для советских стратегических интересов было безразлично, в чьих руках находится Тиранский пролив и могут или нет по нему плавать израильские суда. Поэтому СССР был готов поддержать любые компромиссные решения, считая, что из-за прохода нескольких судов из Эйлата в Красное море нельзя начинать войну.

Москва не контролировала Египет и Сирию. Вместе с тем СССР в тот момент не считал возможным оказывать давление на ООН, чтобы принять решение о возвращении к status quo ante, неприемлемое для Насера, чтобы не унижать ценного союзника. Вашингтон не выказывал особого желания сотрудничать в поисках политического решения.

Советские органы массовой информации предавались вовсе уж неуклюжим упражнениям. По сообщениям печати, Сирии угрожало чуть ли не совместное израильско-иорданское вторжение, руководимое ЦРУ и нефтяными магнатами^{72}. А 30 мая король Иордании Хусейн подписал с Насером в Каире Договор о взаимной обороне, присоединился к антиизраильскому фронту и оказался втянутым в войну и в результате потерял Восточный Иеру салим и весь Западный берег.

В первые два дня войны, начавшейся 5 июня, советская пресса и радио передавали заранее заготовленные арабские сообщения о том, что египетская и сирийская армии якобы продвигаются вглубь Израиля, арабские ВВС атакуют цели. Когда на второй день стало ясно, что арабские ВВС полностью уничтожены, а поражение сухопутных армий катастрофическое, СССР не был готов к военному вмешательству в конфликт.

Осуществлялась ожидаемая политическая и пропагандистская активность СССР в поддержку арабских стран. 5 июня 1967 года советское правительство в специальном заявлении осудило «агрессию Израиля», заявило о своей «решительной поддержке» правительств и народов арабских государств и потребовало от Израиля в качестве первой неотложной меры «немедленно и безусловно прекратить военные действия, отвести войска за линию перемирия»^{73}. Аналогичное предложение было выдвинуто представителем СССР Н.Т. Федоренко на экстренном заседании Совета Безопасности. Представители США и Англии возражали против включения в резолюцию пункта об отводе войск. «Несмотря на очевидный факт поддержки Советским Союзом и Соединенными Штатами различных сторон в войне 1967 года, обе сверхдержавы стремились не допускать перерастания этой войны в глобальное столкновение, — пишет Е. Примаков. — Между руководителями двух стран действовала «горячая линия»^{74}.

«…В ходе решающих событий, — пишет посол СССР в Вашингтоне А.Ф. Добрынин, — президент Джонсон вместе с Раском, Макнамарой и основными советниками постоянно находились в «ситуационной комнате» Белого дома. В Кремле непрерывно заседало политбюро. Наличие «горячей линии» сыграло неоценимую роль в поддержании постоянного контакта между Москвой и Вашингтоном, оно позволило Белому дому и Кремлю держать руку на пульсе развития событий и предотвратить опасную неопределенность намерений и действий обоих правительств»^{75}.

6 июня 1967 года Совет Безопасности единогласно принял резолюцию, которая призывала все заинтересованные правительства в качестве первого шага безотлагательно принять все меры для немедленного прекращения огня и военных действий на Ближнем Востоке.

Однако израильские войска продолжали наступление.

7 июня представитель СССР потребовал вновь созвать Совет Безопасности. Советская делегация предложила Совету Безопасности установить точный срок прекращения военных действий, то есть в качестве первого шага потребовать немедленного прекращения огня и всех военных действий в 20 час. 00 мин. по Гринвичу 7 июня 1967 года. Соответствующая резолюция была единодушно принята в тот же день.

7 июня Иордания сообщила, что она готова выполнить резолюцию о прекращении огня, а 8 июня правительство Египта информировало Генерального секретаря ООН У Тана о том, что оно решило согласиться на требование о прекращении огня при условии, что другая сторона поступит так же. Но в этом согласии не было пункта о возвращении к status quo ante.

8 июня советское правительство выступило с новым заявлением, которое предупреждало Израиль, что если он немедленно не выполнит требование о безотлагательном прекращении огня, содержащееся в резолюции Совета Безопасности, то СССР пересмотрит свое отношение к Израилю и примет решение, касающееся дальнейшего поддержания дипломатических отношений с ним^{76}.

9 июня У Тан информировал Совет Безопасности о согласии Египта, Сирии и Иордании прекратить огонь. Но израильские вооруженные силы к этому моменту начали воздушные и наземные военные операции на всем протяжении линии фронта с Сирией. В тот же день Совет Безопасности в третий раз потребовал, чтобы военные действия были немедленно прекращены. Израильские вооруженные силы продолжали продвижение по сирийской территории, подвергая Дамаск воздушной бомбардировке.

На заседании Совета Безопасности 10 июня представитель СССР призвал принять «срочные и решительные меры, чтобы остановить агрессора и осудить его по всей строгости международного закона»^{77}. Представитель США, призывая обе стороны прекратить огонь, высказался против осуждения Израиля.

10 июня СССР разорвал дипломатические отношения с Израилем. Советское правительство заявило, что если Израиль не прекратит немедленно военные действия, то Советский Союз «совместно с другими миролюбивыми государствами применит в отношении Израиля санкции со всеми вытекающими отсюда последствиями»^{78}.

Советское правительство, используя прямую линию связи с Вашингтоном, предупредило, что если Израиль не прекратит военные действия, то Советский Союз не остановится перед принятием мер военного характера^{79}.

10 июня через три часа после получения советской ноты израильские войска прекратили огонь на всех фронтах. Руководители страны посчитали, что выполнили поставленные военно-стратегические задачи. Возможно, они могли рассчитывать и на большее расширение зоны оккупации, чтобы приобрести дополнительные козыри для торга. Но разрыв Советским Союзом и большинством стран Восточной Европы дипломатических отношений, хотя и истощал на тот момент арсенал средств политического давления на Израиль, создавал атмосферу неопределенности. Дальнейшая советская реакция могла быть неожиданной. Это заставило израильское руководство остановиться. Видимо, в Вашингтоне решили, что нельзя провоцировать СССР на какие-то не просчитанные заранее действия, что Израиль уже добился всех необходимых успехов и теперь может спокойно пожинать их политические плоды.

В какой степени Израиль рассчитывал на поддержку США, начиная войну? Решение принимало само израильское руководство, уверенное в успехе, но рассчитывало на помощь Вашингтона в случае осложнений. В интересах Вашингтона было нанести удар по престижу и позициям СССР, что неизбежно стало следствием разгрома его арабских союзников и друзей, в результате которого, возможно, последовала бы смена режимов в Египте и Сирии. Задача вытеснить Советский Союз с Ближнего Востока не снималась с повестки дня американской политики.

Президент США Л. Джонсон в своих мемуарах утверждает, что он якобы уговорил израильтян не начинать войну и война стала для него неожиданностью^{80}. США, увязшие во вьетнамской войне, не хотели быть втянутыми в какие-либо военные действия на Ближнем Востоке. Весь вопрос, «каким тоном» президент США «уговаривал» своего фактического союзника не начинать войну. Правда, быстрая победа Израиля его устраивала^{81}. США фактически дали «зеленый свет» израильским действиям. Л. Джонсон, однако, поддержал в июне советское предложение о принятии резолюции Совета Безопасности ООН о прекращении огня. Она была единогласно принята. 7 июня Израиль дал согласие, но с условием возвращения к status quo ante, то есть открытию залива Акаба и выводу египетских войск с Синайского полуострова. Каир и Дамаск не откликнулись сразу на поддержанное американцами советское предложение, что позволило, по версии Л. Джонсона, Израилю захватить Синайский полуостров, Восточный Иерусалим и Голанские высоты. 8 июня Каир принял предложение о прекращении огня. 9 июня согласился и Дамаск, утром 10 июня о согласии сообщил и Израиль. Но время уже было потеряно.

Подводя итоги Шестидневной войны, Л. Джонсон писал: «…Я сожалел, что Израиль решил нанести удар по стянутым к его границам арабским войскам, как и об отказе Насера незамедлительно принять наше предложение о прекращении огня, сопровождавшееся открытием залива Акаба и взаимным выводом войск с Синайского полуострова. Войну начать намного легче, чем установить мир. Если бы Насер принял наше предложение, осложнения, которые привели к нападению Израиля, были бы быстро устранены. Синай был бы очищен от войск… Промедление арабов привело к войне, по окончании которой израильские войска остались на оккупированных территориях Сирии, Иордании и ОАР»^{82}.

Конечно, Джонсон субъективен и стремится обелить и американцев, и израильтян. Но в трактовках арабов, которые, помимо израильтян, во всем винят не себя, а американцев, концы с концами не сходятся.

«С момента образования Израиля в 1948 году мы поддерживали территориальную целостность всех государств региона, — писал Джонсон. — Наше обязательство не было зафиксировано ни в каком договоре, но оно имело силу. Оно основывалось на Трехсторонней декларации 1950 года, в которой США, Великобритания и Франция обещали противостоять любой попытке изменить путем применения силы национальные границы на Ближнем Востоке. Четыре президента — Трумэн, Эйзенхауэр, Кеннеди и я — публично подтвердили это обязательство»^{83}. Но проблема и в том, что в 1967 году у Израиля вообще не было международно-признанных границ.

С позиций сегодняшнего дня легко считать разрыв дипломатических отношений с Израилем ошибкой советского руководства. Ведь можно было отозвать посла, снизить уровень отношений, оставить бюро связи под нейтральным (например, финским) флагом, сохранить канал постоянной связи с израильским правительством и другими политическими силами в Израиле, а тем самым — облегчить советское участие в будущем мирном процессе. Обычно этот шаг интерпретируется западными да и российскими исследователями как жест в пользу арабов. Но вот какое объяснение дал автору один из ответственных работников МИДа.

Непосредственно после Второй мировой войны стратегическая угроза СССР с южного направления определялась наличием там американских и английских военных баз. Однако с конца 50-х годов авианосцы 6-го флота США стали получать на вооружение реактивные самолеты, которые могли достигать южных районов СССР и территории его балканских союзников.

Глобальное стратегическое предназначение флота было ясно для советского военного командования еще в 30-х годах. Но географическое положение континентальной державы, слабость индустриальной базы и скромные военно-технические возможности накануне Второй мировой войны ограничили размеры советского военно-морского флота и предопределили его применение в качестве вспомогательной силы для поддержки наземных операций. Правда, уже в те годы была разработана программа строительства нескольких десятков линейных кораблей и тяжелых крейсеров, рассчитанная на пятнадцать — двадцать лет. Мировая война отодвинула эти планы, но не отменила их.

У автора нет документальных данных, которые бы определяли цифры и сроки программы развития ВМФ. Но на основе бесед с работниками Главного штаба ВМФ и данных из западных источников складывается следующая картина.

В начале 50-х годов на стапелях уже были заложены серии крупных военных кораблей. Ко времени смерти Сталина в 1953 году из запланированных 24 крейсеров класса «Свердлов» 6 были в строю и 14 строились^{102}. Естественно, что их должны были спроектировать за несколько лет до этого, возможно накануне Второй мировой войны. В 50-х годах шло также проектирование океанских подводных лодок с атомными энергетическими установками. Утверждение, что обширные военно-морские программы СССР были начаты в середине 50-х годов, видимо, неточно. Середина 50-х годов как точка отсчета появилась потому, что в это время главкомом ВМФ стал С.Г. Горшков. Автор этих строк недостаточно компетентен и не обладает достоверным материалом, чтобы обсуждать достоинства или недостатки этого крупного военачальника. Известно, однако, что, когда Никита Хрущев в упоении от успехов советского ракетостроения отдал лихое распоряжение резать почти готовые крейсеры на стапелях как «ненужные», С.Г. Горшков не подал в отставку. Возможно, он поступил правильно, потому что затем смог убедить Хрущева и политическое руководство хотя бы в необходимости строительства океанского подводного флота (ядерного и обычного) и современных надводных кораблей различных классов, включая противолодочные^{103}.

Именно в 1955 году в США вступила в строй подлодка с ядерным двигателем, а затем авианосец «Форрестол», который мог нести на борту реактивные самолеты. Появление советских океанских подводных лодок (дизельных — в 50-х, атомных — в конце 50-х — начале 60-х годов) показывает, что программа их строительства была разработана в конце 40-х — начале 50-х годов.

Неудача на Кубе в 1962 году, видимо, была дополнительным стимулом к совершенствованию и развитию военно-морского флота с большим радиусом действия. Расширялись возможности и советской военно-морской авиации.

Однако к началу 60-х годов Черноморский флот был практически заперт в Черном море, выполняя сугубо оборонительные функции. К тому времени, когда Великобритания потеряла свои военно-воздушные базы в Египте, Ираке, Палестине, военная мощь США в регионе выросла. Угроза для СССР резко усилилась, когда США с 1963 года стали развертывать в Средиземноморье подводные лодки, вооруженные ракетами «Поларис» с дальностью примерно 2500 км. Ракеты стали существенным дополнением к оружию первого удара, уже имевшемуся на 6-м флоте в виде самолетов с ядерными бомбами.

В Москве было принято решение вывести советские корабли в Средиземное море. Быстрое развитие советского военно-морского флота позволяло решиться на этот шаг.

Если вспомнить историю, то окажется, что русский флот появлялся в Средиземном море еще в XVIII веке. Эскадры под командованием адмирала Г. Спиридова и контр-адмирала Д. Эльфинстона в феврале — мае 1770 года поддержали восставших против Турции греков, активно действуя против турецкого флота в Архипелаге. 24–26 июня (5–7 июля) 1770 года произошло победоносное для русского флота Чесменское сражение. Русские военные корабли находились в Средиземном море во времена Наполеоновских войн. Император Павел I стал даже гроссмейстером Мальтийского ордена. Но это не привело к военно-политическим результатам. Русские моряки под командованием вице-адмирала Д. Сенявина разгромили турецкий флот в бою у острова Лемнос, близ полуострова Афон (в Эгейском море) в 1807 году и участвовали в победоносном сражении против турок при Наварине в 1827 году в составе англо-франко-русской эскадры. Результаты Крымской войны 1853–1856 годов означали поражение и русского флота: накладывались ограничения на его размеры в Черном море и на возможности плавания в Средиземном. Но в конце XIX — начале XX века русские корабли вновь стали появляться в Восточном Средиземноморье и показывать флаг в Красном море, Персидском заливе, Индийском океане… чтобы исчезнуть с горизонта после Октябрьской революции. Но это лишь исторический экскурс.

В программной статье, опубликованной в июле 1963 года в «Коммунисте Вооруженных Сил», главнокомандующий советским ВМФ С.Г. Горшков писал: «Раньше наши военные корабли и морская авиация играли второстепенную роль, поддерживая сухопутные войска. Теперь… мы должны быть подготовлены к широким наступательным операциям, чтобы нанести сокрушительные удары по морским и наземным целям империалистов в любой точке Мирового океана и на прилегающих территориях»^{104}.

Через четыре года в статье по поводу Дня советского военно-морского флота Горшков отмечал, что «крупные империалистические державы уже потеряли господство на морях» и что рано или поздно «они должны будут понять, что у них нет господства совсем». «Советский морской флаг теперь гордо развевается на морях и океанах»^{105}, — добавлял он.

В 1963–1964 годах в Средиземноморье стали регулярно появляться советские военные корабли, превращенные в 1968 году в Средиземноморскую эскадру. Они не имели авианосцев и авиационного прикрытия и были слабее американского 6-го флота, хотя, по американским данным, имели развитую систему противовоздушной обороны и средства для действий против подводных лодок, включая вертолеты. В случае ядерной войны им, очевидно, отводилась роль обреченного на гибель передового отряда — успеть нанести удар, погибнуть, но ценой своей ги бели нейтрализовать или ослабить американский ядерный удар со средиземноморского направления. Но, по логике холодной войны, обреченная эскадра была неприкосновенной, как и, например, американские сухопутные войска в Западной Европе, явно уступавшие здесь вооруженным силам СССР. Нападение на те или другие означало бы начало глобального и безумного военного конфликта.

Не имея баз, военные корабли должны были ходить со «свитой» — судами с топливом, водой, ремонтными мастерскими, баржами с боеприпасами. Это было дорого и, безусловно, снижало боеспособность эскадры. Без отдыха на суше боевые дежурства были изнурительны для экипажей, особенно для команд подводных лодок.

Уязвимость и дороговизну содержания советской эскадры в Средиземноморье могли уменьшить только базы на суше. Наверное, такой логикой руководствовалось командование флотом. Только что Советский Союз потерял в результате политического разрыва с Албанией удобную базу для своих подводных лодок в албанском порту Флера, существовавшую с 1958 по 1961 год. Видимо, советская сторона не раз в осторожной форме зондировала почву в Египте, надеясь, что Каир предоставит советскому флоту какую-то возможность пользоваться египетскими базами^{106}.

Но получение баз на чужой территории — как бы они ни назывались: местами отдыха или ремонта, были ли они предоставлены в качестве льгот, под каким бы флагом ни существовали — в корне противоречило тем принципам советской внешней политики в регионе, которые столь эффективно привлекали друзей и вербовали союзников, а именно: ликвидации иностранного военного присутствия на Ближнем и Среднем Востоке. Ведь арабы добивались ликвидации английских и американских баз и не позволяли создавать новые, хотя им «объясняли», что это необходимо для их «защиты от коммунистической агрессии» и «советских экспансионистских замыслов». Тут же вставал вопрос о создании советских военных баз для «защиты от сионистской экспансии» и «происков империалистов».

Поражение Египта и Сирии в 1967 году заставило эти страны пойти навстречу пожеланиям СССР. Г.А. Насер в интервью с английским политиком Энтони Наттингом в ноябре 1968 года заявил: «Только русские помогли нам после Июньской войны срочной помощью от пшеницы до истребителей, в то время как американцы помогли нашим врагам. Русские ничего не попросили за это в обмен, за исключением льгот для военно-морского флота в Порт-Саиде и Александрии»^{107}. Были созданы склады для горючего и запасных частей в Александрии и Порт-Саиде, облегчена процедура захода советских кораблей.

Решение начать войну против Израиля было принято Садатом и Асадом летом 1973 года. Они шли на такой величайший военный и политический риск прежде всего потому, что отсутствие движения в деле вывода израильских войск и приемлемого урегулирования ставило их под невыносимое давление общественного мнения внутри своих стран. Египетские и сирийские вооруженные силы, казалось, извлекли уроки из поражения 1967 года, восстановили с советской помощью свою боевую мощь, их мораль казалась высокой, и можно было надеяться на ограниченный военный успех. Конечно же руководители Сирии и Египта понимали, что США не допустят тотального военного разгрома Израиля. Но, как и прежде, они возлагали надежду на то, что в случае неудачи Советский Союз не допустит полного поражения своих друзей.

6 октября 1973 года в три часа дня были нанесены удары с воздуха по израильским позициям на Синае и Голанских высотах. Египетские войска переправились через Суэцкий канал и закрепились на его восточном берегу. Сирийские войска начали наступление на Голанские высоты. Израильтяне сосредоточили все свои силы на северном направлении и, уничтожив почти все сирийские танки, участвовавшие в боях, продвинулись к Дамаску. Однако им не удалось установить господство в воздухе, так как в Сирии была оперативно развернута с советской помощью современная система ПВО. Во время израильского контрнаступления на севере египетские войска на Синае практически бездействовали.

Главным для Израиля был египетский фронт, и именно туда началась переброска основных израильских сил, прекративших интенсивные операции в Сирии.

12 октября Садат приказал начать наступление, но оно захлебнулось, и египетские войска вернулись на прежние позиции. Возможно, они опасались продвигаться вглубь Синая, так как на восточном берегу канала египтяне были прикрыты системой ПВО, расположенной на западном берегу. Возможно, Садат и не хотел реального продвижения египетских войск вглубь Синая.

К этому моменту потери Израиля в живой силе и технике были столь ощутимы, что его руководство обратилось к США с отчаянным призывом о помощи. Когда США приняли решение организовать воздушный мост, Израиль уже потерял около трети своей авиации и более трети танков, запасов некоторых видов боеприпасов оставалось лишь на несколько дней^{130}. Его ядерное оружие «на всякий случай» было выведено на боевые позиции.

Согласно американским источникам, в основе крупных неудач Израиля в начале войны лежала цепь грубейших просчетов Тель-Авива и Вашингтона. Прежде всего, это касалось недооценки египетской армии и ошибки израильской разведки, на информацию которой понадеялось и ЦРУ.

Садат оказался гораздо хитрее и дальновиднее, чем считали израильтяне и американцы, и умел играть по-крупному.

1973 год, казалось бы, означал успех советской политики на Ближнем Востоке. Арабо-израильская война кончилась вничью. В тех специфических условиях, которые сложились в регионе, для Израиля отсутствие победы означало поражение от арабских армий, снабженных советским оружием и обученных советскими инструкторами. Советский Союз продемонстрировал — в отличие от кризисов 1956 и 1967 годов — возросшие возможности проецировать свою военную мощь: сосредоточивать военно-морские силы в Восточном Средиземноморье, обеспечивать как морские коммуникации в Сирию и Египет, так и контрбаланс вероятному американскому вмешательству в конфликт. Одновременно стали зримыми возможности советской военно-транспортной авиации при организации воздушных мостов в Египет и Сирию. Наконец, были проявлены политическая воля и готовность идти на риск, чтобы не допустить поражения Египта и Сирии, в то время как США опять проявили себя произраильской и антиарабской силой. Нефтяное эмбарго больно ударило по западному миру, а возросшие цены на нефть создали кризисные явления в западной экономике, но принесли ощутимые прибыли СССР. (Впрочем, результаты повышения цен были в конечном счете благотворными для ускорения структурной перестройки западной экономики, уменьшения потребления энергии и сырья на единицу валового внутреннего продукта, но это другой вопрос.)

Казалось бы, и актеры на ближневосточной сцене, и их роли были такими же, как в 1967 году, и они должны были разыгрывать действо по прежнему сценарию, но развитие событий пошло в другом направлении. В чем же дело? Конечно, не просто в личности Садата.

Советский Союз действительно стал ближневосточной державой и получил военно-политические позиции в Египте «по приглашению» потому, что его политика в 50–60-х годах соответствовала общему направлению политического процесса в регионе. Но само противостояние «арабы против Запада» стало приобретать другое содержание. Речь уже не шла о стремлении обретших политическую независимость государств максимально — и чрезмерно — отстраниться политически от прежних метрополий и всего Запада, олицетворяемого теперь его лидером и покровителем Израиля — США. Местные политические элиты, как им казалось, получили возможность самим определять свою судьбу внутри арабских стран. Развитие внутренней социально-политической ситуации шло не в том направлении, что в 50–60-х годах.

В этом смысле Египет опять был пионером, обозначая тенденцию развития в арабском мире. Садат лишь наложил на объективный процесс отпечаток своей личности. Его действиям способствовал режим сильной президентской власти, унаследованной от Насера.

Несмотря на решительное ограничение крупного помещичьего землевладения, деятельности иностранного капитала, значительной части крупной и средней местной буржуазии, в Египте проявились естественные для режима тенденции, так сказать, к обуржуазиванию верхушки государственного, административного и военного аппарата. Серьезных преград этому процессу, кроме личной позиции президента Насера, не существовало. Рядом с египетской бюрократией и внутри ее росла на подрядах, спекуляции, просто на воровстве и взяточничестве «паразитическая» буржуазия. В деревне окреп слой богатых фермеров. Они превратились в доминирующую силу за пределами крупных городов, и объективные интересы этого класса, не совпадавшие с курсом на углубление радикальных преобразований и реформ, давили на верхи даже в последние годы правления Насера. «Национальная» египетская буржуазия оказывала все большее сопротивление мерам, которые заставляли ее жертвовать личными и классовыми интересами во имя туманных общенациональных целей.

Египетский правящий класс — сложный конгломерат, состоящий из верхушки административного и военного аппарата, «паразитической» буржуазии и «национальной» буржуазии, опирающейся на фермеров, городских торговцев и ремесленников, стремился освободиться от пут, мешавших его развитию. Верхние слои египетского общества, напуганные радикальными преобразованиями, были готовы на сделку с кем угодно, лишь бы помешать их углублению. Они не хотели идти на уступки низам и стремились использовать государственный сектор в своих собственных, а не в общенациональных интересах. Появился еще один важный фактор ближневосточной жизни — финансовое и политическое могущество нефтяных монархий Аравии, которые поощряли капиталистические тенденции внутри египетского общества.

Можно сказать, что в Египте к началу 70-х годов созрели возможности для бескровной смены курса. Такова была тенденция, и речь идет именно о ней, а не о тех, кто ее конкретно олицетворял.

Для поднявшихся или поднимавшихся представителей новых сил — буржуазии, городской или сельской, родившейся демократическим путем снизу (фермеры, торговцы, предприниматели) или сверху (бюрократическая, спекулятивная, подрядная буржуазия), как и для интеллектуальной элиты с ее либерально-демократическими или религиозными традициями, было естественным держаться на расстоянии от чуждого им по идеологии, по политическим и социальным структурам Советского Союза и стремиться к сотрудничеству с Западом.

Элементы модели, скопированной с советского образца, оказались неэффективными для социально-экономического развития, а военное противостояние Израилю истощало ресурсы Египта. Когда открылась возможность избавиться и от войны (пусть дорогой ценой), и от прежнего социально-политического устройства, и от прежних полусоюзнических отношений с СССР, это было решительно и быстро сделано переродившейся египетской политической элитой.

Как сейчас представляется, поворот Садата от революционного авторитаризма к рыночной экономике, то есть к капитализму, через установление либерально-авторитарного режима был исторически оправдан. Но если бы на его месте был лидер более крупного калибра, например сам Насер, то он бы мог все это сделать и продолжая получать помощь от СССР, и больше получив от США.

Действия Садата вызвали в арабском мире гнев и протесты и сплотили его против Египта. Особенно активно действовали Сирия, Ливия, Алжир, Южный Йемен и Ирак, а также ООП. В декабре 1977 года они создали так называемый Фронт стойкости и противодействия. Египет 5 декабря 1977 года порвал с этими странами дипломатические отношения.

Сразу же после подписания кэмп-дэвидских соглашений в сентябре 1978 года в Дамаске встретились лидеры Фронта стойкости и противодействия, которые не только объявили эти соглашения «незаконными», но и подчеркнули необходимость развивать и укреплять дружеские отношения с социалистическим содружеством во главе с СССР. В октябре 1978 года президент Сирии Хафез Асад, затем президент Алжира Хуари Бумедьен и, наконец, лидер ООП Ясир Арафат посетили Москву. Арабская встреча в верхах, состоявшаяся в ноябре 1978 года в Багдаде для противодействия кэмп-дэвидскому процессу, означала временное примирение между Сирией и Ираком, ООП и Иорданией, ООП и Ираком. Даже Саудовская Аравия присоединилась к общему хору осуждения. Египет подвергся бойкоту, его членство приостановили во всех общеарабских организациях. Штаб-квартира Лиги арабских государств была перенесена в Тунис. Все арабские страны, за исключением Судана, Омана и Сомали, порвали с Египтом дипломатические отношения. Вскоре после этой встречи Москву посетил президент Ирака Саддам Хусейн.

Казалось, кэмп-дэвидские соглашения, превращение Египта в американского союзника означали тяжелое политическое поражение для СССР. Но оно было временно смягчено общим осуждением кэмп-дэвидских соглашений практически во всем арабском мире, что существенно затрудняло политику США.

Особенно неблагоприятно для США и, казалось бы, в пользу СССР развивались события в северном ярусе Ближнего и Среднего Востока. В Афганистане 27 апреля 1978 года произошла революция, приведшая к власти местных просоветских марксистов. В Иране разваливался шахский режим.

Ни к одному из этих событий Советский Союз не имел прямого отношения. «Добрососедство» было не только лозунгом, но и реальной политикой. Когда Н.В. Подгорный, член политбюро ЦК КПСС и председатель президиума Верховного Совета СССР, еще в октябре 1971 года побывал по приглашению шаха Ирана на праздновании 2500-летия иранской монархии, он действовал в соответствии с установившейся практикой. Ни одного из лидеров «общенародного государства» не смущала ни безумная роскошь празднеств — сказочные, комфортабельные и… пуленепробиваемые шатры в Персеполисе, обеды, привозимые на самолетах из Парижа от «Максима», — ни, естественно, компания 20 королей, шейхов, императора, 5 королев, 20 принцев и принцесс, 16 президентов и т. п. — советское руководство делало жест доброй воли лично в адрес шаха Мохаммеда Реза Пехлеви.

Хотя шах заключил военное соглашение с США и насыщал страну американским оружием и советниками, хотя Иран был членом СЕНТО, хотя насквозь коррумпированный режим держался на репрессиях, убийствах и пытках политических противников и справа и слева, прагматизм оставался стержнем советской политики по отношению к Ирану.

Кое-чем шах расплачивался. Вдоль 2500 километров советско-иранской границы практически не было крупных соединений иранских войск, в страну не допустили американские военные базы, за исключением центров электронного шпионажа. Шли взаимные визиты, в том числе и на высоком уровне, и обмен посланиями; в 1972 году был подписан Договор о дружбе и добрососедстве; на компромиссной основе была демаркирована общая граница. Иран и СССР в 60–70-х годах заключили ряд взаимовыгодных торгово-экономических соглашений. Среди них — строительство газопровода к советской границе, Исфаханского металлургического комбината, машиностроительного завода в Араке и других объектов в обмен на поставки газа, товаров традиционного экспорта. СССР на коммерческой основе продавал даже кое-какую военную технику.

Все это не меняло и не могло изменить теснейшего военно-политического и экономического сотрудничества Ирана с США. В соответствии с «доктриной Никсона» (1971) Иран призван был играть роль главного регионального союзника, что совпадало с амбициями шаха. Тегеран, в сотрудничестве с Вашингтоном, помогал курдам в Ираке бороться против антиамериканского баасистского режима, чтобы затем предать их в 1975 году, договорившись с Багдадом, расправился с левоэкстремистским восстанием в оманской провинции Дофар, стремился превратиться в господствующую силу в Персидском заливе, поставлял нефть Израилю. Опираясь на неограниченные поставки американского оружия, Иран начал невиданную для страны его размера программу вооружений. Его военные расходы, питаемые учетверением, а затем и новым увеличением цен на нефть, подскочили с 1,4 млрд до 9,4 млрд долларов меньше чем за десятилетие.

Вместе с Израилем, Египтом, Саудовской Аравией Иран к середине — концу 70-х годов стал одним из столпов американского влияния в регионе. СССР был бессилен что-либо сделать.

Но ситуация изменилась сама.

Шахский режим, осыпанный золотым дождем нефтедолларов, шел к своей гибели. Любые реформы или видимость реформ, проводимых хищной, насквозь прогнившей бюрократией, представителям которой принадлежала реальная власть, давали самоубийственные результаты. Паразитизм бюрократии был абсолютным и вопиющим. Иранский капитализм развивался, но принимал уродливые, болезненные формы. Разрыв между верхами и низами увеличивался, вызывая недовольство, отчаяние, протест. Ответом режима на глухое или открытое сопротивление были аресты, пытки, казни. Массы людей, выбитых из традиционных форм хозяйственной жизни, уклада, морали, не находили себе места в обществе, переживавшем псевдомодернизацию, и обращались к религии как к духовной опоре и политическому знамени. Руководителем оппозиции стало местное духовенство. «Ислам — это все», — говорил его лидер аятолла Хомейни, и миллионы вторили ему. «Не Западу, не Востоку, а исламу», — провозглашал он, и миллионы повторяли его слова. Аятолла призывал свергнуть шахскую тиранию, освободиться от засилья американцев, расторгнуть соглашения с США, разогнать тайную полицию САВАК. И либералы, и революционные демократы, и коммунисты сыграли свою роль в крушении «павлиньего трона», но безусловным гегемоном революции было исламское духовенство — в то время уникальный случай во всем «третьем мире».

Советская политика не сыграла никакой роли в успехе иранской исламской революции, победившей в феврале 1979 года. Администрация Картера переоценила прочность шахского режима, заигралась с защитой «прав человека» и оказала мощнейшее давление на шаха с тем, чтобы он не спустил на оппозицию своих цепных псов — САВАК, десять тысяч «бессмертных» и т. д. Кроме того, шах, больной раком, был психологически надломлен.

Советское правительство заявило 18 ноября 1975 года, что оно «против вмешательства извне во внутренние дела Ирана кого бы то ни было в любой форме и под каким бы то ни было предлогом»^{157}. В Москве помнили о 6-й статье договора 1921 года и в случае появления американских войск в Иране могли бы начать действовать.

Еще в 1974–1975 годах, то есть за несколько лет до Апрельской революции в Афганистане и последовавших за ней событий, задолго до иранской революции, Соединенные Штаты начали подготовку к посылке в район Персидского залива десантных частей — будущих сил быстрого развертывания. Идея создания таких сил была официально закреплена в президентской директиве № 18, подписанной в августе 1977 года^{158}.

Пересматривая стратегию США на Ближнем и Среднем Востоке с учетом потери Ирана и революции в Афганистане, Вашингтон в 1979 году выдвинул «доктрину Картера», которая, в частности, гласила: «Любая попытка какой-либо силы извне добиться контроля над районом Персидского залива будет расценена как наступление на жизненно важные интересы США, и она будет отражена любыми средствами»^{159}. В западной части Индийского океана США стали развертывать крупные военно-морские силы, создавали и расширяли базы, главной из которых была база на острове Диего-Гарсия. Там были оборудованы стоянки для кораблей, устроены склады оружия и снаряжения, реконструирована взлетно-посадочная полоса для использования стратегическими бомбардировщиками В-52, созданы другие военные объекты. Вашингтон добился от Омана, Сомали и Кении согласия использовать базы на их территории.

Американо-иранские отношения особенно ухудшились, когда в октябре 1979 года иранские студенты захватили американское посольство в Тегеране и вплоть до января 1981 года удерживали часть персонала в качестве заложников. Обычные ссылки Москвы на необходимость соблюдать принципы и нормы международного права, уважать дипломатический иммунитет не могли скрыть удовлетворения в Москве таким развитием событий.

Чувствуя свое политическое и военное бессилие, США и их союзники развернули пропагандистскую кампанию против СССР. Тогда по страницам западных газет стал бродить свирепый русский медведь, готовый захватить Иран, проглотить субтильную Западную Европу и запить злодейское пиршество ближневосточной нефтью. Вспомнили даже «завещание Петра Великого», якобы призывавшего Россию продвигаться к теплым морям. Оно было сфабриковано французским авантюристом д’Еоном и опубликовано по распоряжению Наполеона в 1812 году накануне его вторжения в Россию.

Казалось бы, перед Советским Союзом открывались новые возможности для решительного продвижения в регионе и возвращения своего влияния, несмотря на потерю позиций в Египте. Казалось, можно было начать новую политическую игру. Но у СССР уже не было ни сил, ни средств, ни политической воли. Американские потери не означали советских приобретений. Достаточно отметить отношение исламских лидеров Ирана к СССР, который был ими назван «вторым великим сатаной». Враждебность новых властей к коммунизму была не меньшей, чем к Западу. Они стали осуществлять репрессии, превосходящие по жестокости шахские, против левых внутри страны, оказывать реальную помощь афганской вооруженной оппозиции, временно разорвали экономические связи с СССР.

С началом ирано-иракской войны в 1980 году отношения с СССР слегка улучшились (был приостановлен экспорт советского оружия в Ирак), чтобы снова обостриться после того, как в 1982 году война была перенесена на иракскую территорию и СССР возобновил поставки оружия Багдаду. Были и антисоветские демонстрации в Тегеране, и антисоветские кампании в иранской печати, особенно в связи с репрессиями против Народной партии Ирана (Туде), и высылка советских дипломатов, и нападения на советские суда в Персидском заливе. Но требования реальной политики, взаимная заинтересованность в нормальных отношениях подталкивали двух соседей друг к другу, к поискам платформы для сосуществования и сотрудничества.

Совершенно не соответствовал прежней политике в «третьем мире» советский подход к Афганистану. Справедливости ради отметим, что Апрельская революция в этой стране свалилась Москве как снег на голову, и долгое время советское руководство отказывалось от военного вмешательства. Роковая цепь событий привела к этой ошибке, которая обернулась тяжелым политическим поражением. СССР столкнулся с резко отрицательной реакцией американской администрации: президент Картер наложил частичное эмбарго на экспорт зерна в СССР, еще более ограничил экспорт передовой технологии в СССР, отозвал из сената Договор ОСВ-2, запретил участие американских спортсменов в Олимпийских играх в Москве. В 1983 году при администрации Р. Рейгана американские силы быстрого развертывания получили военно-штабную надстройку в виде Центрального командования.

Советские отношения с Турцией знали и подъемы и падения, хотя резких зигзагов не было, несмотря на смену партий у власти или даже военные перевороты.

Отказ Вашингтона поддержать позицию Турции по Кипру в 1964 году воздействовал на мышление и поведение турецкого политического руководства. Оно приветствовало взвешенную позицию СССР в этом вопросе, хотя близкие отношения советского правительства с президентом Кипра архиепископом Макариосом вызывали в Анкаре раздражение. Турецкое правительство не собиралось изменять свой курс на сотрудничество с Западом, в частности с США, но допускало определенное потепление во взаимоотношениях с северным соседом. Более самостоятельная внешняя политика отвечала турецким традициям и политическим амбициям Анкары, и расширение советско-турецких отношений укладывалось в рамки этого более независимого курса.

В сентябре 1967 года в Советском Союзе побывал с официальным визитом премьер-министр Турции Сулейман Демирель. Было достигнуто взаимопонимание по экономическим, пограничным и некоторым политическим проблемам. По словам Демиреля, его визит покончил с последними остатками враждебности в советско-турецких отношениях. «Советский взгляд на Кипр достаточно близок к нашему», — заявил он^{160}.

Основой отношений между советской и турецкой сторонами было соблюдение режимов проливов, которое де-факто отвечало интересам обеих сторон. Конечно, в век межконтинентальных ракет и ядерного паритета проливы отчасти потеряли свое стратегическое значение. Однако в моменты кризисов, например в 1967 и 1973 годах, через Босфор и Дарданеллы проходили десятки советских военных кораблей.

Турки были недовольны появлением советских военных кораблей в Средиземноморье, но они ничего не могли с этим поделать и благоразумно решили, что пусть лучше советские корабли будут в Средиземном море, чем в Черном. Появление советских вертолетоносцев, которые в советской терминологии назывались большими противолодочными кораблями, создавало определенные проблемы. Однако был найден компромисс: когда советская сторона уведомляла турецкую о проходе через проливы кораблей этого типа, турецкая сторона их пропускала, но затем заявляла протест. На этом дело и завершалось.

Экономические отношения развивались и были выгодны Турции. Шло строительство при советском технико-экономическом содействии Искендерунского металлургического комбината, алюминиевого комбината в Сейдишехире и других предприятий. Что касается СССР, то, как неоднократно отмечалось автором, при тех ценовых пропорциях, которые существовали в СССР, определить, что являлось выгодным, а что убыточным во внешнеторговых связях, зачастую невозможно.

События в Чехословакии и советское вмешательство во внутренние дела этой страны в 1968 году, вновь поставившие под вопрос советские намерения во внешней политике, возбудили подозрения Турции. Было неясно, совпадают ли советские и турецкие определения термина «невмешательство». В любом случае ввод советских войск в Чехословакию укрепил узы, связывающие Турцию с НАТО.

Однако продолжались взаимные визиты на высоком уровне, которые не только подкрепляли экономические отношения, но были формой интенсивного политического диалога. Н.В. Подгорный посетил Турцию в апреле 1972-го, А.Н. Косыгин — в декабре 1975 года.

Близкие отношения с Западом не снимали противоречий с Грецией. Турция в 1974 году ввела войска на Кипр после попытки переворота, организованного греческой военной хунтой, и заняла две пятых территории острова. Эти события довели почти до состояния войны отношения между Турцией и Грецией и расшатали юго-восточный фланг НАТО до такой степени, что использование Соединенными Штатами их военных баз в Турции было заморожено. Естественно, что без нейтралитета Советского Союза турецкое правительство не смогло бы осуществить кипрскую операцию. Советско-турецкие отношения поднялись на ступеньку выше.

В июне 1978 года премьер-министр Турции Б. Эджевит посетил с официальным визитом СССР, подписав политический документ. Каждая из сторон соглашалась воздерживаться от использования угрозы силы и не позволять использовать свою территорию в качестве базы против соседа. Одновременно были подписаны соглашения о разграничении континентального шельфа между СССР и Турцией в Черном море.

Но советское военное вмешательство в Афганистане вновь пробудило в турках старые опасения по поводу намерений северного соседа. Это происходило в условиях, когда раздираемая активизацией правого и левого экстремизма Турция вползала в гражданскую войну. Военный переворот 1980 года приостановил действие демократических институтов и гражданских прав, и лишь через несколько лет страна смогла вернуться к демократии, контролируемой сверху. Американские базы в Турции были вновь открыты в начале 80-х годов.

Стоит отметить, что, хотя в 60–80-х годах в турецкой печати использовались клише «коммунистическая подрывная деятельность» и «рука Москвы», для турецких лидеров — и военных и гражданских — было ясно, что СССР действительно воздерживался от вмешательства в события в их стране. Дальше выражения симпатий, и то очень ограниченных, левым силам и традиционного сотрудничества со слабой, действующей в основном в эмиграции Коммунистической партией Турции, дело не шло.

Определенная политическая напряженность не помешала прагматичным туркам подписать 26 декабря 1984 года долгосрочную программу развития экономического, торгового и научно-технического сотрудничества между СССР и Турцией^{161}.

Не только в Турции, но и в мусульманском мире в целом результаты советского вмешательства в Афганистане были разрушительными. Прежний образ великой державы, которая выступает за укрепление политической и экономической независимости стран Ближнего и Среднего Востока, не вмешиваясь в их внутренние дела, был разрушен и сменился — не без участия западной пропаганды — образом «коммунистического агрессора», империи, которая «рвется к теплым морям», чтобы поставить Персидский залив под свой контроль. Только Южный Йемен и Эфиопия в осторожной форме высказались в поддержку советских действий. Алжир, Сирия, Северный Йемен, Ливия воздержались от осуждения. Все остальные (включая Ирак) заняли антисоветские позиции, хотя активную поддержку афганской вооруженной оппозиции стали оказывать прежде всего Пакистан, Иран и Саудовская Аравия. С осуждением советских действий регулярно выступала организация Исламская конференция.

Правда, единый антисоветский фронт мусульманских стран не сложился. Этому немало способствовала израильская политика, отвлекавшая внимание от Афганистана. Репрессии на оккупированных территориях, аннексия Восточного Иерусалима и Голанских высот, соглашения 1981 и 1983 годов между Израилем и США, израильское вторжение в Ливан в 1982 году — все это использовалось советской пропагандой, хотя уже не приносило существенных политических дивидендов.

Не вызывает сомнения, что советские действия в Афганистане помогли США резко укрепиться в регионе, преодолевая последствия и иранской революции, и негативной реакции арабов на Кэмп-Дэвид.

Если принять в качестве постулата, что любая политика — это не только отношения между государствами и правительствами, но и между людьми во плоти и крови, то человеческое измерение советской политики на Ближнем и Среднем Востоке оказывается необходимым объектом изучения. Исследователь не может пройти мимо того, как воспринимали СССР с «той» стороны и элита, и «человек с улицы».

Советские руководители обычно красили представителей политических элит «прогрессивных», «революционно-демократических» режимов в цвета идеализма и мессианских ожиданий. Но лидеры этих режимов в гораздо большей степени опирались на прагматичные расчеты. Исключения были: например, южнойеменские неомарксисты, увлеченные советским примером. Но чаще западное воспитание, знакомство с образом жизни на Западе делало политических союзников СССР из числа левых, даже коммунистов, психологическими поклонниками Запада. Лишь подъем фундаменталистского движения и включение в структуры власти в некоторых странах ярых исламистов приводили к отторжению западных ценностей не только в политическом, но и в духовном, культурном, бытовом, иногда личном плане. Но это не означало появления условий для сближения с советским образом жизни.

И все же прагматизм и авторитарные амбиции лидеров ряда арабских стран создавали психологическую основу для сотрудничества с СССР. Опыт общения с советским руководством в целом выглядел положительным. СССР действительно не вмешивался во внутриполитическую борьбу, в целом оставался верным своим обязательствам, хорошо реагировал на декларативную часть отношений — на заявления об «антиимпериализме», «солидарности революционных сил» и т. п. — и, несмотря на риск, приходил на помощь, когда возникала угроза существованию режимов со стороны местных, а порой и не только местных противников. СССР в тяжелых обстоятельствах четырежды протянул руку помощи Египту — в 1956, 1967, 1970 и 1973 годах, четырежды — Сирии: в 1957, 1967, 1973 и 1982–1983 годах. При этом наличие или отсутствие соответствующих договоров не было определяющим в поведении советского руководства. СССР стал на сторону Эфиопии, когда Сомали, связанная с СССР договором, вторглась в эфиопскую провинцию Огаден. СССР временно приостановил поставку оружия Ираку, когда тот начал войну с Ираном. Но Сирии или Египту оказывалась серьезная помощь и при отсутствии соответствующих договоров.

Хотя представители местных революционно-авторитарных политических элит понимали, что само их выживание в какой-то степени зависело от сотрудничества с СССР, в личном плане они нередко сталкивались.

Мы убедились, насколько расплывчатым и неопределенным нередко выглядит такое понятие, как «национальные интересы» СССР/России (а ныне — России) на Ближнем и Среднем Востоке, насколько туманными и противоречивыми могут быть цели, задачи, методы внешней политики. Но мы вступаем на еще более зыбкую и практически не исследованную почву, когда пытаемся выяснить, как эти интересы, цели и задачи преломлялись в голове конкретных людей, а затем проявлялись в их действиях. Мы мало знаем о процессе принятия решений по проблемам Ближнего и Среднего Востока, как и вообще всей внешней политики. Однако мы можем сказать, что этот процесс осуществлялся конкретными, живыми людьми. Они действовали в рамках определенных социальных организаций, структур, подчинявшихся своим правилам и традициям поведения и подверженным трансформации, которую иногда называют институционной динамикой. Особенности и личностей, и социальных структур накладывали печать на весь процесс принятия решений, в том числе и по Ближнему и Среднему Востоку. Но эти особенности могли по-разному проявляться в обычное время и в моменты кризисов, когда требовались быстрые и ответственные действия.

Советских работ, проливающих свет на роль личностных, институционных, личностно-групповых факторов в формировании советской внешней политики, очень мало. Мемуары сталинского, хрущевского, брежневского периодов окрашены эмоциями текущей политической борьбы, лишь изредка имеют прямое отношение к нашей теме и выполняют обычную задачу всех мемуаристов — показать в выгодном свете автора. Документы, которые позволили бы изучить позиции личностей, групп, ведомств по тому или иному вопросу ближне— и средневосточной политики, недоступны. Остаются недоступными архивы не только Министерства обороны, КГБ, но и МИДа, ЦК КПСС. Личный опыт автора и интервью с участниками политического процесса, с теми, кто готовил или принимал решения, давали возможность сделать первые наброски отнюдь не завершенной картины.

Важные внешнеполитические решения всегда принимаются на уровне руководства государства.

Вопрос в том, насколько правильная информация о реальной обстановке, своих и чужих интересах и возможностях доходила до лидеров и насколько они сами были в состоянии понять ее и принять решение, соответствующее задачам внешней политики, как они ее себе представляли. Естественно, что на конечный результат влияли как те, кто собирал информацию, резюмировал ее, передавал наверх, оценивал возможности, предлагал решения, так и те, кто их исполнял. Из взаимодействия всех элементов этой системы и рождалось то, что называлось «внешней политикой».

Снаружи, для публики, подлинный процесс принятия решений прикрывали тщательно подобранные декорации «самой передовой в мире социалистической демократии». Они присутствовали в сталинской, а потом брежневской конституциях.

Формально существовало различие между органами государственной власти и государственного управления, то есть разделение законодательной (Верховный Совет) и исполнительной власти, которую олицетворял Совет министров во главе с председателем. Внешнюю политику проводило Министерство иностранных дел, а также Комитет государственной безопасности, в экономической сфере — Министерство внешней торговли, Государственный комитет по внешнеэкономическим связям (два внешнеэкономических ведомства были слиты в одно в 1988 году, а затем ликвидированы). Несущественной частью политических декораций были комитеты по иностранным делам Совета Союза и Совета национальностей Верховного Совета, которые никто и никогда не принимал всерьез. Верховный Совет СССР, состав которого тщательно подбирался партийным руководством, собирался два-три раза в год на сессии, чтобы послушать парадные отчеты и одобрить принятые партийной верхушкой решения.

Все знали, что реальная власть сосредоточена в руках партии, точнее — ее ЦК, а еще точнее — политбюро. Первым лицом в государстве был лидер партии, который мог функционировать как диктатор, ограниченный в своих действиях лишь традицией и соотношением сил на вершине партийной иерархии. Сталин стал абсолютным диктатором, его наследники никогда не приобретали такой полноты власти и произвола. Как назывался диктатор — было не важно. Он мог быть просто генеральным секретарем, мог объединять функции лидера партии и председателя Совета министров, генсека и председателя президиума Верховного Совета СССР или президента. Последняя попытка политической борьбы была сделана на XVII съезде партии в январе 1934 года. Сталин победил на съезде. Вскоре при до сих пор не раскрытых обстоятельствах был убит его потенциальный соперник С.М. Киров, а затем уничтожена большая часть делегатов съезда. С тех пор все съезды и в сталинское, и в хрущевское, и в брежневское время до прихода Михаила Горбачева собирались для того, чтобы зафиксировать без борьбы и обсуждения под «бурные и продолжительные аплодисменты» политические установки на ближайшие четыре-пять лет, подготовленные аппаратом и принятые политбюро, утвердить намеченную политбюро, а часто и более узким составом смену партийной элиты в лице членов ЦК, кандидатов в члены ЦК и членов Ревизионной комиссии. Съезды стали просто театральным действом по легитимизации сложившегося соотношения сил внутри системы в результате внутрибюрократической борьбы. Внешнеполитические решения и акции никогда не обсуждались, хотя соответствующие разделы ритуально присутствовали в отчетных докладах, резолюциях съездов, выступали министры иностранных дел и другие лица, связанные с проведением внешней политики.

После того как в октябре 1964 года был совершен государственный переворот и свергнут Н.С. Хрущев, пленум ЦК разделил посты генерального секретаря (им стал Л.И. Брежнев) и председателя Совета министров (А.Н. Косыгин). В 1965 году председателем президиума Верховного Совета был «избран» Н.В. Подгорный. Но все знали, что из-за плеча генерального секретаря выглядывала вторая по значению (а кое в чем и первая) фигура «серого кардинала» — Михаила Суслова, аскета и «идеолога», который до конца своих дней ходил в калошах, и, по непроверенным слухам, именно благодаря этому в Москве сохранялось калошное производство. Некоторое время Н.В. Подгорный играл активную и публичную роль в международной политике. Именно ему было поручено в 1971 году подписать договор с Египтом. Однако даже до совмещения должностей генерального секретаря и председателя президиума Верховного Совета СССР в 1977 году конституционные права Подгорного часто передавались Брежневу. Таким образом даже формально не соблюдалась законность.

В любом случае партия означала политбюро. Когда говорилось «решение ЦК», подразумевалось решение политбюро или секретариата. Политбюро собиралось примерно раз в неделю. Предполагалось, что если политбюро принимало решение, то оно обсуждению не подлежало. Вот что рассказывает об этом бывший видный партийный функционер.

Конечно, соотношение сил в политбюро менялось, но внешнюю политику определял все больше сам Брежнев, на которого целиком ориентировался министр иностранных дел А.А. Громыко. Очевидно, учитывались мнения и Суслова, Косыгина, Подгорного, Гречко (затем Устинова), Андропова. Когда решение принимал сам Брежнев, это вовсе не означало, что он приобрел реальную власть. Во второй половине 70-х годов это был старый, больной человек, которым ловко манипулировали и его окружение, и его помощники, как, впрочем, и другими престарелыми лидерами.

Решения политбюро готовились на основе как деятельности формальных партийно-государственных структур, так и неформальных связей с учетом реального веса того или иного человека в партийно-государственной иерархии. Процесс принятия решения предполагал определенную степень сотрудничества различных звеньев в бюрократии в выработке консенсуса. Сами решения политбюро, как правило, принимались без голосования на основе консенсуса.

В аппарате ЦК, разделенном на функциональные подразделения, международными делами занимались отдел, ведавший социалистическими странами, и международный отдел (МО), который с 1955 года возглавлялся Б.Н. Пономаревым, секретарем ЦК с 1961 года, ставшим в мае 1972 года кандидатом в члены политбюро ЦК КПСС.

Связи с национально-освободительными движениями, партиями и другими организациями находились в ведении международного отдела ЦК. Он осуществлял эти связи или прямо, или через общественные организации, какими были советский Комитет солидарности стран Азии и Африки, советский Комитет защиты мира. Далее соответствующими решениями ЦК были созданы Комитет за европейскую безопасность, Антисионистский комитет и другие. Финансировались они в значительной части за счет государственного бюджета или за счет Фонда мира.

В ЦК отдел партийных органов отвечал за подбор номенклатуры (высших партийных деятелей), назначение высших дипломатов. Подбор внешнеполитических и других кадров для работы за границей был передан в 1971 году так называемому выездному отделу ЦК. Послы утверждались на политбюро, фигуры поменьше, в том числе и корреспонденты «Правды», — на секретариате ЦК, но, как правило, путем опроса, то есть сбора подписей секретарей на решении.

Роль МИДа в формировании внешней политики поднималась и падала вместе с изменениями в структуре партийно-государственной иерархии.

В.М. Молотов — министр иностранных дел с 1939 по 1956 год с небольшими перерывами, человек работоспособный, умный, но жестокий — подбирал кадры в МИДе по своему образу и подобию. Он знал правила игры и цену, которую надо было платить за нахождение на верху иерархии в качестве правой руки диктатора. Сам он уцелел только потому, что Сталин вовремя умер: слишком долго Молотов находился в верхнем эшелоне политической иерархии, слишком многое знал, слишком много имел связей; видимо, Сталин решил его убрать. Уже была арестована и отправлена в ссылку «за связь с израильским посольством» жена Молотова Полина Жемчужина, уже были арестованы выдвиженцы Молотова в МИДе. Кольцо сжималось вокруг «верного соратника Сталина», приближался его час. Он не был исключением — окружение Сталина сплошь состояло из подобных людей.

Но вернемся к формальным структурам. В борьбе со «старой гвардией» Никита Хрущев отнял у Молотова МИД.

На Ближний Восток был отправлен главный редактор «Правды» Д.Т. Шепилов, который после XX съезда КПСС стал министром иностранных дел. Он взял сторону «старой гвардии» в 1957 году, когда Хрущев с помощью маршала Жукова переиграл их всех. «Антипартийная» группировка Молотова — Кагановича— Маленкова и примкнувшего к ним Шепилова была выброшена из партийно-государственной иерархии. Но в соответствии с новыми, хрущевскими традициями она не была физически уничтожена, а унижена и превращена в политическое ничто.

Профессиональный дипломат А.А. Громыко, ставший министром иностранных дел в 1957 году, в начале своей карьеры на этом посту не имел политического веса предшественников. В тот момент аппарат ЦК и его отделы усилили воздействие на принятие решений в области внешней политики. Тогда казалось, что развитие событий на Ближнем и Среднем Востоке идет влево. Появились ярлыки: «революционная демократия», «социалистическая ориентация». Политика в регионе была идеологизирована, и влияние международного отдела ЦК КПСС, во главе которого стоял осторожный бюрократ Борис Пономарев, явно перевешивало.

Фамилия Пономарева как секретаря ЦК в списке партийно-государственной иерархии стояла впереди фамилии Громыко. Лишь после свержения Хрущева и прихода на первую роль в партии и государстве Брежнева, когда Громыко сделал ставку на нового босса и приобрел его доверие, когда шефом КГБ и кандидатом в члены политбюро с июня 1967 года стал его друг Ю.В. Андропов (то есть уже в середине 60-х годов), он уравновесил влияние Пономарева.

В апреле 1973 года Громыко вместе с Гречко и Андроповым был введен в состав политбюро. Пономарев был отодвинут на второй план. В марте 1983 года Громыко стал первым заместителем председателя Совета министров и «царем внешней политики».

Международный отдел в целом не играл серьезной роли в собственно внешней политике, в отличие, скажем, от отдела по связям с братскими, то есть правящими, партиями социалистических стран, — пишет К. Брутенц. — Да и мидовцы не слишком интересовались этой группой стран, главным образом по причинам житейского характера.

Неизмеримо влиятельнее в вопросах внешней политики были МИД, КГБ, который, располагая мощной службой внешней разведки, претендовал на относительно самостоятельную роль, а во многих вопросах также Министерство обороны. МИД, как всякий бюрократический институт, ревниво оберегал сферу своей компетенции. Он старался не допускать туда «других», и одним из средств, которым пользовался, было ограничение информации из посольств, поступавшей, в частности, в наш отдел…

Влиятельность тех или иных структур, связанных с международными делами, существенно зависела от положения и весомости их руководителей и потому была разной в разные времена. Подобная ситуация, обычная и нормальная для государственной машины любой страны и ее бюрократического мирка, в Советском Союзе во второй половине 70-х — начале 80-х годов приобрела уродливые масштабы. Глава МИД А.А. Громыко, используя болезненное состояние Брежнева и свои дружеские отношения с ним, приблизился к роли непререкаемого вершителя нашей внешней политики. Это сказалось на ней печальным образом. В тот же недолгий период, когда Пономарев стал кандидатом в члены политбюро, а Громыко оставался членом ЦК, временно возросла роль международного отдела.

В обычных условиях такое центральное внешнеполитическое направление, как американское, оставалось вне какого-либо достойного упоминания воздействия отдела. На европейском же направлении он играл скорее консультативную роль, транслируя мнение компартий, особенно внимательно отслеживая расстановку общественных сил, вводя в оценку социальный фактор.

Несколько иначе обстояло дело с деятельностью, нацеленной на развивающиеся страны и особенно на арабский регион. Здесь отдел играл — в тесном сотрудничестве с МИД — активную роль. Причин, думается, было несколько. Пристрастия Министерства иностранных дел и его шефа были обращены к Западу, развивающиеся же страны рассматривались как второстепенный участок. Известным исключением был лишь арабский регион, и то скорее ввиду неизбежности выхода тут на американцев.

Напротив, международный отдел и его глава проявляли серьезное внимание к этой зоне. Далее, у работников отдела сформировались хорошие связи с руководством и видными деятелями ряда арабских стран. Наконец, в этой сфере благодаря взаимной лояльности соответствующих структур МИДа, возглавлявшихся первым заместителем министра иностранных дел Г.М. Корниенко, а затем А.А. Бессмертных (поразительно быстро освоившим направление и умение разговаривать с арабами), и международного отдела между ними сложилось тесное сотрудничество»^{212}.

«В целом же отношения между МИД и отделом были не вполне добрыми. Дело тут было в обычном соперничестве двух структур, работающих в одной и той же области. Важную, если не определяющую, роль играли неприязненные личные отношения Громыко и Пономарева.

…Более ровными в целом были отношения международного отдела с КГБ, а точнее, с тем, что сейчас называется внешней разведкой (впрочем, в разных подразделениях отдела они складывались по-разному), с ее политической ветвью. Видимо, это связано и с тем, что тут почвы для бюрократического «перетягивания каната», как правило, не было ввиду различия сфер деятельности и особого положения КГБ. Должен сказать, что кадры внешней разведки в центре и на местах большей частью отличались высокой квалификацией»^{213}.

У Брежнева был его собственный референт по ближневосточным делам — Евгений Самотейкин, отправленный в 1983 году, после ухода Брежнева, в «ссылку» послом в Австралию. Американский политолог Карен Давиша пишет: «Возможно, что это отражало раскол между Брежневым и Пономаревым по поводу ближневосточной политики»^{214}. К сожалению, трудно согласиться с мнением эрудированной и умной исследовательницы: в советской политической структуре мог быть раскол по горизонтали между людьми равной весовой категории, но практически никогда — по вертикали, между боссом и подчиненным.

Какое-то воздействие на взгляды и соответственно политическое поведение советского руководства и лично Л.И. Брежнева играла группа консультантов МО ЦК, то есть «мыслителей». «Сложилась практика, при которой каждый из помощников обзавелся чем-то вроде своего актива. У А. Александрова это был В. Загладин, заместитель, а затем и первый заместитель заведующего международным отделом, у Г. Цуканова — руководитель консультантской группы отдела соцстран, а затем обозреватель «Известий» А. Бовин, Н. Иноземцев, Г. Арбатов, у А. Блатова — Н. Шишлин, сменивший Бовина на посту руководителя группы консультантов. С ними неизменно работали при подготовке тех или иных материалов. Через помощников этот «актив» получил доступ к генеральному секретарю, вошел в ближайший круг его политических советников и поощрялся им в разных формах. Арбатов, Загладин и Иноземцев стали членами ЦК и депутатами Верховного Совета СССР, а Бовин — членом Ревизионной комиссии КПСС и депутатом Верховного Совета РСФСР»^{215}.

В этой группе были люди по-своему талантливые. Но в рамках системы они ничего принципиально «своего» вносить в политические решения не могли. Многие из них понимали, что «дальше так жить нельзя». Но выводы делали противоположные: или «свет идет с Запада, давайте все сделаем, как у них», или «давайте укрепим систему, очистим марксизм-ленинизм от искажений, наведем порядок». Мне запомнилось совещание (пусть спустя уже несколько лет накануне вторжения войск США в Ирак) у тогдашнего председателя Совета Федерации Федерального собрания РФ С. Миронова, которое я вел в качестве координатора. Со страстью и убеждением А. Бовин вещал: «Прекрасно, если американцы захватят и оккупируют Ирак. Как в Германии или Японии они принесут туда демократию и современную цивилизацию».

После удаления маршала Жукова из политбюро и Министерства обороны министры обороны (Р.Я. Малиновский с 1957 года, а с 1967 года А.А. Гречко) не входили в состав политбюро (до 1973 года). Но тем не менее все знали, что военно-промышленный комплекс был едва ли не главной составляющей партийно-государственной структуры Советского Союза. Однако вряд ли он определял политику на Ближнем Востоке, хотя позиции военных всегда учитывались. После появления больших групп советских военных советников в арабских странах, а на короткие промежутки — и боевых частей в Египте и Сирии, естественно, у военных была тенденция самим проводить свою собственную политику, игнорируя МИД и посольства. Мнение военных было особенно весомо, когда обсуждались военно-стратегические проблемы. Например, их требования в связи с появлением американских подлодок с «Поларисами» в Средиземноморье в 60-х годах или подлодок с «Посейдонами» и «Трайдентами» в Индийском океане в 80-х, естественно, принимались во внимание при определении отношений со странами региона.

Некоторые западные исследователи одним из компонентов структуры, воздействовавших на советскую внешнюю политику, в том числе и на Ближнем и Среднем Востоке, считают академические институты международного профиля. Вряд ли автору как сотруднику, а потом директору такого института можно принять этот комплимент, не покривив душой. Просто с Запада, прежде всего из США, пришла мода на научную экспертизу в политике, на объективный вневедомственный анализ. Но, как правило, МИД, международный отдел ЦК, КГБ, Министерство обороны и другие организации с достаточной долей иронии, а порой презрения относились к научным исследованиям. Ученые были лишены доступа к информации из первых рук и строили теоретические схемы, пользуясь открытыми западными источниками. Это, впрочем, нередко позволяло им делать выводы, расходившиеся с выводами практических работников, и детально анализировать ситуацию. Но «наверх», к высшему начальству, поступали только те «анализы», которые улавливали настроение того же начальства. В этом качестве «инициативные записки», «ситуационные анализы» играли свою роль. Если же они расходились с принятыми решениями или с настроением в высших эшелонах, их в лучшем случае игнорировали. (Как известное сейчас письмо академика О.Т. Богомолова против ввода советских войск в Афганистан.)

Автор еще застал времена, когда очередной пленум ЦК КПСС, не говоря о съезде, должен был немедленно воплощаться в «научные исследования», ломать научные планы, становиться «стержнем научной работы». Все институты, и не только международного профиля, должны были подстраиваться под эти решения. Правда, опыт «швейкования» уже был развит и доведен до совершенства, поэтому чаще просто менялись названия, вывески работ, но исследования продолжались по прежним планам. Однако каждый руководитель академического учреждения знал, что его работу выше всего оценят в том случае, если он выдаст несколько «горячих пирожков» по свежим следам прошедшего пленума или выступления лидера партии, чтобы удовлетворить верхушку партийно-идеологического руководства.

Если внешнеполитические решения были за четырьмя подписями, то, естественно, эти ведомства должны были заранее согласовывать между собой позиции. Политические позиции вырабатывались международным отделом и МИДом, а более конкретные предложения исходили от военных и КГБ. Нередко в решениях политбюро содержались уже конкретные указания о выделяемых суммах, объемах экономической помощи, количествах вооружений, боеприпасов и т. д. При этом предварительно перед решением политбюро все цифры согласовывались и часто ставились подписи: «С Министерством финансов согласовано», «С таким-то министерством согласовано», то есть предполагалось, что эти министерства готовы выполнять решения политбюро, которые принимали силу закона.

В идеале, «претворяя в жизнь исторические предначертания», то есть решения политбюро, ЦК, съездов, за дело должны были дружно браться «дипломаты ленинской школы», «рыцари без страха и упрека с чистыми руками, холодной головой и горячим сердцем», то есть чекисты, «славные советские воины» и вообще все активные члены партии. Правда, порой закрадывались сомнения.

Ближний и Средний Восток мог кипеть и взрываться. Проблемы могли стучаться в дверь, сотрясать регион и весь мир, непосредственно затрагивать Советский Союз. Но «решения политбюро «могли откладываться на месяцы и годы. Такая позиция была удобной для большинства бюрократических структур. «Там, наверху, виднее», а без решения политбюро можно было уютно и спокойно ждать и… ничего не делать. (Иногда это было, может быть, и к лучшему и для СССР, и для его политики.) Инициатива наказуема. Да просто никому, никакому ведомству и в голову не могло прийти самому принимать решение, так как «дело всех и каждого» твердо понималось как ничье дело.

Уже через два-три года после прихода Михаила Горбачева к власти, когда четко обозначилось падение влияния КПСС во внутриполитической жизни, то же стало происходить и в международных делах. Период временной активизации деятельности международного отдела ЦК был связан с появлением в марте 1986 года на два с половиной года А.Ф. Добрынина на посту его руководителя — секретаря ЦК по международным делам. Тогда, опираясь на аппарат международного отдела, прорабатывались вопросы и по Афганистану, и по Индии, и по Югу Африки, и по Ближнему Востоку. Идеи и предложения клали прямо на стол Горбачеву. Но сравнительно быстро А.Ф. Добрынина отодвинули с первых ролей — он был слишком компетентен и профессионален. Роль ЦК партии во внешней политике падала и объективно и субъективно — с приходом в МИД Э.А. Шеварднадзе.

«…Отсутствие координирующей «руки», в особенности на экспертном уровне, уже давно и весьма неблагоприятно сказывалось на советской внешней политике, — пишет К. Брутенц. — …Координирующий орган, механизм компетентной, надведомственной подготовки и экспертизы внешнеполитических решений так и не возник…» «Правда, сложности в проведении хорошо скоординированной политики существуют, пожалуй, в любом государстве, — меланхолично замечает К. Брутенц. — Мемуары американских государственных деятелей полны рассказов о ссорах и сварах, о борьбе за влияние между различными структурами, персонами, причастными к внешней политике. Но это слабое утешение»^{216}.

Когда в октябре 1988 года на пост руководителя международного отдела ЦК пришел В.М. Фалин, он практически не интересовался работой аппарата, сосредоточившись на выполнении заданий Горбачева. Жизнь проходила мимо международного отдела. Все меньше информации поступало из МИДа и других ведомств. На практике политическими вопросами все больше занимался (хотя очень формально) Президентский совет, затем Совет безопасности при президенте и МИД. Роль международного отдела стала сводиться к поддержанию межпартийных отношений при сокращающихся средствах.

Во главе созданной в 1988 году Комиссии ЦК по международной политике стоял до июля 1990 года А.Н. Яковлев, но действовал он больше как человек близкий в то время к Горбачеву, а не как представитель аппарата ЦК. Его сменил Г.И. Янаев, остававшийся на этом посту до декабря 1990 года, когда Горбачев навязал его Съезду народных депутатов в качестве вице-президента.

Взаимоотношения ЦК и МИДа в те годы были не лишены определенной иронии. Вот как комментирует их работник МИДа.

Автор. Если МИД олицетворял при всей своей идеологизации государственную идею, а ЦК — мессианскую, то как это проявлялось во взаимоотношениях между Громыко и Пономаревым?

Дипломат. Да никак. Дело было в личностях, а не в идее. Я мог бы привести массу примеров, подтверждающих взаимную ненависть Громыко и Пономарева, взаимное недоверие, стремление лично насолить друг другу. Например, в конце своего пребывания в МИДе Андрей Андреевич вообще запретил направлять какие бы то ни было документы в ЦК.

Ключевой фигурой дипломатической службы за рубежом был и остается посол. Он аккредитируется при главе государства. Штат посольства — это аппарат при нем. Со времен Петра I посол приравнивался в табели о рангах к маршалу. И сейчас в национальный праздник он встречает гостей на приеме в черной или белой (по климату) униформе с галунами, позументами и прочей мишурой и при всех орденах и медалях. Некоторые преисполненные собственной важности послы надевали униформу и чаще, при менее торжественных обстоятельствах.

Считалось, что посол для всех без исключения советских граждан в данной стране бог, отец и воинский начальник. Секретная инструкция предусматривала, что любое советское должностное лицо, кроме председателя президиума Верховного Совета СССР и председателя Совета министров СССР, подчиняется послу.

Я помню, как опытного, мудрого Василия Федоровича Грубякова — посла в Турции — ночью подняли звонком из турецкого МИДа: советский крейсер без предварительного уведомления вошел из Эгейского моря в территориальные воды Турции и приближается к Дарданеллам. По техническим условиям соблюдения конвенции, регулирующей режим черноморских проливов, уведомление должно было быть сделано заранее из Генштаба через советское посольство. Где-то в Москве произошла осечка, очень редкая, но очень скверная. Турки уже установили прямую телефонную связь с командиром корабля и предложили Грубякову поговорить с ним. У осторожнейшего и интеллигентнейшего Василия Федоровича тряслись руки, когда, с трудом удерживая телефонную трубку, он орал в нее срывающимся на визг фальцетом: «С вами говорит чрезвычайный и полномочный посол Советского Союза в Турецкой Республике Грубяков! Все советские граждане, находящиеся на территории Турции, подчиняются мне! Я вам приказываю…» — «Я подчиняюсь не вам, а главкому…» — «Вы подчиняетесь мне!!! Я вам приказываю: немедленно выйти за пределы территориальных вод Турции и ждать дальнейших распоряжений». У командира крейсера хватило ума повернуть назад.

На самом деле любой посол знал, что его реальное место в партийно-государственной иерархии ниже, чем у многих приезжавших министров и другого высшего начальства, поэтому и вел себя соответствующим образом. Тот же Василий Федорович Грубяков терпел разнузданное хамство одного нашего министра, который не протрезвлялся за все время своего визита в Турцию, чуть ли не в кальсонах выходил, распугивая дам, в фойе роскошной гостиницы, где он останавливался, нес околесицу на встречах. Турки закрывали на все глаза: министр был им нужен. О его выходках молчали острые и пронырливые турецкие журналисты. Сопровождавшие делегацию дипломаты не спали ночей. Василий Федорович пытался образумить министра, который сугубо формально ему подчинялся. Посол контролировал политические итоги встреч, а в остальном тихо страдал и терпел: если гость обгадит посла перед Брежневым, Косыгиным или Громыко, отмываться надо будет долго.

Судьба посла зависела от мнения о нем высокопоставленных гостей Центра. В повседневной работе он должен был учитывать служебное влияние, личные и родственные связи, а порой и компетентность, и силу характера руководителей служб КГБ и ГРУ, которые, как правило, находились «под крышей» посольства, а также мнение главного военного советника или командующего советскими войсками, если таковые были в стране. Иногда и мнение присланного из ЦК партийного секретаря, если им оказывался опытный или фанатичный «волкодав» и если он не был подобран самим послом. Все без исключения дипломаты, которых я знал, в один голос говорили, что лавирование среди своих было более сложной дипломатией, чем отношения с руководством страны пребывания.

Практику эту кое-кто решительно осуждал, хотя бы на словах.

Афганская тема и сегодня остается актуальной. Война в Афганистане до сегодняшнего дня отдается болью у живых людей и в исторической памяти народа. Мало того: США и их союзники «наступили на те же грабли», что и имперская Великобритания в XIX — начале XX века, и Советский Союз в конце ХХ века. Полезные уроки истории остаются зачастую невостребованными.

За прошедшие более чем два десятилетия в России вышла обширная литература по Афганистану: документы, мемуары, исследования. Это позволило уточнить многие факты и ряд оценок, касающихся тех событий. Основная авторская трактовка афганской трагедии СССР/России остается прежней, но новые материалы позволяют дать более взвешенную и полную картину. Речь пойдет прежде всего о периоде принятия решений, касающихся Афганистана, а не о ходе войны.

5 декабря 1978 года Тараки заключил в Москве 20-летний Договор о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве с Советским Союзом, формализовав уже существовавшие отношения.

Поддержка вызывала большую вовлеченность — поднимались ставки — росло сопротивление — создавалась угроза возросшим ставкам — требовалась еще большая вовлеченность… Спираль закручивалась. Никто не решался сказать, что это движение надо остановить. Возрастала военная помощь режиму. Все новые сотни, а потом тысячи военных советников отправлялись в афганскую армию. Новые и новые сотрудники КГБ появлялись в Афганистане, чтобы собирать информацию и сотрудничать с соответствующими афганскими органами. Шла помощь по линии партийных связей, организации органов пропаганды, печати, культурного строительства, экономики. Короче говоря, все советские структуры активно переносились в чужую страну, абсолютно не приспособленную к их восприятию. Уже была плата за все это, уже были жертвы среди советского персонала.

И Тараки, и Амин не раз обращались с просьбой о помощи, о посылке советских войск в Афганистан.

Но была еще грань, качественное различие даже между массированным присутствием советских советников во всех ипостасях и появлением боевых подразделений. Конечно, как и в любом нормальном государстве, предварительные мероприятия уже были проведены. В Средней Азии концентрировались советские войска и соответствующие транспортные средства. Это естественное дело военных: быть готовыми к неожиданностям, к любому развитию событий. Но что толкнуло советское руководство на авантюристическое политическое решение?

Ответ на этот вопрос, как представляется, комплексный и отнюдь не определяется и не ограничивается тем выводом, который содержится в постановлении Съезда народных депутатов СССР «О политической оценке решения о вводе советских войск в Афганистан в декабре 1979 года» от 24 декабря 1989 года: «Съезд народных депутатов СССР… считает, что это решение заслуживает морального и политического осуждения»^{239}.

В сентябре 1978 года глухая оппозиция режиму вылилась в вооруженные выступления, которые стали приобретать массовый характер. Их энергично поддерживал в сотрудничестве с США Пакистан, а затем и Китай, Саудовская Аравия, Иран, Египет, Кувейт. На территории Пакистана стали действовать лагеря для подготовки повстанцев. Тысячи человек дезертировали из афганской армии, многие с оружием в руках. Политическая и этническая база режима сузилась из-за вспыхнувшей борьбы внутри НДПА. В августе 1978 года уже начались изгнания из органов власти парчамовцев, их аресты, пытки, расстрелы. Бабрак Кармаль был удален из Революционного совета и «сослан» послом в Чехословакию, потом лишен и этого поста. Он попросил политического убежища в Чехословакии.

В марте 1979 года Хафизулла Амин стал премьер-министром и фактически возглавил министерство обороны. Он значительно усилил свои позиции, хотя Тараки по-прежнему сохранял другие важные посты. Борьба между ними достигнет кульминации к осени 1979 года, когда в стране сложится двоевластие. А пока «наверху» Афганистана делили посты и дворцы, в Герате 14 марта 1979 года восстали несколько полков регулярной армии. Были убиты советские специалисты и члены их семей. После первого успокоительного разговора с Москвой Тараки на следующий день, 18 марта, уже просил ввести в Афганистан советские войска и «ударить по Герату», «спасти революцию».

17, 18 и 19 марта 1979 года заседало политбюро.

Лейтмотивом выступлений 17 марта звучало: «Мы ни в коем случае не можем потерять Афганистан». Всерьез обсуждался вопрос о необходимости ввода войск. «Нам надо сформировать свои воинские части, разработать положение о них и послать по особой команде», — говорил А.Н. Косыгин. «У нас разработано два варианта относительно военной акции», — заявлял Д.Ф. Устинов. А.П. Кириленко, «подводя итог» и перечисляя шаги, которые предстоит предпринять, сказал: «…Пятое. Я думаю, мы должны согласиться с предложением Устинова относительно помощи афганской армии в преодолении трудностей, с которыми она встретилась, силами наших воинских подразделений»^{240}. Устинов уже отдал приказ привести в готовность воздушно-десантную дивизию и быстро подтягивать к границе войска.

На совещании в МИДе А.А. Громыко вдруг разоткровенничался: «Поймите одно: если сегодня мы оставим Афганистан, то завтра нам, может быть, придется защищать наши рубежи от мусульманских орд уже где-нибудь в Таджикистане или Узбекистане»^{241}. (Отметим, что Громыко не любил и не понимал мусульман, а фундаментализм считал «мракобесием».)

18 марта в воскресенье утром Андропов, Устинов и Громыко встретились на подмосковной даче в Заречье и откровенно обсудили все за и против ответственнейшего решения. Против было слишком много. Возможно, они связались с Л.И. Брежневым, который в субботу и воскресенье отдыхал в охотничьем хозяйстве Завидово. Больной и осторожный генеральный секретарь, видимо, не поддерживал решительных шагов.

На состоявшемся затем заседании политбюро лейтмотивом прозвучали уже другие слова Андропова: «Мы можем удержать революцию в Афганистане только с помощью своих штыков, а это совершенно недопустимо для нас. Мы не можем пойти на такой риск». Вмешательство в Афганистане отбросило бы назад все, что сделано для разрядки, отмечал Громыко. Устинов тоже выступил против ввода войск. А на следующем заседании 19 марта появился «сам» Брежнев и по бумажке зачитал, в частности, следующее: «…Не пристало нам сейчас (курсив мой. — А.В.) втягиваться в эту войну»^{242}. На следующий день Косыгин только повторил эту позицию прилетевшему в Москву Тараки. Афганскому лидеру организовали краткую встречу с больным Брежневым, и тот говорил ему те же слова.

Роковое решение было отложено, хотя словечко «сейчас» стоило бы запомнить.

В апреле на базе развернутой (на 11 страницах) записки Андропова, Громыко, Устинова и Пономарева было принято постановление политбюро (№ П/149(XIV), где подтверждалась позиция не вводить войска. «Наше решение — воздержаться от удовлетворения просьбы руководства ДРА о переброске в Герат советских воинских частей, — говорилось в нем, — было совершенно правильным. Этой линии придерживаться и в случае новых антиправительственных выступлений, исключать возможности которых не приходится».

В записке содержался трезвый анализ афганской ситуации, раскрывались ошибки кабульских лидеров и перечислялись неизбежные негативные последствия военного вмешательства^{243}.

А пока что грызня в руководстве НДПА усиливалась, повстанцы расширяли свои действия. Советская реакция на события была простой: вы, афганские лидеры, должны помириться, жить дружно и действовать сообща. В Москве просто не знали, что делать.

В начале лета 1979 года была создана Комиссия политбюро по Афганистану формально во главе с Громыко. Ее членами стали Андропов, Устинов и Пономарев. Громыко, однако, старался держаться отстраненно от афганских дел.

«Не впутывайте меня в эти дела, — высказался он как-то в своем близком кругу. — Революция пожирает собственных детей. Эту закономерность вывели французы еще в XVIII веке. И мешать этому бесполезно».

Поэтому председательские функции Андрей Андреевич исполнял чисто формально. А афганские дела творились келейно. Андропов — Устинов; Андропов — Пономарев. Громыко практически всегда соглашался со всем, что они решали. Потом это и утверждалось на заседании комиссии»^{244}.

В Кабул дважды летал Б.Н. Пономарев. Более двух месяцев сидел в Афганистане заместитель министра обороны генерал И.Г. Павловский.

12 сентября 1979 года. Тараки, возвращаясь в Кабул из поездки в Гавану, где он принял участие в VI Конференции глав государств и правительств неприсоединившихся стран, сделал остановку в Москве. Его тепло встречал Брежнев.

Когда Тараки вернулся в Кабул, период двоевластия заканчивался. Опираясь прежде всего на армию и органы безопасности, Амин резко усилил свое влияние. Попытки советского посла и представителей других ведомств «помирить» двух лидеров столкнулись с их увертками. Тараки фактически сдал своих четырех сторонников-министров, на отставке и аресте которых настаивал Амин, и трое из них укрылись в советском представительстве.

14 сентября Тараки пригласил по телефону в свою резиденцию Амина. Опасаясь предательства, тот сначала отказался. Но Тараки сослался на присутствие в своем кабинете посла А.М. Пузанова и других советских представителей. Пузанов подтвердил это по телефону, фактически присоединившись к приглашению. В кабинете были представитель КГБ генерал-лейтенант Б.С. Иванов и главный военный советник генерал-лейтенант Л.П. Горелов, а также переводчик Д. Рюриков.

Амина во дворе встретил адъютант Тараки подполковник Тарун и направился впереди всех на второй этаж. За ним шли Амин и его личный охранник. Перед входом в кабинет Тараки стоявшая там охрана открыла огонь. Тарун был изрешечен пулями, охранник Амина ранен, а сам Амин успел убежать и уехать.

Кто организовал покушение? Сам Тараки? Нерешительный и «бесхребетный» президент вдруг пошел на крайние меры? Может быть. Его адъютант Тарун был личным другом Амина и как бы его агентом в окружении президента. Тараки, возможно, это знал и решил им пожертвовать?

Сам Амин организовал инсценировку покушения на себя через своих людей в охране Тараки? Может быть. Ведь он пропустил Таруна наверх, а сам шел, прикрытый телохранителем.

Решительные сторонники Тараки, которые знали, что им нечего терять, так как Амин уже отдал приказ их схватить? Они решили действовать через своих людей в охране президента? Тоже может быть.

Категорический ответ на все эти вопросы не будет дан никогда.

Конкретные последствия были предсказуемы. Армия по приказу Амина окружила резиденцию президента, его охрана не сопротивлялась, два его телохранителя сдались и исчезли навсегда, Тараки был лишен связи с внешним миром.

На следующий день собрался ЦК НДПА. Тараки «единодушно» был исключен из партии, снят со всех постов. Президентом стал Амин.

Советское руководство официально поздравило Амина с назначением. Но Брежнев обратился к нему с требованием сохранить жизнь Тараки. Однако через несколько дней он был задушен, а семья заключена в тюрьму.

Обычные традиции восточной деспотии…

Потом советский посол Пузанов в афганском официальном документе был объявлен соучастником покушения на Амина и вынужден был отправиться в Москву, где и стал «просто пенсионером». Его заменил бывший секретарь Татарского обкома и член ЦК КПСС Фикрят Ахмеджанович Табеев, которому предстояло пробыть на этом посту несколько лет.

До убийства самого Амина оставалось менее четырех месяцев.

Став неограниченным диктатором, Амин продолжал беспощадную чистку «парчамистов» и «халькистов» — сторонников Тараки в армии, органах безопасности, МВД, партии. Гражданская война продолжалась без особых успехов для той или иной стороны. Он чувствовал, что «советские товарищи» ему не доверяют, и рвался нанести визит в Москву, чтобы убедить «товарища Брежнева» в своей полной лояльности СССР. В Москву продолжали идти все новые просьбы о присылке войск, и СССР все больше вползал в афганскую западню: в декабре прислали «мусульманский батальон» для «охраны» нового президента, батальон охраны на авиабазу Баграм.

А сам Амин (кстати, по совету «советских товарищей») стал налаживать понимание с Пакистаном, отказываясь от крайних националистических требований. Он пытался добиться увеличения экономической помощи США и снизить накал напряженности в отношениях с Вашингтоном. В некоторых вопросах он и его сотрудники сопротивлялись довольно бестактному вмешательству советских советников в афганские дела. Осуществлялись контакты с вождями племен, с влиятельными мусульманскими деятелями. Амин не знал, что таким образом он подкреплял растущее убеждение советского руководства в его «двуличии», «неискренности», мало того — в том, что он якобы был (или стал) прямым американским агентом. Кроме того, он когда-то учился в США и, значит, мог быть «завербован».

В протоколе заседания политбюро от 31 октября 1979 года говорилось:

«Совпосольству в Кабуле, Комитету госбезопасности СССР, Министерству обороны и международному отделу ЦК КПСС изучать политику и практические действия X. Амина и его окружения в отношении афганских интернационалистов, патриотов, а также кадров, прошедших обучение в Советском Союзе и социалистических странах; реакционного мусульманского духовенства и вождей племен; внешнеполитических связей Афганистана с Западом и в особенности с США, а также с КНР. При наличии фактов, свидетельствующих о начале поворота Х. Амина в антисоветском направлении, внести дополнительные предложения о мерах с нашей стороны»^{245}.

Политический приговор Амину в Москве был подписан. Но как его осуществить? Стали собирать в кулак оппозиционные Амину «здоровые силы в НДПА» из выживших парчамистов во главе с Бабраком Кармалем и отстраненных от власти халькистов. Работу в этом направлении интенсивно вело КГБ. Но реальных возможностей у этих оппозиционеров не было. Самого президента Афганистана решили ввести в заблуждение, пригласить в Москву, не назвав срока визита.

Для поддержки переворота Устинов, Андропов, Громыко согласились на необходимость ввода в Афганистан советских войск. Проблема состояла в том, что начальник Генштаба маршал Советского Союза Н.В. Огарков, его заместитель С.Ф. Ахромеев, заместитель министра обороны И.Г. Павловский были против, и они до конца и аргументированно отстаивали свою точку зрения. Но, в конце концов, политические решения принимало политбюро, и они обязаны были подчиниться.

12 декабря 1979 года на политбюро было принято постановление ЦК КПСС № 176/125. Оно звучало просто таинственно:

«Председательствовал тов. Л.И. Брежнев.

Присутствовали: Суслов М.А., Гришин В.В., Кириленко А.П., Пельше А.Я., Устинов Д.Ф., Черненко К.У., Андропов Ю.В., Громыко А.А., Тихонов Н.А, Пономарев Б.Н.

Постановление ЦК КПСС № 176/125 от 12/XII к положению в «А»

1. Одобрить соображения и мероприятия, изложенные тт. Андроповым Ю.В., Устиновым Д.Ф., Громыко А.А.

Разрешить им в ходе осуществления этих мероприятий вносить коррективы непринципиального характера.

Вопросы, требующие решения ЦК, своевременно вносить в политбюро. Осуществление всех этих мероприятий возложить на тт. Андропова Ю.В., Устинова Д.Ф., Громыко А.А.

2. Поручить тт. Андропову Ю.В., Устинову Д.Ф., Громыко А.А. информировать политбюро ЦК о ходе выполнения намеченных мероприятий.

Секретарь ЦК Л. Брежнев № 997 (1 л.)»^{246}.

Постановление было написано от руки К.У.Черненко.

«Но вот что интересно, — сообщает Гриневский. — Как мне удалось выяснить, в обсуждении мероприятий, предложенных этой могущественной «тройкой», участвовали 22 человека, и ни один из них до сих пор не проговорился, что они обсуждали. Только много лет спустя помощник генерального секретаря Александров рассказал мне под большим секретом, что эти мероприятия состояли из трех главных блоков:

— устранение Амина спецподразделениями КГБ, изложенное в самых общих чертах, без деталей; из доклада нельзя было понять, идет ли речь об аресте или об убийстве Амина;

— ввод советских войск в Афганистан для поддержки этой акции, на случай если в его защиту выступят верные Амину спецподразделения; после этого советские войска станут гарнизонами в крупных городах, высвободив афганскую армию для борьбы с повстанцами;

— пропагандистское обеспечение этих двух акций.

Просил Александрова опубликовать эти воспоминания, но он категорически отказался.

— Почему? — удивился я.

— Вы что — не понимаете? Меня же убьют!

Андрей Михайлович умер; поэтому я свободен от данного ему обещания не писать об этом при его жизни»^{247}.

На том историческом заседании сам немощный Брежнев едва держался и немедленно покинул зал после принятия решения. Все члены политбюро поставили свои подписи, некоторые — постфактум. Подписи Косыгина нет. Он был болен и на заседании не присутствовал.

Добавим к оценке этого решения мнение Корниенко:

«Насколько мне потом удалось реконструировать развитие событий, мучительные размышления «тройки» над проблемой — вводить или не вводить войска — продолжались в течение октября, ноября и первой декады декабря. 10 декабря 1979 года Устинов дал устное указание Генеральному штабу начать подготовку к десантированию воздушно-десантной дивизии и пяти дивизий военно-транспортной авиации, повысить готовность двух мотострелковых дивизий в Туркестанском военном округе и доукомплектовать до полного штата понтонно-мостовой полк без постановки перед ними конкретных задач.

Но окончательное политическое решение о вводе советских войск в Афганистан было принято во второй половине дня 12 декабря 1979 года узкой группой советских руководителей: Брежневым, Сусловым, Андроповым, Устиновым и Громыко (упоминавшийся в некоторых публикациях Косыгин, по моим данным, не присутствовал — он в эти дни был в больнице). Начальник Генштаба Огарков просидел часа два в соседней комнате, его мнением не поинтересовались. Выйдя из комнаты, где шло обсуждение, Устинов сказал ему: «Решение принято. Поехали в Генштаб отдавать команды». Об этом мне рассказывал сам Огарков.

Таким образом, роковое решение приняли даже не полным составом политбюро ЦК КПСС, хотя затем задним числом было оформлено рукописное постановление политбюро, на котором расписались почти все его члены. Однако подпись Косыгина на нем так и не появилась. Я думаю, это тоже сыграло свою роль в решении Брежнева отделаться от него при первом подходящем случае.

Решающее значение для формального одобрения Брежневым предложений Устинова, Андропова и Громыко о вводе войск в Афганистан имел, я уверен, тот факт, что оно было поддержано М.А.Сусловым»^{248}.

Узнаем ли мы когда-нибудь правду? Лучше всего на этот вопрос ответил бывший начальник советской внешней разведки Л.Н. Шебаршин:

«Секретных документов, освещающих процесс принятия решения о свержении X. Амина, создания правительства во главе с Б. Кармалем и вводе советских войск в Афганистан, в КГБ не существует. По рассказам моих друзей, немногие документы исполнялись от руки, в единственном экземпляре и были уничтожены по личному распоряжению Ю.В. Андропова. Не знаю, чем руководствовался Юрий Владимирович. Историкам афганской военно-политической кампании придется довольствоваться самым ненадежным материалом — официальными документами и свидетельствами очевидцев.

Не обнаружено таких документов и в Министерстве обороны. Когда занимавшиеся их розыском доложили об этом новому министру обороны Д.Т. Язову, тот не поверил. Но это факт: даже в досье Совета обороны ничего не найдено, кроме просьбы Устинова решить вопрос об оплате ратного труда ограниченного контингента советских войск, вступивших в Афганистан.

Не думаю, что такие документы могли сохраниться и в МИДе. Потому что если они туда и попадали, то только для личного ознакомления Громыко, и тут же забирались обратно. Во всяком случае, Шеварднадзе пробовал разыскать их, но безрезультатно.

Молчит история, не дает ответа»^{249}.

«После смены власти в Кабуле 27 декабря 1979 года всем участникам этой операции было рекомендовано все забыть, а документы оперативного характера уничтожить. Ликвидировал и я свои служебные записи, где не только по дням и часам, но и по минутам было расписано, как развивались события в Афганистане в декабре 1979 года», — писал позже генерал-лейтенант В.А. Кирпиченко, проработавший много лет во внешней разведке^{250}.

После 12 декабря события развивались стремительно. Они настолько подробно описаны в воспоминаниях их участников, что мы ограничимся здесь лишь самым схематичным изложением.

Были сформированы и переброшены в Кабул спецподразделения КГБ «Зенит» и «Гром» — всего около ста человек. ГРУ собрал «мусульманский батальон» — 500 военнослужащих, в основном из жителей Средней Азии, одетых в афганскую военную форму. Он занял позиции якобы для «охраны» президента вокруг только что отстроенного на окраине Кабула дворца Амина — Тадж-Бек — вместе с президентской гвардией, насчитывавшей 2,5 тыс. человек. Внутри помещения несли охрану родственники и доверенные телохранители Амина. Рядом с дворцом располагались зенитный и стрелковый полки. В Кабуле были две пехотные дивизии и танковая бригада.

План военного переворота разрабатывался настолько секретно, что главный военный советник генерал-полковник С.К. Магометов узнал о нем лишь за несколько дней до начала операции, а посол — в день переворота. Соотношение советских и афганских сил в районе дворца было 1:15. Нужна была внезапность, координация при условии парализации всех афганских средств связи. В случае срыва операции советские военнослужащие были обречены.

Амин 23 декабря был проинформирован о намеченном вводе советских войск. Он выразил благодарность советскому руководству и отдал распоряжение генштабу вооруженных сил Афганистана оказывать содействие вводимым войскам.

В 12.00 25 декабря 1979 года в войска поступило распоряжение, подписанное министром обороны Д.Ф. Устиновым, о переходе государственной границы в 15.00 25 декабря (время московское). Воздушно-десантные части в тот же день стали высаживаться на базе в Баграме. Сухопутные войска перешли пограничную реку. На следующий день и 27 декабря советские части «усилили» охрану важнейших объектов в столице.

В тот же день Амин устроил торжественный обед во дворце для членов политбюро и министров с женами и торжественно произнес: «Советские дивизии уже идут сюда. Все идет прекрасно».

Вдруг сам Амин и его гости почувствовали себя плохо. Советский агент на президентской кухне подмешал в блюдо гостей специальный состав, который должен был к вечеру вывести людей из строя. Этот состав подействовал раньше времени. Президент потерял сознание и лежал в коме. Срочно вызвали ничего не подозревавших советских врачей, которые сделали все, чтобы привести в чувство главу «дружественного государства». Его удалось спасти… на несколько минут.

В четверть восьмого вечера раздался мощный взрыв на севере Кабула — это подгруппа КГБ из «Зенита» подорвала колодец связи, отключив столицу от внешнего мира и прервав связь афганских военных частей с командованием и между собой.

Начался штурм дворца, внутри которого была личная охрана президента. Она отчаянно сопротивлялась. Сюда ворвались спецподразделения КГБ, а «мусульманский» батальон обеспечил непроницаемое огневое кольцо вокруг объекта. В штурме участвовала и рота десантников.

Хафизулла Амин был убит, его труп завернули в штору и вывезли. В ходе перестрелки случайно был убит малолетний сын Амина, а его дочь — ранена. Случайно погиб и один из советских врачей. Всего в спецгруппе КГБ непосредственно при штурме дворца погибло 5 человек, 17 было ранено. В «мусульманском батальоне» погибло 5 человек, ранено 35. У десантников погибло 9 человек, ранено 35. Афганская сторона потеряла несколько сот убитыми. 1700 человек сдались.

Вечером того же дня Андропов связался с находившимся на связи в Баграме Бабраком Кармалем и поздравил его с назначением председателем Революционного совета ДРА.

Захват других ключевых объектов в столице прошел с минимальными потерями. Начальник штаба Якуб сдался, но был застрелен афганцами-парчамистами, участвовавшими в операции.

Власть сменилась. Освобожденные из тюрьмы Пули-Чархи политзаключенные стали занимать высшие посты в государстве.

На следующий день в «Правде» было опубликовано «Обращение к народу» Бабрака Кармаля: «После жестоких страданий и мучений наступил день свободы и возрождения всех братских народов Афганистана. Сегодня разбита машина пыток Амина и его приспешников — диких палачей, узурпаторов и убийц. Разрушены бастионы деспотизма, кровавой династии Амина и его сторонников — этих наемников мирового империализма во главе с американским империализмом»^{251}.

Этот бой был выигран. Советские офицеры и бойцы провели блестящую операцию и выполнили свой солдатский долг. Они верили, что избавляют афганский народ от тирана и американского агента и рассчитывали скоро вернуться домой.

Логика принятия решения об интервенции имела несколько уровней. Первый из них — военно-стратегические соображения. В условиях глобальной конфронтации с США рассуждали так: «Если не мы, то они». Если Афганистан — не наш союзник, то в случае победы оппозиции — американский. Потеряв Иран, Вашингтон «должен» устремиться в Афганистан или сам, или через своего союзника — Пакистан. Не дать создать в Афганистане военные позиции Запада, может быть, даже его ракетные базы — такова была логика «оборонительной агрессии» Советского Союза, как назвала советское военное вмешательство лондонская «Таймс»^{253}.

В Западной Европе НАТО только что приняло решение разместить ракеты средней дальности, покрывающие европейскую территорию СССР (формально — в ответ на появление советских ракет средней дальности, именуемых на Западе «СС-20»). А вдруг такие же базы появятся в Афганистане? Подлетное время ракет «Першинг-2» — 6–8 минут. Даже военно-политическое руководство не успеет спрятаться в надежные подземные убежища и сохранить свои бесценные, необходимые человечеству жизни в случае ядерного военного конфликта с применением такого оружия. А если в Афганистане будут такие же ракеты — не укрыться и в Сибири. Ни уровень афганской инфраструктуры, ни политическая невозможность для афганского руководства принять такого рода американское военное присутствие, ни процесс принятия решений в США — ничто не учитывалось. Химерическая идея уже приобретала самостоятельную жизнь, становилась, с их точки зрения, политической реальностью.

«Комплекс 22 июня 1941 года» — то есть ситуации, в которой СССР оказался после нападения нацистской Германии, еще сидел в голове советских руководителей.

Опасение «если не мы, то американцы» незаметно переплелось и с другой идеей, также вызванной конфронтацией, но на другом, чисто военном уровне. «Мы отстали от американцев на две войны. Они воевали в Корее и Вьетнаме, а мы нет, — говорили мне советские высокопоставленные военные. — Мы должны проверить в боевых условиях, «обстрелять» свои войска, прежде всего офицерский корпус, проверить боевую технику и новые виды оружия. Нашим будущим министром обороны должен быть какой-нибудь генерал с боевым опытом и боевыми наградами». (Во время таких бесед я вспоминал памятник в Лозанне одному швейцарскому генералу, боевая доблесть которого состояла в том, что он не участвовал ни в одном сражении.)

«Что касается военного успеха операции, то мы же не американцы, которым надо горячие бифштексы возить на боевые позиции, ведь наши действия в Чехословакии были такими, что западные стратеги только ахнули. Покричали несколько недель, охрипли и успокоились. Победителей не судят. В конце концов, мы слабы экономически, военная мощь — единственное, что у нас есть, так надо ее использовать. Мы убедились, что военными методами можно изменить политическую ситуацию — только что мы сделали это в Анголе и Эфиопии, перебросив туда кубинцев, обученных нами, и наше оружие, и снаряжение. Империалисты, их наймиты ничего не могли сделать. Так неужели же здесь, на нашем заднем дворе, наши ребята не наведут быстро порядок и не уйдут с честью и славой?»

Введя войска в Афганистан, СССР столкнулся с враждебным, готовым на длительную партизанскую войну населением, получавшим военную, материальную, финансовую и другую поддержку практически со всего мира. Многим в советском руководстве становилось ясно, что военный разгром оппозиции — дело нереальное.

Распад СССР означал крупнейшую геополитическую катастрофу второй половины ХХ века. На месте прежней сверхдержавы появилась Россия и 14 новых государств. Об этом написаны тысячи книг. Объяснение причин этой катастрофы, ее хода и деталей лежит вне темы данной книги, хотя в предыдущих главах были отражены некоторые элементы кризиса советского общества и системы власти. Отметим лишь вновь, что, с точки зрения автора, Россия и была Советским Союзом, то есть возглавляла федерацию зависимых от нее стран — советских республик. Ее административные границы стали международными (что породило нерешенные до настоящего времени проблемы), а сама Россия оказалась почти в границах ХVII века и вступила в полосу экономического, социального, военного, демографического упадка. Поэтому игнорировать воздействие этой внутренней ситуации на внешнюю политику России в целом и на Ближнем и Среднем Востоке и Северной Африки, в частности, просто невозможно.

Пусть отношения с США и Западом доминировали во внешнеполитическом мышлении и деятельности российского руководства. Пусть официально пользовались приоритетом отношения с СНГ, хотя со временем они продемонстрируют и успехи и очевидные провалы. Пусть Ближний и Средний Восток как бы не интересовал в начале 90-х российское руководство, но его значение в мире и конфликтогенный потенциал подталкивали Россию сначала к ограниченному, а потом и несколько большему участию в делах региона.

Правда, обстановка внутри России не способствовала ее престижу в странах региона. Мусульманскому менталитету чуждо покаяние за прошлые грехи. Самобичевание, отрицание прошлого, очернение всего, что было сделано Советским Союзом, воспринималось как идеологический стриптиз. Для левых и антизападных националистических сил это означало крушение их собственных принципов и надежд, а для разнокалиберной элиты стран, даже стоявших по разную сторону баррикад в холодной войне, — горькую необходимость принять в качестве безусловного гегемона Соединенные Штаты.

Хаотизация региона открывала возможности для все большего, хотя и ограниченного, присутствия здесь России. Но в Москве понимали, что и в 90-х и в нулевых годах США оставались гегемоном на Ближнем и Среднем Востоке, хотя и существовали ограничители их безраздельного влияния.

«Все, что там (на Ближнем Востоке. — А.В.) происходит, для нас важно, — говорил заместитель министра иностранных дел РФ В. Посувалюк главному редактору «Монд дипломатик» А. Грешу. — Действительно, мы сейчас слабы и наши финансовые ресурсы ограниченны. Мы не можем больше выдавать неограниченные кредиты нашим союзникам. Мы не имеем мандата от российского народа поставлять бесконечное количество вооружения. Но у нас есть ряд преимуществ». Одно из этих преимуществ заключалось в том, что Россия больше не связана идеологическими рамками 80-х годов. Ее также не считали дестабилизирующим фактором, так как она не проповедовала революцию и атеизм»^{382}. Поэтому пусть в ограниченных размерах Россия выстраивала сеть сотрудничества со всеми странами региона, от Саудовской Аравии до Египта, включая Израиль.

Еще один фактор — мусульманский — становился все более важным при формировании российской политики в регионе. События на Ближнем и Среднем Востоке, в Персидском заливе оказывали воздействие на саму Россию (особенно на Северный Кавказ — на Чечню, Ингушетию и Дагестан), так и на государства Центральной Азии. Как заявил А. Грешу один из специалистов: «Мы считали, что можем покинуть Центральную Азию во имя наших интересов, но мы вынуждены во имя этих же самых интересов возвращаться, потому что конфликты, которые там развиваются, требуют нашего внимания»^{383}.

Развитие политического исламизма на Северном Кавказе, особенно в его экстремистских формах, воспринималось многими в Москве как «угроза», особенно при некомпетентности тех, кто принимал решения или выступал в роли политологов. Во всяком случае, ваххабитами порой называли даже шиитов, не говоря о тех суннитах, которые отвергали коррумпированную часть тарикатистов (суфиев). Поддержка сепаратистов отдельными саудовскими и турецкими организациями и фондами и оружием отравляла атмосферу отношений между Москвой и Эр-Риядом и Анкарой.

Но одновременно шло «нормальное» развитие связей российских мусульман с их религиозными собратьями в регионе.

Мадридская конференция, точнее, «мадридский процесс» (при формальном коспонсорстве США и СССР/России) ни шатко ни валко тянулся несколько лет. С технической точки зрения встреча распалась на группы, обсуждавшие двусторонние проблемы, и на другие, связанные с «многосторонкой». Ожидать прорыва в ближневосточном урегулировании или хотя бы какого-то продвижения вперед было нереально. С точки зрения израильского руководства, единственным решением было бы принятие арабскими странами их требований, то есть согласие на израильские условия. В момент открытия конференции во главе израильского правительства стоял Исхак Шамир, фанатичный сторонник идеи «великого Израиля».

Смена правительства в Тель-Авиве, казалось, не отразилась на главных израильских требованиях. Разве Израиль не обладал военной мощью, которой арабы ничего не могли противопоставить? Разве у него не было покровителя и стратегического партнера в лице США, единственной сверхдержавы? Разве у арабов, противостоящих ему, не исчез их потенциальный или когда-то реальный покровитель — Советский Союз, а на его месте осталась обессиленная Россия, которая, если не декларировала, то фактически уходила с Ближнего Востока? Единственным перспективным партнером для диалога и переговоров должны были быть палестинцы в лице ООП. Но эта организация по-прежнему считалась в Израиле «террористической». Да и для ООП прямые переговоры с израильтянами в то время означали «неприемлемую» уступку. Хотя палестинцы из состава иордано-палестинской делегации вели переговоры, согласовывая каждый свой шаг с руководством ООП, но технически они представляли только самих себя и не имели полномочий подписывать какие-либо соглашения.

Было ясно, что новое российское руководство просто не интересовалось ни ближневосточным урегулированием, ни другими делами в регионе, а министр иностранных дел А. Козырев публично отвергал все наработанное советское наследие, отнюдь не только в отношении Ближнего Востока, и предлагал своим дипломатам просто следовать курсом Вашингтона. Это отношение становилось контрпродуктивным и потому, что в американской администрации просто не знали, что делать дальше, какова конечная цель «мадридского процесса». Правда, для Вашингтона Израиль оставался и главным американским союзником в регионе, и существенным игроком на поле политической борьбы внутри США, особенно накануне президентских выборов 1992 года. Вашингтон хотел бы добиться всеобщего урегулирования, мирных решений с целью сохранения своего доминирования в регионе, но взаимные требования арабов и Израиля тогда были непримиримыми.

С одной стороны, ближневосточный конфликт в западной политологии, а затем и в российской, был назван «асимметричным»: слишком неравными были силы и возможности Израиля и ООП, формально признанной большей частью мирового сообщества «законным представителем арабского народа Палестины». Но, с другой стороны, нужно было как-то определять судьбу нескольких миллионов палестинцев. Просто депортировать их было некуда и невозможно физически как с точки зрения мирового сообщества, арабских стран, так и самих США. Максимум, на что согласилось бы израильское руководство, — создание полуавтономной палестинской муниципальной администрации, а главные вопросы — судьба Иерусалима, создание палестинского государства, его границы, судьба беженцев — просто зависали.

Но все же ООП и израильское руководство, какие бы партии его ни возглавляли, начинали хотя бы видеть друг в друге стороны прямых переговоров. «Мадридский процесс» помогал им лучше понять позиции друг друга и выработать формулировку «территории в обмен на мир». Параллельно с «мадридским процессом» с января 1993 года они тайно ото всех, без вспышек юпитеров, с помощью норвежских ученых и дипломатов организовали встречи в Осло. В России о них знали, но ни в какой форме не участвовали.

В мае 1992 года, после выборов в Израиле, к власти на основе шаткой коалиции пришла Партия труда во главе с Ицхаком Рабином. Ему нужен был успех, хотя бы и чисто символический. Переговоры в Осло продолжились с января по август 1993 года.

В сентябре 1993 года премьер-министр Израиля Ицхак Рабин и председатель ООП Ясир Арафат пожали друг другу руки на лужайке перед Белым домом в Вашингтоне. Многочисленные контакты двух сторон, и открытые и тайные, подготовили этот символический жест. СССР/Россия была причастна лишь к созданию соответствующей атмосферы, но не сыграла роли в этой встрече.

Подписанная сторонами — министром иностранных дел Израиля Ш. Пересом и членом исполкома ООП М. Аббасом — Декларация принципов предусматривала выборы на Западном берегу и в Газе, вывод израильских войск с части оккупированных территорий, начало переговоров о постоянном статусе Западного берега и сектора Газа. Эти переговоры должны были длиться два года. Постоянный статус — Иерусалим, беженцы, израильские поселения, границы, меры безопасности — предполагалось определить по истечении еще трех лет.

Перед подписанием декларации были сделаны отнюдь несимметричные уступки. И. Рабин в своем послании Я. Арафату просто признавал ООП представителем палестинского народа, а Я. Арафат в своем послании признавал право Израиля на существование, резолюции Совета Безопасности ООН № 242 и 348, давал обязательства отменить соответствующие статьи Национальной хартии, в которых отвергалось само право Израиля на существование.

Возможность вернуться на палестинские территории была для ООП слишком соблазнительной. Сами палестинцы, как автор мог убедиться в качестве наблюдателя на выборах Палестинского законодательного совета в 1996 году, связывали с этим радужные надежды. Но главные вопросы окончательного статуса были отложены больше чем на два десятилетия и не были решены и в 2017 году, то есть спустя более двадцати лет.

Отношения Израиля и Иордании были урегулированы при участии американцев. Король Хусейн как стратегически мыслящий лидер небольшого государства понял, что с Западным берегом и Восточным Иерусалимом нужно распрощаться. В июле 1994 года в Вашингтоне в присутствии президента США Клинтона он подписал мирное соглашение с премьер-министром Израиля Рабином, прекратив состояние войны между двумя странами. Мирный договор был официально подписан 26 октября того же года.

После убийства израильским правым экстремистом И. Рабина, а затем прихода к власти в 1996 году правого лидера Биньямина Нетаньяху процесс переговоров был заморожен. «Освоение» оккупированных территорий и строительство все новых поселений продолжалось. В сочетании с израильскими репрессиями все это вызвало усиление исламистской организации ХАМАС и крайнего крыла ФАТХа.

Роль России в этом процессе оставалась маргинальной, если существовала вообще. Некоторое вовлечение нашей страны в ближневосточное урегулирование связано с именем Е. Примакова. Убежден, что в значительной части это была его личная инициатива. Но когда такая личность оказалась во главе российского МИДа (в январе 1996 года), это стало политикой России. В марте 1996 года президент РФ Б. Ельцин даже участвовал в международной встрече в египетском Шарм-эль-Шейхе и предложил оживить «мадридский процесс».

Новая роль Е. Примакова не вызвала, мягко говоря, восторга в Вашингтоне. Ричард Перл, один из идеологов неоконсерватизма, сторонник вторжения в Ирак и, по мнению многих в Москве, убежденный русофоб, писал: «Примаков вернул нас ко дням прежнего Громыко. Он является человеком, который до сих пор отвергает тот факт, что Советский Союз проиграл холодную войну. Мы должны дать понять Кремлю, что его назначение министром иностранных дел является шагом назад»^{385}. Стоило России проявить чуть-чуть самостоятельности, как американские комментаторы стали говорить о возвращении к холодной войне.

Слишком свежи, с точки зрения американской администрации, были воспоминания об активности Е. Примакова во время кувейтского кризиса. Тогда он не жалел усилий, чтобы добиться политическими средствами ухода войск Саддама Хусейна из Кувейта, что мешало осуществлению задач Вашингтона, направленных на победоносную войну против Ирака, чего США и добились.

В качестве министра иностранных дел Е. Примаков трижды в 1996–1997 годах посетил Ближний Восток. Он встречался не только с арабскими, но и с израильскими лидерами. Тогда глава Партии труда Ш. Перес в лоб говорил высокопоставленному представителю России: «Нам нужен только один посредник. Им являются США». Позиция, озвученная Примаковым: следование формуле Мадридской конференции «территории в обмен на мир» и создание палестинского государства, — никакого энтузиазма у израильского руководства не вызывала. Однако идеи Примакова об активизации сирийского трека на переговорах прозвучали неожиданно и в Вашингтоне, и в Тель-Авиве и вызвали интерес. Если сирийский режим самостоятельно не мог добиться даже двустороннего урегулирования, то помешать успеху Израиля на переговорах с палестинцами он, несомненно, мог. По предложению Примакова можно было поэтапно разрулить требования Сирии вернуть оккупированные Голанские высоты. Его идеи были шире и охватывали создание системы безопасности в регионе при сотрудничестве с США. Они не были реализованы^{386}.

Победивший на выборах 1996 года Б. Нетаньяху, противник договоренностей, достигнутых в «процессе Осло», тем не менее на словах проявлял большую гибкость и соглашался с возможным участием России в ближневосточном урегулировании. Он нанес визит в Москву. Это позволяло российской дипломатии обозначить какую-то свою роль в регионе. Но ее реальное внимание было в тот период далеко от Ближнего Востока, в частности на Балканах. Я. Арафат посещал Москву в 1997, 1998 и 2000 годах, а несколько израильских высокопоставленных деятелей также побывали в российской столице. Были созданы российско-израильский и российско-палестинский комитеты на уровне заместителей министров иностранных дел. Состоялось 5 заседаний в 1996–1999 годах. Эти заседания проясняли позиции, но не означали движения вперед.

Тем временем американская дипломатия действовала активно и на сцене и за кулисами. 14 декабря 1998 года в присутствии президента США Клинтона на территории Газы Национальный совет Палестины проголосовал за отмену соответствующих статей Национальной хартии о непризнании права Израиля на существование, непризнании резолюции Генеральной Ассамблеи ООН № 181 о разделе Палестины на два государства, о сионизме как орудии империализма и т. д. Получив это решение, Б. Нетаньяху немедленно выдвинул новые требования и приостановил выполнение прежних обязательств. Проведенные в мае 1999 года досрочные выборы привели к власти лидера Партии труда Эхуда Барака, который попытался при американском посредничестве реанимировать переговоры с палестинцами. Встречи в Кэмп-Дэвиде в июле 2000 года при участии Клинтона не дали результата, хотя израильтяне считали, что они пошли на уступки.

26 сентября 2000 года началась новая интифада, спровоцированная визитом А. Шарона на Храмовую гору, — попытки палестинцев прибегнуть к вооруженным действиям и другим насильственным методам против Израиля, основанным на индивидуальном терроре и несотрудничестве. А. Шарон победил на новых выборах в феврале 2001 года.

Президент Клинтон в декабре 2000 года предложил свой план урегулирования, который давал палестинцам немало прав и по территориальному вопросу, и по статусу Иерусалима, и по решению проблемы беженцев. Барак 25 декабря того же года заявил, что принимает этот план, если палестинцы сделают то же самое. Но Я. Арафат отверг его, как под давлением собственных экстремистов, так и ряда арабских государств. Более выгодных предложений палестинцам никогда уже не последовало, хотя в случае их возможного согласия на «план Клинтона» ловушек на пути его выполнения было слишком много, чтобы считать его реалистическим^{387}.

Автор не видит весомой роли России в процессе ближневосточного урегулирования. Но некоторые наши дипломаты, П.В. Стегний среди них, с ним категорически не согласны.

К началу 90-х годов вопрос о восстановлении дипломатических отношений СССР/России с Израилем не только созрел, но «перезрел».

Повторю прежнее замечание. Когда «внезапно» началась волна массовой еврейской эмиграции из СССР на третьем, четвертом, особенно пятом году перестройки, причина была не в том, что советские евреи хотели ехать туда. Они хотели ехать отсюда. И ехали. Просто потому, что им, в отличие от большинства граждан растерзанной, переживающей глубочайший кризис страны, было куда ехать.

Восстановление дипломатических отношений СССР с Израилем рассматривалось в Москве не только в плане региональной политики, но и в более широком контексте. Речь шла о надежде включиться в сами структуры западного общества в целом. Но и сионизм, и отношения Запада с Израилем были существенной частью как вертикальных, так и горизонтальных компонентов этих структур. Расчет делался на то, что идеологические разногласия с сионизмом, который в официальной советской пропаганде был приравнен к «расизму» и «службе империализму», будут забыты. На деле сионизм в своих различных проявлениях оставался действенной идеологией и политической практикой, а коммунизм, как в российском, так и в европейском исполнении, быстро шел к своему краху.

Но как бы то ни было, в конце 80-х годов СССР и Израиль шли к восстановлению дипломатических отношений. Отмена в СССР запрета на эмиграцию, позиция СССР в ходе кувейтского кризиса и его сотрудничество с США, начало работы в октябре 1991 года Мадридской конференции открыли двери для обмена послами. Технические шаги по возобновлению дипломатических отношений были сделаны ранее.

Послом СССР в Израиле А.Е. Бовиным была вручена верительная грамота 23 декабря 1991 года. Тут же он превратился в посла России.

Его деятельность проходила в новой ситуации, когда большинство российских СМИ отвергало все советское наследие на Ближнем Востоке, верх брали антиисламские, антиарабские и произраильские настроения. Сам Бовин, профессиональный журналист и политолог, по своим убеждениям был «прозападным демократом» и чрезвычайно дружески относился к Израилю. Палестинские арабы, их чувства, их трагедия, их цели и надежды были для него чуждой материей. Но официально он занимал другую позицию^{391}.

Разгромив саддамовский Ирак, США приняли меры, чтобы не допустить возрождения его вооруженных сил и особенно возможностей по производству оружия массового уничтожения. С этим согласились все члены Совета Безопасности ООН. Международные санкции, принятые им, не допускали импорта оружия, ограничивали объемы продаж нефти и список товаров, ввозимых в страну. Резолюция № 687 от 3 апреля 1991 года требовала полного демонтажа разработок ядерного, бактериологического и химического оружия и ракет дальнего действия. Пока это не было достигнуто, все экономические санкции сохранялись. Специальная комиссия инспекторов ООН с 1991 по 1998 год следила за разоружением Ирака. Под их наблюдением были уничтожены запасы химического и бактериологического оружия, ракеты и заводы по их производству. Комиссия МАГАТЭ, действующая вместе со Спецкомиссией ООН, ликвидировала всю инфраструктуру, которая могла быть использована для производства ядерного оружия и расщепляющих материалов.

Программа Совбеза «Нефть в обмен на продовольствие» позволяла Ираку ввозить продукцию гуманитарного назначения. В 1995 году ее номенклатура была расширена, а в 1999 году разрешен больший объем экспорта нефти. Если запрет на ввоз оружия был абсолютен и достаточно эффективен, то нефть контрабандой с большими скидками вывозилась в Турцию и Иорданию или смешивалась с иранской нефтью и экспортировалась как иранская продукция.

В целом голода в Ираке не было, но ограничения на ввоз, например, лекарств сказывались на положении населения и приводили к росту детской смертности.

В обмен на ликвидацию ОМУ и ракетного производства иракское руководство добивалось ослабления или отмены санкций. Отношения со Спецкомиссией ООН сразу приняли конфронтационный характер. Инспекторы требовали доступа к любым объектам в любое время на территории Ирака, включая военные базы и президентские дворцы. Саддам Хусейн усматривал в этих требованиях не только личное оскорбление, но справедливо считал, что в составе комиссии ООН были американские и английские разведчики, собиравшие сведения для будущих ударов по Ираку. Глава Специальной комиссии австралиец Ричард Батлер фактически выполнял задачи, поставленные Вашингтоном.

В Вашингтоне рассчитывали на то, что крах кувейтской авантюры Саддама Хусейна и тяжелые последствия санкций усилят и активизируют иракскую оппозицию и приведут к падению баасистского режима. Это позволило бы изменить всю политическую архитектуру Ближнего и Среднего Востока в нужном для США направлении и одновременно установить контроль над иракской нефтью. Но репрессивный аппарат баасистского режима устоял, и сам режим временно сохранил свою устойчивость. Началось перетягивание каната. Ореол американской военной победы с годами стал тускнеть. Ослабление Ирака означало рост влияния Ирана в регионе, что вызывало много вопросов, касающихся эффективности проводимой Вашингтоном политики.

Саддам Хусейн с целью вернуть свой престиж внутри страны и ослабить санкции стал позволять себе действия, сочтенные Соединенными Штатами провокационными. В 1994 году он выдвинул к границе Кувейта элитные части иракской армии, надеясь с помощью военных демонстраций добиться отмены или смягчения санкций. Для США появился шанс вновь продемонстрировать, кто является главной силой в регионе, и «наказать» Ирак.

Когда реальной стала опасность второго кувейтского кризиса, министр иностранных дел России А. Козырев посетил Багдад. Он убедил иракское руководство начать отвод войск от границы с Кувейтом и признать независимость этого государства. Совет Безопасности ООН принял резолюцию № 949, в которой повторил некоторые российско-иракские формулировки из совместного российско-иракского коммюнике: «Ирак подтвердил свою готовность положительным образом решить вопрос о признании суверенитета Кувейта и его границ, как это предусмотрено в резолюции Совета Безопасности ООН № 833»^{396}. В целом Россия при поддержке Китая и Франции стремилась ослабить санкции в отношении Ирака. Но США упорно стояли на своем.

Козырев так комментировал свои действия: «Мы с самого начала заявляли, что силовое решение вопроса должно рассматриваться лишь как крайняя мера, если дело дойдет до войны в Персидском заливе. Этому мы противопоставили ставку на политическую инициативу. Именно в этом заключался смысл моей поездки по региону, предпринятой по поручению президента России». Тут же он сделал реверанс в адрес США, у которых было просто «недопонимание ситуации»^{397}.

США не были довольны своим верным партнером А. Козыревым, потому что его активность ограничивала выбор предлога и времени для нанесения удара по Ираку. Но Саудовская Аравия и ОАЭ поддержали российскую инициативу.

Любопытно отметить, что внутри страны действия А. Козырева вызвали достаточно острую дискуссию. Они одобрялись одними СМИ и осуждались другими, в основном прозападными. «Московский комсомолец», например, писал: «В очередной раз ее (Москвы) стараниями Вашингтон лишился плодов эффективного военного удара по супостатам. И снова «дипломатическая победа» России оставляет ощущение второй свежести. И снова сомнительные политические приобретения»^{398}.

Председатель Комитета Государственной думы РФ по международным делам В. Лукин, бывший посол новой, «демократической» России в Вашингтоне, бывший диссидент и «прозападный демократ», не удержался от критики Козырева: «Нам опять приснились лавры всемирных миротворцев, а губит нас именно страсть к показухе, синдром «потемкинской деревни». В результате мы сумели испортить то, к чему надо было относиться бережнее, — рабочие отношения с американской администрацией. Если целью Смоленской площади было раздражение самой сильной и богатой страны, то эта цель достигнута»^{399}.

Очередной кризис в отношениях со Спецкомиссией ООН разразился в 1997 году. В этот момент министром иностранных дел был Е.М. Примаков, который считал, что американцам нужен предлог для нанесения нового военного удара. Саддам Хусейн потребовал немедленно выслать из Ирака инспекторов-американцев. Чтобы показать С. Хусейну серьезность обстановки, Россия поддержала резолюцию Совета Безопасности с осуждением Ирака, которая была принята единогласно.

Мало того, 17 ноября Ельцин направил Саддаму Хусейну послание: «Мы делаем все от нас зависящее, чтобы не было нанесено удара по Ираку. Сегодня в 10.00 я еще раз по телефону говорил об этом с президентом Б. Клинтоном… Просил бы вас не только публично подтвердить, что Ирак не только не отказывается от сотрудничества со Спецкомиссией, но и предложить инспекторам Спецкомиссии вернуться в Ирак для нормального продолжения их работы. Естественно, при этом имелось в виду возвращение в прежнем составе… Просил бы вас очень серьезно отнестись к этому моему посланию»^{400}. Почти немедленно по договоренности в Москву вылетел Тарик Азиз (заместитель премьер-министра Ирака в 1979–2003 годах). 17–19 ноября с ним были переговоры. Спецкомиссия была возвращена в Ирак 20 ноября. Конфликт был урегулирован при посредничестве России. Но он вновь разгорелся уже в следующем году, что привело к американским военным ударам по Ираку.

Россия считала, что если была доказана полная ликвидация того или иного оружия массового уничтожения и возможности его производства, соответственно нужно было ослаблять или снимать ряд санкций. Эту позицию поддерживали Франция и Китай. Однако США и Великобритания были готовы пойти на отмену или ослабление санкций только в случае закрытия всего досье по всем ОМУ и ракетам.

Вызывающее поведение Саддама Хусейна давало новые поводы для США и Великобритании осуществлять военно-политическое давление на Ирак.

В качестве вознаграждения иракцы именно российским компаниям предоставляли большие возможности ввозить в Ирак продовольствие и товары невоенного назначения. Экономический результат для России был ограниченным и не лишен иронии, потому что сама страна уже не была способна обеспечить производство и экспорт многих товаров. А «российские компании» действовали из офшоров в качестве посредников других стран.

Иракское правительство подписало контракт на разработку нефтяных месторождений Западная Курна с российской компанией. Однако его вступление в силу было обусловлено полной отменой санкций. Пока же российская дипломатия так и не сдержала ни военного пыла США, ни провокационного поведения Саддама Хусейна.

Спецкомиссия ООН в 1998 году фактически прекратила свою работу. В 2000–2002 годах Ирак не допускал инспекторов ООН в страну, требуя отмены экономических санкций.

В 90-х годах экономическое сотрудничество России со странами Ближнего Востока, за исключением Израиля, сократилось. В этот период Турция выдвинулась на первый план, и стороны убедились, что их экономики взаимодополняемые. Официальный товарооборот за тот же период вырос до 5 млрд долларов. Существенной стала «чемоданная» торговля. По оценкам, объем турецкого ширпотреба, поставляемого мелкими партиями, вырос до 5 млрд долларов в 2000 году, обеспечивая доходы десятков тысяч российских и турецких граждан. Российские туристы стали быстро «осваивать» турецкие курорты, и уже к концу 90-х годов российский туризм в Турцию стал массовым, а в нулевых годах вырос еще больше. Широкий размах приобрело турецкое подрядное строительство в России.

Все яснее высвечивались крупные совместные проекты. Растущая экономика Турции нуждалась в энергетических ресурсах, а Россия была энергоизбыточной страной.

В 90-х годах создавалась договорно-правовая база для взаимодействия и в экономической, и в политической областях.

В мае 1992 года между правительством Российской Федерации и правительством Турции было подписано соглашение о создании смешанной межправительственной комиссии по торгово-экономическому сотрудничеству, а спустя несколько дней договор об основах отношений Российской Федерации и Турецкой Республики. Стороны подтвердили намерение поддерживать и укреплять добрососедские отношения, сложившиеся исторически, а также содействовать стабильности в регионе.

В апреле 1994 года было подписано соглашение о сотрудничестве по военно-техническим вопросам и в области оборонной промышленности. Стороны договорились о военно-техническом сотрудничестве по ряду важных направлений, в том числе по подготовке кадров. Россия согласилась поставлять вертолеты в Турцию.

Последовали соглашения о культурном и научном сотрудничестве, о туризме, о таможенных делах.

В ходе визита главы российского правительства В. Черномырдина в Анкару в декабре 1997 года было подписано сразу семь межправительственных соглашений, договоров и протоколов. Среди них соглашение об избежании двойного налогообложения в отношении налогов на доходы, о поощрении и взаимной защите капиталовложений, о сотрудничестве в области энергетики и др.

Но главным, безусловно, было соглашение о поставках российского природного газа в Турецкую Республику через акваторию Черного моря. Были определены объемы природного газа, которые Россия обязалась поставить, а Турция — закупить: стороны наметили увеличение объемов с 0,5 млрд куб. м в 2000 году, до 16 млрд в 2007–2025 годах и договорились построить газопровод: Россия — на своей территории и по Черному морю, Турция — на сухопутной части своей территории. В ноябре 1999 года был определен маршрут газопровода «Голубой поток» — от поселка Изобильное в России до города Самсун в Турции.

В апреле 2000 года было заключено соглашение о сотрудничестве в охране морских пространств на Черном море.

Отношения России с Турцией развивались неровно. Политические разногласия нередко сталкивались с экономической логикой. Одним из объектов взаимного непонимания стал нефтепровод Баку — Тбилиси — Джейхан.

Откликаясь на призывы США и Западной Европы и надеясь получить дополнительные рычаги и доходы, Турция поддержала строительство этого нефтепровода, предназначенного для поставок нефти из региона Каспия в обход России. Это был политизированный трубопровод, который так и не стал работать на заявленную мощность.

Новую Россию в Иране перестали называть «вторым великим сатаной». Еще в советское время началась активизация двусторонних отношений: в июне 1989 года в ходе визита в СССР спикера меджлиса А.А. Хашеми-Рафсанджани была подписана Декларация о принципах отношений, военного сотрудничества, а затем ряд программ, конкретизирующих декларацию.

Между двумя странами в новых условиях оказалось немало точек соприкосновения и обоюдных интересов, хотя оставались и разногласия. Отказ от поддержки чеченских сепаратистов был вызван опасениями иранского руководства за единство самого многонационального Ирана. Никто в Тегеране не забывал, что, например, азербайджанцев в Иране было вдвое больше, чем в ставшем независимым Азербайджане, а курды или белуджи вновь могли заявить о своих национальных чаяниях. Но при оценке событий в Чечне иранцы сделали жест доброй воли в адрес России. В армяно-азербайджанском конфликте Тегеран решительно поддержал Армению, что объективно помогало нейтральной, на целенной на политическое урегулирование конфликта позиции России.

Обе стороны были настроены против талибов в Афганистане и поддерживали против них северян — таджиков и узбеков — вплоть до того момента, когда в августе 1998 года талибы захватили Мазари-Шериф и подошли к границам с Узбекистаном и Таджикистаном. Обе стороны работали над достижением компромисса между вооруженной исламистской оппозицией и светским правительством Таджикистана. В Москве знали, что Корпус стражей иранской революции, которому была передана ответственность за связи с мусульманскими государствами СНГ, помогал исламистам Таджикистана (хотя те были суннитами) в финансовом и военном плане. Таджикские боевики получали подготовку в иранских лагерях, а их штаб-квартира находилась в Иране. Но стремление стабилизировать обстановку в Таджикистане было обоюдным, и усилия Москвы и Тегерана увенчались успехом.

Интересы двух сторон в Каспийском море с его нефтегазовыми ресурсами какое-то время совпадали. Сначала Москва и Тегеран заявляли, что Конвенция Организации Объединенных Наций по морскому праву 1982 года неприменима к закрытому Каспию, при том понимании, что договоры советского периода между Москвой и Тегераном 1921 и 1940 годов продолжают быть легальной основой раздела каспийских вод и ресурсов с модификацией, учитывая возможные требования новых прибрежных государств — Казахстана, Азербайджана, Туркменистана. Эти три страны, которые не существовали в начале 90-х годов как самостоятельные государства, хотели бы применить эту конвенцию, что позволило бы им разделить море без участия Москвы и Тегерана. Подписание 6 июля 1998 года соглашения между Россией и Казахстаном по разделу ресурсов Каспийского моря создало определенную напряженность между Москвой и Тегераном. Но это стало свершившимся фактом и создало прецедент в отношениях России и Азербайджана.

В марте 2001 года во время официального визита в Россию президента Ирана М. Хатами было подписано совместное заявление по правовому статусу Каспийского моря, в котором была подтверждена сила соглашений 1921 и 1940 годов, и заявлено, что обе страны «до усовершенствования правового режима Каспийского моря официально не признают никаких границ на этом море». М. Хатами заявил, что Иран согласен на раздел моря только на пять равных частей по числу прикаспийских государств. При этом в совместном заявлении стороны обозначили свое неприятие прокладки по морскому дну любых транскаспийских нефте— и газопроводов^{406}.

Российско-иранская торговля в 90-х годах выросла. Хотя она была меньше, чем российско-турецкая, но все же существенная и отличалась по номенклатуре. Россия согласилась поставлять соседу за Каспием на основе старых, заключенных еще во времена Советского Союза соглашений самолеты МиГ-29 и Су-24 (плата за их поставки не входила в цифры товарооборота).

Но Россия проявляла величайшую осторожность в военном сотрудничестве с Ираном, учитывая позицию США. В 1995 году было заключено соглашение между вице-президентом США Гором и председателем правительства РФ Черномырдиным. Россия обязалась не заключать новых сделок с Ираном по поставкам оружия, хотя сохраняла за собой право выполнять прежние, еще советские контракты.

Когда иранский министр иностранных дел Камаль Харрази посетил Россию в феврале 1998 года, министр иностранных дел Е.М. Примаков заявил, что Россия не будет обсуждать соглашения о новых поставках оружия в Иран, хотя будет выполнять старые контракты. Россия тогда не ответила на просьбу Ирана закупить ракетные комплексы «земля — воздух» С-300, которые Россия обещала поставлять Кипру.

В январе 1995 года, после нескольких лет переговоров и заключения нескольких предварительных соглашений, Россия подписала с Ираном контракт о строительстве атомной электростанции в Бушере мощностью 1 тыс. МВт, стоимостью 1,2 млрд долларов. Формально это было как бы продолжение прежнего строительства, начатого и брошенного фирмой «Сименс». Часть сооружений будущей станции была разрушена иракскими бомбежками. Фактически это был новый проект. Контракт вступил в силу в январе 1996 года.

США и по дипломатическим, и по коммерческим каналам пытались сорвать эту сделку.

В Москве выражали удивление американской критикой участия России в мирной ядерной программе Ирана. «Действительно, мы помогаем иранцам построить ядерную электростанцию в Бушере, — говорил Посовалюк в беседе с Грешем, — но это строительство находится под строгим наблюдением Международного агентства по атомной энергии (МАГАТЭ). Мы выполняем все наши международные обязательства»^{407}.

В 90-х годах были подписаны соглашения о правовой помощи по гражданским и уголовным делам, о сотрудничестве в рыночном хозяйстве, о торговле и экономическом сотрудничестве, об избежании двойного налогообложения. 11 сентября 2000 года Россия, Индия и Иран подписали Соглашение о международном транспортном коридоре «Север — Юг», который был призван обеспечить транзит товаров из Европы в страны Персидского залива и Индийского океана.

12 марта 2001 года во время визита М. Хатами был подписан Договор об основах взаимоотношений и принципах сотрудничества между Российской Федерацией и Исламской Республикой Иран, в котором были заложены правовые основания для долговременных двусторонних отношений в политической, торговой, технико-экономической, научной и культурной сферах.

Каждая из стран обязалась не применять во взаимных отношениях силу или угрозу силы, не использовать свою территорию для совершения агрессии, подрывных и сепаратистских действий против другой страны. В случае, если одно из государств подверглось бы агрессии со стороны какого-либо государства, другое государство не должно было оказывать никакой военной или иной помощи агрессору, способствующей продолжению агрессии, и должно было содействовать тому, чтобы возникшие разногласия были урегулированы на основе Устава Организации Объединенных Наций и норм международного права^{408}.

Российская дипломатия и российское руководство не раз заявляли о твердом нежелании видеть появление на своих границах государства, обладающего оружием массового уничтожения. Россия не оказывала какой-либо помощи в создании иранской ракетной программы, хотя не исключено, что могли быть какие-то нелегальные сделки вне правительственного контроля. В ноябре 1997 года из России был выслан иранский гражданин, который пытался получить доступ к технологиям, связанным с ракетами.

В мае 1998 года Москва усилила экспортный контроль над всеми компаниями, работающими в области ядерно-ракетных технологий. Официальный представитель президента Б. Ельцина заявил: «Распространение ядерного и других видов оружия массового уничтожения, технологий для их производства и средств доставки, в особенности в странах, прилегающих или близких к России, считается серьезной угрозой безопасности России»^{409}.

Несмотря на заявление Ельцина, обе палаты американского конгресса приняли акт о санкциях против компаний, в отношении которых были «заслуживающие доверия свидетельства», что они помогают иранской ракетной программе. Это решение было заветировано президентом Клинтоном. Но президент по соглашению с конгрессом наложил санкции на 9 российских компаний и институтов, которых подозревали в том, что они помогают Ирану в ракетной программе. В Москве заявили, что изучат деятельность этих компаний.

Не исключено, что в «окаянные девяностые» в гигантском ракетостроительном комплексе России могли найтись желающие соблазниться иранскими предложениями. Но такие поползновения решительно пресекались.

Со времени избрания относительно умеренного Мохаммада Хатами президентом Ирана в мае 1997 года администрация Клинтона как бы «подобрела» к Ирану. В мае 1998 года Вашингтон прекратил юридическое преследование «Тоталь» (Франция), «Газпрома» (Россия) и «Петронас» (Малайзия), которые подписали соглашения с Ираном об освоении огромных газовых месторождений. Это означало, что американцы как бы отступили от своей жесткой позиции.

В Москве сближение США и Ирана воспринималось и с иронией, и с опасением. С иронией потому, что старые счеты этих двух стран не были улажены, с опасением потому, что потенциально широкое ирано-американское экономическое сотрудничество перевело бы Россию на маргинальные позиции.

Но когда пост президента Ирана в 2005 году занял более жесткий Ахмадинежад, нормализация отношений с США была отложена на годы.

СССР/Россия и Египет, прежние фактические союзники в холодной войне, оказавшиеся в 70-х годах прошлого века по разные стороны баррикад, к началу 90-х медленно шли навстречу друг другу. Этому, казалось бы, способствовал поворот руководства М.С. Горбачева к сотрудничеству с США и прекращение холодной войны. Национальные интересы СССР/России и Египта не противоречили друг другу, а, наоборот, по большинству позиций совпадали. Однако сложность «переформатирования» всей системы международных отношений, экономические трудности и СССР/ России и Египта осложнили процесс сближения и согласование позиций. Поэтому столь бесцветным стал визит в Москву в 1990 году президента Х. Мубарака и фактически безрезультатными его переговоры с М. Горбачевым.

Вектор внешнеполитических и экономических интересов Египта был повернут на Запад, на США. Это позволило стране присоединиться к антисаддамовской коалиции в 1990–1991 годах и получить за это серьезное вознаграждение. Было списано почти 50 млрд долларов египетских долгов, в том числе военных, странам Запада.

Следствием несостоявшегося в тот период «перезапуска» двусторонних отношений между Москвой и Каиром стало заметное сокращение и без того переживавших спад торгово-экономических связей. Объемы взаимной торговли стремительно уменьшались: с 1,2 млрд долларов (конец 1980 года) до 350 млн долларов в 1991 году. К моменту распада СССР прекратилось его участие в реализации в Египте социально-экономических проектов^{411}.

Египет, оставаясь центром политической жизни Ближнего Востока и Северной Африки, для России объективно сохранял свое стратегическое значение. Но интерес к нему в российском руководстве был временно утрачен.

Спад в российско-арабских и, в частности, российско-египетских связях с наибольшей глубиной проявился в начале 1990-х годов. Его относительная кратковременность и динамика выхода из «низшей точки падения» во многом были предопределены обстоятельствами фундаментального характера — исторически сложившимся с середины 1950-х годов комплексом гуманитарных, культурных и хозяйственных связей между СССР и странами Арабского Востока и особенно Египта.

Деловое партнерство не было полностью свернуто, но связи приняли спорадический характер. Так, в ноябре 1992 года были подписаны два контракта между министерством энергетики АРЕ и российским «Технопромэкспортом». Сумма контрактов на проведение модернизации ряда узлов Асуанской ГЭС, а также на строительство высоковольтной линии электропередач протяженностью 130 км составила 38 млн долларов^{412}.

При этом политические контакты также продолжались и, хотя в предыдущие годы они подверглись существенной эрозии, их было относительно легко реанимировать в силу взаимной высокой мотивации партнеров, объективно заинтересованных в сближении.

В первом десятилетии ХХI века все отчетливее проявлялись противоречивые тенденции мирового развития, что не могло не сказаться на политике России на Ближнем и Среднем Востоке и в Северной Африке.

С одной стороны, шел процесс глобализации, изменялась социально-экономическая структура всего мира на базе информационных технологий, возрастала роль средств массовой информации и Интернета, всё большие масштабы приобретало трансграничное движение капиталов, товаров, людских масс. Шло быстрое возвышение стран бассейна Тихого океана и Азии, создавалась полицентричная система мира. Россия, укреплявшая свою государственность и экономику после кризисных 90-х годов, продолжала курс на вхождение в этот мир, но в качестве одного из его центров, требуя учета ее национальных приоритетов и задач национальной безопасности.

С другой стороны, США стремились закрепить свое лидерство, другими словами, доминирование в мире, опираясь на военное, финансовое, экономическое, информационное, инновационное превосходство. Это выражалось в расширении НАТО, в попытках решать возникающие кризисы силовым путем. На какое-то время в руководстве США возобладала теория и практика неоконсерватизма. Неоконы открыто декларировали «необходимость» американского лидерства, «превосходство» американских социальных и политических систем, «обязанность» всего мира следовать американским образцам. Они призывали экспортировать американские ценности, в том числе демократию, во все страны мира, если надо — силой.

Любопытно отметить, что среди отцов-основателей неоконсерватизма были и бывшие троцкисты, которые свои прежние убеждения по поводу экспорта социалистической революции перековали в мессианские призывы экспортировать буржуазные ценности США всеми методами, включая военные.

Теракты 11 сентября 2001 года позволили превратить их идеологические убеждения в политическую практику американской администрации, в том числе на Ближнем и Среднем Востоке. Видные неоконсерваторы Рамсфелд, Вулфовиц, Перл и некоторые другие заняли ключевые посты в администрации Буша-младшего.

«…Соединенные Штаты взяли на себя миссию самостоятельно определять, какое государство представляло собой угрозу международной безопасности, и без решения Совета Безопасности ООН, и даже в одиночку и превентивно применять против такого государства силу, — писал Е. Примаков. — Эта доктрина была выработана американскими неоконсерваторами»^{421}.

Некоторое потепление отношений между РФ и США и готовность РФ сотрудничать в деле борьбы с международным терроризмом, особенно после 11 сентября 2001 года, привели лишь к ограниченным результатам. Шел обмен информацией по линии спецслужб. Россия поддержала военную кампанию США в Афганистане. Более того, сам Кабул был взят войсками Северного альянса, который получал реальную военную помощь России и Ирана. Через Россию США стали поставлять грузы для своих войск в Афганистане. Но дальше дело не пошло. По-прежнему Вашингтон под словом «сотрудничество» понимал примерно следующее: «Мы знаем лучше всех, что и как нужно делать. Ваша задача — следовать за нами. Лучше — не задавая вопросов. Вот тогда и будет постоянное сотрудничество и даже союз. Тогда вы будете вести себя в соответствии с высшими нормами демократии и морали».

Игнорируя Совет Безопасности ООН, США под фальшивыми предлогами вторглись в Ирак и оккупировали его в 2003 году. Не обнаружив там никакого оружия массового уничтожения, американская администрация стала утверждать, что задача войны и оккупации состояла в другом — утвердить демократию в стране и распространить опыт этой «молодой демократии» на весь регион.

Применительно к Ближнему и Среднему Востоку и Северной Африке уже к концу 2003 года была озвучена программа «Большого Ближнего и Среднего Востока» Буша-младшего, а затем слегка измененная программа «Нового Ближнего и Среднего Востока» тогдашнего госсекретаря США Кондолизы Райс. Суть их состояла в смене режимов, во внедрении демократических принципов по американским образцам.

Было ясно, что регион, где господствовали автократические, репрессивные, зачастую геронтократические режимы, где не соблюдались права человека, коррупция разъедала социальные, политические и экономические структуры, массы пребывали в нищете, а интеллектуальная элита требовала перемен, — этот регион действительно нуждался в реформах. Но каких? Какими методами? В какие сроки? Чьими руками? Первые же попытки применить принципы западной демократии — свободные демократические выборы в Палестинской автономии — привели к победе ХАМАСа, то есть экстремистской организации, которую в США объявили террористической.

Вскоре после оккупации Ирак стал неуправляемым, погружаясь в гражданскую войну, и американский военный триумф обернулся фактически поражением. Президент Буш был вынужден удалить неоконов из администрации и попытаться найти выход из иракской трясины. Но это удалось — и то не полностью — лишь сменившему его на посту президента Обаме.

Известная речь президента Обамы в Каире в 2009 году о необходимости для США построить сотрудничество с мусульманским миром, уважать его ценности, добиться ближневосточного урегулирования с помощью компромисса между израильтянами и палестинцами — все это расценивалось большинством как пропагандистская декларация. Но на самом деле она означала отход от идеологии неоконсерватизма к большему реализму и предваряла отказ от использования в кризисных ситуациях американских наземных войск, а также вывод оккупационных сил из Ирака и Афганистана.

В начале первого десятилетия XXI века Россия стремилась избегать даже словесной конфронтации с США, пыталась наладить диалог с Вашингтоном и с НАТО в целом. Но даже некоторые действия России по защите своих интересов, в том числе на Ближнем и Среднем Востоке, на неконфронтационной, просто конкурентной основе вызывали растущее раздражение в Вашингтоне и некоторых западных столицах, добавляя яд в освещение западными СМИ российской политики и России в целом.

Мало того, продолжалось расширение НАТО и его приближение к границам России, попытки втянуть в НАТО Украину и с помощью «мягкой силы» превратить большинство украинцев в русофобов. Планы строительства системы противоракетной обороны воспринималось в Москве как открытая попытка обезоружить военно-стратегический потенциал страны.

Несогласие России с политикой США воспринимались в Вашингтоне чуть ли не как возврат к холодной войне. В 2006 году, накануне саммита «восьмерки» в Санкт-Петербурге, в Вильнюсе прозвучала ультимативная речь вице-президента США Дика Чейни: Россия должна «или вернуться к демократии», то есть разоружаться и следовать курсу, указанному США, или «стать врагом»^{422}. В Москве в ответ на этот выпад проявили сдержанность.

Но уже спустя год прозвучал окрепший голос России в Мюнхенской речи президента В. Путина, где вещи были по-честному названы своими именами, а двойные стандарты — двойными стандартами. Одновременно в его речи все же была выражена готовность России к самому широкому сотрудничеству с Западом… если Запад проявит к этому достаточно политической воли^{423}. Важно отметить, что после этой речи В. Путин улетел на Ближний Восток, где посетил, в частности, Саудовскую Аравию.

Учитывая эти международные реалии, мы попытаемся дать обзор отношений Российской Федерации со странами региона в нулевых и начале 10-х годов XXI века, то есть накануне социально-политических потрясений арабского мира, получивших название «арабская весна» или «арабская фитна (бунт)».

С точки зрения Москвы, проводя военные операции против Ирака в 90-х — начале нулевых годов XXI века, США намеренно игнорировали возможности политического решения и усугубляли кризис. Мало того, американо-британские бомбардировки Ирака подрывали систему международной безопасности, создавая опасные прецеденты. Российское мнение и дипломатические усилия Москвы просто игнорировались, что добавляло горечь в непростые отношения с США.

В мае 1999 года Россия, Китай и Франция внесли в Совет Безопасности ООН резолюцию, которая вместо ЮНСКОМ (Спецкомиссия ООН по разоружению Ирака) создавала новую Комиссию по мониторингу, верификации и инспекции (ЮНМОВИК), чтобы облегчить достижение компромисса с Ираком. Комиссия была создана, но Саддам Хусейн отказался принимать ее представителей. Затем он стал оттягивать допуск инспекторов ООН в страну, нагромождая препятствия для их деятельности и провоцируя США и Великобританию на военные удары. Трудно сказать, на что он надеялся.

Россия, только что пережившая тяжелейший экономический кризис, не хотела вступать в конфронтацию с США и их союзниками даже на уровне риторики, но все же пыталась не допустить вторжения США в Ирак. В. Путин и министр иностранных дел И. Иванов, сохранивший свой пост при новом президенте, продолжали прежний курс России в иракском кризисе, но, может быть, действовали более осторожно, учитывая слабость страны. Российская дипломатия постоянно настаивала на том, чтобы Ирак сотрудничал с ЮНМОВИК^{424}.

Речь шла также о серьезных экономических интересах. Ирак обещал начать выплачивать часть своих многомиллиардных долгов России лишь после отмены санкций. Россия стремилась получить хорошую долю пирога в богатейших месторождениях нефти и уже в предварительном плане заключила соответствующие соглашения.

На Россию в конце 90-х годов приходилось около 40 % иракского нефтяного экспорта. Нефть потом перепродавалась. Впрочем, значительная часть этого дохода в российскую казну не поступала, а оседала в офшорах. Но в Москве не сомневались в том, что США вынашивали планы втянуть Ирак в свою орбиту, свергнуть Саддама Хусейна и установить контроль над этой страной и ее нефтью.

Между Ираком и Россией продолжался интенсивный обмен визитами, делегациями, в том числе и на парламентском уровне. Конечно, неспособность России добиться отмены санкций вызывала недовольство в Багдаде, поэтому крупные экономические проекты, как и выплата долгов, были завязаны на период «после отмены санкций».

В феврале 2001 года США и Великобритания опять нанесли авиаудары по иракским радарам и системам ПВО. В это время в Думе стали раздаваться голоса, требовавшие односторонне отказаться от участия в санкциях. Но ослабленная страна не была готова к решительным действиям и конфронтации с США, ей приходилось мириться с политическими и экономическими реалиями. Возможно, кое-кто в Москве был готов положить поддержку Ирака на алтарь улучшения российско-американских отношений. Но США не выказывали интереса к этому, даже после терактов в 2001 году.

Буш готовился к президентским выборам 2004 года и нуждался в громком военном успехе. Ирак представлялся наиболее подходящей целью^{425}. Американское руководство твердило о якобы накоплении Ираком химического, биологического и даже ядерного оружия и его угрозе соседям и американским интересам в регионе, о связях Ирака с Аль-Каидой, а значит, о возможном соучастии в терактах 11 сентября 2001 года.

26 ноября 2001 года президент Буш в ультимативной форме публично предупредил Саддама Хусейна, что тот должен позволить вернуться в страну всем инспекторам ООН или «заплатить за последствия»^{426}. К этому моменту казалось, что война в Афганистане завершилась, и США развязали себе руки для новой кампании.

Российские официальные лица по дипломатическим каналам и в официальной пропаганде постоянно подчеркивали, что никаких доказательств ни наличия в Ираке оружия массового уничтожения (ОМУ), ни связей Ирака с Аль-Каидой, ни соучастия С. Хусейна в террористических действиях против США не имеется. Но для США задача убрать Саддама Хусейна стала главной.

В своем послании Конгрессу 29 января 2002 года Буш повторил старые угрозы в адрес Ирака и косвенно — в адрес тех, кто его поддерживает. Было ясно, что Саддам Хусейн должен уступить. Складывалась перспектива второй войны в Заливе, что нанесло бы новый удар по российским интересам. Но у России не было ни сил, ни возможностей остановить одностороннее вторжение США в Ирак^{427}. Дело ограничивалось словесными комментариями и пожеланиями.

16 июля 2002 года Россия осудила новые удары США и Великобритании по иракским объектам, нанесенные как раз в национальный праздник страны. Президент В. Путин послал тогда телеграмму Саддаму Хусейну, поздравляя его с праздником, но пожелал ему, в частности, предпринять усилия, чтобы предотвратить военную интервенцию, а для этого — вернуть инспекторов ООН^{428}.

17 июля 2002 года министр иностранных дел России Игорь Иванов заявил, что Россия не разделяет требований США о необходимости убрать Саддама Хусейна^{429}. Россия вновь предупреждала об опасности эскалации военных действий, что нанесло бы ущерб всей системе безопасности в регионе. В США отмахивались от российских заявлений, полагая, что, за исключением деклараций, Россия реальных шагов предпринять не может.

10–11 октября 2002 года палата представителей, а затем и сенат Конгресса США приняли резолюцию, позволяющую президенту вести войну против Ирака без одобрения ООН.

В начале октября 2002 года США и Великобритания внесли в СБ ООН проект резолюции по Ираку, которая предусматривала возможность военных действий, если С. Хусейн откажется сотрудничать с ЮНМОВИК. Против выступили Россия, Франция и Китай. После долгих дискуссий Совет Безопасности 8 ноября 2002 года принял жесткую резолюция № 1441, которая не означала автоматического применения военной силы против Ирака.

Война все равно приближалась, и Саддам Хусейн разрешил представителям ЮНМОВИК начать работу в стране. Уже через некоторое время они доложили, что не нашли в Ираке свидетельств о наличии или разработке им оружия массового уничтожения. Вашингтон просто игнорировал их доклад и продолжал твердить свои аргументы, наращивая военные приготовления.

Соответствующая обработка американского общественного мнения продолжалась год за годом. 5 февраля 2003 года Колин Пауэлл (тогда госсекретарь США) демонстрировал в Совете Безопасности ООН некую ампулу якобы с бациллами сибирской язвы в качестве «свидетельства» тайной иракской деятельности. Все это выглядело в высшей степени несерьезно. Его претензии были отвергнуты представителями России, Франции, Китая. Уже в 2004 году Пауэлл признался, что его данные были во многом неточными, а иногда и сфальсифицированными.

Еще 18 сентября 2002 года директор ЦРУ Джордж Тенет сообщил Джорджу Бушу, что, по информации из ближайшего окружения Саддама Хусейна, Ирак не располагал оружием массового уничтожения^{430}.

Эта информация не была сообщена Конгрессу США и не обнародована.

Американский Центр гражданской ответственности совместно с Фондом за независимость журналистики провели исследование, в ходе которого было подсчитано, что с сентября 2001 года по сентябрь 2003 года руководство США сделало 935 заявлений по Ираку^{431}, которые не соответствовали действительности, т. е. лгало, искажало или передергивало факты. О том, что президент США Буш, оправдывая войну в Ираке, просто лгал, заявил в своих предвыборных речах кандидат в президенты США Доналд Трамп^{432}.

Как бы то ни было, общественное мнение в США и Конгресс были настроены на войну.

Россия считала, что Саддам Хусейн должен был уступить. Складывалась перспектива второй войны в Заливе.

24 ноября 2002 года президент Буш посетил Санкт-Петербург, где В. Путин уговаривал его не начинать войны без согласия Совбеза ООН. Позиция России оставалась прежней: искать политическое решение в рамках Совета Безопасности ООН. В Москве понимали, что война неизбежна, но в России не хотели конфронтации с США и Западом.

7 февраля 2003 года СБ ООН голосами трех своих членов отказался принять новую резолюцию, открывающую путь для военного вторжения в Ирак. США и Великобритания открыто готовились к войне и выбирали нужное время.

Незадолго до начала американской войны в Ираке в качестве последней попытки президент России В. Путин направил Е. Примакова для личной встречи с Саддамом Хусейном. «За три недели до начала американской операции против Ирака в 2003 году… я вылетел в Багдад после ночного разговора с президентом В.В. Путиным, который поручил мне незамедлительно и лично передать его личное послание С. Хусейну, — пиcал Е. Примаков. — Смысл послания заключался в призыве уйти с поста президента и обратиться к иракскому парламенту с предложением провести демократические выборы. Опасаясь вероятности того, что уход Саддама может вызвать внутреннюю дестабилизацию в Ираке, Путин поручил сказать Саддаму Хусейну, что тот может, например, сохранить свой пост в партии… Беседа состоялась один на один. После нее Саддам Хусейн пригласил некоторых членов правительства участвовать в беседе, чтобы выслушать суть послания В. Путина и почувствовать их настроение. <…> Саддам молча похлопал меня по плечу и ушел. А вслед уходящему Саддаму Тарик Азиз громко, чтобы тот услышал, произнес: «Через десять лет посмотрим, кто оказался прав. Наш любимый президент или Примаков»^{433}.

Полная потеря Саддамом Хусейном чувства реальности была очевидна. Оценивая судьбу и гибель диктатора, Е. Примаков писал: «Еще одной чертой характера Саддама было то, что он не стремился к получению объективной информации. <…> Страшась возможной опалы, окружение информировало его преимущественно о тех событиях, процессах, тенденциях, которые подчеркивали «прозорливость, дальновидность, гениальность вождя» и явно избегало давать негативную, но правдивую информацию»^{434}. Его судьба была предрешена.

Война началась 19 марта 2003 года. США удалось сколотить коалицию, куда вошли 49 стран, от Великобритании до Украины и Грузии, от Латвии до Южной Кореи. Важно отметить, что из арабских стран среди членов коалиции был только Кувейт. Большинство «союзников» не послали боевые подразделения в Ирак, а Турция отказалась пропустить американские войска по своей территории. Поэтому операция проводилась с юга и несколько затянулась. Потери американских войск составили всего 140 человек убитыми^{435}.

Через три недели после начала войны коалиционные силы подошли к Багдаду, и 9 апреля республиканская гвардия, якобы самые боеспособные части иракской армии, без боя сдала город.

США и их союзники с небольшими потерями захватили контроль над крупнейшими городами страны. Иракская армия разваливалась и не могла противостоять хорошо оснащенным новейшими видами оружия американским и британским войскам. Авиация союзников господствовала в небе. Командование иракских сил либо бежало, либо сдавалось противнику. Считалось, что многие генералы были просто подкуплены. Большая часть личного состава покидала свои позиции при приближении коалиционных сил.

Главнокомандующий оккупационными силами генерал Т. Фрэнкс до мая 2003 года принял на себя управление Ираком. Но в стране уже не было ни армии, ни полиции, ни государственного аппарата. Началось массовое мародерство. Были повреждены, уничтожены или украдены десятки тысяч памятников и предметов искусства древнейших цивилизаций Шумера и Вавилона.

1 мая 2003 года президент США Дж. Буш на палубе авианосца «Авраам Линкольн» в Персидском заливе объявил о военной победе США: «Миссия выполнена». Предстояли еще многие годы разочарований и крови, чтобы триумф фактически обернулся поражением, но пока что военная оккупация Ирака стала фактом.

Война США и Великобритании была воспринята в России в высшей степени отрицательно, но сделать что-либо Россия не могла. Мало того, когда председатель Центрального духовного управления мусульман Толгат Таджуддин выступил с призывом объявить джихад США, он не получил поддержки Кремля, а председатель Совета муфтиев России, председатель Президиума духовного управления мусульман европейской части России Равиль Гайнутдин осудил этот призыв^{436}.

Но что же делать? Циничная английская пословица как бы предлагала выход: «Если вы не сможете их побить, присоединяйтесь к ним». Такое поведение было абсолютно чуждо внешнеполитическому курсу России, традициям российской дипломатии и менталитету русских. Но с реалиями Россия вынуждена была считаться.

2 апреля 2003 года Путин заявил, что Россия «не хочет, чтобы США потерпели поражение в Ираке»^{437}.

11 апреля 2003 года В. Путин встретился в Санкт-Петербурге с президентом Франции Ж. Шираком и канцлером ФРГ Г. Шредером. Они обсудили послевоенное устройство и реконструкцию Ирака и призвали ООН играть в этом ведущую роль. Их призывы вызвали раздражение в Вашингтоне. Однако после победы президент Буш якобы принял такое решение: «Наказать Францию, игнорировать Германию и простить Россию»^{438}. Как бы то ни было, все это были слова, чтобы успокоить руководство и общественное мнение в этих странах. Было ясно полное политическое и экономическое господство в Ираке Соединенных Штатов и их союзников.

В геополитических и экономических терминах удар по российским интересам был очевиден. Но нужно было сохранить лицо, поэтому в Москве утверждали, что разногласия по поводу иракского кризиса не должны мешать действиям международной антитеррористической коалиции^{439}.

Буш прилетел на празднование 300-летия основания Петербурга, а во время саммита «восьмерки» в Эвиане в июне 2003 года демонстрировал «теплые отношения» с Путиным.

Антитеррористическая коалиция подразумевалась в виде сотрудничества России и Запада против исламистских экстремистов, которые резко усилили свою активность после вторжения США в Афганистан и второй войны в Заливе. Общие опасения «зеленой угрозы» как бы подталкивали две страны к сближению, но широкого сотрудничества так и не произошло.

В Москве прагматично признали доминирование США в оккупированном Ираке и свои серьезные экономические и политические потери в результате американского триумфа, поэтому построили политический курс с учетом свершившихся фактов.

Россия голосовала в Совете Безопасности за признание временной американской оккупационной администрации, а затем за признание временного иракского правительства. Россия также признала, правда с оговорками, временную конституцию Ирака. Премьер-министр временного иракского правительства Айяд Аллауи даже посетил Москву в декабре 2004 года. Речь на переговорах шла о списании иракских долгов России, которая в обмен настаивала на сохранении соглашений, достигнутых российскими компаниями с прежним режимом по эксплуатации нефтяных месторождений.

Официально декларируемая российская позиция состояла в необходимости участия ООН в иракских делах, сохранении территориальной целостности страны, демократизации общественной жизни, учете интересов национальных и конфессиональных меньшинств и в прекращении американской оккупации. США, со своей стороны, несмотря на свой военный триумф и, казалось бы, полное доминирование в Ираке, нуждались в его легитимизации с помощью ООН и, во всяком случае, в какой-то словесной поддержке со стороны России.

Почти сразу после оккупации в стране развернулась партизанская война. Исключение составляли курдские районы, где сложилась власть, сочувствующая США и надеявшаяся на сотрудничество с ними. Начиная с весны 2004 года шли бои в шиитских городах Центрального и Южного Ирака, а также в «суннитском треугольнике» — особенно в городе Фаллудже, где действовали суннитские экстремисты.

Война медленно разгоралась. Но казалось, что в августе — сентябре 2004 года сопротивление оккупации уменьшилось. Были достигнуты договоренности с шиитскими экстремистами. 30 января 2005 года в Ираке прошли многопартийные парламентские выборы, на которых победу одержал шиитский Объединенный альянс, набравший 48 % голосов. Российская Федерация восстановила дипломатические отношения с новым правительством.

Шииты во власти стали дискриминировать суннитов, что углубило раскол общества.

Весной — осенью 2005 года в Ираке произошел ряд террористических актов и против оккупационных сил, и против местных иракских военных и духовных лидеров.

В 2006 году практически шла гражданская война между суннитами и шиитами. Боевики с обеих сторон взрывали мечети, похищали и убивали мирных жителей, пытали захваченных. Провинцию Аль-Анбар, как и большую часть Багдада, не контролировали ни американцы, ни правительство, здесь резко усилились позиции Аль-Каиды. Стало ясно, что ситуация в Ираке вышла из-под контроля и нужны были какие-то решительные действия.

Ореол победителя вокруг Буша испарился, Республиканская партия потеряла популярность и 7 ноября 2006 года утратила большинство в обеих палатах конгресса. В этих условиях Буш вынужден был отправить в отставку министра обороны Д. Рамсфелда и других неоконсерваторов.

Специальная комиссия Бейкера — Гамилтона, созданная на двухпартийной основе в 2006 году, констатировала критическое состояние дел в Ираке и рекомендовала незамедлительно объявить о сроках сокращения американских вооруженных сил и их выводе. Она также рекомендовала провести переговоры США с Ираном и Сирией, которые оказывали влияние на ситуацию в стране. Президент Буш фактически игнорировал ее рекомендации^{440}.

Последним резонансным событием 2006 года в Ираке была казнь Саддама Хусейна, арестованного несколько месяцев назад. На нем было много преступлений, но судебный процесс ускорили. Видимо, американские кураторы суда не хотели, чтобы Хусейн слишком много рассказывал. Он был повешен 30 декабря 2006 года.

Американцы пытались переломить ситуацию и ввели в страну дополнительно 21-тысячную группировку, которая смогла в 2007 году временно установить контроль над суннитским треугольником и значительной частью Багдада. Была куплена лояльность многих шейхов кочевых и оседлых племен, недовольных действиями Аль-Каиды. Казалось бы, ситуация успокоилась. Но раскол в обществе углубился. Вместо Аль-Каиды все большее влияние приобретали крайние экстремисты, которые спустя некоторое время создали свою группировку — «Исламское государство в Ираке и Леванте» (ИГИЛ, или по арабской аббревиатуре — ДАИШ).

Новые выборы в парламент состоялись в 2010 году. Больше всего голосов набрал блок Аль-Иракия, который возглавлял бывший временный премьер-министр Айяд Аллауи. Но пост премьер-министра смог сохранить Нури аль-Малики. Он опирался на блок религиозно настроенных шиитских партий. Раскол и разброд наблюдался как среди шиитов, так и среди суннитов. Все большее влияние в стране приобретал Иран.

Но пока что временное «замирение» в суннитском треугольнике позволило министру обороны США Леону Панетта 15 декабря 2011 года спустить флаг американского контингента в Багдаде и объявить об окончании американской операции в этой стране. Президент Обама заявил, выступая накануне на военной базе в Северной Каролине, что США оставляют Ирак «суверенным, стабильным и самодостаточным» государством.

За годы войны США потеряли 4423 погибшими, 31 942 ранеными, 9 тыс. дезертировали. К ним нужно добавить примерно 650 погибших из частных военизированных охранных служб и 933 контрактника в американской армии без указания их национальностей^{441}. Великобритания потеряла 179 убитыми, Италия — 33, Польша — 23, Украина — 18, Грузия — 5, Латвия — 3, Эстония — 2^{442}.

Еще десятки военнослужащих США погибли после окончания операции «Иракская свобода».

За почти девять лет американской оккупации суннитско-шиитские противоречия вылились в постоянные кровавые столкновения, фактически в гражданскую войну. В междоусобной борьбе погибли от 250 тыс. до 1 млн иракских граждан. Численность христиан в Ираке сократилась примерно с миллионов до 250 тыс. Около 5 млн человек покинули страну. Центральная власть в Багдаде носила шиитский характер и антагонизировала суннитов в трех центральных и западных провинциях. Ирак фактически оказался расколотым на три части: курдскую, суннитскую и шиитскую. Курды создали практически независимый Курдистан на севере Ирака.

Дебаасизация Ирака развалила государственный аппарат, саму структуру власти, уничтожила армию и полицию. Бывшие политические эмигранты, поставленные во главе страны, не имели своей социально-политической базы, занимались склоками и были вынуждены опираться на шиитские религиозные партии.

Оставшиеся без работы и средств к существованию, обстрелянные и обученные бывшие баасистские офицеры составили военный костяк исламистских террористических организаций, включая ИГИЛ.

Россия стремилась поддерживать рабочие отношения с иракской администрацией, рассчитывая на то, что старые связи и интересы иракцев дадут возможность продолжать в какой-то степени прежнее российско-иракское сотрудничество в экономической и военной областях. Конечно, было ясно, что Багдад должен был действовать все время с оглядкой на Соединенные Штаты, но тем не менее какое-то окно возможностей для России открывалось.

Переговоры о долге длились несколько лет. Наконец, в феврале 2008 года РФ согласилась немедленно списать Ираку долг в объеме 11,1 млрд долларов, еще 900 млн долларов — в течение нескольких лет и реструктурировать еще 900 млн долларов — в течение семнадцати лет. Это открывало возможности для возвращения в Ирак российских нефтяных компаний.

12 декабря 2009 года консорциум в составе ЛУКОЙЛа и норвежского «Статойла», а также иракцев стал победителем тендера на право освоения месторождения «Западная Курна-2»^{443}. Это одно из самых крупных в мире еще неосвоенных месторождений.

«Статойл» продал затем свою долю ЛУКОЙЛу, и тот стал обладателем 75 % акций, остальные 25 % принадлежали иракской «Северной нефтяной компании». Американские и другие конкуренты боялись рисков, а ЛУКОЙЛ знал, на что он идет.

Месторождение «Западная Курна-2» было открыто советскими геологами в 1973 году в 65 км северо-западнее иракского города Басра, а в 70-х — 80-х годах — проведена его разведка. Извлекаемые запасы были определены в 13–14 млрд баррелей^{444}. Срок действия договора — двадцать лет с правом пролонгации на пять лет. Он был заключен на менее выгодных условиях, чем соглашение во времена Саддама Хусейна.

ЛУКОЙЛ вложил в дело около 5 млрд долларов. Добыча бурно росла, и возмещение затрат в 2015 году уже составило 2,3 млрд долларов. Глава корпорации Вагит Алекперов заявил, что в первом полугодии 2016 года ЛУКОЙЛ полностью вернет инвестиции. Падение цен на нефть, видимо, удлинило эти сроки, но коммерческий успех был очевиден. В планах указывалась цифра годовой добычи 95 млн т в течение тринадцати лет. Эта цифра может быть скорректирована.

Свою долю в Ираке стремились получить компании «Башнефть», «Роснефть», «Газпромнефть». ЛУКОЙЛ Оверсиз вместе с японской «Инпекс корпорейшн» добились права на геологоразведку потенциально богатого нефтяного блока 10, недалеко от «Западной Курны-2».

Проблемы возникали с добычей нефти в Иракском Курдистане. Багдад неоднократно заявлял, что в отношении всех международных компаний, сотрудничающих с Иракским Курдистаном без разрешения федеральной власти, будут применяться санкции, и российские компании не исключение. Но дела как-то улаживались.

Россия сохранила в Ираке весомые экономические позиции. Багдад был заинтересован в каких-то поставках российского оружия. Но ни серьезного политического влияния, ни какой-то социально-политической базы в Ираке у России не было.

События в Ираке развивались по совершенно непредсказуемой траектории. США вынуждены были пожинать плоды своих многочисленных ошибок и в какой-то мере даже восстановить свое военное присутствие в стране, не говоря о вмешательстве в виде практически непрерывных бомбардировок. Но об этом — в другой главе.

В нулевых и первых годах второго десятилетия XXI века отношения России и Турции резко пошли вверх во всех сферах: торгово-экономической, политической, военно-технической, культурной. Противоречия оставались, но они были задвинуты на второй план растущим взаимопониманием даже в некоторых чувствительных политических и военных вопросах. Экономическое сотрудничество поднялось на новый уровень. Турция динамично развивалась, российская экономика вышла из кризиса, в какой-то мере благодаря высоким ценам на нефть и общей стабилизации обстановки. Обе страны нуждались друг в друге. Дружеским связям помогали определенные политические шаги Анкары.

В нулевых и 90-х годах XXI века российско-иранское сотрудничество знало взлеты и падения. В Тегеране и Москве звучали как позитивные, так и негативные оценки друг друга. Но факторы, действовавшие на сближение сторон, победили.

Президент Ирана Хасан Роухани говорил: «Надеюсь, что исторически сложившиеся связи и сотрудничество между Ираном и Россией будут развиваться. Российская Федерация занимает особое место во внешней политике Ирана, и новое правительство уделит первостепенное внимание этому направлению»^{465}. Президент В.В. Путин также высказывался оптимистично: «Мы знаем, как много всего сегодня в мировых делах крутится вокруг иранской ядерной проблемы, но мы в России знаем другое: Иран для нас — добрый сосед, а соседей не выбирают. И у нас очень большой объем сотрудничества был, есть и наверняка будет»^{466}.

Разгром талибов в Афганистане и режима Саддама Хусейна в Ираке объективно вывел Иран в начале XXI века на роль сильнейшей региональной державы. Правительство в Багдаде, в котором доминировали шииты, становилось союзником Тегерана. В Иране были одни из самых многочисленных вооруженных сил в регионе — от 540 до 900 тыс. человек, растущая военная промышленность^{467}.

Россия и Иран стремились обеспечить стабильность в Закавказье и Центральной Азии, не допустить доминирования здесь какой-либо нерегиональной державы, прежде всего США, поднять на новый уровень торгово-экономическое сотрудничество, совместно бороться с наркобизнесом. В противоположном направлении действовал фактор иранской ядерной программы, политического, экономического, медийного давления США и других стран Запада и Израиля на Россию в связи с Ираном.

Отношение России к иранской ядерной программе было неоднозначным. Безусловно признавая право Ирана на развитие мирного атома в энергетике и других отраслях и участвуя, вопреки давлению Запада, в строительстве атомной электростанции в Бушере, Россия безусловно и энергично отвергала саму возможность создания Ираном ядерного оружия. Эвентуальное появление атомной бомбы у Ирана считалось в Москве неприемлемой угрозой безопасности России, а также стабильности и миру во всем регионе Ближнего и Среднего Востока. Появись это оружие у Ирана, следующие на очереди были бы Саудовская Аравия, Турция, а затем и Египет.

Были или нет у иранского руководства реальные планы создания ядерного оружия? На этот вопрос вряд ли будет дан ответ в ближайшие годы. Автор не исключает того, что после применения саддамовским Ираком отравляющих газов в войне против Ирана, после появления ядерного оружия у Северной Кореи, что по сумме причин осталось безнаказанным, иранское руководство, возможно, приняло решение, которое условно назовем «Без пяти минут двенадцать».

Речь могла идти о создании научно-технического потенциала для производства атомной бомбы, если бы не удалось обеспечить безопасность страны и режима политическими и обычными военными средствами. Замороженные после исламской революции ядерные исследования были возобновлены, у «отца пакистанской бомбы» Абдул Кадыр Хана были приобретены первые центрифуги для обогащения урана и чертежи их производства.

Число центрифуг к 2015 году достигло примерно 19 тыс., то есть выросло стократно, не говоря об увеличении в разы мощности их второго поколения. Были оживлены старые и втайне развернуты новые центры ядерных исследований, из-за границы возвращены многие эмигрировавшие иранские атомщики.

При этом руководство Ирана действовало осторожно, учитывая, что даже сфабрикованные обвинения в наличии у Ирака оружия массового уничтожения (ОМУ) были формальным предлогом для вторжения США и их союзников в эту страну в 2003 году. Учитывалась и медийная, и кибервойна, развернутая Соединенными Штатами, другими странами Запада и Израилем против Ирана.

В целом Иран стремился не выходить из Договора о нераспространении ядерного оружия и не нарушать его положений. Но в ряде случаев его действия не декларировались и вызывали подозрение и вопросы у МАГАТЭ. Сначала оно воздерживалось от передачи иранского досье в Совбез ООН, но затем сочло это возможным, видимо, под давлением Соединенных Штатов и Израиля.

Академик А.Г. Арбатов, крупный специалист по проблемам безопасности в современном мире, считает, что заблаговременное создание крупных обогатительных предприятий не было оправдано мирными нуждами, тем более что «топливо» для новых АЭС по сложившейся практике предполагала поставлять Россия, причем на протяжении всего срока эксплуатации реакторов. Большие подозрения вызывало и то обстоятельство, что строительство иранских обогатительных комплексов велось тайно^{468}.

Россия вместе с другими постоянными членами Совбеза четырежды (начиная с 2006 года) голосовала за резолюции по санкциям ООН против Ирана. Кризис вокруг ядерной программы Тегерана нарастал в 2002–2005 годах. На президентских выборах 2005 года в Иране победил Махмуд Ахмадинежад. Политика и антиизраильская и антиамериканская риторика нового иранского президента вызывали растущую негативную реакцию на Западе, что затруднило действия России, направленные на политическое урегулирование проблемы.

«Напряжение вокруг иранской ядерной программы уже несколько раз приближалось к критической черте, за которой был возможен старт военной операции против Ирана со стороны Израиля и США», — считают авторы обозрения в РСМД^{469}. В обстановке истерии стали всерьез говорить о возможности израильского или американского военного удара по Ирану. Речь фактически шла о региональной войне.

Афганистан, казалось бы, стал далеким для России государством. Между ними лежали тысячекилометровые расстояния и обширные территории Казахстана, Таджикистана, Киргизии. После захвата Афганистана талибами в Москве в 90-х годах о нем постарались забыть. Не удалось. Дело было не только в том, что в российском обществе все еще кровоточили раны той войны. Угрозы, исходящие из Афганистана, могли дестабилизировать бывшие советские среднеазиатские республики и перекинуться на Казахстан и непосредственно на Россию. Поэтому после 11 сентября 2001 года операция США вместе с их натовскими союзниками против талибов была поддержана Москвой.

Вооруженные формирования Северного альянса, прежде всего таджиков и узбеков, снабженные Россией и Ираном, взяли Кабул до прихода американцев. Предоставление транспортных коридоров через Россию для войск НАТО в Афганистане помогало им решать свои логистические проблемы. Шел кое-какой обмен информацией. Но, как уже отмечалось, сотрудничество дальше не пошло. Афганский клубок оказался запутанным и многослойным. Поэтому автор предпочитает передать слово первоклассному знатоку Афганистана, дипломату, востоковеду, бывшему послу России в Кабуле (2002–2004).

В постгорбачевский период Россия, отказавшись и от официального атеизма, и от разделения других стран на «реакционные» и «прогрессивные», стремилась найти в богатых монархиях Персидского залива экономических партнеров. Однако поиск точек соприкосновения был делом нелегким и не быстрым.

В 90-х годах в Россию так и не пришли крупные вложения из стран Залива. Сохранялась настороженность. Арабский капитал боялся делать инвестиции в Россию, не зная ни законов, ни традиций, не будучи уверен в стабильности. Как говорили автору саудовские бизнесмены, «капитал по своей природе труслив, ему нужны гарантии для деятельности, а в России их нет».

В нефтяных делах отношения России и Саудовской Аравии складывались трудно. Две страны в те годы были самыми крупными нефтяными производителями и экспортерами. Но Саудовская Аравия была членом ОПЕК и оказывала огромное воздействие на политику других стран этой организации. Россия часто сталкивалась с конкуренцией ОПЕК в борьбе за рынки и цены. Задача Саудовской Аравии была поддерживать цены на нефть, и она могла позволить себе ограничивать производство и экспорт. В 90-х годах в результате приватизации нефть России попала в руки более 50 частных нефтяных компаний, которые приобрели огромные богатства и политическое влияние в обнищавшей стране^{487}. А в Саудовской Аравии АРАМКО была национализирована, став «Сауди АРАМКО» в качестве важнейшего инструмента государственной политики. Россия в 90-х и в нулевых годах наращивала нефтяной экспорт просто потому, что не было другого выбора.

Сближение России и Египта ускорилось в первом десятилетии ХХI века, хотя были свои ограничения и пределы. Обе страны шли навстречу друг другу, искали и находили понимание по ряду международных вопросов. Это касалось ближневосточного урегулирования, положения в Ираке и ситуации в Сирии, Ливане и вокруг них, создания системы безопасности в регионе. Вряд ли даже их совместные усилия могли бы сыграть решающую роль, скажем, на треке ближневосточного урегулирования. Но они помогали поискам выхода из, казалось бы, безнадежного тупика, чтобы избежать разрастания конфликта.

Египет претендовал на роль региональной державы, был одной из крупнейших стран Африки и одним из лидеров Движения неприсоединения. Его позиция иногда входила в противоречие с безапелляционными мессианскими требованиями США, что было дополнительным стимулом для сближения с Россией. Каир рассчитывал получить в будущем место постоянного члена Совета Безопасности в рамках реформы ООН. Хотя сама реформа затянулась и Россия оказалась перед сложным выбором, так как в Африке на место постоянного члена ООН претендовали также ЮАР и Нигерия, взаимное сближение двух стран продолжалось.

Каир стремился в своих внешнеполитических и деловых связях двигаться «по всем азимутам», прежде всего укрепляя отношения с крупнейшими мировыми державами, включая Россию. Подобным же принципом руководствовалась и Россия, стремясь в какой-то новой форме «вернуться на Ближний Восток». Это позволяло Москве и Каиру обновлять формы и методы взаимодействия, расширять сотрудничество.

Важную роль играл рост взаимного доверия, что позволяло России более тонко почувствовать как отношение египтян и всех арабов к ядерной проблеме Ирана, так и к ситуации в Сирии и Ливане. Отсутствие сталкивающихся интересов помогало поднять российско-египетские отношения на более высокий уровень. Рассматривая многие конфликты в регионе, обе страны убеждались, что их позиции или совпадали, или были близки, или развивались параллельными курсами.

Россия не требовала отказа Египта от его прежних союзов и сотрудничества с Западом и не ставила такой цели. Было очевидно, что в экономической, да и в гуманитарной областях Россия не могла заменить широкие и многосторонние связи и сотрудничество Египта с Западной Европой и США. Российская экономика была не в состоянии конкурировать в ближневосточном регионе со странами Запада. Российская модель централизованной государственной экономики устарела, а формы внешнеэкономических связей были неэффективными. Резко сокращались возможности даже военно-технического сотрудничества.

Но сотрудничество с Россией делало Египет более уверенным на международной арене и в регионе, и в целом в мире, что позволяло ему лучше отстаивать свои позиции, в частности, в Средиземноморском союзе во взаимоотношениях с НАТО. Каир тревожил процесс трансформации и расширения НАТО. Здесь задавали вопрос: не станет ли эта организация глобальным полицейским? Будет ли она опираться на нормы международного права и действовать только на основе резолюций Совета Безопасности ООН? В Каире опасались, что НАТО вдруг начнет играть роль в ближневосточном урегулировании, что низведет Египет на третьестепенные роли. Эти опасения не выплескивались наружу, протокольные контакты между НАТО и Египтом осуществлялись и развивались. Мало того, Египет стремился получить доступ к техническому потенциалу НАТО, к подготовке кадров взаимодействовать с альянсом в противодействии терроризму.

С учетом традиций российско-египетского сотрудничества, в том числе и в ООН, значение согласованных позиций в ближневосточных делах было для Каира одной из приоритетных задач.

В первом десятилетии ХХI века межмидовские консультации, обмен делегациями, встречи и беседы показывали, что египетское руководство и Лига арабских государств были заинтересованы в политической координации с Россией по ключевым региональным вопросам, особенно по ближневосточному урегулированию, включая работу с Израилем, Палестиной и Сирией. В Каире также рассчитывали на взаимопонимание с Москвой по деятельности ближневосточного «квартета».

Эти связи осуществлялись как на двусторонней основе, так и через Лигу арабских государств (ЛАГ). Россия была одним из первопроходцев, установившая с ЛАГ отношения стратегического партнерства. Меморандум взаимопонимания между МИД России и генеральным секретарем ЛАГ был подписан в сентябре 2003 года.

Это сотрудничество было расширено после визита президента В.В. Путина в каирскую штаб-квартиру ЛАГ в 2005 году и принятия решения об аккредитации при ней посла России в Египте, который стал первым из иностранных представителей в ЛАГ^{517}. Новые шаги РФ и ЛАГ наметили в новом Меморандуме, подписанном министром иностранных дел России С. Лавровым с генеральным секретарем ЛАГ Амром Мусой в декабре 2009 года в Каире^{518}.

В начале 2000-х годов произошел серьезный откат в реализации договоренностей, достигнутых с большим трудом между Израилем и Палестинской национальной автономией в Осло (1993). Результаты длительных и кропотливых переговоров были в значительной степени обесценены. Переговорный процесс оказался в тупике, чему способствовало и возобновление поселенческой деятельности Израиля и теракты палестинских экстремистов против израильского гражданского населения. Арабская мирная инициатива 2002[27] не встретила понимания Израиля. Все это негативно сказалось на ситуации в регионе, создало весьма серьезные проблемы для самого Египта.

Именно поэтому и Россия, и Египет, надеясь оживить ближневосточный переговорный процесс, поддержали международную встречу в Аннаполисе (ноябрь 2007 года), инициатором которой выступил Вашингтон, хотя, как они и ожидали, результат оказался в высшей степени ограниченным.

В Каире после американского вторжения в Ирак в 2003 году преобладал глубокий скепсис по поводу возможности стабилизации в этой стране. Воздействовать на развитие событий ни Москва, ни Каир реально не могли. В 2006 году в Ираке были захвачены четверо российских граждан^{519}, и египтяне готовы были оказать помощь в их освобождении. Но все усилия оказались тщетными. Заложники погибли. Египтяне сами пережили трагедию: иракские экстремисты убили египетского посла в Багдаде. Общие позиции нашлись и в очень сложный момент, когда шла пропагандистская война против Сирии после убийства ливанского премьера Рафика Харири. Задача состояла в том, чтобы не допустить дестабилизации обстановки в самой Сирии. В этом позиции Египта и России совпадали.

Российско-египетские стороны регулярно обменивались мнениями по поводу режима нераспространения ядерного оружия и по иранской ядерной программе. Во второй половине нулевых годов опасность нанесения Израилем или США ударов по ядерным и военным объектам Ирана казалась реальной. Египетское руководство прямо говорило о двойных стандартах США в отношении иранской ядерной проблемы с учетом обладания Израилем ядерного оружия. Такой избирательный подход, констатировали египтяне, противоречил принципам международного права и не соответствовал устремлениям арабских стран превратить Ближний Восток в зону, свободную от оружия массового уничтожения. Другое дело, что обладание Ираном военным ядерным потенциалом неизбежно подтолкнуло бы многие страны региона к разработке собственных подобных программ, что в конечном счете внесло бы дополнительное горючее в и без того взрывоопасную обстановку. Такая позиция Каира находила понимание в Москве и учитывалась при выработке российской линии по отношению к иранской ядерной проблеме.

Египтяне обращали внимание на то, что отказ Израиля присоединиться к Договору о нераспространении ядерного оружия определял их позицию в отношении участия в Конвенции по запрещению химического оружия. Египет выступал за создание на Ближнем Востоке зоны свободной от оружия массового уничтожения, в том числе с участием Израиля и Ирана. Но эти предложения пробуксовывали, а США от них просто отмахивались.

В начале нулевых годов в рамках взаимного сотрудничества была создана российско-египетская рабочая группа по борьбе с террористами^{520}. Уже в те годы египетская сторона отмечала, что соблюдение государствами правил «узнай своего клиента», касающихся интернет-провайдеров, являются необходимым условием сужения киберпространства для пропаганды террора. По оценкам египтян, Всемирная паутина по сути превратилась в «энциклопедию террора». Россия, со своей стороны, разделяя эту точку зрения, участвовала в выработке глобальной контртеррористической стратегии ООН, документов ОБСЕ, Совета Европы, «группы восьми».

Существовали и расхождения. Египтяне в те годы были не согласны с внесением Россией Ассоциации «Братья-мусульмане» в список «террористических организаций» и отмечали, что она является де-факто политической организацией и имеет своих представителей в египетском парламенте. Но российское судебное решение по этому поводу было вызвано участием боевиков из числа «Братьев-мусульман» в чеченских событиях. Возможно, это решение было поспешным, но осталось на долгие годы неизменным.

Две стороны обсуждали и проблемы противодействия ядерному терроризму. Были кое-какие разногласия по поводу формулировок, связанных с борьбой с терроризмом, но в целом позиции Москвы и Каира совпадали.

Двусторонние отношения поднимались на более высокий уровень. Это выразилось и во взаимных визитах. Посещение президентом Мубараком российской столицы в 2001 году стало серьезным шагом вперед в этом направлении. По итогам переговоров с президентом В. Путиным была подписана Декларация о принципах дружественных отношений и сотрудничества, принята Долгосрочная программа развития торговли, экономического, промышленного и научно-технического сотрудничества между РФ и АРЕ^{521}. Открывались перспективы преодоления стагнации в деловых связях двух стран.

В апреле 2005 года президент России В. Путин первый раз посетил Ближний Восток. Он начал свой визит с Египта, а после Каира направился в Иерусалим и Рамаллу.

Визит Путина способствовал преодолению застоя во взаимных инвестициях. Началось налаживание бизнес-партнерства, хотя и в небольших масштабах. Российская сторона участвовала в египетских предприятиях по сборке тракторов, автомобилей, а также в фирмах, специализирующихся на маркетинговых исследованиях. Это были первые заделы, не слишком крупные, но они показывали тенденцию. Египетские предприниматели открывали в России торговые залы, павильоны по продаже мебели, одежды, обуви. Египетская компания во главе с И. Камалем инвестировала 250 млн долларов в производство самолетов Ту-204^{522}, хотя этот проект не достиг запланированных объемов. Свои агентства в России открыли авиационная компания «Иджипт эйр» и туристическая «Иджипт трэвл». Обсуждалось создание специальной российской промышленной зоны в Александрии, хотя этот проект затянулся. Начала работу межправительственная комиссия по торговому, экономическому и научно-техническому сотрудничеству.

Получило импульс культурное сотрудничество: организация выставок и фестивалей, гастроли художественных коллективов, экспедиций. Шло взаимодействие в сфере услуг, медицинской, образовательной и др. В 2006 году в Каире был открыт Российско-египетский университет, специализирующийся на подготовке специалистов по самым современным технологиям. Студенты из России получили возможность обучаться в Аль-Азхаре. В Египте к концу нулевых годов сложилась многочисленная российская диаспора — около 15 тыс. человек, представленная семьями на основе смешанных браков и отдельными гражданами России.

Развивалось духовное общение и контакты между религиозными деятелями в рамках возникших еще в конце ХХ века новых межконфессиональных институтов и форумов. Позитивную роль в этих процессах сыграли Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II, посетивший Египет в 2010 году, Патриарх Александрийский и Всея Африки Феодор II, а также представитель Российской православной церкви в Египте игумен Леонид (Горбачев). К этим отношениям конструктивно относилось руководство коптской церкви и крупнейшего исламского университета Аль-Азхар. Все они участвовали в подготовке ежегодно проходивших сессий Международного общественного форума «Диалог цивилизаций».

Новые моменты в отношения внес визит в Москву премьер-министра АРЕ А. Назифа в 2008 году. Стороны обсудили возможность военно-технического сотрудничества. Началось создание соответствующих двусторонних органов по его координации. Значительная часть вооружений в египетской армии была еще советского производства и требовала модернизации или ремонта.

Египетская сторона считала перспективным сотрудничество в космической области, причем как военного, так и гражданского. Шло обсуждение широкого круга вопросов, воздушные перевозки, прямое морское сообщение, участие российских компаний в развитии и модернизации египетской шоссейной и железнодорожной инфраструктуры.

Использование атомной энергии в мирных целях относилось к приоритетным направлениям российско-египетского делового партнерства уже в нулевых годах. Руководство Египта приняло тогда политическое решение подписать межправительственное соглашение с Россией о сотрудничестве на этом направлении. Но дело было непростым: нужно было согласовать место будущей атомной электростанции, мощность реакторов, договориться о финансовых и юридических вопросах. В Москве в марте 2008 года было подписано Соглашение между правительством РФ и правительством АРЕ о сотрудничестве в области мирного использования атомной энергии^{523}. Но заключение контракта откладывалось, а тем временем нарастала международная конкуренция в области ядерной энергетики.

Между двумя странами облегчался визовый режим, который в конце концов Египтом был отменен, согласовывались документы по линии министерств юстиции.

К началу второго десятилетия ХХI века торгово-экономические связи между Россией и Египтом увеличились с 0,4 млрд долларов в 2000 году до 2,1 млрд долларов. А с учетом услуг, то есть туризма, они выросли к концу десятилетия примерно до 4 млрд долларов. В 2010 году число российских туристов составило порядка 2,5 млн человек.

Основной объем российских поставок в Египет приходился на пиломатериалы, пшеницу, прокат черных металлов, машин и оборудования. Углеводороды практически отсутствовали. Постоянно будировался вопрос об участии российских предпринимателей в специальной промышленной зоне, где они должны были получить налоговые или иные льготы. Однако этот вопрос затягивался, потому что не были ясны привлекательность и содержание проекта, да и возможности российского бизнеса.

Визит Х. Мубарака в Москву в марте 2009 года означал, что контакты на высшем уровне принимали регулярный характер.

23 июня 2009 года президент России Д.А. Медведев посетил Египет и подписал Договор о стратегическом партнерстве между РФ и АРЕ^{524}. Хотя этот документ к моменту написания книги не был ратифицирован, на практике он стал основой мирного сотрудничества. Стороны понимали, что нужно было обеспечить условия для совместных инвестиций в инфраструктуру, особенно традиционную энергетику и альтернативные источники энергии, в общественные работы, жилищное строительство, транспорт, коммуникационные технологии, туризм. В договоре отмечалась важность военного и военно-технического сотрудничества «с учетом взаимных интересов и своих международных обязательств».

Одним из наиболее перспективных направлений было определено научно-техническое сотрудничество, в том числе в области высоких технологий, атомной энергетики, коммуникаций, запуске спутников в коммерческих целях, в сфере медицины и фармацевтики. Крупные российские компании, действующие в сфере углеводородов и строительстве, включая банки и страховые компании, транспортные фирмы стали смелее выходить на египетский рынок.

Расширение российско-египетских связей в первом десятилетии ХХI века сопровождалось формированием правовых, финансовых, организационных структур и институтов сотрудничества, в том числе межправительственных соглашений об избежании двойного налогообложения, о предоставлении режима наибольшего благоприятствования.

Однако объем взаимных инвестиций оставался небольшим. В отдельных отраслях он просто отсутствовал. Даже возросший объем взаимной торговли товарами и услугами значительно уступал показателям, которые сложились у Египта с ведущими высокоразвитыми странами. Были и объективные причины — техническая отсталость ряда отраслей российской экономики, отсутствие должного опыта конкурентной борьбы. Все это объективно сдерживало рост взаимного торгового обмена, хотя тенденция в целом была позитивной.

И все же российско-египетские отношения шли по восходящей, даже несмотря на мировой финансовый кризис 2008–2009 годов. Но руководство Египта отказывалось замечать грозные признаки социально-политической бури, которая перевернет страну и весь арабский мир и наложит свой отпечаток на российско-арабские отношения в целом. И в российском дипломатическом ведомстве, и в спецслужбах, и даже в научном сообществе отмечали кризисные явления в Египте и других арабских странах, но в категорической форме отказывались даже намекать на возможное вмешательство во внутриарабские дела.

Этот заголовок Андрей Крейц[28] дал своему исследованию российско-сирийских отношений^{525}. Редко когда западный политолог точно «попадает в десятку». Отметим, что до российского военного вмешательства в Сирии в момент публикации статьи оставалось еще пять лет. Автор тактично не определяет, какой «главный козырь». Ясно, что речь идет не о козырной «шестерке», но и не о «тузе» или «короле». Пользуясь терминами карточной игры, можно скорее назвать Сирию «козырным валетом» или «козырной дамой» в российской политике в регионе.

К этой ситуации Россия шла в постгорбачевский период почти двадцать лет. Стоит напомнить, что Сирия была второй после Египта арабской страной, куда были направлены в 80-х годах прошлого века регулярные советские войска — примерно два полка ПВО^{526} наряду с военными советниками других родов войск.

Тесное военно-политическое сотрудничество СССР с Сирией сложилось после выхода Египта из конфронтации с Израилем и заключения с ним мира, когда Каир оказался на орбите Вашингтона. Тогда в условиях отсутствия адекватной замены Египту СССР стал тесно сотрудничать с Ираком, Алжиром, Южным Йеменом, Сирией. Отметим лишь, что экономика никогда не была определяющей в отношениях с Сирией. Объем торгово-экономического сотрудничества с Ираком перевешивал эти показатели по всем другим арабским странам.

При М. Горбачеве состоялись три визита сирийского президента Хафеза Асада в Москву. Последний раз, в апреле 1990 года, вместо лидера сверхдержавы он увидел растерянного человека, который не мог сформулировать стратегические направления российской политики в регионе и спрашивал Асада, как тот может управлять страной в такой сложный период.

Потом на какое-то время в Москве о Сирии забыли. В начале 90-х было не до Сирии. Поглощенная внутренними делами, Россия, потерявшая 14 союзных республик, с трудом определяла свою собственную социально-политическую и международную идентичность.

Отношения с Сирией были свернуты. Специалисты уезжали, на Сирии висел огромный долг России. Ни сил, ни средств, ни желания вкладывать новые средства не было. Правда, по инерции продолжалось кое-какое экономическое и культурное сотрудничество. Были подписаны соглашения о торговле, экономическом и научно-техническом сотрудничестве, об избежании двойного налогообложения, об использовании атомной энергии в мирных целях, о разведке нефти и газа, о работах в области ирригации. Было возобновлено предоставление стипендий для обучения в вузах Российской Федерации. В 2001 году товарооборот между двумя странами составил 163 млн долларов.

Относительное оживление политических контактов было связано с деятельностью Е. Примакова в качестве министра иностранных дел, когда он попытался включить сирийско-израильский трек в переговорный процесс ближневосточного урегулирования. Это вызвало в Израиле интерес, но ни к чему конкретному не привело. К этому времени, в 1981 году, Израиль официально аннексировал сирийскую территорию — Голанские высоты — и интенсивно ее осваивал.

Уже больной, президент Хафез Асад все же посетил Москву в июле 1999 года, но не достиг особых результатов. Декларации содержали общие фразы.

В это время Сирия переживала свои собственные проблемы. Встал вопрос о политическом наследии Хафеза Асада. Его брат Рифаат после попытки переворота был отправлен в почетную ссылку за границу. К должности президента готовился старший сын Асада Басиль, но он погиб в автокатастрофе в 1994 году. Тогда Хафез Асад вызвал из Англии своего второго сына — Башара, который совершенствовал там специальность офтальмолога, с тем чтобы вырастить из него военного и политического лидера и постепенно передать бразды правления. Баланс сил в руководстве партии БААС и в военной верхушке был таков, что передача власти от отца к сыну не вызвала особого сопротивления.

Башар Асад стремился вывести страну из изоляции, наладить отношения с Западной Европой, в том числе с Соединенными Штатами, с соседями — особенно с Турцией. Но над всем висели нерешенные проблемы с Израилем. Да, на линии перемирия на Голанских высотах ни при Хафезе Асаде, ни при Башаре Асаде не было военных столкновений, что устраивало обе стороны. Но согласиться с аннексией этой территории никакое правительство в Сирии не могло.

Антиизраильский настрой, сопровождавшийся резкой критикой союзников и покровителей Израиля, а также тесные связи с Ираном усиливали недружественное отношение США и других западных стран к баасистскому режиму в Сирии. Ни Израиль, ни США не хотели согласиться на военное присутствие Сирии в Ливане, куда были введены сирийские войска на основе соглашения 1989 года в Таифе (Саудовская Аравия) с целью прекращения гражданской войны. Сирия сохраняла независимое поведение, и из Дамаска звучала «антиимпериалистическая» (антизападная) риторика.

Поэтому многим казалось, что в 2003 году, после того как Ирак был оккупирован Соединенными Штатами и их союзниками, на очереди стояла Сирия. Соответствующая пропаганда велась в западных СМИ, но предлога найдено не было. У всех на слуху были фальшивые объяснения интервенции в Ираке, где обстановка день ото дня ухудшалась.

Дипломатическая поддержка Сирии со стороны Москвы была постоянной. Вашингтон лишь заговорил о задаче «демократизировать» Ближний Восток, но пока вмешательство своих вооруженных сил где бы то ни было не предусматривал. В тот момент Россия выправляла прозападный крен своей политики и, стремясь сохранить влияние в мировых делах в качестве одной из крупнейших держав, начинала свое возвращение на Ближний Восток, где полностью доминировали США.

Единственным арабским государством, которое в открытую противостояло тогда американской гегемонии, была именно Сирия. Антисирийские резолюции принял конгресс США. Антисирийская риторика западных СМИ нарастала. Ситуация толкала Москву и Дамаск друг к другу.

Почему Сирия была нужна Российской Федерации? Здесь сыграли роль несколько факторов, каждый из которых мог становиться более важным в какой-то период времени, уходить на второй план, но сохраняться в другой период.

На первом месте, пожалуй, стояли стратегические политические задачи: получить в регионе своего де-факто союзника и укрепить его, во всяком случае, не допустить иностранной военной интервенции.

Сближению помогало существование светского режима с традиционными связями с СССР/Россией. Одна лишь Ассоциация выпускников российских вузов в Сирии насчитывала около 35 тыс. человек. Еще десятки тысяч закончили советские/российские военные училища или академии. Армия была вооружена почти исключительно российским оружием. Более полутора десятков тысяч русских женщин состояли в браке с сирийцами, и, соответственно, их дети росли в смешанных семьях.

Учитывался и фактор отсутствия антироссийской исламистской угрозы из Сирии в тот момент, когда на Северный Кавказ шли финансовые вливания и добровольцы из стран Аравии. Чтобы избежать этой исламистской угрозы, Россия укрепляла отношения с арабскими и мусульманскими странами на государственном уровне, независимо от их режимов, будь то Саудовская Аравия или государства Персидского залива, будь то светская Сирия, где поддерживался аккуратный баланс между различными конфессиями, будь то Египет, почти союзник США.

В целом политика России в регионе в эти годы означала в большей степени реагирование на сложившуюся ситуацию или действия других игроков, а инициативы были скорее декларативными. Эта оценка отнюдь не категорична. Политические ошибки Вашингтона, вызывавшие растущий антиамериканизм масс, и прагматичное осознание местными элитами своих интересов — все это позволяло России и ряду стран Ближнего Востока инициативно определять свои задачи и идти навстречу друг другу.

Стратегическое положение Сирии в Восточном Средиземноморье также привлекало Россию. База снабжения в Тартусе в связи с кое-каким возрождением российского военно-морского флота могла быть востребованной, хотя ремонтные цехи и плавучие пирсы в Тартусе пока ржавели. Экономические отношения были незначительными и определяющей роли не играли, но все помнили, что прежние экономические успехи Сирии были связаны с сотрудничеством с СССР. Тогда были построены плотина и ГЭС на Евфрате, создано водохранилище, расширена площадь орошаемых земель.

Заметим, что в целом курс на связи с Сирией не был легок для российского руководства из-за израильского и американского факторов. В оценках Сирии не было единой позиции российской элиты. На сотрудничестве с этой страной, как и с другими арабскими государствами, настаивала левая оппозиция и часть генералитета, у которого были традиционные, почти союзнические отношения с сирийскими военными. Но противников сближения было немало.

«В последние годы при молчаливом согласии Москвы на эту страну (Сирию) американцы навесили ярлык спонсора международного терроризма, — писал член Думы от КПРФ В. Тетёкин. — Сирия упоминается в российских СМИ, как правило, лишь в негативном контексте. Таким образом, в российских СМИ о Сирии — либо ничего, либо ничего хорошего… Визит Асада в Москву (2005 г. — А.В.) прошел не без мощного сопротивления части верхушки РФ, сделавшей ставку на дружбу с Израилем»^{527}.

Первый визит президента Башара Асада в Москву состоялся в январе 2005 года и стал толчком к восстановлению исторических связей. Асад встретился с президентом В.В. Путиным, и обе стороны расценили его как «успешный». Москва списала 73 % сирийского долга, достигшего тогда 13,4 млрд долларов^{528}. В своих заявлениях В.В. Путин в скрытой форме критиковал США и Израиль и поддерживал сирийскую позицию. Но это отнюдь не означало какого-либо антиизраильского настроя Кремля.

Визит Б. Асада в январе 2005 года действительно стал историческим рубежом, учитывая, что политика Израиля состояла не только в обеспечении своего безусловного военного доминирования в регионе, но и в задаче ослабить Сирию до полной невозможности сохранить у нее какого-то оборонительного потенциала. Сирийское руководство и в советское время безнадежно рассчитывало на военный паритет с Израилем, который США вооружали по лучшим образцам своего ВПК, но СССР на это не шел. Сейчас Сирия надеялась лишь укрепить свои оборонительные возможности, и Россия, аккуратно маневрируя, шла навстречу.

Генерал-полковник в отставке Леонид Ивашов, руководивший в прошлом Главным управлением международного военного сотрудничества Минобороны России, утверждал: «Наше (российское) военно-техническое сотрудничество с ближневосточными странами, с арабским миром и с Ираном находится под контролем Тель-Авива»^{529}.

Отнюдь не все затребованное сирийцами оружие Россия согласилась поставлять. «Что касается оперативно-тактических ракет «Искандер-Э», то тут друзья Израиля встали насмерть, — писал В. Тетёкин. — Вот и сейчас, одновременно с приездом Асада (декабрь 2006 г. — А.В.) в Москву примчался генеральный директор МИД Израиля А. Абрамович»^{530}.

В августе 2008 года Россия отказала президенту Асаду в поставке ракет «Искандер-Э» — одноступенчатых твердо-топливных систем с дальностью действия 280–400 км, способных доставлять ядерные или обычные боеголовки.

После январского (2005) визита в Москву президента Сирии стало быстро развиваться экономическое сотрудничество. Товарооборот вырос до 560 млн долларов в год, в 2008 году достиг почти 2 млрд долларов^{531}. Он снизился в кризисный 2009 год, затем снова стал расти.

В Сирию пошла продукция российского машиностроения, особенно для нефтегазовой отрасли, товары нефтехимии, — запасные части для энергетических установок, тракторы, грузовики, легковые машины. Российские геологи стали вести разведку на нефть и газ в районе Пальмиры. Были заложены два завода по газопереработке.

Естественно, что стало возрождаться военно-техническое сотрудничество. В армии появились десятки российских военных советников, а в академиях военные преподаватели. До 2006 года Россия не поставляла Сирии современных вооружений, хотя помогала модернизировать и ремонтировать военное снаряжение и готовить офицеров. Уже после 2006 года Сирия усилила свою противовоздушную оборону российскими комплексами среднего радиуса действия.

Но в целом военное сотрудничество было ограничено нежеланием России подорвать баланс сил в регионе. Поэтому, несмотря на просьбы сирийского руководства поставить стране ракеты С-300, Россия воздержалась от этого шага, как и от поставок некоторых других ракет.

Тем временем над Сирией нависла новая угроза. В Бейруте в феврале 2005 года в результате теракта погиб премьер-министр Ливана Рафик Харири, который выступал против присутствия Сирии в Ливане. Немедленно западные и часть арабских СМИ обвинили сирийский режим в этом убийстве.

В Ливане физические расправы с политическими деятелями были нередкими. Причинами могли быть и политические, и межклановые, и межконфессиональные, и бизнес-противоречия, и просто личная неприязнь. Возможно, кто-то из сирийцев в этом тоже участвовал. Но сразу все стрелы были направлены на Сирию, конкретно — на ее президента.

Ситуацию усугубляло и то, что семья Харири тесно сотрудничала в бизнесе с королевской семьей в Саудовской Аравии, а сам Харири был личным другом Жака Ширака, президента Франции, которая имела особое влияние в Сирии и Ливане.

Созданная ООН комиссия во главе с немцем Д. Мехлесом под давлением западных противников Сирии и общей кампании западных СМИ заняла позицию, заранее направленную против Дамаска, что вызвало осуждение Москвы. Но для разрядки обстановки Россия вынуждена была согласиться с резолюцией Совбеза ООН № 1636, принятой в ноябре 2005 года, которая требовала вывода сирийских войск из Ливана, что и было затем осуществлено. Благодаря усилиям российской дипломатии в ней отсутствовала угроза антисирийских санкций^{532}.

Однако у Сирии в Ливане остался мощный союзник — шиитская группировка и партия «Хезболла», которые наращивали свое влияние в стране и свои вооруженные силы. Их боеспособность продемонстрировала война с Израилем в 2006 году, в ходе которой его армия не смогла продвинуться сколь-либо глубоко в Ливан, хотя авиаудары разрушили страну и нанесли большие потери гражданскому населению. Израильское руководство списало неудачу на то, что российское оружие, поставленное Сирии, якобы оказалось в руках «Хезболлы».

На международном уровне Сирия демонстрировала солидарность с Россией. Она была второй после Белоруссии страной, которая поддержала военные действия России против Грузии, когда войска президента Саакашвили напали на российских миротворцев и пытались заняться этнической чисткой в Южной Осетии. Поражение Грузии привело к объявлению Южной Осетией и Абхазией независимости и вызвало волну резкой критики России со стороны США и стран Запада.

Важной дипломатической и политической поддержкой Дамаска был визит президента Д. Медведева в Сирию в мае 2010 года. Стороны продемонстрировали свои особые отношения. Российский лидер согласился с сирийскими взглядами по ближневосточному урегулированию, что укрепляло позиции сирийского руководства и международный статус страны. Также прозвучал призыв сделать Ближний Восток зоной свободной от ядерного оружия, на что Израиль даже не прореагировал. В Дамаске Медведев встретился с руководителем ХАМАСа Халедом Машалем^{533}. Эти связи формально вызывали публичное раздражение и в Израиле, и в США, но на деле служили взаимному обмену информацией.

Не исключено, что объятия с Россией прагматичному сирийскому руководству казались слишком тесными. Башар Асад стремился найти каналы связей с США и странами Запада.

Отвечая на инициативу Вашингтона, Сирия согласилась участвовать в мирной конференции по Ближнему Востоку в американском Аннаполисе в декабре 2007 года. Встреча закончилась ничем, но жест был на Западе понят. В июле 2008 года президент Франции Николя Саркози пригласил Б. Асада принять участие в церемонии в Париже по случаю создания Средиземноморского союза. В сентябре 2008 года сам Саркози посетил Дамаск. Он встретился там с президентом Сирии, премьер-министром Турции Р. Эрдоганом и с эмиром Катара Хамадом ибн Халифа аль-Тани. В мае 2010 года в Дамаске появился американский посол после пяти лет отсутствия. Но даже после восстановления дипломатических отношений между двумя странами американские санкции против Сирии, наложенные в мае 2004 года и усиленные в 2007 году, были возобновлены президентом Обамой^{534}.

Возможно, что отношения с Западом и наладились бы. Страны Запада как бы принимали режим баасистов таким, каким он был, с надеждой на его «либерализацию». Но началась «арабская весна», и возможность избавиться от прежних режимов, тем более с их антизападными традициями, была слишком соблазнительной.

17 декабря 2010 года Мухаммед Буазизи — 26-летний тунисец, безработный обладатель степени бакалавра — попытался торговать с тележки овощами и фруктами. Женщина-полицейский отняла у него товар и вдобавок оскорбила. Попытки пожаловаться властям кончились тем, что его вышвырнули из муниципалитета. Униженный, отчаявшийся, лишенный куска хлеба, молодой человек облил себя горючей жидкостью и поджег.

В страшных муках он скончался спустя немногим более двух недель. О его трагической судьбе разнесли сообщение независимые телеканалы и Интернет. Для мусульманина самоубийство — вообще большой грех, а такая страшная смерть взорвала тунисское общество. Тысячи, а затем десятки тысяч человек вышли на улицы, протестуя против бесчеловечного режима, угнетения, безработицы, коррупции, диктатуры президента Туниса Зина аль-Абидина бен Али и его клана.

Несмотря на принятые властями жесткие меры и даже убийство нескольких демонстрантов, полиция отступила перед массами восставших. Армия не вмешалась. Бен Али бежал (его отказалась принять Франция, и убежище предоставила Саудовская Аравия), страна погрузилась в хаос.

До этих событий Тунис считался раем для туристов, стабильным государством, которое даже за независимость боролось исключительно политическими средствами. Со времен первого президента Хабиба Бургибы страна стала официально светской, с высоким уровнем образования, достаточно многочисленным средним классом, гендерным равноправием (многоженство было официально запрещено, 20 % депутатов парламента — женщины). Шариат играл незначительную роль, вся интеллигенция знала французский язык, ей была близка европейская культура. В республике широко использовался Интернет. Были устойчивы связи с Европой и США. Экономика Туниса неплохо развивалась, нацеленная на сотрудничество с Евросоюзом. В Европе находились до миллиона тунисцев. В страну приезжали несколько миллионов туристов в год.

Но вместе с тем за двадцать три года авторитарного правления Бен Али правительству не удалось решить главную проблему — снизить высокий уровень безработицы, особенно среди молодых людей. Она особенно выросла из-за мирового финансово-экономического кризиса 2008–2009 годов, а также из-за ограничений на иммиграцию в странах Европы. Возникло противоречие между завышенными ожиданиями образованной молодежи и отсутствием возможностей для их реализации. Низы не хотели жить по-старому, верхи не могли по-старому управлять. Организаторами протестов стали образованные молодые люди, координировавшие действия с помощью Интернета, социальных сетей «Фейсбук» и «Твиттер».

Политический произвол и ограничение властями свободы СМИ способствовали распространению идей исламского фундаментализма среди не только беднейших слоев, но и части среднего класса. Авторитарно-полицейский режим подавлял оппозицию, запрещал деятельность исламистских партий. Это, в частности, вызывало симпатии к Бен Али со стороны США и Франции, но многие тунисцы видели в исламистах героев, жертв и врагов ненавистного строя.

Существенной причиной массового недовольства стала коррупция власти. Особую ненависть вызывала семья второй жены президента — клан Трабелси, который захватил самые лакомые куски в банковском секторе, сфере недвижимости, в торговле, туристическом бизнесе и в других отраслях.

Достаточно было искры, чтобы гнев общества выплеснулся на улицы. Самоубийство несчастного торговца фруктами стало такой искрой.

Начался период хаоса, безвластия и разгула криминала, что усугубляло экономический кризис. Демонстрации не утихали, население требовало немедленной передачи власти оппозиции до новых президентских выборов. Ситуацию усугублял наплыв десятков тысяч беженцев из Ливии, но об этом — особый разговор.

Успех в целом мирной революции в Тунисе вдохновил на такие же действия египтян. В арабском мире к 2011 году уже сложилось единое интернет— и медиапространство. События в одной стране немедленно становились известными «от океана до Залива» и подталкивали на похожие действия «интернет-молодежь» в других странах, хотя обстановка могла быть разной. 25 января начались массовые антиправительственные выступления в Египте, 27 января — в Йемене, 13 февраля — на Бахрейне, 15 февраля — в Ливии. На очереди была Сирия и другие страны.

В прошлом веке внутренние кризисы в ряде арабских стран разрешались с помощью военных переворотов, втайне готовившихся узкими группами офицеров. Во втором десятилетии ХХI века смена власти стала происходить на гребне волны массовых протестов, организованных с помощью информационных технологий и подпитываемых спутниковыми телеканалами.

На восстание поднялся Египет, самая населенная арабская страна — 85 млн жителей. С 25 января по 11 февраля 2011 года продолжались массовые народные волнения от Александрии до Асьюта и от Мансуры до Синайского полуострова. Численность их участников то сокращалась до ста тысяч человек, то вырастала до миллионов. Центром восстания, его средоточием, символом стала площадь Ат-Тахрир (в переводе — Освобождение) в центре Каира. Здесь шел непрекращающийся митинг, кипели дискуссии, читали стихи и пели песни, пять раз в день люди молились, давали интервью, позировали перед телекамерами важнейших мировых каналов. Здесь же были разбиты палатки, в которых жили люди, поклявшиеся не покидать эту площадь до победы, сюда подносили воду, пищу, медикаменты, одеяла. Среди митингующих ходили коптские (христианские) священники в темных одеждах и улемы-богословы из исламского университета Аль-Азхар в закрученных тюрбанах. Полиция после столкновений с демонстрантами (по всей стране погибло несколько сот человек) разбежалась. Вокруг площади стояли армейские танки и бронетранспортеры, которые не вмешивались в демонстрации. Общим требованием был уход президента Хосни Мубарака, который правил тридцать два года.

После восемнадцати дней массовых народных волнений президент Мубарак 11 февраля ушел в отставку, но остался в стране.

Власть в Египте взял Высший совет вооруженных сил во главе с министром обороны Хусейном Тантави, который распустил парламент, отменил старую конституцию, объявил о проведении новых выборов, назначил комиссию для выработки новой конституции и, соответственно, нового избирательного закона. Фактически рухнула прежняя партия власти — Национально-демократическая (НДП). Были арестованы Мубарак и его сыновья, несколько министров, замешанных в особо крупных актах коррупции.

Победа народного мирного восстания не ограничилась этими видимыми результатами. Может быть, психологический результат восстания был важнее его временных политических итогов. Люди преодолели страх, постоянный страх перед силой репрессивной машины государства, перед власть имущими, их охватило чувство ликования от завоеванной свободы. Восставшие считали, что после долгого периода авторитарного режима, унижений и бессилия они вновь обрели человеческое достоинство.

Перед мощью народных выступлений появился страх у власть имущих, в том числе у генералитета, страх перед силой народного гнева.

А что дальше? Что должно было определить политическую систему Египта, его экономическую структуру, путь развития египетского общества? Какие силы реально действовали в стране и что могло получиться из их взаимодействия или столкновения?

Главной силой в стране после революции осталась армия.

Становым хребтом военного режима в Египте всегда были привилегированное офицерство и генералитет. Они не только пользовались различными социальными благами — высокой зарплатой (на фоне массовой бедности населения), хорошими жилищными условиями, медицинским обслуживанием, клубами, спортивными сооружениями, — но со времен Садата могли заниматься бизнесом. Они руководили военной промышленностью, которая частично стала работать на внутренний рынок гражданской продукции. После выхода в отставку многие офицеры и генералы занимали важные посты в администрации, в правлениях частных компаний и банков. Большинство губернаторов египетских провинций были бывшие генералы.

В ходе народного восстания армия, которая пользовалась популярностью и уважением в стране, в том числе и среди масс населения, занимала нейтральную позицию. Она прошла по тонкому лезвию между преданностью режиму, его главе — Мубараку и сочувствием к народным волнениям. Армейское руководство понимало, что перемены и реформы в стране необходимы. Но как проводить реформы, сохраняя свои прежние привилегированные позиции и политическое влияние?

Армия поддерживала тесные связи с Вашингтоном, получая от США каждый год военную помощь в размере 1,3 млрд долларов, за годы правления Мубарака была перевооружена, в основном американцами; лишь часть оружия советского производства осталась в ее распоряжении. Один из первых декретов нового военного руководства гласил, что прежние международные договоры, в том числе мирный договор между Египтом и Израилем, останутся действующими.

Вторая главная сила, которая стала участвовать в формировании нового политического курса и структуры страны, — «Братья-мусульмане», наиболее сплоченная и массовая социально-политическая организация.

Она была создана еще в 1928 году, всегда опиралась на массы религиозно настроенного населения, для которого были чужды «игры эфенди», то есть прозападных правящих классов, лозунги «демократии», «либерализма», «свободных выборов» и т. д. Эта организация проповедовала возвращение к «истинно исламским ценностям», к следованию законам шариата. Она широко развернула сеть благотворительных учреждений — больниц, школ, приютов.

«Братья» находились в оппозиции к королевской власти. В конце 40-х годов прошлого века тогдашний премьер-министр страны пал жертвой их боевиков, а в ответ власти организовали убийство лидера «Братьев» — Хасана аль-Банны.

После короткого флирта с режимом Гамаля Абдель Насера представители «Братьев-мусульман» организовали неудачное покушение на популярного президента. Организация была запрещена, а ее активисты оказались в концлагерях вместе с коммунистами, проамериканскими либералами и другими оппозиционерами. Многие «Братья-мусульмане» были подвергнуты пыткам, некоторые казнены.

Организация была фактически реабилитирована после прихода к власти президента Анвара Садата в 1971 году. Но, страшась ее силы, и Садат, и сменивший его президент Мубарак держали «Братьев-мусульман» на полулегальном положении.

Руководство «Братьев» стало делать упор на легальную деятельность.

В качестве независимых депутатов или представителей некоторых оппозиционных партий «Братья-мусульмане» стали участвовать в парламентских выборах. На предпоследних (до революции) выборах 2005 года, даже в условиях ограничений, репрессий и фальсификаций, они завоевали 88 мандатов^{535} — почти 20 % парламентских мест. Но в ходе последних выборов в ноябре — декабре 2010 года из-за массовой фальсификации, арестов и давления властей «Братья» лишились представительства в парламенте.

Руководство «Братьев-мусульман» решило не участвовать в первые дни в волнениях, но оно позволило своей организации молодежи выйти на улицы вместе со всем народом. Мало того, именно молодые «Братья-мусульмане», как оказалось, действовали наиболее дисциплинированно.

Накануне восстания исламизация жизни в Египте становилась все более массовой и глубокой. Шариат стал основным источником египетского законодательства еще в 1982 году.

«Братья-мусульмане» участвовали в первых переговорах с представителями власти. В комитет юристов по созданию новой конституции был включен и правовед, представлявший эту организацию. Хотя внутри армии деятельность «Братьев-мусульман», как и любых других религиозных организаций, запрещена, среди рядовых и офицеров всегда было и остается немало их сторонников.

Сила, которая организовала восстание, — молодое поколение 20–30-летних достаточно образованных египтян, которые были настроены оппозиционно к режиму, проповедовали демократические принципы — свободные выборы, свободные СМИ, права человека, человеческое достоинство. Это люди отнюдь не из самых бедных семей. Они связывались друг с другом по Интернету. С помощью системы социальных сетей «Фейсбук», «Твиттер», «Ютьюб» они смогли поднять на восстание, организовать и сплотить сначала десятки, а потом сотни тысяч и миллионы людей. Они не были и не являются политической партией. Их политические взгляды разнообразны, порой противоречивы. Они не оформились как единая организация.

Молодые люди установили контакты друг с другом, с тунисскими компьютерщиками и выработали оказавшуюся успешной тактику народного восстания, включая технические детали.

К этим молодым людям примыкали довольно слабые оппозиционные партии, в том числе либерально-демократические, — «Кифая» (что означает «довольно, хватит»), «Аль-Гад» («Завтра»), «Молодежное движение 6 апреля» — группа, объединенная вокруг Мохаммеда эль-Барадея, нобелевского лауреата, бывшего главы МАГАТЭ (Международное агентство по атомной энергии), у которого проявились политические амбиции.

Оставшиеся в тени из-за гражданской войны в Ливии политические страсти в Египте не утихали и в последующие месяцы. Еще и еще раз менялся состав правительства. Многие требовали демонтажа всей структуры безопасности. Шли столкновения между противниками и сторонниками этих мер, были жертвы. В Каире были сожжены штаб-квартира тайной полиции, а еще ранее — здание ЦК бывшей правящей Национально-демократической партии. После того как на площади Ат-Тахрир в ходе антиправительственного восстания обнялись полумесяц и крест, вражда на улице вновь разделила коптов-христиан и мусульман. Произошли кровавые стычки, были сожжены церкви.

Власть в стране взял и пока что сохранял Высший совет вооруженных сил во главе с Тантави. Но лишь единицы знали, что накануне этого решения начальник египетского Генштаба Сами Энан несколько дней сидел в Вашингтоне, в Пентагоне, согласовывая с американцами план действий. Было решено пожертвовать Мубараком, но сохранить власть в руках военных, которые должны были начать реформы.

Народ не знал закулисной истории и ликовал.

Но революции имеют свою логику. Ее составная часть — наращивание требований.

Улица не просто кричала и митинговала. Она добивалась многого. Военный совет отступал шаг за шагом. Была распущена НДП и конфискованы ее фонды и ее имущество. Мубарака и его сыновей отдали под суд. Еще несколько десятков высших коррупционеров оказались за решеткой. Толпа требовала крови. Пока своих робеспьеров, троцких или свердловых не появилось. Но кто знал, что будет дальше… Были смещены все руководители государственных СМИ. Свободная печать воздействовала на политику и кадровые назначения.

Но, как и в любой революции, все было хаотично и противоречиво. Бастовали студенты, требуя повысить отметки, полученные ими на экзаменах. Бастовали ученики старших классов школ, требуя облегчить учебные программы. В социальных сетях молодые активисты распространяли призывы к соотечественникам соблюдать правила дорожного движения и не свинячить на улицах (вспомним: «Граждане! Будьте культурны! Не плюйте на пол, а плюйте в урны!»).

Поступали сообщения о том, что салафиты (крайние исламисты) разрушали надгробья и склепы над могилами святых, почитаемых суфиями, мусульманскими мистиками. Шли столкновения на кладбищах. Из Афганистана, Пакистана, из стран Западной Европы возвращались сотни членов «Аль-Джихад аль-Ислами» и других террористических мусульманских организаций. Они, мол, были борцами с прежним деспотичным режимом Мубарака. Все тревожнее были сообщения о ситуации в экономике. Люди ожидали немедленного улучшения своего положения, а оно ухудшалось. Доходы от туризма резко упали. Удар пришелся по служащим гостиниц, гидам, торговцам, шоферам такси. Золотовалютные резервы страны сократились на несколько миллиардов долларов. Из страны «убежали» многие миллиарды долларов частных вложений.

В Каире автор беседовал с теми, кто через Интернет, «Фейсбук», «Твиттер», «Ютьюб» стал организатором египетской революции. Не важны их имена, они их не скрывали, «пожалуйста, цитируйте нас», но их не знала наша публика. Брендом этой группы стал их приятель У. Гонем (о нем — ниже). Он был занят в день встречи. Раскованные, образованные ребята. Совершенно искренние. Патриоты. Революционеры. Один из них на площади Ат-Тахрир потерял глаз… Умные и, пусть простят они меня, наивные, увлеченные западными лозунгами и ценностями.

Постарался расположить их к себе. Раскрыл свою книгу «Египет и египтяне»^{536} и прочитал посвящение и заключение. Им понравилось. Сказал, что приехал учиться, а не учить, изучать обстановку, и потекла откровенная беседа с жаркими спорами^{537}.

— Когда вы решили, что настал час Х для революции?

— Мы не планировали революции. Мы не собирались устраивать революцию, хотя знали об успехе наших тунисских братьев. Мы призвали людей на демонстрацию против ненавистной полиции. Хотели испортить праздник полиции 25 января. Рассчитывали, что на демонстрации выйдут тысяч сорок, а вышло больше двухсот тысяч. Были жертвы. А дальше стало ясно: народ не хочет Мубарака. 28 января после пятничной молитвы на улицу вышел миллион протестующих и еще несколько миллионов по всей стране. Ненависть вырвалась наружу. А дальше — дело известное. Полиция после нескольких попыток расправиться с демонстрантами разбежалась, а армия была вместе с народом.

— Каковы ваши задачи?

— Демократия. Возвращение человеческого достоинства. Возвращение величия Египта. Свобода. Свободные выборы.

— Знаете ли вы, что все революции всегда приводили к экономическому упадку? Люди надеялись на немедленное улучшение ситуации, на немедленное улучшение своего личного положения. Но этого не будет.

Один из них сказал:

— Но ведь коррупционеры перевели за границу десятки миллиардов долларов. Мы их вернем.

— Простите, — возразил я, — из Африки за пятьдесят лет независимости был незаконно вывезен почти один триллион долларов. Вы знаете, сколько удалось вернуть за многие годы усилий? Один миллиард — одну тысячную часть награбленного.

Ребята погрустнели. Но потом один из них сказал:

— Но мы же нужны демократическому Западу. Запад нам по может.

Цунами революций и движений протеста в Северной Африке и на Ближнем и Среднем Востоке коренным образом изменило геополитические реалии не только этого региона, но воздействовало на международную обстановку в целом. Дело даже не в том, что волнениями были охвачены арабские страны также «к востоку от Суэца». От событий в северной части континента не могут быть иммунизированы как страны, лежащие к югу от Сахары, так и государства северного пояса Ближнего и Среднего Востока и даже Европы. Причина революций, их характер, движущие силы, внешнее воздействие, методы, результаты требуют серьезного и непредвзятого подхода именно для того, чтобы представить себе будущий виток исторического развития отнюдь не только на Ближнем и Среднем Востоке и не только в других развивающихся странах.

Революции и протестные движения в арабском мире воздействовали на мировые энергетические рынки, временно выросли цены на нефть. Правда, наиболее важное значение имела ситуация в Саудовской Аравии и Иране — этих самых крупных экспортеров углеводородов, — а там сохранялась стабильность. Но арабские волнения произошли как раз в момент завершения «сланцевой революции», когда добыча нефти и газа из сланцев и битуминозных песков в США и Канаде обрушила цены на углеводороды, а США стали независимы от их импорта с Ближнего Востока.

Выработка стратегии по отношению к революционным событиям в регионе стояла на повестке дня внешней политики России, США и других стран НАТО, а также Китая. Существенным образом могли измениться геостратегическое положение Израиля и процесс арабо-израильского урегулирования.

Передадим слово человеку, который долгие годы держал руку на пульсе отношений России с арабскими странами и Израилем — заместителю министра иностранных дел РФ Михаилу Леонидовичу Богданову^{539}.

Если взять арабские страны, охваченные революциями и волнениями, мы обнаружим в каждой из них свои специфические черты.

Наиболее «спокойно» развивалась обстановка в Тунисе. За несколько месяцев политическая напряженность несколько снизилась. Руководство Всеобщего союза трудящихся Туниса было удовлетворено принятием решений о приостановке действия ряда положений конституции и проведении выборов в Национальное учредительное собрание (высший орган законодательной власти). Вернувшись из эмиграции, исламисты резко активизировались.

Силы внутренней безопасности при поддержке подразделений национальных вооруженных сил стали задерживать бежавших из мест заключения преступников и изымать у населения оружие и боеприпасы.

Из революции и последовавшей за ней нестабильности максимум успеха на первом этапе извлекли исламисты. У них была широкая социальная база. Они и победили на выборах 23 октября 2011 года, прошедших в свободной обстановке. Их партия «Ан-Нахда» в союзе с двумя партиями сформировала правительство^{544}. Но они не смогли решить социальные проблемы. Росли цены на продовольствие. Безработица не уменьшилась. Десятки тысяч людей хотели бы бежать в Европу, которая закрывала свои границы. Экстремисты стали прибегать к террору.

Экономических и социальных проблем исламисты не решили, но зато начали вводить элементы шариата в правовую систему, форсировать исламизацию общественной жизни, ущемляя гражданские свободы.

Возникли конфликты между исламистами и светскими деятелями внутри самого исламистского движения и внутри светских сил. Партия «Ан-Нахда» мудро решила отказаться от полноты власти, сохранив надежды на будущие успехи. В январе 2014 года было сформировано правительство министров-профессионалов в результате вынужденного диалога и компромисса между исламистами и светской оппозицией, а затем создана коалиция.

О Египте нужно говорить особо. Разрыв между богатством и нищетой существовал в Египте пять тысяч лет. Но современные египтяне знали, КАК люди становились сверхбогатыми: благодаря приватизации наиболее лакомых кусков государственной собственности, получению почти бесплатных земель для будущего развития, привилегированным займам государственных банков, доступу к государственным заказам, появлению совместных предприятий с иностранными корпорациями.

Около 40 % населения жили на 1–2 доллара в день^{545}, питались лепешкой с бобами, а «элита» строила для себя виллы с полями для гольфа, со всеми услугами и службами, которые имеют привилегированные классы на Западе, воздвигала дворцы на побережьях Нила, Красного и Средиземного морей. Каждый год на трудовой рынок Египта выбрасывалось 700 тыс. новых рабочих. Большая часть из них работу не получала.

Экономическое положение масс менялось к лучшему, но очень медленно либо стагнировало.

На все накладывалась коррупция сверху донизу. Взятки на высшем уровне исчислялись миллионами и десятками миллионов египетских фунтов. Предприниматели и чиновники делали колоссальные деньги «из воздуха» с помощью финансовых операций. Таким образом «распиливались» огромные государственные средства и делились между «жирными котами» и чиновниками.

Любой протест подавлялся. Более тридцати лет сохранялся режим чрезвычайного положения.

Произведенные аресты и пытки через социальные сети, с помощью информационных технологий становились известными обществу. Грубая фальсификация выборов вызывала отвращение к власти.

Немногочисленные зародышевые либеральные организации не переросли в массовые партии. Но их след в сознании образованной молодежи остался.

С учетом всех этих компонентов очень важен стал психологический настрой наиболее активной, молодой, образованной части населения.

Дело в том, КАК воспринимали египтяне свое положение. Существующий порядок вещей стал невыносимым, хотя десятилетия и столетия главной мудростью египтянина была максима: «Терпение — добро!» Терпи унижения, терпи безработицу, терпи скандальный разрыв между богатыми и бедными, терпи несправедливость и произвол судей, чиновников, полицейских. Терпи невозможность реализовать свои таланты. Не протестуй. Да воздастся тебе в другом мире за твою добродетель и терпение в этом мире.

А охват образованием расширялся, а спутниковые каналы показывали достойную, красивую, свободную жизнь. А Интернет и мобильные телефоны стали доступны миллионам. А люди знали и видели, что «небелые», «неевропейцы» — японцы, корейцы, а затем и китайцы — поднимались все выше, жили все лучше. А арабская нефть и арабский газ куда-то утекали.

Как же так? Мы же — древнейшая цивилизация на земле! Мы — умм ад-дунья — то есть мать мира! У нас же лучшая в мире религия — ислам. На нашем, на арабском, языке ниспослан великим Аллахом на землю Коран!

И внутри, в сердце, в мозгу нарастал крик «Хватит!», который до времени не выплескивался наружу.

Выплеснулось. Люди вышли на улицы и площади. Жертвы от рук полиции раскалили ненависть к режиму. Крик в адрес президента Мубарака «Уходи!!!» стал всеобщим.

Революция свершилась. Или как бы свершилась?

Существенной причиной слабости авторитарных режимов перед лицом революций и движений протеста стал кризис личной власти лидеров, их возраст и слишком долгое нахождение на вершине пирамиды власти.

Общество, которым они руководили, кардинально менялось, а они сами просто теряли связь со своими народами.

Какие бы заслуги они ни имели в прошлом, подобная ситуация означала, в частности, политический застой, невозможность для правящих элит держать руку на пульсе настроений значительной части населения.

В условиях отсутствия перемен шло формирование замкнутых группировок, и, каковы бы ни были намерения верховной власти, создавались условия для все большей коррупции. Она распространялась и на самих лидеров, и на их семьи. Сосредоточение в руках правящих группировок основных рычагов авторитарной власти и экономических ресурсов затрудняло или делало невозможными реформы. Жесткий контроль за кадровыми передвижениями в госучреждениях и в бизнес-структурах ограничивал «социальный лифт» молодежи.

Отличительной чертой правления Бен Али в Тунисе стал явный и откровенный расцвет коррупции и семейственности. Утратив чувство реальности, с помощью жены он набивал тайники в своих дворцах миллионами евро и долларов, золотом и бриллиантами^{568}. Гнев общества нарастал и выплеснулся на улицы.

В своей последней речи президент Мубарак заявил: «Это выступление отца, обращенного к своим сыновьям и дочерям». Возможно, он искренне верил в то, что говорил. Его обращение вызвало издевательский смех собравшихся и вопль из миллиона глоток: «Уходи!!!»

Когда записывали последнее обращение Мубарака к нации, он дважды терял сознание.

За всем этим скрывалась личная трагедия, которая объясняет упрямое непонимание президентом своих «сыновей и дочерей», упрямство, которое поставило Египет на грань разрушения. Президент — в свои 82 года — верил, что он — единственный, кто может спасти страну от сползания в пропасть. Но насколько другими стали ее граждане за тридцать два года его правления!

Встав во главе государства после того, как террористы убили Анвара Садата, Хосни Мубарак освободил из тюрем большинство заключенных. Он постарался восстановить отношения с арабскими странами, порвавшими их с Египтом после того, как тот заключил мир с Израилем. Хотя широко распространялись слухи, что якобы он лично и его семья награбили многие миллиарды долларов, ряд дипломатов в Египте считали это большим преувеличением. Судебные расследования миллиардов не обнаружили.

За годы правления Мубарака развились промышленность и туризм, многие сотни тысяч человек получили университетское образование, миллионы стали пользоваться Интернетом, в каждом доме появились телевизоры. Но Мубарак, окруженный лизоблюдами, не понимал, насколько изменилась страна. Его партнером по семейной трагедии была жена Сюзан, которая хотела вырастить из сыновей смену отцу.

Старший сын, Аля, был бизнесменом, футбольным фанатом и не играл в политику.

Младший, Гамаль, стал как бы необъявленным наследником отца, что вызвало недовольство в обществе и резкое неприятие генералитета. Именно Гамаль со своими друзьями заговорил о династиях политиков Кеннеди, Бушей, Клинтонов в США, не говоря уж о династиях фараонов.

У Гамаля не было данных политического лидера, не было харизмы. А тем временем вокруг него, ставшего неформальным главой Национально-демократической партии, собрались жадные до денег и власти «жирные коты». Элита страны оказалась расколотой на гражданских и военных.

Весной 2010 года звезда Гамаля уже заходила, генералы не хотели видеть в Гамале лидера.

Myбарак опирался на армию, но для того, чтобы сбить волны протестов, генералы уговорили его уйти в отставку. Глубокий старик, морально и физически раздавленный, уступил их требованиям. Говорят, что окружение Мубарака запрещало показывать ему телевизионные сюжеты сцен ликования миллионов людей на улицах Каира, когда было объявлено о его отставке. Под давлением «улицы» Мубарак, его семья, десятки лиц из ближайшего окружения были арестованы и предстали перед судом. Впрочем, появление Мубарака, больного и немощного старика, на носилках в клетке перед судом вызвало симпатии к нему части населения^{569}.

Лицом, брендом молодых организаторов восстания стал Уаэль Гонем — 30-летний компьютерщик, глава маркетинговой компании Гугл по Ближнему Востоку. Выпускник Американского университета в Каире, он был успешным менеджером. У него был опыт коммерциализации любого предложения, в том числе демократии, в формах приемлемых для пользователей «Фейсбука»^{570}. Это был инструмент в борьбе с египетским полицейским государством.

В июне 2010 года молодой александрийский бизнесмен по имени Халид Саид, который поместил видео полицейских, употребляющих наркотики, был схвачен средь бела дня полицией и избит до смерти. Фотография трупа, покрытого ссадинами и синяками, попала в Интернет. И тогда Гонем организовал новую страничку в «Фейсбуке» под названием «Каждый из нас — Халид Саид». Эта страница стала брендом борьбы против полицейской жестокости в Египте, сюда поступали фотографии, видеозаписи, новости. Благодаря умелому отбору материалов и таланту Гонема эта страничка быстро превратилась в один из самых посещаемых оппозиционных египетских сайтов.

Молодой компьютерщик бросил вызов режиму и целому полицейскому аппарату. Гонем сохранял анонимность и взял псевдоним Аль-Шахид, что значит «жертвующий собой».

Когда 14 января протесты в Тунисе привели к падению диктатора, Гонем объявил, что в Египте можно совершить собственную революцию.

Гонем настаивал, что ни он, ни его товарищи не являются лидерами. Он хотел, чтобы люди почувствовали: они сами могут быть властью. У восстания не было вождей.

Видимо, за ним уже следили, и после 25 января его арестовали. Тогда же распространилось сообщение, что Аль-Шахид — именно Гонем. Восставшие на площади Ат-Тахрир объявили его своим символическим лидером и стали появляться на страничке в «Фейсбуке» под названием «Каждый из нас — Гонем».

Раскрытие имени спасло жизнь Гонему. С ним уже не решились расправиться и освободили на пике восстания^{571}.

Гонем знал призывы «Долой!», «Свобода!», «Достоинство!», «Демократия!», программы же у него не было.

Официальный Вашингтон знал о растущей социально-политической напряженности в арабских странах, он правильно считал, что нужны реформы, но реформы — сверху, постепенно, демократизация в рамках союза с Западом, хотя и с помощью давления снизу, через неправительственные организации либерального толка. Силу исламистов в Вашингтоне не учитывали или надеялись «приручить» их.

Не удались эти планы. То ли закостенели эти самые элиты в своих привилегиях и традиционных методах «тащить и не пущать», то ли перед их глазами стоял пример саморазрушения коммунистических номенклатур, которые попытались принять западные правила игры и рухнули. Но арабские элиты остались недвижимы. Формы и методы «демократизации по-американски» были отвергнуты лидерами арабских государств. А неправительственные организации снизу, выращенные на американские и западноевропейские деньги, оставались маргинальными и одновременно чужими для масс населения.

Протесты в арабском мире подпитывала целенаправленная американская и в целом западная пропаганда, поддерживали арабские телеканалы, которые продвигали западные ценности в арабской упаковке. После успеха некоторых «цветных революций» на постсоветском пространстве под прицелом оказались арабские страны. Взамен прежнего лозунга «Братьев-мусульман»: «Ислам — вот решение», «Коран — наша конституция» были вброшены новые лозунги: «Демократия — вот решение», «Права человека — вот лозунг борьбы», «Свобода — вот цель». Лозунги для образованной или полуобразованной молодежи — пьянящие, радужные, прекрасные. Кого волнует, что при этом игнорируются тысячелетние традиции своих цивилизаций, традиции коллективизма, нормы социальной ответственности? В сторону! Скинуть все эти традиции с корабля современности!

Через американский Национальный фонд развития демократии^{575}, с бюджетом в десятки миллионов долларов, через развитую сеть неправительственных организаций, через приглашения на учебу, семинары, конференции на Западе присматривались к потенциальным новым лидерам в арабских странах. Их учили, как действовать в случае, если власть отключает Интернет, как организовывать протесты с помощью мобильных телефонов, как распространять идеи посредством «Фейсбука», как направлять работу сайта «Твиттер», как обновлять поступающую информацию и связывать с собою группы протеста.

Среди учителей были ключевые сотрудники команды Барака Обамы, отвечавшие за социальные сети. Организатором выступила НПО «Альянс за молодежное движение»^{576}.

Национальный фонд развития демократии участвовал в подготовке «революции гвоздик» в Грузии, он же помогал египетскому движению «Кифая»^{577}. Но оказалось, что, с одной стороны, прозападное либеральное движение не имело социальной поддержки, а с другой — подверглось ударам репрессивного аппарата.

Известный предприниматель Джордж Сорос создал институт «Открытое общество на Среднем Востоке и в Северной Африке»^{578}, который обеспечивал финансовую поддержку многочисленным оппозиционным группировкам. Например, спонсировал в Тунисе радиостанцию «Калима», ставшую рупором революционной молодежи.

Шведская газета «Свенска дагбладет Стокхольм»^{579} сообщала, что египетская и тунисская молодежь обучалась, а затем руководствовалась методами, разработанными в свое время сербской молодежной группой «Отпор», свалившей в 2000 году режим Слободана Милошевича. Учитывался опыт «ненасильственного сопротивления» Махатмы Ганди, противников апартеида в ЮАР и сторонников Мартина Лютера Кинга. Организаторы массовых протестов в Египте прошли соответствующую подготовку в Сербии.

Стратегия ненасильственного движения для достижения социально-политических целей была систематизирована выпускником Гарвардского университета Джином Шарпом. Его книга «От диктатуры к демократии»^{580} неоднократно переиздавалась на десятках языков. В ней перечисляются 198 способов «ненасильственных действий».

Эти факты позволяют некоторым аналитикам защищать «теорию заговора», утверждать, будто все революционные события в арабском мире были срежиссированы Вашингтоном, который якобы стремился создать в регионе «управляемый хаос» с «управляющим» в лице США. При этом не учитываются противоречия в самой структуре внешней политики Соединенных Штатов, отсутствие единого всеопределяющего центра и возможность того, что разные центры и организации могут действовать в противоположных направлениях. («Теория заговора» господствовала в арабских странах и получила распространение в России. К этому мы еще вернемся.)

Как легко кидаться хлесткими эпитетами, если не копать глубже! Как просто объяснять революции и движения протеста заговорами Вашингтона или Тель-Авива («вашингтонского обкома» и «израильского райкома»).

Да, американская внешняя политика была не менее идеологизирована, чем политика СССР. В США всерьез мечтали о том, чтобы «демократизировать по-американски» весь мир, в котором, естественно, должны доминировать США, тратили на эту задачу колоссальные средства, зачастую становясь пленниками собственной идеологии. Но это всегда сочеталось с проведением политики американского доминирования в мире. И прагматика, эгоистические интересы США всегда брали верх. Поэтому не уйти от факта — именно факта: существовал реальный военно-политический союз Вашингтона (вкупе с НАТО) с репрессивными автократическими режимами в арабских странах. «Хотя он сукин сын, но это наш сукин сын», — повторяли и повторяют лидеры Запада. (Сам видел, как на конференции Афросоюза — Евросоюза в Триполи в ноябре 2010 года европейские лидеры заискивали перед Каддафи.) Никуда не уйти от сотрудничества Запада с репрессивными режимами с целью поддержания стабильности в угоду Западу, для сохранения мира с Израилем, обеспечения неограниченного доступа к нефтегазовым ресурсам огромного региона, совместной борьбы с терроризмом и исламским экстремизмом.

Для достижения этих целей обычной была политика двойных стандартов. С одной стороны, Вашингтон сохранял сотрудничество с лидерами режимов, с другой — помогал неправительственным организациям, давал им современные технологии. Не учитывалось то, что у революций была своя, незапланированная логика.

Арабские революции показали, что политическая борьба идет не только на улицах и площадях, но и в информационных и социальных сетях. Правительства находили способы контролировать трафик Интернета, а интернет-провайдеры находили способы обходить эти ограничения.

Просто демонтаж политических структур в регионе не отвечал интересам США. Гораздо более важным приоритетом для Б. Обамы в предвыборный период было обеспечение условий для ухода из Афганистана и Ирака или, по крайней мере, сокращение там американского военного присутствия, а также сохранение стратегического партнерства с Израилем.

И вдруг!.. Тунис! Египет! Ливия! Бахрейн! Йемен! Сирия! Десятки тысяч, сотни тысяч, миллионы демонстрантов.

Столь крупная и практически одномоментная дестабилизация всего региона оказалась неожиданной. США, как и их западноевропейским союзникам, понадобилось какое-то время, чтобы после сомнений и колебаний перейти от поддержки близких к ним арабских авторитарных режимов к декларациям солидарности с протестными движениями. Выбор приходилось делать между относительной предсказуемостью в условиях сохранения статус-кво и полной неопределенностью в результате смены политических сил у власти. Учитывалось и то, что массовые выступления в арабских странах на том этапе содержали мало антиамериканских выпадов, а требования манифестантов соответствовали требованиям «демократизации», которые традиционно предъявлял к арабским режимам Вашингтон независимо от смены администраций.

США в разных странах действовали в зависимости от обстоятельств и значения для них той или иной страны.

В Египте ставка была сделана на вооруженные силы, взявшие под контроль переходный период вплоть до формирования новой инфраструктуры власти. В Тунисе — практически то же самое. В Йемене, где армия раскололась, США отошли как бы на второй план, действуя через механизм Совета сотрудничества государств Персидского залива. В отношении Бахрейна и Сирии реакция США сначала ограничилась формальным осуждением чрезмерного использования силы. По Бахрейну дальше деклараций дело не пошло.

Администрация президента Обамы с началом египетской революции 25 января металась. С одной стороны, она поддерживала своего верного старого союзника Хосни Мубарака, с другой — уговаривала его срочно начать реформы, рекомендовала развивать демократию, не нарушая порядка.

Когда по арабским странам покатилась революционная волна, в Вашингтоне возник некоторый разнобой в действиях и заявлениях Белого дома, Госдепартамента и Пентагона. Наиболее последовательно действовал Пентагон. Опираясь на обширные связи на всех уровнях с египетскими военными, он отслеживал обстановку и оказывал на них определенное воздействие.

В ходе социально-политического кризиса в Египте Соединенные Штаты решили пожертвовать лично президентом Х. Мубараком и его окружением, дав как бы карт-бланш египетской оппозиции при сохранении власти в руках военных.

О том, что на Ближнем Востоке и в Северной Африке надвигаются грозные события, в Москве не только знали, но и официально предупреждали. Из года в год об этом говорилось на официальных сайтах МИДа. Оценивая обстановку в регионе, в обзоре внешнеполитической деятельности Российской Федерации за 2009 год МИДа, в частности, отмечалось: «В регионе Ближнего Востока и Северной Африки сохранялась крайне нестабильная ситуация, связанная с серией конфликтов, подогреваемых межконфессиональными противоречиями и ухудшением социально-экономического положения. Для многих стран региона была характерна внутриполитическая напряженность. На этом фоне продолжались международные усилия по выводу Ближнего Востока из стадии хронического кризиса, в которых Россия играла активную роль.

Взаимодействие с государствами региона было нацелено на расширение политического диалога на основе общего видения современного мироустройства, а также на продвижение взаимовыгодных проектов в экономической сфере»^{585}.

Россия на какое-то время попыталась самоустраниться от событий в регионе. Но оставаться в такой позиции не удалось. Ситуация в Ливии стала первым для нее испытанием.

Отношение России к арабским революциям сложилось не сразу. Волнений ожидали. Но их размаха, силы, результатов предвидеть не могли. Естественно, что революции в разных арабских странах шли по разным сценариям, кое в чем похожим, но различающимся по уровню насилия и страновой специфике. Поэтому в каждом отдельном случае вырабатывалась своя политика, но в принципе Москва оставалась пассивным зрителем, который не воздействовал на события вплоть до их распространения на Сирию.

Накануне «арабской весны» Россия устанавливала рабочие отношения с существовавшими автократическими режимами, находила достаточно широкое поле сотрудничества. Россия не стремилась и не могла стать главным партнером для большинства арабских стран, она не предлагала образцов политического устройства, но секторы взаимодействия, как правило, расширялись, что соответствовало интересам двух сторон. Новые вызовы и угрозы, нестабильность, неопределенность наносили ущерб и российскому бизнесу, и национальным интересам страны.

Как в научном сообществе, так и в правительственных структурах сформировались две основные точки зрения на арабские революции. Первую из них: внутренние причины, на которые накладывалось внешнее воздействие, автор уже изложил в собственной интерпретации. Добавлю и мнение Е.М. Примакова: «арабская весна» не была организована извне. США и их союзников устраивали режимы, во всяком случае, в Тунисе, Египте, Йемене и на Бахрейне. Эти режимы, в частности, проводили политику, направленную против исламистов-экстремистов, боролись с террористическими организациями, тесно сотрудничали с Соединенными Штатами»^{586}.

В высшей степени взвешенную и реалистическую оценку событиям в арабском мире дал С.В. Лавров: «Трансформации в арабском мире вызваны целой серией глубинных факторов — как объективных, так и субъективных. В основном эти причины носят социально-экономический и политический характер. Прежние власти не смогли в полной мере обеспечить насущные потребности населения, оказались не готовы вовремя почувствовать его запрос на перемены. Прежде всего — с точки зрения необходимости модифицирования государственного устройства в сторону большей демократичности и открытости. На это наложились хронические проблемы, связанные с коррупцией, неравенством, безработицей.

Что касается субъективного фактора, то это — вопрос непростой, можно даже сказать — философский. Свою роль, без сомнения, сыграли процессы глобализации, оборотной стороной которых является стремление народов к утверждению своей культурно-цивилизационной идентичности. Проявления этой тенденции мы можем наблюдать в различных регионах мира.

Разумеется, речь идет не о том, что «арабская весна» была задумана авторами концепции «Большого Ближнего Востока». Более того, едва ли они ожидали такого развития событий. Речь идет о другом: попытки «пересадить» на почву других стран собственные модели государственного устройства и развития, экспортировать свои ценности, игнорируя традиции, ценности и культуру других, как правило, успеха не приносят. В России убеждены, что темпы и формы демократических процессов должны определяться внутри самих обществ, вставших на путь реформ, без вмешательства извне.

Наша страна с самого начала потрясений в арабском мире поддержала справедливые чаяния народов. Мы признали итоги выборов в Египте, Тунисе, Ливии, которые в целом прошли в свободной и демократической атмосфере. Заявили о готовности сотрудничать с победившими в этих государствах новыми политическими силами, независимо от их идеологических установок. При этом исходим из того, что преобразования должны осуществляться ненасильственным путем, на основе всеобъемлющего внутреннего диалога, учитывать интересы всех политических и этноконфессиональных групп»^{587}.

Но большее распространение получила все-таки «теория заговора», господствовавшая в российских СМИ, и не только в СМИ.

«Под влиянием «цветных революций», прежде всего на постсоветском пространстве (Украина, Грузия, Киргизия), цель которых, как считали многие в России, состояла в том, чтобы вывести эти государства из сферы российского влияния, предельно сузить его даже в регионах ее жизненных интересов и тем самым нанести удар по безопасности РФ, формировались представления о том, что любые антиправительственные выступления так или иначе организуются при поддержке Запада. Какое-то отражение данные взгляды находили на самом верху администрации», — пишет российский исследователь Ближнего Востока И. Звягельская^{588}. Она цитирует заявление президента РФ Д.А. Медведева, сделанное в феврале 2011 года во Владикавказе на заседании Национального антитеррористического комитета: «Посмотрите на ситуацию, которая сложилась на Ближнем Востоке и в арабском мире. Она тяжелейшая. Предстоят очень большие трудности. В ряде случаев речь может пойти о дезинтеграции больших, густонаселенных государств, об их распаде на мелкие осколки. А государства эти очень непростые. И вполне вероятно, что произойдут сложные события, включая приход фанатиков к власти. Это будет означать пожары на десятилетия и дальнейшее распространение экстремизма. Надо смотреть правде в глаза. Такой сценарий они и раньше готовили для нас…»^{589}

«Буря на Арабском Востоке в 2010–2011 году, — продолжает И. Звягельская, — оживила характерные для части российских политических обозревателей фобии, касающиеся планов внешних сил (США и Запада в целом). Так, многие заговорили о теории «управляемого хаоса», который США реализуют на Ближнем Востоке»^{590}.

Последняя фраза Д.А. Медведева многозначительна. Она свидетельствует о том, что даже в администрации президента, хотя бы на пропагандистском уровне, выстраивалась цепочка: США поддерживали «цветные революции» антироссийской направленности, затем по их «сценарию» развертывались события «арабской весны», а дальше такой «сценарий» задуман для ослабления и возможной дезинтеграции России.

Заклеймить слабую и разобщенную либеральную и праволиберальную оппозицию в России в качестве западных марионеток — со ссылкой на арабский хаос и дезинтеграцию — такой метод действовал эффективно. В подобных обвинениях была полуправда. Общественное мнение и так настраивалось антиамерикански в результате того, что США действительно не считались с интересами и безопасностью России. А разрушительные последствия «арабской весны», якобы срежиссированной из Вашингтона, добавляли веса в аргументы сторонников существующей власти и твердой руки: мол, нам нельзя допустить похожих событий внутри России. Слегка измененная лексика холодной войны стала возвращаться в российские СМИ (впрочем, из западных СМИ она и не исчезала).

«Негативный опыт взаимодействия с западными державами оставался частью российского общественного сознания, готового реагировать на тектонические сдвиги на Ближнем Востоке в рамках теории заговора», — справедливо отмечает И. Звягельская^{591}. Он был болезненно усилен событиями вокруг Украины, Крыма в 2014 году и информационной войной.

Волнения на Ближнем и Среднем Востоке происходили в условиях, когда США пытались ослабить военный потенциал России, размещая противоракетную оборону на территории своих союзников на западных границах России, рассчитывая втянуть в НАТО Грузию и Украину. США и их союзники через различные фонды тратили большие средства на поддержку и разжигание русофобских настроений в этих государствах. В Москве были убеждены, что поставлена задача убрать российские военные базы из Крыма, заменить их на натовские и продвинуть военную структуру НАТО прямо к российским границам.

Через призму этих событий и воспринималась «арабская весна».

С точки зрения экономических интересов, может быть, кое-кто в Москве рассчитывал на рост цен на нефть в результате нестабильности в регионе, но арабские революции начались в период перелома от максимально высоких цен на нефть до постепенного спада. В «тучные годы» огромных доходов от нефти в России плохо развивалось собственное производство, процветала коррупция, увеличивался разрыв между бедными и сверхбогатыми, энергоресурсы стали важным элементом внешней политики. Колоссальные доходы были в основном проедены, истрачены на социальные нужды, одновременно — на укрепление и восстановление обороноспособности страны или просто разворованы и осели в западных банках, в недвижимости во Флориде или на Лазурном Берегу. На спад нефтяных цен Россия реагировала очень болезненно.

А тем временем надвигалась «сланцевая революция» в США. Находили технические решения и для прибыльной эксплуатации битуминозных песчаников в Канаде, для глубоководной добычи. Ближний и Средний Восток как источник энергоресурсов для нормального функционирования американской экономики терял свое значение. Мало того, США превратились в самого крупного производителя нефти и газа в мире и начали их экспорт, что произошло как раз в то время, когда «арабская весна» уже сменилась на «арабскую осень». Эти объективные тенденции искажали российские политические оценки ситуации в регионе, так как США действительно перестали нуждаться в нефти, экономически не страдали от арабского хаоса, а значит, могли себе позволить политические эксперименты в регионе.

Сложность любых оценок арабских событий заключалась и в том, что «факты», используемые спутниковыми телеканалами, оказывались зачастую сфабрикованными. Главным было эмоциональное воздействие на аудиторию, а когда фальсификация раскрывалась, о них просто «забывали». Информационная война была беспощадной.

10 марта 2011 года Франция первой признала в качестве «законного представителя ливийского народа» базирующийся в Бенгази оппозиционный Переходный национальный совет (ПНС). Он получил поддержку большинства Лиги арабских государств. Но танки частей, сохранивших верность М. Каддафи, уже подошли к Бенгази, готовые подавить центр вооруженной оппозиции режиму.

17 марта Совет Безопасности ООН принял резолюцию № 1973 по Ливии, которая объявила над ливийской территорией режим бесполетной зоны и задачу «защищать гражданское население»^{592}. Россия, Германия, Бразилия, Индия и Китай воздержались при голосовании. Руководство НАТО, искажая содержание резолюции, решило, что открыта дорога для вооруженного вмешательства в ливийские события. Каддафи немедленно заявил о принятии требования Совбеза о бесполетной зоне над Ливией. Но лидеры стран НАТО как мантру повторяли, что их задача — «защищать гражданское население», и бомбили страну семь месяцев, расчищая боевикам путь к победе. Главной целью было свержение режима Каддафи.

Социально-экономическая ситуация в Египте после свержения М. Мурси оставалась противоречивой. С одной стороны, наблюдался рост экономики. Частично этому способствовало предоставление Саудовской Аравией, ОАЭ и Кувейтом финансовой помощи стране в размере 12 млрд долларов, что стабилизировало обстановку на переходный период^{599}. Помощь впоследствии была уменьшена, хотя сам Египет успел за это краткое время несколько улучшить свои экономические показатели, в частности в рекордно короткий срок был построен второй Суэцкий канал. Чтобы получить 12 млрд долларов от Международного валютного фонда, Каир ввел плавающий курс своей валюты, египетский фунт обрушился, цены выросли, что вызвало дополнительную социальную напряженность.

Экстремистское крыло «Братьев-мусульман» организовывало акции протеста, принимавшие силовой характер. Связанный с ними катарский канал «Аль-Джазира» провоцировал недовольных на все новые антиправительственные выступления. На Синайском полуострове практически шли боевые действия между мусульманскими экстремистами и египетскими войсками. Часть молодежи, разочарованная правлением исламистов, не доверяла и новой власти. Стоял вопрос, сохранится ли тенденция к стабилизации.

«Братья-мусульмане» никуда не исчезли, но оказались за бортом политического процесса. Выборы в парламент, который был назван палатой представителей, прошли в октябре 2015 года. Проправительственные партии вместе с независимыми тех же взглядов составили большинство. Объявленные вне закона «Братья-мусульмане» в парламенте не появились, хотя, возможно, они были среди независимых депутатов. Избранный парламент до некоторой степени легализовал новую власть.

Напряженные отношения сохранялись между Египтом и ливийскими экстремистскими группировками, которые демонстративно казнили 21 копта^{600}, что вызвало авиаудары египетской авиации по объектам экстремистов в Ливии.

Социально-политические и психологические предпосылки протестных взрывов в Тунисе и Египте присутствовали и в Сирии. Подспудно зрели они давно. Коррупция государственного аппарата и «верхов», авторитарный режим, репрессии органов безопасности вызывали отторжение значительной части «низов». Триада баасистской идеологии — единство, свобода, социализм — истерлась и потеряла свою привлекательность. Монополия Партии арабского социалистического возрождения (ПАСВ, или Баас) на власть стала анахронизмом для населения страны, открытой для внешнего мира и с довольно высоким образовательным уровнем.

Особенностью сирийского общества была его конфессиональная и этническая неоднородность. Большинство — 86 % — составляли мусульмане, 10 % — христиане (из них половина — православные), 3 % — друзы, 1 % — другие. Из мусульман 82 % — сунниты, остальные — алавиты, исмаилиты, шииты. Считается, что алавитов — примерно десятая часть населения — насчитывалось 2–2,5 млн человек. Все эти цифры не являются абсолютно точными и показывают примерное соотношение различных конфессий.

Исторически сложилось так, что суннитская торгово-промышленная прослойка доминировала в экономике, а алавиты составили большинство офицерского корпуса, костяк партии Баас, а после нескольких переворотов стали господствующей силой в армии, разведке, органах безопасности, государственном аппарате. Как обычно на Востоке, власть приносит деньги, и торгово-промышленная суннитская буржуазия стала делиться экономическими благами и влиянием с алавитами.

Курды (их общая численность — примерно 30 млн человек, сами курды называют цифру 40 млн) разделены границами четырех государств — Турции, Ирана, Ирака и Сирии. В Сирии их было 10–12 % жителей, то есть более двух миллионов. Сюда переселились и сотни тысяч курдов из Турции. В своем большинстве они сосредоточены на северо-востоке страны, в меньшей степени — в анклаве севернее Алеппо, на границе с Турцией, частично — и в самом Алеппо. В Сирии курды были в оппозиции к националистическому баасистскому режиму. На их настроение воздействовала и вооруженная борьба против Анкары турецких курдов и войны иракских курдов против Багдада, которые привели к возникновению автономного, практически независимого Иракского Курдистана. Иногда происходили столкновения курдов с сирийскими силами правопорядка, но крупных восстаний не было.

В Сирии не было такой крайней бедности, как в Египте, но скандальный разрыв между элитой и массами увеличивался.

С 2006 по 2011 год Сирию постигла небывалая засуха. В некоторых районах погибло до 75 % урожая и 80–85 % скота, что поставило под угрозу жизнь примерно миллиона человек. Начался массовый исход крестьян и кочевников в города. В Алеппо в 2011 году переселились 200 тыс. жителей. А в нулевых годах в Сирию после американского вторжения в Ирак эмигрировали сотни тысяч иракских беженцев^{608}. Все это дестабилизировало социальную обстановку.

Экономическое развитие в конце нулевых годов продолжалось, но высокий демографический рост уменьшал доход на душу населения. В Сирии, как и в других арабских странах, образовался «молодежный горб». Увеличивалась безработица, особенно среди молодежи, в том числе среди выпускников университетов.

Молодое поколение было частично деполитизировано. Кровавые войны в Ливане и Ираке, казалось бы, убеждали многих, что стабильность и безопасность — это то, что не стоило разрушать. Проправительственные позиции занимал Союз сирийских студентов. Но настроения молодежи определяли и общеарабские телеканалы.

Президент Б. Асад сравнительно молод. В 2011 году ему было 45 лет. Он подавал себя как антизападного и, конечно, антиизраильского лидера, одновременно открытого реформам. В Сирии многие рассматривали падение египетского президента Мубарака как свидетельство краха проамериканского лидера, ставшего союзником Израиля.

В конце первого десятилетия ХХI века в Сирии были предприняты попытки реформ и демократизации. Из тюрем выпустили некоторых представителей оппозиции, включая даже кое-кого из «Братьев-мусульман». Власти рассчитывали на укрепление отношений с молодой бизнес-элитой и интеллигенцией, в том числе из суннитов.

Планы реформ столкнулись с сопротивлением «старой гвардии» консерваторов, которые боялись, что быстрые перемены дестабилизируют политическую обстановку и подорвут их прежнее влияние и привилегии^{609}.

Но все же Устав партии ПАСВ был изменен в 2009 году, в него внесли пункты о демократических реформах, правах человека, плюрализме. Сокращалось влияние партии на государственные учреждения^{610}. Внутри Сирии допускался довольно широкий спектр оппозиции, настроенной на демократические преобразования в условиях мирной политической борьбы.

Были сделаны шаги по внедрению рыночных отношений, снижению роли государства в экономике, открыты частные банки и биржа в Дамаске, отменены дотации на хлеб, рис, другие продукты питания, на мазут. Это открывало возможности создания более здоровой экономики, хотя снижало уровень жизни населения, что сказывалось на социальной обстановке.

Режиму удавалось сохранить преданность армии и сил безопасности и лояльность не только алавитов, но и христиан и многих суннитов. «…Алавитско-суннитские противоречия не стоит переоценивать, — считает американский исследователь К. Филлипс. — В то время как сектантское недовольство некоторыми алавитами существовало среди некоторых суннитов, а у некоторых алавитов были такие же чувства по отношению к суннитам. Было бы неаккуратным сказать, что эти чувства были широко распространены и господствовали в обеих общинах. <…> Не все алавиты выступали на стороне режима, не все сунниты выступали вместе с оппозицией, не все сирийцы в действиях были мотивированы конфессиональными заботами»^{611}.

Несущие конструкции светского националистического режима пока оставались довольно прочными: органы безопасности, партийная дисциплина баасистов, связка партии и госаппарата, общепризнанная религиозная терпимость в Сирии. Но напряженность нарастала.

Светское государство, которое обеспечивало религиозную толерантность и, несмотря на вспышки насилия три — четыре десятилетия назад, мирное сожительство различных конфессий, было под угрозой. Несмотря на сопротивление консерваторов в руководстве страны и партии, режим не исчерпал возможности реформ и трансформации — но именно в мирных условиях. Не это было главным для его противников. Главной была задача смести неудобный режим.

Первые антиправительственные выступления в Сирии начались 26 января 2011 года. Они не были многочисленными. Массовые акции вспыхнули 15 марта в провинциальном центре Дераа, лежащем на дороге между Дамаском и Иорданией. Стандартными требованиями были реформы, демократические свободы, отмена чрезвычайного положения. Произошли столкновения с полицией. Оппозиция и внешние информационные ресурсы утверждали, что полиция арестовала и избила подростков за их антиправительственные граффити на стенах. Правительственная сторона утверждала, что сразу были обнаружены склады оружия и первые погибшие были среди сил правопорядка^{612}. В рядах оппозиции почти немедленно появились вооруженные провокаторы, снайперы, которые стреляли по своим. Как бы то ни было, протесты стали охватывать все большее число городов, в их подавление вмешалась сирийская армия.

Отметим, что западные и арабские СМИ подали как второстепенную новость ввод 14 марта, то есть за день до начала волнений в Дераа, саудовских и эмиратских танков на Бахрейн, чтобы подавить там протесты.

Некоторые исследователи полагают, что президент Б. Асад опаздывал с реформами. Легко критиковать сирийское руководство спустя годы. Особенность протестных движений такого рода, при их постоянной поддержке из-за рубежа, — нарастание требований: после первых же уступок выдвигаются новые требования. Сирийский президент лично извинился перед семьями погибших. В конце марта Б. Асад сменил правительство, которое существовало с 2003 года, отменил режим чрезвычайного положения. В конце мая были амнистированы многие политзаключенные. Он начал менять губернаторов провинций^{613}. Примерно 200 тыс. курдов получили сирийское гражданство. Автор не считает себя вправе называть эти меры «запоздалыми».

В стране создался порочный круг: протесты, насилие, новые протесты, растущие вооруженные столкновения между противниками и сторонниками режима.

Представители «интернет-молодежи», сидящие в Ливане, Иордании или Лондоне, через сеть социальных связей гнули свою линию, призывая к гражданской войне, а когда она началась, раздували пожар.

На сторону оппозиции стали правительства стран Запада, монархии Персидского залива, Турция. Летом 2011 года им было не до Сирии, но в Дамаске западные послы вели себя просто провокационно: они напрямую связывались с оппозицией и подталкивали ее на выступления против режима^{614}.

У сирийских волнений была своя логика и своя динамика. Сирийские исламисты не забыли, как в 1982 году в ответ на теракты «Братьев-мусульман» Хафез Асад (отец нынешнего президента) утопил в крови с тысячами жертв их восстание в городе Хама. У наследников того восстания свои счеты и с алавитами, и с семейством Асада, и с его окружением. Они сразу стали вооружаться при поддержке из-за рубежа. Было ясно, что почти бескровные египетский или тунисский варианты в Сирии не пройдут.

Сошлемся на мнение человека вне политики — представителя патриарха Московского при патриархе Антиохийском архимандрита Александра (Елисова), который считал, что причиной конфликта в Сирии были внутренние проблемы, ставшие почвой для разжигания конфликта извне: «Застой политической жизни в Сирии породил много негатива в обществе: коррупция, грубость должностных лиц, бесправие перед госаппаратом и так далее, что не могло не вызвать у среднего класса и малообеспеченных граждан недовольства. Полагаю, что именно это создало благоприятную почву для волнений. Однако огонь к фитилю был поднесен извне. Особую активность военные беспорядки приобрели после окончания активной фазы ливийской кампании»^{615}.

Ни лидеров, ни оппозиционных правительству структур в начале волнений не было. Но «огонь к фитилю был поднесен извне». Еще до начала волнений режим Башара Асада стал объектом беспощадной информационной войны, которую вели против баасистского режима телеканалы стран Запада вместе с «Аль-Джазира», «Аль-Арабия» при поддержке почти всех телеканалов в арабских странах и печатных СМИ. Все они подталкивали страну к гражданской войне. С начала волнений эта информационная война только нарастала — в электронных и печатных СМИ стран Запада и Персидского залива, в социальных сетях Интернета.

В Сирии проходили и достаточно массовые проправительственные демонстрации, которые нередко приводили к столкновениям с оппозицией.

Схватки становились все ожесточеннее, со все большим числом жертв.

В январе 2012 года бои шли в пригородах Дамаска, из рук в руки переходил город Растан. Шли бои и в Хомсе с переменным успехом.

Ожесточение сторон в первый же год гражданской войны зашкаливало. В ходе боев у сирийского города Эль-Кусейр один из командиров повстанцев перед наведенными видеокамерами демонстративно совершил людоедство, сожрав сердце и печень убитого солдата правительственных войск. Он призвал повстанцев беспощадно убивать алавитов и пожирать их сердца. От видеокадров людоедства оторопь охватила даже антисирийски настроенные телеканалы на Западе.

Но все эти жестокости бледнели по сравнению с тем, что совершали растущие силы исламистов-экстремистов. Светская составляющая оппозиции в лице отрядов Свободной сирийской армии и зарубежных интеллектуалов и организаций размывалась. «Братья-мусульмане», которые активно действовали в рядах Свободной сирийской армии, переходили в группировки экстремистов. В рядах оппозиции были сотни групп и группок джихадистов, которые легко переливались из одной организации в другую, особенно туда, где больше платили.

Джабхат ан-Нусра была создана в январе 2012 года. У нее появились и добровольцы — наемники из Саудовской Аравии, Ирака, Пакистана, Ливана, Турции, Франции, Великобритании, России. Ан-Нусра установила контроль над значительной частью густонаселенной провинции Идлиб, а также восточных районов Сирии, части Алеппо, Хомса, некоторых жилых кварталов столицы, части оазиса Гута, прилегающего к Дамаску. Под ее контролем оказалась сирийская часть Голанских высот, где они взяли в заложники миротворцев ООН, но освободили их, сохранив у себя их вооружение^{634}.

Лидер Аль-Каиды Айман Завахири в ноябре 2013 года объявил, что единственным «законным» представителем Аль-Каиды в Сирии является Джабхат ан-Нусра^{635}. Она была признана террористической организацией ООН, Россией, США и рядом других государств.

Ее ударной силой стали смертники, совершившие десятки тер актов. Временами она действовала (в Алеппо) вместе с боевиками Свободной сирийской армии, временами просто поглощала этих боевиков, но иногда вступала в боевые действия и против ССА.

Всего в отрядах Джабхат ан-Нусры было более шести тысяч боевиков.

В 2015 году Джабхат ан-Нусра и ее союзники взяли под контроль всю провинцию Идлиб, включая ее столицу. Ей присягнули и боевики — выходцы из России и стран Центральной Азии, к ней присоединилась часть боевиков ССА. Авиаудары США по позициям этой группировки в Сирии не нанесли ей особого вреда, но увеличили ее популярность среди исламистов.

В рядах вооруженной сирийской оппозиции в 2013 году появилась еще более мощная, беспощадная, сверхфанатичная группировка «Исламское государство в Ираке и Леванте» (ИГИЛ).

Ее корни и главная база были в Ираке, где три провинции «суннитского треугольника» находились в оппозиции к шиитскому правительству Багдада. Отметим, не уходя глубже в историю, что в 2006 году экстремисты, отпочковавшиеся от Аль-Каиды, создали организацию «Исламское государство в Ираке». После убийства ее основателей ее возглавил «проповедник», назвавший себя Абу Бакр аль-Багдади^{636}.

В 2013 году она вмешалась в гражданскую войну в Сирии и в апреле того же года приняла название «Исламское государство в Ираке и Леванте» — ИГИЛ (Ад-дауля аль-исламийя филь-ирак уаш-шам — ДАИШ). Левант — принятый в Европе перевод названия исторической Сирии (аш-Шам), которая охватывает нынешнюю Сирию, Ливан, Палестину — Израиль, часть Иордании). Мы будем использовать именно эту аббревиатуру, чтобы избежать путаницы, так как название организации сменилось на «Исламское государство», а затем на «халифат».

По мнению шейха Равиля Гайнутдина, нужно использовать арабскую аббревиатуру ДАИШ, так как название «Исламское государство» политически некорректно^{637}. В некоторых западных, а также турецких, части арабских СМИ название ДАИШ стало распространенным. На русском языке оно используется, но не в России, а в Казахстане. В российских СМИ остался уже принятый термин ИГИЛ.

По некоторым данным, именно ИГИЛ создало Джабхат ан-Нусру в качестве своего филиала в Сирии. Но пути двух организаций быстро разошлись. Сказалось соперничество между их лидерами, борьба за источники финансирования и вооружений, а также при общности идеологии некоторое различие целей: ИГИЛ заявило о своем стремлении создать «всемирный халифат» хотя бы на территориях бывшей Османской империи, а ан-Нусра рассчитывала поставить под свой контроль сначала Сирию. Разногласия вылились в столкновения в январе — феврале 2014 года, в которых погибло с двух сторон примерно 3300 боевиков^{638}. Ан-Нусра заявила о своей преданности Аль-Каиде, разорвав отношения с ИГИЛ.

В 2014 году ИГИЛ достигло наибольших успехов в Ираке. 10 июня 2014 года был захвачен второй по населению город страны — Мосул. Иракская армия (более двух дивизий) бежала, бросив все вооружение. В мосульских отделениях иракского Госбанка экстремисты захватили наличность — от 0,5 до 1 млрд долларов^{639}. Затем были взяты города Рамади и Фаллуджа, отряды боевиков подошли почти к Багдаду. Как сообщили автору из иракских источников, в этот момент США стали придерживать поставки оружия Багдаду, настаивая на уходе в отставку премьер-министра Нури аль-Малики, связанного с Ираном. Краткосрочная политическая задача затмевала стратегическое видение американцев: ведь в дверь стучалась более серьезная опасность. Активные и быстрые поставки российского оружия иракскому правительству сыграли не последнюю роль в успешной обороне Багдада. 29 июня 2014 года в Мосуле Абу Бакр аль-Багдади провозгласил создание «халифата», а себя назначил «халифом»^{640}.

Стремительно развивалось наступление ИГИЛ и в Сирии. Были захвачены восточные районы страны, затем Ракка, ставшая их столицей, Пальмира, части Дамаска, Алеппо, провинции Идлиб. Боевики ИГИЛ появились даже в Ливане. В январе 2014 года они начали бои с отрядами Свободной сирийской армии в городах Идлиб и Алеппо.

Признав ИГИЛ «террористической организацией», США в сентябре 2014 года создали коалицию, которая стала наносить авиаудары по его позициям в Ираке, а затем — без согласия правительства в Дамаске — и в Сирии. Весомых успехов бомбежки не принесли. Американцы стали поставлять оружие Свободной сирийской армии. Боеспособными противниками ИГИЛ оказались курды как в Ираке, так и в Сирии, и они стали получать американскую помощь. В конце 2014 года шли тяжелые бои между ИГИЛ и курдскими ополченцами за город Кобани на границе с Турцией, населенный в основном курдами.

Общая площадь контролируемой ИГИЛ территории в Сирии и Ираке, по состоянию на конец 2014 года, оценивалась в 40–90 тыс. кв. км, где проживало около 8 млн человек^{641}. 11 декабря 2015 года министр обороны России Сергей Шойгу сообщил, что ИГИЛ захватило уже около 70 % территории Сирии, главным образом пустыни, а общая численность боевиков составляла 60 тыс. человек^{642}.

ИГИЛ поставило сверхзадачу — создать халифат на территориях, принадлежавших когда-то Османской империи^{643}. Среди прочих целей — уничтожение группировки ХАМАС, уничтожение Государства Израиль, дестабилизация Центральной Азии^{644}.

Костяком военной организации стали бывшие офицеры-баасисты Саддама Хусейна потерявшие в Ираке средства к существованию^{645}.

В сентябре 2014 года численность боевиков оценивалась ЦРУ в 20–31,5 тыс. человек^{646}. Глава ФСБ Российской Федерации в сентябре 2014 года назвал цифру в 30–50 тыс.^{647} По данным американских спецслужб, общее число иностранцев в группировке было не менее 16 тыс.^{648} К ИГИЛ присоединились добровольцы из 80 стран мира, в том числе Туниса, Саудовской Аравии, Франции, США, Канады, Марокко, Германии, России, стран Центральной Азии, Китая. По данным МИД РФ, в ноябре 2015 года под знаменем ИГИЛ сражалось более 25 тыс. иностранных боевиков^{649}, по данным американских источников — примерно 30 тысяч^{650}.

Бюджет организации оценивался по-разному, но главным источником дохода какое-то время была контрабанда нефти с захваченных месторождений в Ираке и Сирии, которую продавали в основном в Турции. Доходы от нефти, по данным министерства финансов США, составляли примерно 40 млн долларов в месяц^{651}. Ограбления банков принесли группировке, как указывалось выше, 0,5–1 млрд долларов. Другие источники финансирования — доходы от грабежей, выкупы за заложников, помощь доноров из богатых стран Аравийского полуострова, торговля наркотиками, разграбленными артефактами. Важно отметить, что донорская помощь, хотя и существенная, не была основой финансирования ИГИЛ.

Тысячи женщин и детей общины езидов были обращены в рабство, их продавали как наложниц. Существует изданный в ИГИЛ сборник правил обращения с рабами.

ИГИЛ создало мощную пропагандистскую структуру, передавало новости на нескольких языках, осуществляло вербовку сторонников через Интернет, производило кинофильмы.

В марте 2015 года был опубликован доклад ООН^{652}, в котором говорилось: «Группировка «Исламское государство» (то есть ИГИЛ. — А.В.) не пощадила ни одну общину в Ираке. Насилию подверглись езиды, христиане, туркмены, сабии-мандеи, курды, шииты и представители других общин, в том числе и сунниты»^{653}. Согласно докладу, «уничтожение езидов можно было квалифицировать как геноцид»^{654}. Летом 2015 года боевики ИГИЛ убили 500 мужчин из общины езидов и захватили в рабство около 300 женщин. Происходили массовые казни, этнические чистки, использовали несовершеннолетних в боевых действиях, принудительное обращение иноверцев в ислам. Боевики ИГИЛ склоняли девочек и женщин-иноверцев к занятию проституцией. Официально действовали невольнические рынки. Боевики разрушали исторические памятники, религиозные святыни, совершали нападения на объекты инфраструктуры. По мнению авторов доклада, действия ИГИЛ могут быть квалифицированы как геноцид, военные преступления, преступления против человечности^{655}. Доклад был посвящен Ираку, но фактически те же сведения были и по Сирии.

Теракты, организованные ИГИЛ, происходили не только в Сирии и Ираке, но также в Турции, Франции, Тунисе, Кувейте, США, России, Индонезии, Бельгии, Йемене, Бангладеш, Германии.

Они театрализованно расправлялись с сотнями пленных, выставляя видео в Интернет. Убивали женщин, в том числе беременных. В иракском городе Мосул сбросили с крыши здания двух гомосексуалов^{656}. Казнили подростков за то, что они смотрели футбол по телевидению. Обезглавливали иностранных журна листов и работников гуманитарных организаций и показывали убийства на видео. В июле 2015 года подростки-боевики расстреляли 25 пленных сирийских военнослужащих в амфитеатре Пальмиры^{657}. Людей распинали на крестах, тащили привязанными к джипам, растворяли заживо в емкостях с кислотой, расчленяли живыми, сжигали живыми. Пленных подвергали чудовищным пыткам.

На захваченных территориях ИГИЛ создало квазигосударство со своими органами безопасности, армией, судами, школами, больницами, налоговой системой. При всей химеричности планов, средневековой риторике это была временно действующая реальная структура.

Понятно, почему сирийские эмигранты, принявшие за идеал западные либеральные ценности и обуреваемые жаждой власти, мечтали о свержении баасистского режима. Понятно, почему Б. Асада считали врагом США их союзники, а также Израиль. По данным «Уолл-стрит джорнал», США установили контакты с силовыми сирийскими структурами и госаппаратом, чтобы попытаться совершить военный переворот в стране и отстранить от власти Б. Асада^{658}.

Понятно, почему Саудовская Аравия, опасаясь усиления своего соперника — шиитского Ирана, активно способствовала оппозиции. Но какая пелена упала на глаза лидеров Турции и Катара, которые «дружили семьями» с президентом Сирии? Из их уст странно звучали призывы к «демократическим реформам». Их позиции определяла идеологическая заданность, надежда на приход к власти исламистов, близких к ним, как это на какое-то время произошло в Египте. Как сообщали автору из сирийских источников, и тогдашний премьер-министр Турции Эрдоган, и эмир Катара Тамим бин Хамад аль-Тани уговаривали Б. Асада включить «Братьев-мусульман» в правительство, что и означало бы «реформы и продвижение демократии».

На деле Доха рассчитывала на более весомую роль своей крошечной, но сверхбогатой страны на арабской арене. Катар послал в Ливию 6 боевых самолетов и установил хорошие связи с джихадистами. В результате убийства Каддафи и «победы» оппозиции возвысилось самомнение катарского руководства.

Турецкое руководство обуревали неоосманские мечты, надежды превратить Сирию в некий турецкий протекторат. В тот момент казалось, что «арабская весна» привела к событиям, выгодным для Турции, в частности, наблюдалось усиление «Брать ев-мусульман» в Египте. Как и западные лидеры, Р. Эрдоган ошибался, считая, что сирийский режим вот-вот рухнет. Анкара рассматривала «арабскую весну» как возможность усилить турецкое влияние в новом региональном порядке^{659}.

И региональные страны, и западные державы преувеличивали политический вес сирийских «Братьев-мусульман», рассчитывали на быстрое падение режима, не учитывали его реальную устойчивость, надеялись на возможный «ливийский» вариант прямого иностранного вмешательства. США, Великобритания, Франция, Германия и Канада в августе 2011 года совместно потребовали, чтобы Б. Асад ушел в отставку. Они недооценили воздействие этого шага и на сирийское правительство, и на ситуацию в целом. Многие в регионе считали, что следующим шагом будет военная операция, подобная ливийской, против Сирии. На вмешательство западных стран надеялись и местные игроки — Катар, Турция, Саудовская Аравия и оппозиция. Но США не знали и не понимали обстановки в Сирии^{660}.

Ошибочная оценка того, что режим вот-вот должен рухнуть, была одной из главных причин, которые подталкивали к наращиванию давления на Дамаск. Западные лидеры стали пленниками собственной риторики и неправильной оценки быстро развивающихся событий «арабской весны», и их призыв к уходу Асада казался им и их региональным союзникам очевидным шагом^{661}. Зачем искать компромисс, если режим вскоре падет, а если удержится, его сметет западное вмешательство?

Европейский союз, Лига арабских государств, так же как США, Турция, Канада и Австралия, ввели расширенные экономические санкции против Сирии. ЛАГ заморозила отношения с Центральным банком и правительством Сирии^{662}. Эмир Катара первым заявил о том, что повстанцев надо вооружать^{663}.

Но в любом случае объединившиеся против сирийского правительства силы поддерживали разрозненную оппозицию дипломатически, политически, деньгами, оружием.

Кто и как помогал оппозиции в Сирии и какой оппозиции — было секретом Полишинеля. Но иногда из уст вице-президента США Джо Байдена звучали откровенные оценки.

«Наша самая большая проблема — это наши союзники, — сказал вице-президент Джо Байден, выступая перед студентами в Гарвардской школе Кеннеди в октябре 2014 года — Турки… саудовцы, Эмираты и другие. Что они делают? Они решительно настроены на то, чтобы свергнуть сирийского президента Асада и… вести суннитско-шиитскую войну через посредников (proxi)… Что же они делали? Они направляли сотни миллионов долларов и десятки, тысячи тонн оружия любому, кто сражался против Асада». «Такая политика приводила к тому, что она помогала боевикам, служащим Аль-Каиде и, в конце концов, ИГИЛ», — заявил он^{664}.

Корреспондент Би-би-си пишет: «Суть не в том, что он сказал. Члены администрации Обамы уже не раз делали подобные заявления, но он сделал это публично как раз в то время, когда США стремились получить региональную поддержку для войны против боевиков ИГИЛ. Его комментарий также продемонстрировал очень различные оценки, которые делали США и соседи Сирии по поводу того, кого винить в подъеме ИГИЛ»^{665}.

Сами США якобы не помогали оружием оппозиции. Но вскоре вскрылись скандальные факты. Оказалось, что в Турции американцы готовили и вооружали боевиков «умеренной» сирийской оппозиции. 21 сентября 2015 года 75 бойцов, подготовленных американцами, на 12 пикапах с пулеметами и большим количеством военного снаряжения пересекли границу Турции и… присоединились к Джабхат ан-Нусре. Американцы готовили их в том числе к боевым действиям против ИГИЛ. Они хотели за 0,5 млрд долларов подготовить более 5 тыс. боевиков, но, получив такую пощечину, свернули программу^{666}.

Это был сентябрь 2015 года. Но тогда, в 2014 году, раскаленный от злости добела ответ со стороны Анкары и возражения со стороны Объединенных Арабских Эмиратов заставили Джо Байдена «объяснить», будто он «не имел в виду, что союзники сознательно помогали росту ИГИЛ и других неистовых экстремистов»^{667}.

Его «извинения» сути дела не меняли.

Впрочем, в Анкаре заявили, что извинения Дж. Байдена закрыли проблему, а решение парламента (осень 2014 года) разрешило использование силы в Сирии, что открывало дорогу для более активной роли Турции в коалиции против ИГИЛ.

Не было сомнения в том, что поток оружия, денег для боевиков шел из указанных Байденом стран в Сирию. Американские чиновники и аналитики, специализирующиеся по региональным проблемам, уже долгое время указывали на прямую финансовую поддержку экстремистских групп донорами из государств Залива. На официальном уровне страны Залива во главе с Саудовской Аравией открыто заявили о поддержке вооружения повстанцев на ранней стадии конфликта. Некоторые из них поддерживали исламистские группировки. В мечетях открыто шли проповеди с призывами собирать деньги и отправлять добровольцев воевать в Сирию. Вмешательство Саудовской Аравии в сирийскую гражданскую войну заключалось в поставках оружия и снаряжения различным группам повстанцев^{668}. В декабре 2012 года Саудовская Аравия начала поставки оружия югославского производства из Хорватии для сирийской оппозиции^{669}. Поставки выросли летом 2013 года. Ими якобы руководил Бандар бен Султан, бывший посол Королевства в США, а затем глава разведслужбы. После неудач оппозиции его сместили с этой должности.

Катар и Турция обеспечивали поддержку сирийских «Братьев-мусульман» и других исламистских вооруженных групп. Министр иностранных дел Катара Халид бин Мухаммед аль-Аттийя пошел настолько далеко, что в 2012 году на форуме Международного института изучения проблем безопасности заявил, что он «категорически против того, чтобы исключить (из борьбы против режима Б. Асада) кого-либо на этой стадии или называть его Аль-Каидой»^{670}.

Как утверждали чиновники из администрации президента США, часть того, что они посылали, попадала в руки Джабхат ан-Нусра. Катар часто называли главным источником финансирования группировки ИГИЛ. 22 августа 2014 года немецкий политик Герхард Мюллер прямо обвинил в этом Катар^{671}. Власти Катара утверждали, что финансируют только «умеренную» сирийскую оппозицию^{672}.

Газета «Файнэншл таймс» сообщала, что Катар выделил оппозиции от 1 до 3 млрд долларов в первые два года гражданской войны^{673}. Дезертирам из армии предлагали 50 тыс. долларов на семью. По данным Стокгольмского института международных исследований мира, Катар поставил в Сирию больше оружия, чем любая другая страна. Между апрелем 2012 и мартом 2013 года его перевезли 70 транспортных самолетов^{674}.

На территории Катара был создан тренировочный лагерь, в котором вместе с США катарские военные готовят около 1200 боевиков в год на трехнедельных курсах. Катар поддерживает и умеренных повстанцев, и тех, которые известны как «Армия завоевания», в которой участвуют группы, связанные с Аль-Каидой^{675}.

Со временем государства Залива, напуганные быстрым продвижением ИГИЛ в Ираке и захватом больших территорий, начинают прикрывать поток финансирования экстремистских групп. Верховный муфтий Саудовской Аравии шейх Абдуль-Азиз ибн Абдалла Аль аш-Шейх заявил, что «идеи экстремизма, жестокости, терроризма не имеют ничего общего с исламом. Более того, они — враги ислама номер один». Он конкретно назвал ИГИЛ и Аль-Каиду^{676}.

Между региональными спонсорами вооруженной сирийской оппозиции накапливались свои противоречия. Амбиции Катара сталкивались со стремлением Саудовской Аравии играть ключевую роль в регионе. Саудовцы раньше катарцев стали поддерживать «умеренных» исламистов и Сирийскую свободную армию. Катарцы ответили финансированием ан-Нусры. Телеканал «Аль-Джазира» позволял себе выпады против саудовской правящей семьи. Дело дошло до кризиса в марте 2014 года, когда Саудовская Аравия, ОАЭ и Бахрейн отозвали своих послов из Дохи^{677}.

Катарский эмир Тамим заявил в сентябре 2014 года, что «Катар никогда не поддерживал, никогда не будет поддерживать террористические организации»^{678}. Но его помощь другим организациям оружием и снаряжением приводила к вооружению ИГИЛ.

Американские официальные лица долго закрывали глаза на процветающий бизнес контрабанды нефти в Турцию. Но постоянный поток боевиков, включая иностранных экстремистов, через турецкую длинную и легко проникаемую границу с Сирией хорошо документирован. Западные журналисты неоднократно сообщали, что сотни людей незаконно пересекают границу. Они встречали иностранных боевиков, в том числе и европейцев, воевавших в Сирии, которые заявляли, что проникли туда через Турцию.

Кристофер Хармер — один из серьезных аналитиков по военно-морским вопросам в Институте изучения войны — заявил Би-би-си, что боевикам ИГИЛ позволено использовать Турцию «как минимум в качестве зоны свободного передвижения», но Анкара обеспечивала и более прямую «логистическую поддержку» боевикам ан-Нусры во время гражданской войны^{679}.

В течение десятилетия накануне 2011 года отношения Турции и Сирии были более дружественные, чем за какой-нибудь достаточно долгий период истории. Турки помнили, что в 1999 году отец Асада Хафез Асад не разрешил находиться в Сирии курдскому лидеру Абдалле Оджалану. Отношения между двумя государствами потеплели. Были решены многие пограничные проблемы^{680}. Но началась гражданская война, и произошло полное размежевание. На турецкой территории дезертиры из сирийской армии проходили подготовку, здесь было «командование» Свободной сирийской армии, которая находилась под наблюдением турецкой разведки^{681}. С октября 2011 года Турция стала создавать тренировочные лагеря на своей территории и вместе с Саудовской Аравией и Катаром обеспечивала повстанцев оружием и другим военным снаряжением^{682}.

Турция стала предпринимать шаги, чтобы усилить контроль за границей и уменьшить контрабанду нефти.

Британский аналитик Патрик Кокберн со ссылкой на офицера спецслужб на Ближнем Востоке сообщает, что бойцы ИГИЛ радовались, когда антиасадовской оппозиции поступало оружие, поскольку ИГИЛ всегда могло у них получить его. Кокберн заключает, что именно США, ЕС и их региональные союзники создали условия для подъема ИГИЛ^{683}.

Объяснить турецкую политику логикой очень трудно. Официальная Турция и ее лидер Р. Эрдоган, казалось, должны были быть заинтересованы в стабильности автократического режима в Сирии: он обеспечивал спокойствие в стране и на границах с Турцией, не позволял сирийским курдам приходить на помощь курдам турецким через почти 400-километровую плохо защищенную границу, не посылал террористов в Турцию, как и в другие страны. Самая выигрышная позиция для Р. Эрдогана была бы «над схваткой», то есть невмешательство во внутрисирийские дела. Но и неоосманские иллюзии, сформированные сначала министром иностранных дел, а потом премьер-министром Ахметом Давутоглу, с надеждой на некий «протекторат» над Сирией, и формальная идеологическая близость к исламистским группировкам, и надежды на американскую поддержку своей политики — все это подтолкнуло Турцию в другом направлении. Мантра «Башар должен уйти», а для этого все средства были хороши, надолго стала кредом турецкой политики в Сирии.

В мае 2015 года произошел публичный скандал: газета «Джумхуриет» опубликовала фотоматериал о том, как турецкая разведка направляет оружие сирийским исламистам. Главный редактор и более 30 человек, которые участвовали в расследовании этого факта, были обвинены в нарушении антитеррористических законов, выдаче «государственных секретов», попытках свергнуть правительство и шпионаже^{684}.

Обвинения в адрес турецких властей звучали не раз. Когда шла осада Кобани, Турция якобы разрешала бойцам ИГИЛ атаковать курдов с турецкой территории, а игиловским снайперам — стрелять оттуда по курдам. Были утверждения, что через Турцию на грузовиках с людьми в турецкой военной форме отправлялось оружие боевикам ИГИЛ, а во время боев ИГИЛ с курдами турецкие автомобили скорой помощи вывозили раненых террористов на турецкую территорию^{685}.

Отношения Анкары с курдами — отдельная обширная тема. В марте 2013 года Рабочая партия Курдистана (РПК) и Анкара объявили о перемирии, и РПК обязалась вывести вооруженные отряды в Северный Ирак. Нарушения перемирия с двух сторон были достаточно частыми. В 2014 году Р. Эрдогана избрали президентом. Рассчитывая отменить конституцию Турции, чтобы сделать ее президентской республикой, он стал заигрывать с крайними националистами, настроенными антикурдски. Анкара укрепила связи с Барзани в Северном Ираке и начала покупать курдскую нефть. Барзани запретил помогать турецким курдам со своей территории.

Развитие событий в Сирии привело к созданию практически автономного сирийского Курдистана, связанного с РПК, в северо-восточной части страны. Отряды курдской самообороны заняли город Кобани на самой границе с Турцией. На Кобани наступали отряды ИГИЛ. Их бомбили американцы^{686}.

Четырехугольник — США — Турция — курды — джихадисты стал головоломкой: турки воевали против «своих» курдов во главе с РПК, одновременно — против джихадистов ИГИЛ, которым шла помощь через территорию Турции, в которую ИГИЛ направляло контрабандную нефть; американцы, объявив в 1997 году РПК «террористической организацией», в открытую помогали (оружием и отрядами спецназа) ее филиалу — ОНС в Сирии, ставшей де-факто союзником Дамаска, и бомбили позиции ИГИЛ; ИГИЛ воевал с курдами, турками, американцами, «проамериканским» правительством в Багдаде и «антиамериканским» — в Дамаске. Со временем этот клубок запутывался все больше.

Под давлением США и других стран Анкара разрешила оказать помощь курдам в Кобани, и на помощь пришли пешмерга из вооруженных сил Барзани и бойцы из Свободной сирийской армии. В январе 2015 года вооруженные отряды ИГИЛ были отброшены от Кобани. Но перемирие между РПК и Анкарой прекратилось, и снова в курдских районах начались военные действия между восставшими курдами и турецкой армией. США обвинили РПК в том, что они — террористы с 1997 года, но обнаружили, что филиал РПК в Сирии эффективно воюет с ИГИЛ^{687}.

Патрик Кокберн писал, что существуют «весомые доказательства сотрудничества» между турецкой службой разведки и ИГИЛ, хотя «точный характер отношений… остается замаскированным»^{688}. Не раз западные исследователи и официальные лица Египта поддерживали утверждение о широком сотрудничестве между Турцией и ИГИЛ. Турецкие авиаудары по курдам якобы согласовывались с ИГИЛ. Раненые боевики лечились в турецких госпиталях.

Турок обвиняли в том, что они превратили свою территорию в «ворота в джихад»^{689}. Турецкие пограничники за небольшие взятки пропускали кого угодно в Сирию. Данные такого рода приводили и американская телекомпания «Скай ньюс», и английская «Гардиан», и компьютерный сайт «Аль-Монитор», группа исследователей из Колумбийского университета, которая объединила американцев, европейцев и турок.

После террористических атак в 2015 году в Париже администрация США потребовала от Турции закрыть границы для проникновения боевиков ИГИЛ. Высокопоставленный американский чиновник заявил газете «Уолл-стрит джорнел»: «Правила игры изменились. Достаточно. Нужно запечатать границу»^{690}.

А вот оценка ситуации премьер-министром РФ Дмитрием Медведевым: «Турецкие действия де-факто защищают «исламское государство» (то есть ИГИЛ). Не стоит удивляться, когда мы получаем информацию о прямых финансовых интересах некоторых турецких чиновников, касающихся поставки нефтепродуктов с нефтеперегонных заводов, которые контролируются ИГИЛ»^{691}. Артефакты из разграбленных древностей распродавались контрабандой через Турцию.

Глава турецкой оппозиции Кемаль Кылычдароглу заявил: «Это несправедливо, что вооруженные группы проходят подготовку на турецкой земле. Вы приводите иностранных боевиков в Турцию, кладете деньги в их карманы, винтовки в их руки и вы их просите убивать мусульман Сирии»^{692}. 16 февраля 2016 года Кылычдароглу вновь обвинил турецкое правительство в том, что оно посылало оружие группам джихадистов в Сирии и создало лагерь для их подготовки в самой Турции^{693}.

В июле 2016 года из германского министерства внутренних дел произошла утечка документа. В нем указывалось, что Турция помогает террористическим исламистским группировкам по всему Среднему Востоку^{694}. Американский спецназ захватил документы, которые свидетельствовали о прямых связях турецких чиновников с высшими членами руководства ИГИЛ^{695}.

Интересы Турции в Сирии были комплексными. Собственно на территории Сирии на берегу Евфрата находилась гробница Сулеймана-шаха (1178–1236, деда основателя Османской империи Османа I, 1258–1326) под охраной турецких войск. И сооружению, и турецким военным и служащим грозила опасность. Вечером 21 февраля 2015 года турецкие танки и пехота вошли на территорию Сирии через курдский город Афн-эль-Араб для эвакуации турецких военнослужащих и гробницы. Операция была согласована с сирийскими курдами.

Можно с уверенностью сказать, что король Иордании Абдалла II осознавал опасность исламистского экстремизма. Но его бедное королевство зависело от финансовой помощи богатых стран Персидского залива и от политического покровительства США. Поэтому в Иордании действовали лагеря по подготовке боевиков (якобы неисламистов). Через королевство шла помощь оружием оппозиции в южной части Сирии. Так, летом 2013 года через Иорданию переправлялись оппозиции крупные партии оружия и боеприпасов, в частности десятки современных танков^{696}.

В нулевых годах Сирия и Иран шли к более тесному сотрудничеству. К этому их подталкивало присутствие американских войск в Ираке. Президент Асад первым из глав иностранных государств посетил Иран после вступления в должность в 2005 году президента Ахмадинежада. У обоих государств была сходная позиция по Ираку, по палестино-израильским отношениям, по ситуации в Ливане. Ни Сирия, ни Иран не были заинтересованы в том, чтобы в Багдаде сложилась враждебная им чисто проамериканская власть. Они также выступали против де-факто независимого курдского государства на севере Ирака. За эти годы развивалось взаимодействие Дамаска и Тегерана в оборонной сфере^{697}.

Естественно, что такой курс вызывал раздражение в Вашингтоне и Тель-Авиве. Возможно, именно поэтому США стали сразу поддерживать антиправительственные силы в Сирии, какой бы окраски они ни были.

Накануне сирийского кризиса отношения между Ираном и Сирией складывались в рамках сотрудничества близких, пожалуй, даже стратегических союзников. Были и различия, которые заключались в стремлении Сирии сохранять дружеские отношения с арабскими суннитскими режимами в надежде получать существенную финансовую помощь. Но с начала сирийской гражданской войны расклад симпатий и антипатий определился. Иран оказывал сирийскому правительству логистическую, техническую, финансовую поддержку, участвовал в подготовке сирийской армии^{698}. В Сирию якобы шли поставки иранского оружия.

Поддержка Сирии соответствовала стратегическим интересам Ирана. Но конкретных проверенных цифр нет.

Иранские спецслужбы тесно сотрудничали с сирийскими. Иран обеспечивал сирийцев современной техникой, чтобы отслеживать телефонные разговоры, компьютерные социальные сети^{699}. Его технологии были одними из самых совершенных в мире.

Некоторые источники утверждали, что к концу 2013 года у Ирана в Сирии уже был как гражданский, так и военный персонал численностью до 10 тыс. человек, в том числе боевые подразделения. Цифры до сих пор различаются — от сотен до 10 тыс. военнослужащих.

Глава Корпуса стражей иранской революции (КСИР) Касем Сулеймани якобы не только разрабатывал военную стратегию сирийского правительства, но и помогал в реорганизации вооруженных сил режима, в подготовке проправительственного ополчения. Сирийская оппозиция утверждала о якобы фантастической финансовой помощи Ирана. Хотя ее цифры просто нереальные, из Ирана в Сирию действительно шла помощь нефтью, горюче-смазочными материалами, продовольствием. Часть ее направлялась напрямую через Ирак, где дружественное Ирану и Сирии шиитское правительство беспрепятственно пропускало иранские самолеты, несмотря на недовольство Вашингтона.

Считалось, что летом 2013 года именно благодаря участию в гражданской войне Ирана и «Хезболлы» правительственная армия добилась значительных успехов.

По неподтвержденным данным, КСИР потерял более 1100 человек в Сирии в 2013 году. 360 из них были именно иранские офицеры, а остальные — наемники, в основном из Афганистана, а некоторые — из Пакистана, которые служили за деньги и в надежде получить иранское гражданство. В 2013 году в боях погибло несколько иранских генералов^{700}. В Сирии якобы воевали и бойцы иранского военизированного ополчения Басидж и шиитские ополченцы из Ирака. Некоторые определяют их численность как «тысячи»^{701}. Приводятся цифры потерь иранцев в 2015 году: 121 военнослужащий из Корпуса стражей^{702}, но эти цифры расходятся с другими.

В апреле 2014 года Хоссейн Амир-Абдолахиан, заместитель министра иностранных дел Ирана, заявил: «Мы не стремимся, чтобы Башар Асад оставался пожизненным президентом. Но мы не согласны с идеей использования экстремистских сил и терроризма для того, чтобы свергнуть Асада и сирийское правительство»^{703}. Возможно, в этой фразе концентрированно выражалась иранская политика: Тегеран на Асада лично не делал ставку. Но в беседах с автором этих строк иранцы неоднократно говорили о том, что на данный момент стабильность в государстве, на территориях, контролируемых режимом, обеспечивает Асад, и переходный период невозможно начинать с его отстранения от власти.

Шла координация действий между Москвой и Тегераном, особенно в начале первой половины 2015 года, когда для режима складывалась критическая ситуация^{704}.

Отношение израильского правительства к гражданской войне в Сирии сводилось к главному вопросу: что выгодно для безопасности Израиля? Победа джихадистов была бы опасной: на линии перемирия на Голанских высотах появились бы не отдельные отряды, а армия оголтелых фанатичных врагов Израиля. Победа Б. Асада? Казалось бы, за десятки лет правления отца и сына Асадов никаких инцидентов на линии перемирия не было. Но традиционная антиизраильская риторика баасистов, близкие отношения с Ираном, союз с «Хезболлой», которая фактически нанесла поражение израильской армии во время краткой войны в Ливане в 2006 году, — все это не допускало мысли о возможной победе и укреплении режима.

Эта логика вела к заинтересованности израильского руководства в продолжении гражданской войны в Сирии: пусть противники Израиля истребляют друг друга. Антипатия к баасистам перевешивала. Были сообщения о поставках израильского оружия оппозиции, о лечении боевиков ССА в израильских госпиталях. В сентябре 2014 года израильтяне сбили сирийский бомбардировщик Су-24 в контролируемом Израилем воздушном пространстве над Голанскими высотами^{705}.

Авиация Израиля нередко била по отрядам «Хезболлы» — союзникам Б. Асада, а заодно по позициям сирийской армии в координации с джихадистами, но никогда — по самим джихадистам. Российский МИД заявил, что неспровоцированные действия Израиля в отношении Сирии «грубо нарушают Устав ООН и являются «неприемлемыми», какими бы мотивами это ни оправдывалось».

А что дальше? Как виделось будущее соседей Израиля — Сирии и Ирака? Выражая мнение значительной части правящей элиты, бывший министр обороны Израиля Моше Яалон заявил 27 февраля 2017 года на заседании дискуссионного Валдайского клуба в Москве: «Сирия и Ирак — искусственные государственные образования, на их месте появятся сирийский Алавистан, сирийский Курдистан, пара суннистанов, в Ираке — Курдистан, Шиитостан и т. д.».

Дальше деклараций дело не шло, отношения России и Израиля оставались ровными. В мае 2013 года премьер-министр Израиля Б. Нетаньяху посетил Москву. Одна из целей визита была вновь убедить российское руководство не поставлять Сирии ракетные комплексы ПВО С-300 и другие ракетные системы.

В ряде государств Европейского союза через два-три года после начала гражданской войны в Сирии стали набирать оборот дискуссии относительно того, «правильную» ли сторону в сирийском конфликте поддерживают европейцы и что делать с сотнями джихадистов, которые едут в Сирию из государств Старого Света.

В Сирии террористическое движение было наиболее структурировано и организовано, а в ЕС проживало 19 млн мусульман. На это накладывались оценки ряда западных аналитиков о том, что ближневосточные светские националистические правительства, традиционно борющиеся с исламистами, для Европы гораздо удобнее, нежели власть джихадистов, априори враждебно настроенных к западной культуре и традициям.

Постепенно европейцы стали понимать, что, учитывая тесную связь радикалов на Ближнем и Среднем Востоке с евроотделением Аль-Каиды (Каида аль-джихад фи уруба), открывалась возможность настроить часть мусульманской молодежи против Запада.

В беседах с автором этих строк британские политологи в 2014 году откровенно говорили, что Запад совершил в Сирии три ошибки. Первое: Башар Асад оказался не растерявшимся интеллектуалом, а сильным лидером. Второе: режим сохранил преданность армии и органов безопасности, не было массового дезертирства. Третье: у режима сохранилась социальная база не только среди алавитов и христиан, но также среди значительной части суннитов. К сожалению, интеллектуальные изыски «высоколобых» исследователей не меняли политического курса стран Запада. Ведь «сверхзадача» состояла не только в свержении баасистского режима («а что будет потом — разберемся»), а в нанесении поражения России и Ирану. Сон разума охватил западные правительства.

Переосмысление странами Персидского залива своей роли в сирийских событиях частично отразилось и на политическом климате в регионе. Симптоматично, что на саммите ЛАГ в Эль-Кувейте в марте 2014 года Саудовская Аравия и ее региональные партнеры вняли голосу Алжира, Египта, Ирака, Ливана и Судана и отказались от идеи предоставить место Сирии в ЛАГ оппозиционной Национальной коалиции. На саммит впервые с начала «арабской весны» в 2011 году были приглашены российские представители. Это стало свидетельством начала осознания разрушительных последствий для всех арабов нарастающего хаоса.

Американцы тоже были вынуждены корректировать линию. По крайней мере, публично признать, что террористы в Сирии являются серьезной силой^{706}, и стали, наконец, говорить о необходимости коллективных усилий и в борьбе с джихадизмом. США и страны НАТО то объявляли о своих поставках оппозиции оружия и гуманитарной помощи, то прекращали военную помощь.

Когда сирийский кризис уже был в разгаре, в январе 2012 года в Сочи собрался Международный дискуссионный клуб «Валдай» для обсуждения ближневосточной ситуации. Именно тогда, оценивая задачи российской политики в Сирии, автор этих строк сформулировал следующие идеи: «1. Прежде всего, необходимо прекратить кровопролитие. 2. Сирийский конфликт должны решать сами сирийцы политическими средствами, не прибегая к насилию. 3. Нельзя допустить иностранного вмешательства в сирийские дела». Такая позиция была поддержана присутствовавшим на встрече заместителем министра иностранных дел Михаилом Богдановым. Если посмотреть на российские предложения по Сирии в течение первых двух лет гражданской войны в этой стране, то они в разных вариантах, с разными оттенками, в разной последовательности сводились именно к этим трем пунктам. Автор совершенно не претендует на оригинальность подхода, на то, что он был «умнее» других, или на то, что его соображения стали основой внешнеполитических позиций РФ. Такой подход диктовался всей логикой действий российской дипломатии, причем не только на Ближнем и Среднем Востоке.

Со временем акценты менялись. К этой триаде добавилось требование о необходимости сохранения территориальной целостности и суверенитета Сирии, а также соблюдения прав национальных и конфессиональных меньшинств.

И еще один пункт, который принципиально изменился в отношении внешнего вмешательства. В Сирии на стороне режима в ответ на появление иностранных джихадистов стали сражаться отряды «Хезболлы», шиитские ополчения из Ирака, появились военнослужащие из Корпуса стражей иранской революции. Наконец, по просьбе сирийского правительства российские воздушно-космические силы начали наносить удары по наиболее одиозным террористическим группировкам. Почему и как это произошло, автор пытается объяснить в этой и следующей главе.

Россия поддерживала режим Асада, одновременно призывая к прекращению насилия и внутрисирийским переговорам. Почему она не осталась в стороне? В Москве сразу поставили вопрос, как говорится, ребром: а какова будет альтернатива баасистскому режиму? Только исламисты в крайних формах или полный хаос. Но именно этого не хотели понимать ее партнеры на Западе. Логика их поведения сводилась к одному: Б. Асад должен уйти, а там видно будет. Они погружались в мир иллюзий, что затягивало и усугубляло сирийскую трагедию.

Дипломатическая борьба России с целью достигнуть какого-либо политического урегулирования в Сирии в ходе первых лет гражданской войны изложена на основе блестящего труда дипломата и исследователя М. Ходынской-Голенищевой «На правильной стороне истории»^{707}. Лично участвуя в работе российской дипломатии и внимательно изучая документы, она выверенно и точно определяет российские позиции в Совете Безопасности, в Совете по правам человека, в других органах или агентствах ООН, описывает российские усилия для достижения согласия с США, организации межсирийского диалога.

Автор не всегда согласен с тоном молодого исследователя. У нее еще чувствуется неостывший жар дипломатических схваток, молодое возмущение двойными стандартами западных партнеров. Но эти ее мысли и подача материала отражали настроения российского МИДа и российского руководства, что придает исследованию дополнительную ценность.

Автор этих строк руководствуется своим долгим, более чем полувековым личным опытом изучения международной политики. Как не вспомнить тройственную агрессию Англии, Франции, Израиля против Египта в 1956 году, когда операцию «Мушкетер» демократические правительства Англии и Франции начали по сговору с Израилем под предлогом того, что военные действия в зоне Суэцкого канала препятствуют его работе. Или «тонкинский инцидент» в 1964 году, когда военные корабли могучей морской державы США якобы были атакованы вьетнамскими торпедными катерами, что и стало предлогом многолетних бомбежек Вьетнама. Или бомбежки Сербии в 1999 году. Только что в одной из предыдущих глав мы упоминали о том, как госсекретарь США Колин Пауэлл в Совете Безопасности размахивал какой-то пробиркой якобы со спорами сибирской язвы, утверждая, что Ирак производит оружие массового уничтожения. Так что вряд ли стоит с удивлением воспринимать некоторые особенности поведения или заявления западных дипломатов. Но, цитируя М. Ходынскую-Голенищеву, автор сохраняет и эмоциональную окраску ее текста.

И еще пара замечаний. В ряде случаев М. Ходынская-Голенищева принимает за чистую монету позицию США и других западных держав, направленную на применение к Сирии статьи VII Устава ООН. Она полагает, что они и впрямь хотели получить юридическое добро Совета Безопасности на свое участие в военных действиях в Сирии. Но скорее у этой позиции было двойное дно. Конечно, с одной стороны, Запад был не прочь развязать себе руки для ультиматумов Дамаску, но, с другой стороны, ни США, ни их союзники реально не хотели напрямую своими силами вмешиваться в сирийскую гражданскую войну. Они могли это сделать, как раньше в Сербии или Ираке, и без решения Совета Безопасности. Российско-китайское вето в СБ ООН давало возможность избежать своего прямого вмешательства, но вместе с тем ошельмовать «сторонников кровавого режима» и оправдаться перед своими местными клиентами, которые строили свою политику в надежде на военную интервенцию США в Сирии.

Иногда молодой исследователь сама увлекается «теорией заговора», полагая, что чуть ли не все процессы в регионе были срежиссированы Западом. Впрочем, это ее мнение разделяли многие в Москве.

Но эти замечания не снижают высокой оценки труда М. Ходынской-Голенищевой, который лег в основу второй части данной главы.

Россия многократно предлагала созвать международную конференцию по Сирии. Задача состояла в том, чтобы подтолкнуть стороны к перемирию и поискам политического решения.

США предпочли бы принять план замены существовавшего режима без консультации с Дамаском. Такой механизм смены власти казался повторением ливийских событий.

Россия настаивала на том, что будущее Сирии должны решать сирийцы, не забывая упоминать о необходимости политических реформ. России даже удалось добиться 18 июня 2012 года формального консенсуса по Сирии на встрече в Лос-Кабосе (Мексика) участников «Группы восьми». Они признали, что сирийский народ должен иметь возможность самостоятельно определять свое будущее, а переход к демократической, плюралистической политической системе должен осуществляться самими сирийцами в рамках суверенитета, независимости, единства и территориальной целостности САР^{708}.

Конференция состоялась в Женеве в конце июня 2012 года. В ней участвовали делегации России, а также США, Китая, Великобритании, Франции, Турции, Ирака, Катара, Кувейта и Евросоюза. Москва предлагала пригласить Иран и Саудовскую Аравию, но кандидатура Ирана не устраивала США. Поэтому представители этих двух государств отсутствовали.

30 июня 2012 года был принят документ, который подразумевал «международное сопровождение усилий самих сирийцев по выходу из кризиса». Намечалось создание переходного правительства с широкими полномочиями. Коммюнике подчеркивало, что внешние игроки должны использовать свое влияние на сирийские стороны, чтобы привести их за стол переговоров. Все стороны конфликта должны были прекратить вооруженное насилие и принять меры гуманитарного характера. В коммюнике ни слова не было о статье VII Устава ООН, никаких предварительных условий для начала процесса переговоров, ни слова не говорилось о необходимости отставки президента Б. Асада.

«Международному сообществу удалось выработать важнейший документ, призванный стать основой политического процесса, а также договориться о формате взаимодействия по сирийскому урегулированию», — считает М. Ходынская-Голенищева^{709}.

Правда, США и другие страны немедленно стали трактовать женевский документ по-своему: мол, стояла задача просто подбора людей на смену Б. Асаду и его окружению. Западные страны полагали, что нужно было «наращивать давление на Асада». Из коммюнике Вашингтон стал выхватывать отдельные положения, которые соответствовали его интересам. США советовали оппозиционерам активно подбирать фигуры, которые могли бы стать заменой Б. Асаду. Откидывалась в сторону формулировка о том, что будущее Сирии должны решать сами сирийцы за столом переговоров.

Сирийское правительство изложило свое видение задач: создание механизма по мониторингу прекращения огня, параметры политического перехода, разработка Национальной хартии, формирование расширенного правительства с участием всех сегментов сирийского общества, разработка новой конституции, проведение выборов. Не исключено, что в тот момент по-настоящему свободные выборы привели бы к сохранению баасистов у власти. Примеры такого рода при всем различии страновой специфики были в Анголе и Мозамбике.

Стояла задача усадить самих сирийцев за стол переговоров.

Но потребовалось много месяцев для того, чтобы США смогли «уговорить» сирийскую оппозицию (а точнее, подготовить подходящие фигуры), чтобы начать диалог с правительством.

Отметим, что уже в 2012 году обстановка в стане оппозиции стремительно менялась. Набирали силу экстремисты-джихадисты, которые отвергали не только переговоры с сирийским правительством, но и вообще все переговоры, любые способы окончания конфликта, кроме силовых, любые нормы поведения, предлагаемые Западом.

Ставка западных стран сначала была сделана на Свободную сирийскую армию, близкую к Национальной коалиции. Однако к середине 2014 года эффективность ССА вызывала все больше сомнений.

Тогда на Западе стали признавать в качестве оппозиционных сил «умеренные» исламистские группировки, в частности «Исламский фронт», спонсируемый Саудовской Аравией, который «подписался» под «кодексом поведения», угодным западным державам. Стояла задача объединить «умеренные исламистские группировки» с прозападными светскими политиками под крышей Национальной коалиции.

Вашингтон, учитывая разногласия между различными оппозиционными группами, не был готов начать массированные поставки оружия сирийским боевикам^{710}. По каналам ЦРУ передавалось снаряжение, однако до полномасштабной военной помощи дело не дошло. Оружие, которое все-таки посылали оппозиции, рано или поздно оказывалось в руках джихадистов.

Активно вмешивался в события в Сирии Париж. Глава французского МИДа Л. Фабиус признался 21 августа 2014 года в интервью газете «Ле Монд», что Париж снабжал боевиков оружием «с ведома Европейского союза и США». Что ж, опыт помощи ливийским боевикам, с которыми французам пришлось воевать в Мали, впрок не пошел.

«С завидной способностью предсказывать будущее ведущие западные страны «готовили» общественность к тому, что «химия» обязательно будет использована в ходе сирийского кризиса, — пишет М. Ходынская-Голенищева. — Аргументы выстраивались вокруг тезиса о том, что, если власти, мол, почувствуют, что их загнали в угол и войну они проигрывают, они могут пойти на локальное применение химического оружия»^{711}.

20 августа 2012 года президент США Б. Обама заявил о «красной линии» в Сирии, переход которой заставит Запад применить силу^{712}. Речь шла о возможном использовании отравляющих веществ. Естественно, что заранее подразумевалось применение химического оружия Дамаском^{713}. Президент США свою позицию выдал за мнение «международного сообщества»^{714}. Его поддержали премьер-министр Великобритании Д. Кэмерон и президент Франции Ф. Олланд.

Возможно, западные лидеры действительно опасались применения в Сирии химического оружия, как это сделал Саддам Хусейн в войне против курдов. В августе 2012 года им казалось, что режим дышит на ладан и будет готов на это преступление для своего спасения. Но поддерживаемая Западом оппозиция и ее региональные спонсоры ждали и не могли дождаться натовского вмешательства в гражданскую войну, чтобы путь к власти был выбомблен по ливийскому сценарию. А обамовское заявление о «красной линии» прозвучало как провокационный намек, как «помочь Западу» пойти на силовые действия.

19 марта 2013 года в населенном пункте Хан-аль-Асаль (провинция Алеппо) действительно были применены отравляющие вещества^{715}. Но как? Кем?

20 марта министр иностранных дел Сирии В. Муаллем направил Генеральному секретарю ООН письмо с просьбой организовать независимое беспристрастное расследование случившегося. Пан Ги Мун решил направить в Сирию экспертов из Организации по запрещению химического оружия (ОЗХО) и Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ). Но буквально через двадцать четыре часа он, опять сыграв на стороне Запада, неожиданно заявил о необходимости расследования еще двух случаев применения химического оружия несколько месяцев назад, о чем его только что попросили Франция и Великобритания, которые ранее об этих случаях молчали. С их подачи ООН потребовала неограниченного допуска экспертов куда угодно на территории Сирии. Прецедент Ирака, где добивались права искать лаборатории химического оружия даже под кроватью Саддама Хусейна, повторялся. Расследование в Хан-аль-Асале было практически замотано.

21 июня 2013 года сирийские боевики на несколько дней захватили Хан-аль-Асаль, убили свидетелей химической атаки и местных врачей. После освобождения этого населенного пункта там поработали российские эксперты и доказали, что был применен кустарно изготовленный зарин низкого качества, а также использован самодельный снаряд.

21 августа 2013 года, в день приезда в Сирию экспертов ООН по химическому оружию, оно было вновь применено — уже в пригороде Дамаска (район Восточная Гута)^{716}. СМИ и западные лидеры немедленно обвинили в преступлении сирийские власти, хотя оказалось, что видеоматериал о химической атаке был помещен в Интернете за девятнадцать часов до ее проведения.

Анализ видеоматериалов экспертами из различных организаций обнаружил множество фальшивок. То один и тот же «мертвый» ребенок появлялся на съемках из различных населенных пунктов, а затем в других сюжетах оказывался живым^{717}. То «убитые» дети начинали дышать и двигаться. То какие-то люди укладывали на пол «мертвых». Большинство независимых экспертов пришли к выводу, что съемки были постановочные и сделаны до химической атаки. «Жители Гуты» впоследствии выложили в «Фейсбуке» фото погибших. Но никто так и не узнал в них своих родных, знакомых или просто местных жителей^{718}.

Требовалось профессиональное расследование.

Но 26 августа госсекретарь США Дж. Керри заявил, что именно режим Б. Асада совершил «зверское убийство мирных жителей, женщин, детей и случайно оказавшихся на месте невинных граждан»^{719}. Никаких проверенных фактов Дж. Керри не привел, сослался на мнение «Врачей без границ», которые, впрочем, отказались его поддержать.

Вашингтон представил собственные «неопровержимые доказательства причастности Б. Асада» к применению ядовитых газов. Это было изложено на четырех страницах текста, где были такие фразы: «в США оценивают с высокой долей уверенности» или «мы предполагаем, что…»^{720}. Американские сенаторы запросили разъяснения, но не получили их. Важно отметить, что американский автор К. Филлипс в своей книге «Сражение за Сирию» воздерживается от того, чтобы категорически обвинить режим в использовании отравляющих веществ^{721}.

Информационная война в электронных и печатных СМИ нарастала. Б. Обама заявил о «смене стратегии» по Сирии^{722}. Западные лидеры говорили о том, что «красная черта» пройдена и медлить нельзя. Авианосцы США подтягивались ближе к Сирии. Короче говоря, вот-вот могли начаться бомбежки.

Специальный представитель по Сирии Л. Брахими предостерегал от нанесения ударов, считая, что они пойдут на руку террористам. На него не обращали внимания.

Если следовать логике информационной войны, то получалось, что во главе Сирии стоит или безумец, или идиот. Почему Дамаск якобы применил ядовитые газы как раз в тот момент, когда в страну прибыла группа экспертов по химоружию? Зачем пересекать пресловутую «красную линию», когда режим отнюдь не был загнан в угол, а правительственные войска и его союзники одерживали определенные успехи в ходе гражданской войны? Зачем обрекать себя на неминуемое поражение?

А вот кто был заинтересован в немедленных бомбежках для расчистки пути в Дамаск, так именно Национальная коалиция и ее региональные покровители^{723}.

И вдруг стало известно заявление эксперта, которого никак нельзя было заподозрить в симпатиях к России или режиму Б. Асада, а именно члена Независимой комиссии по расследованию в Сирии Карлы дель Понте, которая в мае 2013 года прямо сказала: именно сирийские боевики первыми применили химическое оружие^{724}. Под давлением западных стран глава Независимой комиссии Паулу Пинейру отмежевался от заявления Карлы дель Понте. Он изъял из черновика готовившегося доклада Комиссии по ситуации в Сирии озвученные ею данные^{725}.

«Ситуация — и политическая, и информационная — сложилась сходная той, которая предшествовала американскому вторжению в Ирак, — пишет М. Ходынская-Голенищева. — Надуманный предлог, провокация, истерика в СМИ и западных правозащитных НПО, огульное возложение вины на одну из сторон, незаинтересованность в честном и объективном расследовании. И при этом убежденность в том, что «ответ» должен быть именно силовым… Вашингтон готовился к нанесению бомбовых ударов, но большинство американцев были против военной акции. От лица более чем двух десятков бывших американских высокопоставленных военных разведчиков Обаме было направлено письмо, в котором было написано, что Асад не применял химического оружия в Сирии. Это была провокация боевиков. По их мнению, глава ЦРУ Дж. Бреннан «повторяет мошенничество по иракскому образцу», вводя в заблуждение конгресс, СМИ, мировое сообщество и главу государства»^{726}.

А кто хотел американского вмешательства? Это сенатор Маккейн^{727}. Годы, проведенные во вьетнамском плену, видимо, воздействовали на его психику и превратили в убежденного врага китайцев, вьетнамцев, коммунистов, русских, всех, кто не шагает вместе с Соединенными Штатами. Самая «ястребиная позиция» была, как это ни странно, у французского «социалистического» президента^{728}, хотя Франция запуталась в Ливии, потом в Мали, в Алжире. А местные лидеры просто оказались в растерянности: почему после десятилетий демонстрации мускулов американцы в конце концов не вмешались в Сирии?

США и их союзники становились жертвами собственной пропагандистской кампании. Они не хотели напрямую вмешиваться в сирийскую гражданскую войну, но боялись потерять лицо^{729}. Британский парламент в конце августа 2013 года принял резолюцию, которая отвергала применение силы против Сирии^{730}.

В этот момент президент РФ В.В. Путин по согласованию с Б. Асадом бросил спасательный круг президенту США, предложив вообще уничтожить сирийское химическое оружие.

Было ясно, что такой вариант США устраивал. В еще большей степени он устраивал Израиль. Химическое оружие появилось в Сирии как ответ на создание Израилем ядерного оружия.

Сирийцы 12 сентября 2013 года передали в Секретариат ООН президентский декрет о согласии Сирии на присоединение к Конвенции о запрещении химического оружия, а также о готовности начать ее выполнять незамедлительно.

Уже через два дня — 14 сентября была достигнута российско-американская рамочная договоренность по уничтожению сирийского химического оружия^{731}.

Исполнительный совет Организации по запрещению химического оружия (ОЗХО) определил специальную процедуру для быстрой ликвидации сирийского химического оружия и верификации этого процесса. Совет Безопасности ООН принял резолюцию № 2118 (сентябрь 2013 года) в поддержку этого решения.

Операция по вывозу химических веществ из Сирии завершилась 23 июня 2014 года. Всего было вывезено порядка 1,2 тыс. т компонентов и прекурсоров, то есть веществ, которые могут быть использованы для производства химического оружия, в том числе 20 т единственного готового к применению боевого отравляющего вещества иприта. Около 120 т изопропанола было уничтожено сирийцами по согласованию с ОЗХО в местах хранения.

«Достижение договоренностей по уничтожению сирийского химического оружия стало крупной дипломатической победой России, — считает М. Ходынская-Голенищева. — Они не только позволили отвести от Сирии нависшую над ней угрозу военных ударов. Впервые за много лет диктата США в международной политике над логикой давления, одностороннего вмешательства возобладала необходимость искать компромиссы по сложным международным сюжетам, коллективно работать над дипломатическими развязками»^{732}.

Однако кризис, связанный с Крымом и Украиной, позволил США остановить на время любое сотрудничество с Россией. Об этом позднее.

«Женевой-2» принято называть Международную конференцию по Сирии, которая дала старт межсирийским переговорам. Потребовалось полтора года с момента принятия Женевского коммюнике от 30 июня 2012 года, чтобы запустить политический процесс.

Главный фактор задержки состоял в том, что оказалось сложно определить, кто будет представлять оппозицию. Для реализации каких-то договоренностей нужна была бы делегация, представляющая широкий спектр оппозиционных политических сил Сирии. 7 мая 2013 года Россия и США (Лавров и Керри) договорились о мерах по подготовке межсирийской конференции^{733}. Подразумевалось какое-то «разделение обязанностей». Москва должна была уговорить Дамаск послать на переговоры представительную делегацию, а США поработать с сирийской оппозицией^{734}.

Отметим, что в этот момент на первый план еще не выдвинулась исламистская непримиримая оппозиция, и речь шла о различных разрозненных группах (которые, кстати, в большинстве оказались исламистской направленности) для создания единой делегации. В стране действовала рыхлая Свободная сирийская армия, была сформирована Национальная коалиция в Дохе. У Москвы была достаточно выигрышная позиция, потому что она проводила консультации со всеми группами оппозиции, включая Национальную коалицию, в то время как США обрубили возможности контактов, во всяком случае открытых, с сирийским правительством^{735}.

Национальная коалиция состояла в основном из эмигрантов, которые не имели социальной базы внутри страны. Ее не признавали за руководителя многие отряды вооруженных боевиков. Таким образом, она не могла обеспечить выполнение принятых решений, будь то временное прекращение огня, доставка гуманитарной помощи, организация борьбы с терроризмом^{736}.

По просьбам США конференция переносилась шесть раз. Главное предварительное требование Национальной коалиции состояло в том, чтобы Б. Асад отказался от власти. Таким образом Национальная коалиция хотела бы пересмотреть повестку дня конференции, которую согласовывали, во всяком случае на словах, США и Россия, нацелить ее на «капитуляцию» Дамаска и создание переходного управляющего органа.

США провозгласили «зонтичный характер» Национальной коалиции, то есть ее общее руководство оппозицией. Но для многих групп, особенно внутренней оппозиции, это руководство было неприемлемым. Главные пункты разногласий состояли не только в определении судьбы Б. Асада, а в призывах Национальной коалиции к бомбардировкам Сирии, чтобы решить дело по ливийскому образцу. Кроме того, было известно, что финансирование Национальной коалиции полностью шло из-за рубежа, поэтому она зависела от внешних спонсоров^{737}.

Ряд представителей внутренней оппозиции разрабатывали планы политической трансформации режима. Однако американцы никого из них в делегацию на переговоры не включили, объявив их «марионетками режима»^{738}.

В ходе кампании по смене режима в Сирии Запад действовал испытанными методами. Его политику определял тезис: «Асад потерял легитимность», помноженный на установку: «Национальная коалиция — законный представитель сирийского народа»^{739}.

Хотя спецпредставитель по Сирии Л. Брахими выступал за участие в переговорах широких оппозиционных сил, а сирийские партии требовали от Генерального секретаря ООН предусмотреть их участие в диалоге, США сформировали команду исключительно из представителей Национальной коалиции. Правда, накануне встречи она оказалась расколотой. Так называемая «прокатарская группировка» демонстративно покинула ее ряды, а «блок» Сирийского национального совета под лидерством Дж. Сабры отказался от участия в «Женеве-2»^{740}.

Таким образом, репрезентативный характер оппозиционных сил на конференции не был обеспечен. Из переговоров была исключена вся внутренняя оппозиция — Национальный координационный комитет, Партия демократического союза Курдистана, Народный фронт за перемены и освобождение и другие, которые выступали за политическую борьбу мирными средствами в условиях предоставления им достаточно широких демократических прав в качестве официальных оппозиционеров.

Детали проведения конференции согласовывались представителями России, США и ООН.

В конференции участвовали 39 государств и несколько международных организаций. С точки зрения Москвы, логично было пригласить Иран. Генеральный секретарь ООН Пан Ги Мун направил приглашение иранцам, но под нажимом Вашингтона его отозвал^{741}. Это выглядело неприлично, наносило оскорбление Ирану и очередной раз демонстрировало зависимость Генерального секретаря ООН от воли США.

Тем не менее 22 января 2014 года в швейцарском городе Монтрё конференция открылась. Выступления сторон носили эмоциональный характер. Министр иностранных дел Сирии В. Муаллем говорил о преступлениях террористов, а глава делегации Национальной коалиции аль-Джарба обвинял в преступлениях и сирийских бедах правящий режим. Часть западных стран и представители стран Персидского залива подогревали непримиримые позиции сирийских участников. Россия выступила за конструктивные шаги, которые бы позволили сирийскому народу самостоятельно определить свое будущее. По мнению российской стороны, внешние игроки должны были поощрять сирийцев к достижению согласия, воздерживаться — и удерживать стороны — от попыток предрешить окончательные договоренности, от других шагов, способных сорвать переговорный процесс^{742}.

После открытия конференции в Женеве были проведены межсирийские консультации в два раунда (25–31 января и 10–15 февраля 2014 года). Стороны не достигли договоренностей.

Естественно, что за неудачу переговоров США обвинили официальный Дамаск, а заодно и Москву, а российская дипломатия — США и их союзников.

Однако проглядывали некоторые позитивные стороны — кое-какие договоренности по гуманитарным вопросам, и Россия рассматривала «Женеву-2» как успех своей дипломатии.

При этом отметим еще раз, что эта встреча произошла в тот момент, когда не разгорелись украинский и крымский кризисы, а в рядах сирийской оппозиции пока не получили доминирование исламисты-джихадисты, которые вообще не были способны ни на какие переговоры.

3 июня 2014 года первый раз в истории Сирии прошли президентские выборы на альтернативной основе. В голосовании участвовали более 11,5 млн сирийцев. Явка якобы была более 73 %. Б. Асад выиграл, получив 88,7 % голосов^{743}. За выборами наблюдали главы представителей Боливии, Бразилии, Кубы, Эквадора, Индии, Ирана, Ирака, Никарагуа, России, Южной Африки и Венесуэлы. Иранский представитель от имени наблюдателей зачитал заявление, заявив, что выборы были «свободными, честными, открытыми, транспарентными». Совет сотрудничества стран Персидского залива, ЕС и США объявили выборы незаконными и фарсом^{744}.

Полем дипломатической и информационной войны по сирийскому вопросу стала ООН и ее агентства. Трудность для России, как в свое время для СССР, заключалась в том, что США и их союзники практически всегда имели формальное большинство, которое поддерживало их курс или по убеждениям, или под давлением. Так обстояло дело и на Генеральной Ассамблее, и в Совете по правам человека, и в других органах. Лишь в Совете Безопасности Россия и Китай имели право вето, то есть право не допустить принятия резолюций, которые угрожали бы их интересам или, по их мнению, подрывали международный мир и безопасность и основы международного правопорядка.

Четырежды (речь идет о 2011–2015 годах) Россия и Китай ветировали предложенные Западом резолюции, которые в открытой или замаскированной форме включали положение статьи VII Устава ООН об «угрозе миру и международной безопасности» — естественно со стороны правящего режима, что давало бы юридическое основание для силового вмешательства в Сирии на стороне оппозиции. Лукавство или «двоемыслие» стран Запада состояло в том, что они хотели лишь иметь свободу рук в сирийском кризисе, выбирать время и средства для возможных военных действий против режима Б. Асада, а на самом деле не хотели напрямую вмешиваться в гражданскую войну.

Чем глубже у них на глазах Ливия погружалась в хаос и беспредел, что было прямым следствием вмешательства НАТО и свержения режима Каддафи, чем больший вес в сирийской вооруженной оппозиции приобретали оголтелые фанатики, тем меньше было желания США и их союзников напрямую вмешиваться в новую войну. Поэтому западные политики, в том числе в частных беседах с автором этих строк, выражали удовлетворение тем, что Россия и Китай ветировали их проекты резолюций в Совете Безопасности. С каким облегчением на Западе восприняли российско-американскую договоренность о принятии предложения о химическом разоружении Сирии! В поддержку этого решения Совет Безопасности голосовал единодушно. А вот пропагандистски ошельмовать Россию, которая «поддерживает кровавого диктатора» и игнорирует требования «мирового сообщества», — эту форму борьбы Запад использовал по полной программе каждый раз, когда Россия и Китай ветировали их резолюции.

Вот образцы выступлений западных дипломатов.

Постпред Франции в ООН Ж. Аро: «Нам должно быть стыдно перед историей. Поступив таким образом, эти страны беззастенчиво присоединились к режиму, который убивает свой народ. Они решили, что их присутствие на Ближнем Востоке отныне зависит от судьбы режима Б. Асада. И их присутствие, и этот режим постигнет одна и та же участь»^{745}.

Постпред Великобритании при ООН Л. Грант: «Россия и Китай не выполнили свою ответственность в качестве постоянных членов СБ ООН. Они вновь заблокировали попытки большинства членов Совета, которые пользуются поддержкой большей части международного сообщества, применить новые подходы. Целью их действий является защита жестокого режима»^{746}.

Напомним, что в ходе дебатов в СБ ООН по Ливии тот же Грант говорил: «Ситуация в Ливии предельно ясна. Жестокий, дискредитировавший себя режим, который полностью утратил свою легитимность, применяет оружие против гражданского населения, развязав против него войну. Режим заявляет о своей решимости продолжать преследовать и убивать тех ливийцев, которые хотят лишь стать хозяевами своей судьбы»^{747}.

В сентябре 2016 года, почти через пять лет после свержения Каддафи, двухпартийный комитет по иностранным делам британского парламента опубликовал доклад, основанный на интервью со всеми ключевыми британскими деятелями, принимающими решения, обзоре документов и полевых исследований в Африке. В нем отмечается, что ливийская война была основана на лжи, она разрушила страну и широко распространила терроризм. Угроза гражданским лицам со стороны ливийских правительственных сил была драматически преувеличена. «Режим Каддафи брал города повстанцев без того, чтобы нападать специально на гражданских лиц в начале февраля 2011 года»^{748}. Организация Эмнести Интернэшнл, расследовав события в июне 2011 года, не смогла подтвердить массовых нарушений прав человека со стороны войск режима Каддафи. Однако она нашла свидетельства, что повстанцы в Бенгази делали ложные заявления и фабриковали свидетельства.

Доклад также подтвердил, что связанные с Аль-Каидой террористы участвовали в восстании в Бенгази в марте 2011 года.

Любопытно, к каким выводам придет новый комитет по иностранным делам британского парламента по поводу событий в Сирии и что тогда будет говорить Л. Грант?

А пока он же заявил по Сирии: «Сирийский народ мужественно отстаивает свои универсальные права уже на протяжении десяти месяцев, а сирийский режим на протяжении этих же десяти месяцев отвечает на это массовыми репрессиями и убийством своих сограждан»^{749}.

Бывший постпред США С. Райс говорила в том же духе: «Здесь не должно быть сомнений: речь идет не о военной интервенции. Дело не в Ливии. Это дешевая уловка тех, кто предпочитает продавать оружие сирийскому режиму, а не поддерживать сирийский народ»^{750}.

Подчеркнем, что эта риторика времен холодной войны была ДО событий на Украине и в Крыму.

К методам информационной войны мы еще вернемся.

Несмотря на текстуальные различия, главное содержание резолюций, предложенных западными странами, ветированных Россией и Китаем, заключалось в одностороннем обвинении сирийского правительства во всех грехах, игнорирование ответственности оппозиции, ультиматумы в адрес Дамаска, угроза военных действий по ливийскому образцу.

Как отмечает М. Ходынская-Голенищева, первая резолюция (октябрь 2011 года) была разработана под «шапкой» прав человека. Однако этот документ отказались поддержать не только Россия и Китай, но также Бразилия, Индия, Ливан и ЮАР.

15 декабря 2011 года Россия предложила Совбезу принять резолюцию, которая осуждала бы насилие «всех сторон, включая и непропорциональное использование силы сирийскими властями». Но проект резолюции также затрагивал «нелегальные поставки вооружения» боевикам Сирии. Западные страны отказались поддержать это предложение^{751}.

Второй проект (февраль 2012 года) призывал к силовому решению, используя правозащитно-гуманитарные аргументы. Обвиняемым, естественно, было сирийское руководство, а преступления террористов игнорировались. Предполагались «дальнейшие меры» (то есть «применение силы») в случае невыполнения Дамаском резолюции^{752}.

Западные дипломаты отказались от российского предложения внести в резолюцию призыв к оппозиции отмежеваться от радикалов и требование к вооруженным группам не нападать на жилые кварталы^{753}. Возможно, на Западе рассчитывали, что режим Б. Асада вот-вот падет. Поэтому их устраивало российско-китайское вето.

Как раз в это время Россия активизировала поиски мирного урегулирования. Министр иностранных дел С. Лавров и глава СВР М. Фрадков в начале февраля 2012 года посетили Дамаск и встретились с президентом Б. Асадом. Делегация заявила, что Асад — сторонник реформы конституции и выборного процесса. Но, по мнению Лаврова и Фрадкова, лишь сама Сирия может изменить судьбу своего народа без иностранного вмешательства^{754}. Их сообщение западные партнеры игнорировали.

Третий проект (июль 2012 года) был «правозащитно-политическим». Обращение к главе VII Устава ООН было замаскировано в требовании выполнить мирный план спецпосланника ООН/ ЛАГ по Сирии К. Аннана. Дамаск должен был прекратить военные действия и заранее обвинялся в том, что этого не сделал, а об обязательствах вооруженной оппозиции говорилось невнятно. Угроза санкций предполагала исключительно правительство. Подразумевалось, что если за десять дней правительство не выполнит требований резолюции, то автоматически будут применяться силовые меры по главе VII Устава ООН. 19 июля Россия и Китай заветировали проект резолюции. Ее отказались поддержать также Пакистан и ЮАР.

Четвертый раз вето было применено в мае 2014 года. На этот раз французский проект предполагал перенос сирийского досье в Международный уголовный суд. У России были сомнения в беспристрастности этого суда. Ведь в Ливии ни одного ливийского джихадиста, даже если он был в крови с ног до головы, не привлекли к ответственности. Судить сирийских боевиков было делом практически невыполнимым ввиду отсутствия у них единого командования. Под прицелом опять находилось руководство страны.

И все же в работе ООН было немало позитивных моментов. Удалось принять деполитизированные решения по гуманитарным вопросам. На время передачи гуманитарной помощи сирийские власти старались договариваться с боевиками о временном прекращении огня. Такие локальные перемирия Совет Безопасности ООН поддерживал после настойчивых требований российской стороны^{755}.

По инициативе России было принято заявление Председателя Совета Безопасности ООН, в котором речь шла о недопустимости сделок по покупке нефти с захваченных джихадистами территорий.

Резолюции СБ ООН № 2170 (август 2014 года), 2178 (сентябрь 2014 года) и 2199 (февраль 2015 года) стали большим достижением деполитизированного сотрудничества государств на антитеррористической платформе и необходимости коллективного противостояния общим угрозам. В документах признается трансграничный характер терроризма, решительно осуждаются действия радикальных группировок в Сирии и Ираке. Важно, что от всех государств требуется принять меры по недопущению разрастания террористической угрозы, включая запрет на финансирование, торговлю нефтью и нефтепродуктами с ИГИЛ и Джабхат ан-Нусрой, идеологические аспекты (борьба с подстрекательством к актам, мотивированным экстремизмом и нетерпимостью), соответствующие шаги на национальном уровне. Резолюции поощряют углубление международного и субрегионального сотрудничества между государствами в контртеррористической сфере, включая обмен информацией об иностранных боевиках-террористах. Все эти решения СБ ООН вырабатывались во многом с подачи России, а некоторые — по ее инициативе.

Правда, в течение трех лет западные партнеры России уходили от обсуждения, а особенно от принятия резолюций по совместной борьбе с террористической угрозой. Когда терроризм из угрозы превращался в действие, иногда достигалось понимание России с западными партнерами. Фатального раскола в СБ не было, хотя на самом деле мир уже скатывался к рецидиву холодной войны в связи с событиями на Украине и в Крыму.

Совет ООН по правам человека (СПЧ), сформированный в основном из представителей стран Запада и их союзников, действовал в их интересах. От него трудно было ждать объективности. Так было в ходе событий в Ливии, то же проявлялось и в Сирии.

Всегда и во всем виноватым был режим Б. Асада. Неоднократно Совет принимал резолюции, осуждавшие официальные власти в Сирии до расследования преступлений, до выяснения, кто был виновен. Привлекать внимание к преступлениям вооруженной оппозиции было невыгодно для западных стран. Достаточно вспомнить убийства в местечке Аль-Кусейр в июне 2013 года. Тогда западные государства — противники Дамаска, монархии Персидского залива и Турция обвинили режим в этих преступлениях. Но за год расследования выяснилось, что убийства совершили исламисты, и тогда эта тема перестала интересовать и Совет по правам человека, и западные СМИ.

Обычно, упомянув «между прочим» тот факт, что боевики нарушают права человека, давать адекватную характеристику действиям вооруженной оппозиции представители США и их союзников все равно отказывались. Речь шла о зверствах в отношении мирного населения, казни религиозных деятелей, изгнании из домов христиан, курдов, езидов и др., создании рынков рабов, убийствах ооновских гуманитарных работников. Зато режим всегда был обвиняемым.

Дальше дело было налажено. Со ссылкой на заявления верховного комиссара ООН по правам человека (а заявления готовились западными сотрудниками секретариата ООН) выражалась «глубокая озабоченность» «репрессивными действиями сирийского режима». Члены СПЧ, «обеспокоенные ситуацией», требовали принятия срочных мер, чтобы «остановить кровавого диктатора». «Продавив» необходимую резолюцию в Совете ООН по правам человека и «проштамповав» ее на Генассамблее ООН, «друзья Сирии» начинали «штурмовать» Совет Безопасности ООН. А тем временем СМИ стран Запада и их союзников внушали зрителям и читателям, что «Россия и Китай одни заблокировали резолюцию, которую поддерживает «весь мир», мол, «весь мир» — за, Россия и Китай — против.

«Представители России неоднократно подчеркивали контрпродуктивность и даже опасность линии Совета ООН по правам человека на избирательную критику одних государств и игнорирование нарушений прав человека в других, — пишет М. Ходынская-Голенищева. — Однако членами Совета были в том числе и страны, которым на тот момент нужно было превратить орган в политическую «дубину», встроив его действия в усилия по изоляции отдельных правительств. В сирийском контексте речь шла не о борьбе за права человека, а о «правозащитном сопровождении» конкретных политических целей. Ни одно решение Совета не позволило остановить деградацию ситуации в области прав человека в Сирии, ни одна резолюция не была направлена на поддержку межсирийских переговоров или объединение международного сообщества на платформе необходимости остановить бесчинства джихадистов. Рассмотрение сирийского вопроса в СПЧ показало, что Совет превращается из инструмента по защите прав человека в трибуну для шельмования неугодных режимов. А вкупе с истеричной кампанией в СМИ, давлением в СБ, односторонними экономическими санкциями и подпиткой деньгами и оружием повстанцев такая политика, по разумению США и их союзников, способна в конечном итоге привести к желаемому результату — смене режима извне под гуманитарно-правозащитным предлогом»^{756}.

Необходимо подчеркнуть, что речь здесь идет о событиях начала сирийского конфликта. Оценка происходивших в Сирии событий верховным комиссаром ООН по правам человека иногда менялась, в том числе с приходом в 2014 году в качестве нового главы СПЧ иорданца З. бен Раад аль-Хусейна, не пожелавшего закрывать глаза на засилье экстремистов в антиправительственных силах в САР.

«Работа СМИ государств, поставивших задачу смены режима в Сирии, проходила по отработанной схеме, — пишет М. Ходынская-Голенищева. — Именно так — однобоко, с налетом истерии и сенсационности, агрессивно и с обвинительным уклоном — подавались сюжеты в ходе событий в Югославии 1999 года, Ираке 2003 года и Ливии 2011 года. Более всего антисирийская информационная кампания напоминала ту, которая велась западными и некоторыми арабскими СМИ по Ливии»^{757}.

Логическая цепочка сводилась примерно к следующему: «Народ хочет демократии; кровавый режим убивает народ, который хочет демократии; надо помогать народу добиваться демократии; для этого надо убрать диктаторский режим; убрать тирана цивилизованному мировому сообществу мешает «недемократическая» Россия»^{758}.

СМИ были мобилизованы на то, чтобы доказать, будто бы Асад является «нелегитимным» и его нужно как можно скорее сбросить. Мало кто мог позволить себе высказать иную точку зрения, хотя Б. Асад 29 апреля 2014 года был вновь избран президентом впервые на основе альтернативного голосования.

Происходила персонификация конфликта с повторением мантры: «Б. Асад должен уйти». Это должно решить все проблемы. «Пусть «нелегитимный» президент уйдет, и тогда все образуется, кровопролитие кончится, демократия восторжествует». Вразумительного ответа на вопрос, какова будет альтернатива Асаду, никто не давал. Россию, которая отказывалась от «внешнего» «инжиниринга» для изменения ситуации в Сирии, западные СМИ перевели в разряд государств, препятствующих «демократическим устремлениям народов», и назвали чуть ли не виновником всех сирийских бед^{759}. Создавалась иллюзия, будто «весь мир», «все мировое сообщество» поддерживает оппозицию и лишь «изолированная Россия» поддерживает «кровавого диктатора».

В медийном пространстве была создана альтернативная реальность или псевдореальность, в которой в лучшем случае одни события игнорировались, а на других делался упор или одни выдуманные «факты» подтверждались новыми фальшивками. Протестуя против «постановочных кадров» канала, некоторые журналисты покинули «Аль-Джазиру».

Против режима Б. Асада СМИ настроили не только массы арабов, но и многих лидеров. Однако вскоре даже в самой Лиге арабских государств произошел раскол. Алжир, Египет, Ирак, Ливан, Судан не были готовы поддерживать линию на публичное шельмование одного из членов Лиги и сохранили место в Лиге за официальным Дамаском^{760}.

Тысячи боевиков именовались «мирными жителями, которые вынуждены брать в руки оружие и защищаться от режима». Что же до террористических актов, то их совершают люди, которые «отчаялись и не имеют других способов борьбы с режимом»^{761}.

Затем, когда стала ясна сущность многих боевиков-оппозиционеров, западные и аравийские СМИ стали делить боевиков на «хороших» и «плохих». К «хорошим» была отнесена Свободная сирийская армия и Исламский фронт. Ко вторым — Джабхат ан-Нусра (переименованная в ФАТХ аш-Шам) и ИГИЛ^{762}.

Западные политики, участвуя в формировании тематики своих СМИ, одновременно оказывались от них в зависимости. Они вынуждены были продолжать прежний курс, даже если реалии кричали о необходимости его пересмотра.

Когда речь шла о террористических актах против режима, Запад стал использовать такие аргументы: мол, взрывы совершают люди, которые «отчаялись» и не имеют других способов борьбы с режимом. «Двойные стандарты поражали: бывали случаи, когда западные члены СБ ООН соглашались осудить теракты в Ираке, одновременно отказываясь принять такое же заявление по Сирии, где жертвами взрывов оказывались женщины и дети», — пишет Ходынская-Голенищева^{763}.

Со временем США стали «делить» боевиков на «хороших» и «плохих», «умеренных» и «экстремистов».

К концу 2013 года обнаружилось, наконец, что Свободная сирийская армия рассыпается и уходит в тень. Ее структура состояла из многочисленных отрядов, преимущественно исламистов. Тогда американцы решили сделать ставку на Исламский фронт, оценивая его как наиболее умеренную организацию исламистской направленности^{764}.

Исламский фронт был создан в ноябре 2013 года, как считает большинство экспертов, Эр-Риядом для усиления собственных позиций в Сирии и ослабления прокатарских и протурецких групп^{765}. Из Исламского фронта пытались сделать конкурента ИГИЛ. Шли бои между Исламским фронтом и ИГИЛ за контроль за нефтью, за сферами влияния, за получение иностранной помощи. Идеологические основы Джабхат ан-Нусры и Исламского фронта совпадали. Исламский фронт не скрывал своего отрицательного отношения к переговорам с правительством.

«В ходе контактов с американскими коллегами российские дипломаты много раз предупреждали о пагубности логики деления террористов на «плохих» и «хороших», о том, что западному сообществу нужно не бороться с Б. Асадом, а думать о том, как выстраивать эффективное противодействие радикализации ситуации, — пишет М. Ходынская-Голенищева. — Именно по инициативе президента В.В. Путина в итоговый документ саммита «Большой восьмерки» в Лох-Эрне 17–18 июня 2013 года была включена формулировка, которая призвала сирийское правительство и оппозицию объединиться в борьбе с террористами^{766}. Благодаря усилиям российских дипломатов со временем удалось добиться включения пассажей с осуждением терроризма в резолюции СБ ООН и других органов ООН, а на более позднем этапе — принять «сильные» резолюции СБ ООН по борьбе с терроризмом…»^{767}

Устраиваемые джихадистами массовые казни, в том числе религиозных деятелей, спровоцировали ожесточенное противостояние радикалов и этнических и конфессиональных меньшинств, а также отток из Сирии представителей национальных и религиозных общин. В стране, которой исторически были присущи полиэтничность и многоконфессиональность и где действовала уникальная модель взаимоуважительного сосуществования различных религиозных общин, ситуация сложилась драматическая.

До трагических событий Сирия могла похвастаться чересполосицей народов и религиозным многообразием. В стране жили в мире и согласии православные, яковиты, армяне, григориане, марониты, несториане, мелькиты, сирияки, армянокатолики, халдеи, а также друзы, иудеи, езиды и др. В результате попустительства экстремистским силам, которые пытались использовать в борьбе против режима Б. Асада, этот уклад разрушался^{768}.

Вместе с тем между российскими и американскими дипломатами, лично между Лавровым и Керри шли многочасовые и многодневные переговоры, чтобы найти согласие по вопросу: кого из вооруженных группировок оппозиции можно было все-таки отнести к умеренным. После многомесячных дискуссий организацию Ахрар аш-Шам Россия согласилась не считать террористической.

Сирийская трагедия означала сотни тысяч убитых и раненых, миллионы перемещенных лиц внутри страны и миллионы беженцев в соседних странах. Цифры неточные, но считается, что в Турции оказалось около 3 млн сирийцев (хотя непонятно, включает ли эта цифра сотни тысяч, почти миллион мигрантов, незаконно перебравшихся в Европу). В Иорданию прибыло примерно 1,5 млн, в Ливан — до 1,4 млн^{769}. Страна разрушена и разорена. На ее восстановление (если наступит мир!) потребуются многие годы и сотни миллиардов долларов.

Масса беженцев стала невыносимым бременем для всех соседей, особенно для Турции, Иордании и Ливана. Когда в Турции сложилась критическая масса беженцев, людская волна в 2015 году перехлестнула через греческие острова в Эгейском море и устремилась в Европу. Турецкие власти не предприняли усилий, чтобы остановить эту волну, а возможно, специально «вытолкнули» беженцев в Европу и стали торговаться с ЕС, на каких условиях они будут препятствовать нелегальной миграции. Кризис с нелегалами, к которому добавились иммигранты из Африки, прибывающие через Средиземное море, в основном через Ливию, обострил отношения внутри ЕС. Некоторые его члены отказались принимать прибывших. Лишь Германия открыла для них двери, хотя это стало ударом по престижу канцлера Ангелы Меркель. К середине 2016 года в Германии оказалось около 1 млн беженцев, по большей части — сирийцев. Террористы из ИГИЛ и других организаций легко смешивались с тысячами иммигрантов, чтобы создать спящие ячейки по всей Западной Европе, готовые к действиям.

Раковая опухоль экстремизма и терроризма необычайно быстро развилась в Ираке и Сирии и дала метастазы в полутора десятках стран.

На Ближнем и Среднем Востоке и в Африке произошло взрывное расширение влияния Аль-Каиды, ИГИЛ, талибов и других экстремистов. После свержения сильных светских правительств в ряде стран не осталось государственных структур, реально способных стать преградой на пути джихадистов. Лишь восстановление власти военных в Египте вызывало умеренный оптимизм. Ливийские события способствовали распространению экстремизма, разгулу терроризма, резкому увеличению оборота оружия и транзита наркотиков и мигрантов в Сахаро-Сахельском регионе. Новый импульс получили группировки «Боко Харам» в Нигерии, Аль-Каида в Магрибе, сомалийский аш-Шабаб. Филиалы ИГИЛ, соперничая с талибами, укрепились в Афганистане, появились в Юго-Восточной Азии и республиках Центральной Азии, на российском Северном Кавказе.

Ближний Восток, в первую очередь Ирак и Сирия, превратился в 2015 году в военный, идеологический и финансовый магнит, притягивающий джихадистов со всего мира — французов, бельгийцев, британцев, американцев, тунисцев, ливийцев, саудовцев, а также россиян, узбеков, казахов, уйгуров. К. Филлипс называет цифру — 30 тыс. иностранных боевиков-джихадистов в Сирии^{770}, примерно совпадающую с российскими оценками.

Столицей «халифата», земли которого джихадисты собирались «расширить», был объявлен сирийский город Ракка, но будущей столицей должна была стать Мекка. Угроза уже дышала в затылок правящему клану Саудовской Аравии.

США, еще год назад собиравшиеся бомбить Б. Асада, сколотили в сентябре 2014 года международную коалицию, чтобы наносить удары по позициям ИГИЛ в Ираке и Сирии. Результат был пока обратный: в ходе бомбардировок гибли также мирные жители, а лидеры террористических группировок приобретали популярность и призывали объединяться против врагов — и Запада, и США, и России, и Китая.

Под ударами были Ливан, Турция, Иордания, Йемен, Мали, ЦАР, Нигерия, Сомали. Террористы стали представлять угрозу не только для региона, но и для Европы, России, США.

Поставив задачу убрать очередной светский режим, Вашингтон и его союзники помогали антиправительственным силам, какой бы идеологии те ни придерживались. Краткосрочные цели совпадали. Отсюда и попытки временно «обелить» боевиков, рассчитывая на их успех, а дальше «приручить» их, хотя опыт Ливии или Афганистана говорил об обратном. Отсюда и стремление подключить международные гуманитарные структуры к направлению помощи именно в районы, занятые боевиками под лозунгом необходимости «спасать мирное население от голода и эпидемий». Интеллектуальная, мыслящая оппозиция, которая действительно могла бы участвовать в выработке путей демократизации той или иной страны, выдавливалась на обочину политического процесса.

«В итоге сложилась ситуация, когда США сами в определенной мере попали под влияние созданной ими же картины происходящего, начав оперировать в этой фальшивой системе координат, — пишет М. Ходынская-Голенищева. — Это проявилось в принятии ошибочных решений, в непродуманной линии. Не нужно быть большим экспертом, чтобы понять: если бы правительство Б. Асада в Сирии пало, то страну ждали бы джихадистский хаос и угроза государственности, как в Ливии и Ираке, и у Дамаска не было бы эффективных структур для того, чтобы бороться с террористами, — ведь разогнаны прежде всего были бы армия и силовые структуры. Однако новая, идеологически заряженная цель ослепляет, «память» о безнаказанности за свои действия в прошлом продолжает толкать на неверный путь, и все это выливается в новые ошибки, в стремление обелить джихадистов, поделить их на «хороших» и «плохих», объяснить их поведение «отчаянием» и «ненавистью» в отношении диктатуры — в общем, изобрести любые предлоги, дабы «прикрыть» тот факт, что им с Западом «ненадолго по пути». Все это лишь ведет к ослаблению потенциала международного сообщества в борьбе с террористической заразой»^{771}.

Псевдореальность, созданная западными и аравийскими СМИ и информационными технологиями, воздействовала и на поведение западных и ближневосточных лидеров. Они не хотели воспринимать реальную угрозу: в случае слома государственной структуры и поражения армии режима в Сирии установилась бы такая же власть (безвластие) джихадистов, как и в Ливии, а дальше были бы Ливан и Иордания, а потом и Саудовская Аравия.

«Заангажировавшись в самом начале кризиса произнесенным устами своих лидеров тезисом о том, что «Б. Асад должен уйти», он [Запад], по сути, сам поставил себя в безвыходное положение, — пишет М. Ходынская-Голенищева. — Отступать без потери лица было невозможно. Сдача позиций означала бы демонстрирование всему миру, что западные государства блефовали, что они не способны добиваться поставленных геополитических целей. Джихадисты стали наиболее организованной и хорошо вооруженной силой «на земле»^{772}.

29 декабря 2014 года по иску Генеральной прокуратуры Верховный суд РФ признал организацию «Исламское государство Ирака и Леванта» (ИГИЛ) террористической международной организацией и запретил ее деятельность в России^{773}.

Оговорюсь, что феномен ИГИЛ — его идеология и структура — требует своего объяснения, анализа и специального исследования, выходящего за рамки избранной автором темы. В предварительном плане автор этих строк считает и ИГИЛ, и Аль-Каиду, и ан-Нусру, и талибов — незаконными, отвратительными детьми глобализации, точнее, глобализации в тех формах, в которых она осуществлялась. Исламистский экстремизм — это крайняя, обреченная на конечную неудачу идеология протеста против политических, социальных, моральных ценностей Запада, навязываемых иногда «мягкой», иногда «жесткой» силой в чуждой им цивилизационной среде.

Пока же действия джихадистов бросили вызов всей мировой цивилизации, в том числе России.

Все это и предопределило российское военное вмешательство в Сирии в надежде вырезать раковую опухоль терроризма в этой стране и не допустить или ограничить распространение ее метастазов, а одновременно — сохранить, пусть и реформированный, светский режим и добиться политического урегулирования.

30 сентября 2015 года примерно в 13 часов по багдадскому времени — то есть в 14 часов по московскому — в посольстве США в Ираке появился генерал-лейтенант Сергей Кураленко, представитель Генштаба Вооруженных сил России. Он встретился с американским военным атташе по вопросам безопасности полковником Хади Петро и проинформировал его, что через час российская авиация начнет наносить удары по позициям ИГИЛ в Сирии.

В этот момент российские бомбардировщики с полной боевой нагрузкой уже выруливали на взлетные полосы авиабазы Хмеймим в Сирии.

На следующий день, 1 октября 2015 года, официальный представитель российского Министерства обороны сообщил, что Россия разместила свыше 50 летательных аппаратов, включая Су-34 в Сирии[30]^{774}.

3 октября начальник Главного оперативного управления Генштаба ВС генерал-полковник Андрей Картаполов сообщил журналистам, что информация о намеченных ударах по позициям ИГИЛ «была доведена нашим зарубежным коллегам не только по линии Минобороны, но и российского МИДа». В ходе контактов российская сторона рекомендовала американцам вывести из этих районов всех инструкторов и советников, а также тех ценных специалистов, «которые готовились на деньги американских налогоплательщиков», и «прекратить полеты летательных аппаратов в районах действий нашей авиации». По его словам, американская сторона уведомила Минобороны РФ о том, что в зоне действия российской авиации «никого, кроме террористов, нет»^{775}.

Такого поворота событий ни американское руководство, ни его союзники, ни западные и арабские СМИ не ждали. В первых комментариях сквозила, мягко говоря, растерянность. Как русские посмели? Как реагировать на этот шаг? Одобрить операции против общего врага и начать координацию действий? Но ведь уже шла «малая» холодная война, и все контакты с русскими были прерваны, стояла стратегическая задача «наказать» Россию за Украину и Крым и «изолировать ее» за слишком большую самостоятельность. Осудить? Но удары наносились по тем самым террористам или их последователям, которые взорвали башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке.

Раздались невнятные комментарии и политических лидеров, и СМИ с упором на то, что русские бьют «не по тем террористам», по «умеренной оппозиции», «поливают огонь бензином» и, естественно, «убивают гражданское население». Растерянность по ту сторону океана была очевидной. Но ведь реальной неожиданности не было.

ЦРУ могло не знать, что в июле 2015 года президент Б. Асад направил В. Путину просьбу о военной помощи после ощутимых успехов вооруженной оппозиции и получил согласие. Что 26 августа 2015 года между Россией и Сирией было подписано соглашение о передаче российской стороне на безвозмездной бессрочной основе аэродрома Хмеймим со всей инфраструктурой и прилегающей территорией провинции Латакия для размещения авиационной группы, состав которой устанавливала Россия. Авиационная группа и российские военнослужащие имели статус иммунитета и экстерриториальности, не проходили процедур таможенного и пограничного контроля. Россия могла самостоятельно планировать боевое применение авиагруппы и взаимодействие с сирийскими властями. (Этот договор был ратифицирован российским парламентом в октябре 2016 года.)

Но американцы знали, что с августа на базе Хмеймим день и ночь шла ускоренная работа: удлиняли взлетно-посадочные полосы, сооружали новую башню для управления полетами, ремонтировали и расширяли казармы. Сюда прибывали самолеты вместе с летчиками, вертолеты, военный персонал, танки, артиллерия для защиты базы.

В сентябре 2015 года военные корабли российского Черноморского флота появились в Восточном Средиземноморье. В том же сентябре был создан совместный информационный центр в Багдаде в составе России, Ирака, Ирана и Сирии для координации действий против ИГИЛ. Позднее, в середине октября 2015 года Сергей Лавров сообщил, что перед началом операции в Сирии Россия пригласила США, Англию и Турцию присоединиться к этому центру, но получила, как он выразился, «неконструктивный» ответ^{776}.

15 сентября 2015 года в Душанбе на заседании Совета коллективной безопасности ОДКБ В. Путин призвал к объединению международных усилий в Сирии против ИГИЛ. Он также сказал, что сирийский президент Б. Асад «готов включить здоровую часть оппозиции в государственную администрацию»^{777}.

21 сентября 2015 года в Москве в рамках экстренного визита израильского премьера Биньямина Нетаньяху состоялась встреча начальников генеральных штабов России и Израиля Валерия Герасимова и Гади Айзенкота. О цели визита и встречи рассказал сам Нетаньяху: «Моей целью было предотвратить случаи непонимания между армией обороны Израиля и российскими войсками». По его словам, они с президентом В. Путиным об этом договорились^{778}. Незадолго до начала операции российских ВКС израильское министерство обороны и российские военные создали объединенную рабочую группу, чтобы координировать свои действия по отношению к Сирии в воздушной, военно-морской и электронной и магнитной сферах^{779}.

27 сентября президент В. Путин заявил в интервью американскому журналисту Чарли Роузу для телеканалов CBS и PBS: «Более двух тысяч боевиков, выходцев из бывшего Советского Союза, находятся на территории Сирии. Есть угроза, что они к нам вернутся. Так чем ждать, пока они к нам вернутся, лучше помочь Б. Асаду бороться с ними там, на территории Сирии»^{780}.

В начале сентября впервые за год состоялся телефонный разговор министра обороны РФ С. Шойгу с его американским коллегой Э. Картером. Автор не знает, что они обсуждали пятьдесят минут, но предполагает, что С. Шойгу говорил о необходимости совместных действий против террористов, о начале политического процесса, а министр обороны США повторял известную позицию: «Башар Асад должен уйти, и тогда все будет в порядке».

Примерно таково было содержание и пятнадцатиминутной беседы В. Путина с президентом Б. Обамой на полях Генассамблеи ООН в Нью-Йорке 28 сентября — тоже первый прямой контакт за год. В своей речи на Генассамблее В. Путин опять призвал создать международную коалицию против ИГИЛ^{781}. По крайней мере, часть ответственности за сирийскую гражданскую войну В. Путин возложил на неназванные державы, которые подталкивали страну к гражданской войне.

30 сентября 2015 года Совет Федерации российского парламента разрешил президенту страны использовать вооруженные силы (но не наземные войска) в Сирии^{782}. Российское руководство позднее уточнило, что ведутся бомбежки не только позиций ИГИЛ, но также других вооруженных «террористических групп».

Автор. Вы могли бы сказать, как формировалась наша позиция, которая привела к решению участвовать в сирийской войне российскими воздушно-космическими силами?

М.Л. Богданов^{783}: Боевики ИГИЛ в 2014 году наступали и в Ираке, и в Сирии. Против них действовали армии двух легитимных правительств в Ираке и Сирии. И война против экстремистов и укрепление их армий — две стороны одной медали. Ведь США и Саудовская Аравия, недовольные правительством Нури аль-Малики, сократили военную помощь иракской армии, хотя игиловцы уже подходили к Багдаду: мол, пусть сменится правительство аль-Малики, а там разберемся. Мы, не особенно афишируя, поставили тогда немало вооружений Багдаду — пусть и за плату. Игиловцы и их союзники наступали и в Сирии. Они иногда вступали в схватку с ан-Нусрой или Ахрар аш-Шам, но идеологически все они — родные братья. Еще одна боеспособная сила против ИГИЛ — курды, но о них особый разговор.

Автор. 2014–2015 годы — достаточно быстрое сокращение территории, контролируемой правительством Сирии.

М.Л. Богданов. Да, сначала в руках правительства было 60 % территории, потом 30, а в 2015 году — 20 %. Правда, там жила большая часть населения. Военная логика подсказала: на войне без линии фронта невозможно защитить каждое селение или оазис, нужно сосредоточиться на главных центрах и на коммуникациях. Но к середине 2015 года боевики установили полный контроль над населенной провинцией Идлиб на северо-западе, на границе с Турцией, было прервано сообщение между Дамаском и Латакией, Дамаском и той частью Алеппо, которую удерживали правительственные силы. Шло наступление боевиков и с южного направления. Правда, там друзские районы выступили на стороне правительства.

Автор. Но если представить себе, что черный флаг ИГИЛ стал бы развеваться над президентским дворцом в Дамаске, на очереди были бы Ливан и Иордания. Об этом мне говорили в Ливане все собеседники без исключения.

М.Л. Богданов. Это так. Экспансия ИГИЛ могла распространиться и на Саудовскую Аравию. Была угроза и для Израиля, но у него была особая позиция.

Автор. Ситуация драматическая. Всего пять лет назад сирийская армия — 350 тыс. человек — была второй в регионе по численности после турецкой, с хорошим тяжелым вооружением, танками, самолетами, вертолетами. А летом 2015 года стояла как бы на последних рубежах.

М.Л. Богданов. Не совсем. Ведь вооруженные силы в целом сохранили преданность Б. Асаду, сохранили свое вооружение. Было дезертирство, но никакая крупная военная часть не перешла на сторону оппозиции. Конечно, ситуация сложилась опасная. По сути, шла региональная война через посредников. В войне против режима участвовали десятки тысяч иностранных джихадистов. Потери правительственной армии были большие. Сказывалась усталость: ведь не могли же люди воевать двадцать четыре часа в сутки в течение почти пяти лет.

Автор. А давали ли эффект бомбежки позиций ИГИЛ и ан-Нусры коалицией во главе с США?

М.Л. Богданов. По этому поводу начну с самого начала. Сентябрь 2014 года. Нью-Йорк. Подходят к нам американцы и говорят: «Мы собираемся бомбить ИГИЛ и ан-Нусру в Сирии. Передайте в Дамаск, что мы будем бить по террористам, а не по сирийской армии, чтобы они не беспокоились. При этом мы не собираемся координировать действия с режимом Б. Асада, но трогать его войска не будем. При этом вы его предупредите, чтобы в тех районах, где террористы будут уничтожаться, не появлялась сирийская армия. Мы эти районы освобождаем для своих людей». Тогда мы сказали американцам: «Вы сами сирийцам скажите об этом, потому что у вас есть прямые контакты. В Нью-Йорке находится сирийский мининдел В. Муаллем». Сообщили. Приходят к нам сирийцы и говорят: «Американцы будут бомбить ИГИЛ без нашего разрешения. Но если они выгонят откуда-то террористов, то мы не должны занимать эти территории, туда вой дет умеренная оппозиция. А они нам дают гарантии, что нас не тронут. Но мы не верим их гарантиям»…

Автор. И правильно не верили. Через год с небольшим натовская авиация «по ошибке» ударила по сирийским позициям в Дейр-эз-Зоре. Было убито и ранено более ста сирийских солдат.

М.Л. Богданов. «По ошибке» или намеренно, хотели или не хотели, но это действительно произошло, и тут же началась атака игиловцев на сирийские позиции. Но вернемся к сентябрю 2014 года. Вялая американская операция в Сирии привела к тому, что многие «умеренные» оппозиционеры перешли на сторону ИГИЛ или ан-Нусры. Вместе с оружием. Полмиллиарда долларов американцы затратили на их подготовку, а эффект — противоположный.

Автор. Что нас подтолкнуло к окончательному решению о военном вмешательстве в конфликт?

М.Л. Богданов. Ситуация все более осложнялась. Нужно было спасать не только правительство, а страну, государственность, миллионы людей. Во что превратился бы Дамаск с его культурой, древностями, памятниками? Было бы море крови и разрушений. Кроме того, мы давали Западу четкий сигнал: нельзя уничтожать государственные структуры. Если падет правительство, никакого политического урегулирования не будет. Будет полный развал, разгул терроризма и экстремизма. Хаос. Взгляните на Ливию.

Удары российских аэрокосмических сил на момент написания книги продолжались более полутора лет. Иногда интенсивность резко возрастала. Изредка были паузы по гуманитарным или политическим соображениям. Большая часть боевых вылетов происходила с авиабазы Хмеймим. По согласованию с правительством Ирана и Ирака использовались крылатые ракеты с кораблей Каспийской военной флотилии и стратегические бомбардировщики дальнего действия. Наносились ракетные удары с российских военных кораблей в Восточном Средиземноморье, в том числе с подлодки в погруженном состоянии. В октябре 2016 года из Североморска сюда был направлен авианосец «Адмирал Кузнецов» с группой сопровождения, и в операциях стала участвовать его палубная авиация. В августе 2016 года дальние бомбардировщики Ту-22M3 и Су-35 использовали иранскую авиабазу Хамадан. Иранское руководство согласилось на это лишь на краткий промежуток времени.

Когда после терактов в Париже в конце ноября 2015 года в Восточном Средиземноморье появился авианосец «Шарль де Голль» с военно-морской группой, В. Путин приказал тогдашнему флагману российских кораблей крейсеру «Москва» сотрудничать с ними, «как с союзниками»^{798}. В какие формы вылилось это сотрудничество, сказать трудно.

Ударам подверглись позиции вооруженных повстанцев в районах Хамы, Хомса, Ракки, Алеппо, Идлиба, Дейр-эз-Зора, а также в Южной Сирии — иногда совместно с сирийской авиацией. Целями были командные пункты джихадистов, пути снабжения, тренировочные лагеря, склады с боеприпасами, заводы или цеха по производству и ремонту оружия, контролируемые ими места нефтедобычи. Были разрушены более двухсот нефтяных вышек и примерно две тысячи автоцистерн.

Россия заблаговременно согласовала с партнерами (то есть с Ираном и Ираком) удары крылатыми ракетами «Калибр» по объектам террористов в Сирии, нанесенные из юго-западной части Каспийского моря, заявил начальник Главного оперативного управления российского Генштаба Андрей Картаполов. «Все объекты для поражения нами тщательно изучаются, при этом используются данные космической и радиоэлектронной разведки, съемки с беспилотных летательных аппаратов, информация, полученная по данным радиоперехватов. Мы также используем данные сирийской, иранской и иракской разведок, в том числе из агентурных источников. Перед ударом на каждый объект поражения готовится специальный формуляр. После анализа всей имеющейся информации проводится компьютерное моделирование предстоящих ударов, и только после этого принимаются окончательные решения на поражение той или иной цели. Определение целей для авиации осуществляется точно по такому же алгоритму», — добавил А. Картаполов. При этом он подчеркнул, что в Сирии применяются современные высокоточные боеприпасы. «Максимальное отклонение от цели не превышает 5 метров», — заявил А. Картаполов. Он также обратил внимание на то, что Россия неоднократно отменяла спланированные удары по боевикам «по той лишь причине, что террористы покидали свои базы и лагеря и, как правило, укрывались в населенных пунктах вблизи религиозных учреждений. «Хочу со всей ответственностью заявить, что нами не рассматриваются в качестве целей объекты, которые находятся в населенных пунктах», — добавил А. Картаполов^{799}.

Впервые в постсоветской истории Россия развернула на удаленном театре военных действий межвидовую группировку, включающую смешанное авиационное соединение, подразделения сил специальных операций, морской пехоты, ВДВ, сухопутных войск, силы и средства противовоздушной обороны (морского и наземного базирования), боевые бронированные машины, артиллерию, комплексы связи и управления, радиоэлектронной борьбы, подразделения разведки, материально-технического обеспечения (МТО). Это была демонстрация возможности страны подкреплять в случае необходимости свои политические акции силовыми методами.

Автор не считает себя военным специалистом, но полагает, что одновременно происходила проверка боеготовности техники и личного состава в условиях боевых или близких к боевым, отрабатывались возможности новых видов оружия, выявлялись недостатки, пути совершенствования вооруженных сил. Соответствующие выводы были сделаны после потери по техническим причинам двух самолетов с авианосца «Адмирал Кузнецов». Естественно, что Россия несла и военные расходы на операции, но они, по официальным заявлениям, оставались в пределах военного бюджета. Мало того, улучшение репутации российской военной техники и оружия служило увеличению объемов экспорта вооружений РФ.

Забегая хронологически немного вперед, отметим, что 15 июля 2016 года в Минобороны России прошла военно-научная конференция по обобщению опыта действий российской группировки в Сирии. Министр обороны России С. Шойгу заявил, что, как показывает анализ развития обстановки в мире, в ближайшей перспективе вероятность возникновения военных конфликтов сохранится. «Такие кризисные ситуации, как в Сирии, могут быть спровоцированы в любой стране, в том числе в постсоветских государствах Центральной Азии и Закавказья. В этих условиях Россия будет вынуждена адекватно реагировать на потенциальную угрозу». Изучение опыта военных действий в Сирии «позволит выработать предложения по дальнейшему строительству вооруженных сил, повышения их боевых возможностей и создания… оружия нового поколения». Министр констатировал, что при активной поддержке авиации и артиллерии российской группировки сирийские войска освободили 586 населенных пунктов… и более 12 тыс. кв. км территории^{800}.

К моменту начала операции российских ВКС в Сирии уже действовала авиация США и их союзников. Сразу же были приняты меры, чтобы предотвратить какие-либо инциденты, были установлены прямые линии связи с американским командованием коалиционной группировки в Ираке, с турецким министерством обороны, с Генеральным штабом Израиля^{801}.

Уже 20 октября 2015 года Министерство обороны России и министерство обороны США подписали «Меморандум о предотвращении инцидентов и обеспечении полетов авиации в ходе операций в Сирии»^{802}. В нем регламентировались действия пилотируемых и беспилотных летательных аппаратов в воздушном пространстве над Сирией с целью предотвратить возникновение нежелательных инцидентов между авиацией России и США. Были организованы каналы для круглосуточной оперативной связи между соответствующими органами военного управления России и США, определен механизм взаимодействия, включая оказание взаимной помощи при возникновении кризисных ситуаций. Американцы обязались довести согласованные правила до всех участников возглавляемой ими коалиции. Между российскими и американскими военными проводились видеоконференции. Главным пунктом разногласий был все тот же вопрос: кого считать «террористом»? кого США считали «другом» и кого — «врагом»?

Возможно, что действия ВКС в Сирии не ставили задачи «принудить США» к сотрудничеству, если использовать терминологию «принудить к миру». Но фактически это произошло — слишком велик был риск ненамеренного столкновения российских и американских военных. Поэтому сразу обозначились контуры какого-то диалога и сотрудничества двух стран на военно-тактическом уровне, но не по совместным действиям.

Военное вмешательство России, безусловно, изменило и баланс сил, и всю военно-политическую обстановку в Сирии. Были укреплены позиции правительства, улучшено моральное состояние армии, ослабели позиции джихадистов и стала сужаться зона их контроля. Правительственные войска и их союзники наступали, джихадисты были ослаблены и отступали. Все это не означало «победу» или «путь к победе» баасистского режима, но открывало возможности для конструктивных переговоров.

Президент Б. Асад мог заявлять о намерении очистить всю территорию страны от джихадистов «до последнего дюйма», но в Москве такую позицию понимали как предварительную точку отсчета, с которой можно было начинать политический торг с оппозицией.

20 октября 2015 года, через три недели после начала российской военной кампании в Сирии, президент В. Путин принял сирийского президента Б. Асада в Москве, чтобы обсудить совместные военные действия против террористов, а также работу по достижении «долговременного урегулирования, основанного на политическом процессе». В. Путин заявил, что решение кризиса возможно «на основе политического процесса при участии всех политических сил, этнических и религиозных групп»^{808}.

Ни США, ни их западные союзники, ни региональные спонсоры оппозиции не собирались напрямую вмешиваться в сирийскую гражданскую войну. Требовались переговоры. США вынуждены были согласиться на возобновление мирного процесса с тем, чтобы в нем участвовала сирийская оппозиция. 23 октября 2015 года состоялась встреча Керри и Лаврова в Вене. К ним 30 октября присоединились министры иностранных дел Турции, Саудовской Аравии и — по настоянию России — Ирана^{809}.

В тот же день международная группа поддержки Сирии (МГПС) под сопредседательством России и США в составе этих двух стран, а также Германии, Египта, Иордании, Ирака, Ирана, Италии, Катара, Китая, Ливана, ОАЭ, Омана, ООН, Саудовской Аравии, Великобритании, Турции, Франции сделала заявление по ситуации в Сирии. Она выступила за единство страны, ее независимость, территориальную целостность и светский характер. Эти принципы, по мнению группы, являются «фундаментальными основами урегулирования». Стояла задача сохранить сирийские государственные институты, прекратить войну, начать политический процесс между самими сирийцами и ведомый самими сирийцами^{810}. Международная группа поддержки Сирии выразила согласие с Женевским коммюнике 2012 года, чтобы обеспечить прекращение огня в Сирии.

14 ноября эта группа сделала в Вене новое заявление о наличии тесной связи между прекращением огня и параллельно развивающимся политическим процессом в соответствии с положениями Женевского коммюнике 2012 года^{811}.

18 декабря 2015 года Совет Безопасности ООН единогласно принял резолюцию № 2254, которая поддержала «венские заявления» от 30 октября и 14 ноября. Это означало, что позиция МГПС превращалась в часть международного права. Была поставлена задача — начать мирные переговоры через месяц, а через шесть месяцев сформировать переходное правительство. Резолюция призвала выработать новую конституцию Сирии и провести демократические выборы до июля 2017 года под наблюдением ООН, включив избирателей из представителей диаспоры. Но как ИГИЛ, так и ан-Нусра должны были быть исключены из любых переговоров и переходного процесса. Резолюция специально не указывала на то, будет ли Б. Асад вовлечен в переходный процесс через шесть месяцев или сможет ли он выдвинуть свою кандидатуру на выборах в 2017 году.

После пяти лет войны в Сирии было признано, что конфликт требует консенсуса всех заинтересованных международных акторов, чтобы быть решенным. Даже Великобритания согласилась на то, чтобы временно, на срок три месяца, Асад оставался президентом^{812}. Это означало, что западные партнеры России перестали требовать немедленной отставки Асада.

В Эр-Рияде 10–12 декабря 2015 года был с большим трудом сформирован Высший комитет по переговорам (ВКП) с целью объединить различные группы «умеренных» как вооруженной, так и гражданской оппозиции. В него вошли 34 члена: представители Национальной коалиции, сирийских «Братьев-мусульман», перебежавший на сторону оппозиции бывший премьер-министр Рияд Хиджаб, группа из внутренней сирийской оппозиции — Национальный координационный комитет за демократические перемены, сформированный в Дамаске еще в 2011 году. Среди членов ВКП были независимые, бывший лидер Национальной коалиции Ахмед аль-Джарба, представители вооруженных оппозиционных групп, включая представителей Джейш аль-Ислам, Аль-Ахрар. Не было представителей курдской Партии демократического союза, которую турки «записали» в террористы, и, естественно, ан-Нусры и ИГИЛ.

1 февраля 2016 года начались переговоры в Женеве после борьбы за то, кто будет представлять оппозиционеров. Переговоры вел специальный представитель Генсекретаря ООН Стаффан де Мистура.

Выступая после начала Женевской мирной конференции 1 февраля 2016 года под эгидой ООН, российский министр иностранных дел Лавров заявил, что Россия не будет прекращать своих воздушных ударов, пока не нанесет поражение «таким террористическим организациям, как Джабхат ан-Нусра и ИГИЛ»^{813}.

В феврале 2016 года интенсивные воздушные удары российской авиации помогли сирийской армии и ее союзникам провести наступление в северо-западной части Алеппо, что прервало линию снабжения боевиков из Турции^{814}.

Представители Высшего комитета по переговорам отказывались вести переговоры, пока в Алеппо не будет восстановлена прежняя ситуация. Представители Дамаска, в свою очередь, обвиняли ВКП, что он выполняет указания Саудовской Аравии, Катара и Турции, чтобы сорвать встречу и покинуть Женеву. Де Мистура пытался сгладить противоречия. Переговорный процесс был спасен, когда Россия и США договорились выполнить вторую цель «венских заявлений» — общее прекращение огня. 22 февраля президенты В. Путин и Б. Обама согласовали условия прекращения огня в Сирии. 26 февраля 2016 года Совбез ООН единогласно принял резолюцию № 2268, которая потребовала от всех сторон выполнения соглашений между США и Россией о прекращении военных действий^{815}.

Соглашение охватывало только некоторые регионы. Вне его остались зоны, контролируемые ИГИЛ и ан-Нусрой.

Проблема состояла в том, что ан-Нусра действовала в тесной связке с другими повстанческими группировками, особенно в провинции Идлиб и Алеппо.

Прекращение военных действий вступило в силу. Оно отнюдь не было совершенным. Но как бы то ни было, оно продолжалось достаточно долго. Несмотря на нарушения, было заметное снижение потерь всех сторон^{816}. Во время этого хрупкого перемирия ООН направила несколько сотен грузовиков с гуманитарной помощью, которую получили примерно 240 тыс. гражданских лиц, хотя не везде был обеспечен доступ к получателям помощи.

Стороны решили возобновить свою встречу в Женеве 14 марта 2014 года. В тот же день В. Путин заявил, что главные военные цели операции ВКС достигнуты, и он приказал выводить «главную часть» российских вооруженных сил из Сирийской Арабской Республики, «начиная с завтрашнего дня»^{817}. Это могло означать подталкивание Б. Асада к поискам компромисса и демонстрацию американцам, что Россия серьезно настроена на мирный процесс.

Основанием для решения В. Путина послужили результаты боевой работы ВКС РФ в Сирии в период с 30 сентября 2015 года по 14 марта 2016 года, доложенные министром обороны РФ Сергеем Шойгу: «Всего за это время совершено более 9 тысяч вылетов, впервые были осуществлены массированные удары рассредоточенным оружием на дальности более полутора тысяч километров ракетами как воздушного, так и морского базирования. Всего при поддержке нашей авиации сирийские войска освободили 400 населенных пунктов и более 10 тысяч квадратных километров территории. Достигнут существенный перелом в борьбе с терроризмом»^{818}.

Приказ о выводе затронул значительную часть сил и средств: Сирию покинули все штурмовики Су-25СМ и Су-25УБ, бомбардировщики Су-34, часть бомбардировщиков Су-24М. Самолеты с авиабазы Хмеймим выполнили перелеты в пункты постоянной дислокации на территории России воздушными эшелонами в сопровождении самолетов военно-транспортной авиации. Перебазирование армейской авиации и подразделений обеспечения было осуществлено самолетами военно-транспортной авиации и морским транспортом.

В полном объеме сохранилась группировка сил и средств противовоздушной обороны, включая ЗРС С-400 и ЗРПК «Панцирь-С1». Как отметил В. Путин, «у нас создан и эффективно действует механизм предупреждения инцидентов в воздухе с американской стороной, но все партнеры предупреждены и знают: наши системы ПВО будут применяться по любым целям, которые мы сочтем угрозой для российских военнослужащих. Хочу подчеркнуть: по любым целям»^{819}.

На текущем этапе операции ВС РФ в Сирии одной из важнейших задач был контроль за соблюдением перемирия и создание условий для политического межсирийского диалога. Для этого были дополнительно развернуты средства разведки, том числе группировка российских беспилотных летательных аппаратов увеличена примерно до 70 единиц.

В круглосуточном режиме продолжал работу Центр по примирению враждующих сторон на авиабазе Хмеймим. Было налажено конструктивное взаимодействие с представителями уполномоченного органа США в Иордании и оперативным центром по прекращению огня Международной группы поддержки Сирии в Женеве. Минимум два раза в сутки между ними осуществлялся обмен информацией.

Подводить окончательные итоги операции ВС РФ в Сирии было преждевременно. Она продолжалась, пусть и в меньших объемах. Основные усилия были сосредоточены на оказании помощи сирийскому правительству, его вооруженным силам и их союзникам. Президент Путин заявил 17 марта 2017 года: «Это финансовая помощь, поставки техники и вооружений, содействие в обучении, организации и слаживании сирийских вооруженных сил, это разведывательная поддержка, штабная помощь в планировании операций. И наконец, это непосредственная, прямая поддержка. Имею в виду использование космической группировки, ударной и истребительной авиации. Тех российских сил, которые остаются в Сирии, достаточно для решения поставленных задач»^{820}.

Российское военное вмешательство переломило военно-политическую обстановку в Сирии. Правительственная армия перешла в наступление на нескольких фронтах, включая север, запад, центр и юг страны. Был восстановлен контроль над шоссе, ведущим в Алеппо и Латакию. Автор в Дамаске сам видел автобусы, отправляющиеся в эти города. В конце марта 2016 года был достигнут важный психологический эффект — освобождена от джихадистов ИГИЛ Пальмира. Для демонстрации успеха в древнем амфитеатре города, где джихадисты устраивали массовые казни пленных, дал концерт российский оркестр под управлением маэстро Гергиева.

Специальное подразделение российских вооруженных сил работало по разминированию города и его окрестностей. Чтобы защитить их, были поставлены специальные силы ПВО.

Но до политического урегулирования дело не доходило. 29 марта Высший комитет по переговорам обвинил Дамаск в нарушении режима прекращения огня, в нежелании обсуждать вопрос об отставке президента Б. Асада и приостановил свое участие в переговорном процессе. Бои в районе Алеппо фактически возобновились. Режим прекращения огня стал разваливаться.

28 апреля спецпредставитель Генсекретаря ООН С. де Мистура призвал президентов России и США принять меры по сохранению «еле живого режима» прекращения огня в Сирии, который формально сохранялся ^{821}.

Особенностью многослойной ситуации в Сирии было то, что и внешние и внутренние акторы проводили свою собственную политику и зачастую вели свою собственную войну. Один из ярчайших примеров этого — политика Турции в связи с военными действиями в курдских районах Сирии.

12 августа 2016 года Сирийские демократические силы (то есть фактически курды и их союзники) освободили от ИГИЛ город Манбидж. Их поддерживали и вооружали США. Несмотря на посреднические усилия России, произошли столкновения между курдскими силами и сирийскими правительственными войсками, которые не переросли в крупный военный конфликт^{824}.

На ситуацию воздействовали и российско-турецкие отношения, которые знали очень резкие повороты в 2015–2016 годах.

Да, Россия и Турция стояли по разные стороны баррикад в сирийском кризисе. Да, по российским (и не только российским) данным, джихадистским группировкам шла помощь из Турции и через Турцию. Да, контрабанда в Турцию нефти ИГИЛ существенно подпитывала его финансовые возможности. Но не первый раз Москва и Анкара предпочитали договариваться и действовать в рамках очень широких общих интересов и отодвигать на второй план разногласия, даже серьезные.

В турецкой элите и в целом в турецком обществе шла внутренняя борьба между светской и религиозной тенденциями, между сторонниками умеренной исламистской Партии справедливости и развития и полумасонской и прозападной группировкой Фетхуллаха Гюлена, жившего в эмиграции в США. Россия предпочитала бы мирное, политическое решение курдского вопроса в Турции (и не только в Турции). Летом 2015 года возобновились бои между правительственными войсками Турции и местными (турецкими) курдами, возглавляемыми Рабочей партией Курдистана. Но никогда не было даже тени российского вмешательства во внутритурецкие дела. Президент Р. Эрдоган стал личным гостем В. Путина 23 сентября 2015 года на торжествах по случаю открытия новой соборной мечети в Москве.

И вдруг 24 ноября 2015 года турецкий истребитель F-15 сбил ракетой российский бомбардировщик Су-24М, выполнявший в Сирии боевую миссию. Самолет упал на сирийскую территорию в 4 км от границы. Летчика, спускавшегося на парашюте, расстреляли туркоманские ополченцы, подчинявшиеся Турции. Второго пилота спасли сирийские спецназовцы, хотя в ходе операции по спасению погиб российский морской пехотинец и несколько сирийцев. Был потерян сирийский боевой вертолет.

В. Путин в тот же день публично охарактеризовал турецкие действия как «удар в спину»^{825}. В Москве ждали немедленных извинений от президента Р. Эрдогана за инцидент. Но то ли турецко-османская фанаберия, то ли давление своих военных не позволили ему сделать это. Вместо извинений турки обратились в штаб-квартиру НАТО, чтобы заручиться поддержкой альянса. Соответствующее «протурецкое» заявление сделал и президент США Б. Обама.

В Москве указывали, что самолет был сбит над сирийской территорией. В Анкаре утверждали, что он 17 секунд находился в воздушном пространстве Турции и его якобы (это за 17 секунд!) трижды об этом предупреждали. Даже если принять турецкую версию, за 17 секунд в воздушном пространстве страны российский самолет, возвращавшийся на базу Хмеймим, ничем не мог угрожать безопасности Турции.

Ответ России был жестким: запретить туризм в Турцию, ввести эмбарго на ввоз некоторых турецких товаров, отменить авиарейсы в Турцию, ввести визы на въезд в Россию турецких граждан, ограничить деятельность турецких строительных компаний в России. За год Турция понесла убытки примерно на 10 млрд долларов. Непосредственный сильный удар пришелся на прежде процветающую индустрию туризма. Российский запрет совпал с рядом терактов против иностранных туристов, и потоки отдыхающих из Европы также резко сократились. Российские СМИ охватила антитурецкая кампания, а турецкие — антироссийская.

Россия резко усилила свою ПВО в Сирии, поставив сюда самые современные зенитно-ракетные комплексы С-400.

Но обе стороны проявили разумную сдержанность: торговля газом и нефтью не была затронута, проект строительства атомной станции не был свернут, статус проливов продолжал оставаться в рамках Конвенции Монтрё.

Наконец, 27 июня 2016 года президент Эрдоган в послании В. Путину отметил, что Россия является для Турции другом и стратегическим партнером, с которым турецкие власти не хотели бы портить отношения. Он выразил глубокое сожаление по поводу произошедшего и подчеркнул готовность делать все возможное для восстановления традиционно дружественных отношений между Турцией и Россией, а также совместно реагировать на кризисные события в регионе, бороться с терроризмом. «У нас никогда не было желания и заведомого намерения сбить самолет, принадлежащий Российской Федерации». Обращаясь к семье погибшего пилота, Эрдоган написал: «Говорю: извините. Всем сердцем разделяю боль. Семью российского пилота мы воспринимаем как турецкую семью»^{826}. Турецкая сторона предложила семье погибшего русского летчика пенсию и дом на побережье Средиземного моря, но получила отказ.

Россия во время попытки военного переворота в Турции заняла твердую позицию поддержки легитимного правительства Эрдогана. После неудавшегося переворота российско-турецкие отношения вновь пошли в гору. Анкара объявила Ф. Гюлена организатором попытки переворота. Москва эту сторону событий не комментировала. Москва приветствовала турецкие удары по ИГИЛ и предпочитала не протестовать по поводу турецких ударов по курдам. В Сирии и Ираке турецкая авиация бомбила и ИГИЛ, и курдов, но больше — курдов.

Курдская Партия демократического союза выступала как «зонтичная» организация для отрядов народной самообороны и некоторых групп сирийского ополчения или ополчения из меньшинств, которые все вместе называли себя Сирийские демократические силы. Они и установили контроль над курдскими территориями на северо-востоке Сирии. Курды активно воевали против ИГИЛ, что позволило США напрямую им помогать, утверждая, что они не связаны с Рабочей партией Курдистана. Но на мирных переговорах один из основных игроков, а именно курды, по настоянию турок, отсутствовали.

Чтобы не допустить территориального соединения курдского анклава к северу от Алеппо с более крупной территорией, контролируемой Партией демократического союза, на северо-востоке страны, турки ввели 24 августа 2016 года в зону между двумя курдскими районами свои войска, начав операцию «Щит Евфрата», заняли город Джараблюс, который был в руках ИГИЛ. После нескольких месяцев боев турки и отряды оппозиции, формально входящие в Свободную сирийскую армию, заняли город Эль-Баб.

Анкара заявила, что эта операция якобы направлена как против ИГИЛ, так и против курдов. Сирийское правительство осудило это вторжение. В тот же самый день, выступая в Анкаре, вице-президент США Байден косвенно поддержал турецкое вторжение. Он заявил, что США ясно сказали сирийским курдским отрядам самообороны, что они должны быть выведены в районы восточнее Евфрата и не пытаться объединиться с курдским анклавом севернее Алеппо или они потеряют поддержку США^{827}. Свои усилия курды должны были направить против «столицы» ИГИЛ — город Ракка. Одновременно США предупредили турок, чтобы они не проводили наступательных операций на территории курдов и не продвигались дальше на юг, к городу Манбидж^{828}.

В июле 2016 года «перемирие» было сорвано. С учетом противостояния правительство — ИГИЛ и ан-Нусра, курды — ИГИЛ и т. д., с учетом продолжения ударов по террористам ВКС России, бомбежек коалиции во главе с США, «перемирия» в целом в стране не было.

Недели и месяцы «прекращения боевых действий» каждая из сторон пыталась использовать в своих интересах, что было «нормой» в любых гражданских войнах. Правительственные войска и их союзники поставили и в конечном счете выполнили важную стратегическую задачу: они окружили восточную часть города Алеппо и через несколько недель боев вытеснили отсюда боевиков.

Чувствуя, что чаша весов склоняется в Алеппо и в некоторых других районах в пользу правительственных сил, джихадисты различной окраски продолжили бои самостоятельно и подталкивали своих союзников — вооруженных оппозиционеров к нарушению режима прекращения боевых действий.

9 сентября 2016 года в Швейцарии министр иностранных дел России С. Лавров и госсекретарь США Дж. Керри достигли соглашения о многоступенчатом плане урегулирования по Сирии. Он, в частности, включал в себя введение режима прекращения огня сроком на семь дней, размежевание оппозиции и террористических группировок, создание демилитаризованной зоны в районе дороги Кастелло для обеспечения беспрепятственного гуманитарного доступа в Алеппо. С 12 сентября был объявлен режим прекращения боевых действий (РПБД). Его действительно хватило на неделю.

19 сентября вооруженные силы Сирии заявили о выходе из режима прекращения огня: «…Отряды террористов не придерживались ни одного из пунктов соглашения по прекращению огня, число нарушений с их стороны превысило 300»^{830}. Сирийская разведка ожидала наступления отрядов ан-Нусры и ее союзников на юго-западной окраине Алеппо.

«Учитывая, что условия режима прекращения боевых действий боевиками не выполняются, считаем его соблюдение в одностороннем порядке сирийскими правительственными войсками бессмысленным, — заявил начальник Главного оперативного управления Генштаба ВС РФ генерал-лейтенант С.Ф. Рудской. — Соединенные Штаты и контролируемые ими группировки так называемой здоровой оппозиции не выполнили ни одного из обязательств, взятых на себя в рамках женевских договоренностей. Главное, не произошло разделения умеренной оппозиции и Джабхат ан-Нусры. Более того, мы наблюдаем не разъединение, а слияние отрядов умеренной оппозиции и Джабхат ан-Нусры и подготовку их к совместным наступательным действиям»^{831}.

Хотя никаких официальных материалов по этому поводу не опубликовано, можно с большой долей уверенности говорить, что общая стратегия боев за Алеппо вырабатывалась российскими военными советниками совместно с сирийцами и их союзниками.

Шло успешное наступление правительственных сил и их союзников на восточный Алеппо. Его взятие означало бы крупнейшую победу режима в гражданской войне, что перечеркивало надежды и Запада, и его региональных союзников, и вооруженной оппозиции на военное устранение сирийского правительства. Поэтому после срыва перемирия 19 сентября развернулась сильнейшая антироссийская кампания. Западные СМИ сосредоточились на «страданиях гражданского населения» в восточном Алеппо, на уничтожении 19 сентября гуманитарного конвоя, который оказался на территории, контролируемой боевиками, и был взорван. Не было доказано ни кто, ни каким способом его уничтожил, но, как обычно, во всем были виноваты русские, которые вдобавок бомбили больницы и школы. США пригрозили прервать все контакты с Россией.

В наземных операциях сирийской армии якобы ведущую роль играли иранцы. Появились сообщения о появлении бойцов из Корпуса стражей иранской революции, которые якобы высаживались в Тартусе и Латакии. На постах якобы дежурили российские морские пехотинцы и бойцы КСИРа^{832}.

В антироссийских обвинениях упражнялись и западные СМИ, и политические деятели. Газета «Нью-Йорк таймс» утверждала, что шла война через посредников (proxy war) между США и Россией^{833}. Ведь, по ее словам, русские бомбили оппозиционные силы, которым американцы поставляли оружие. Российские СМИ подавали события с накалом. Звучала тема «Гром победы раздавайся». Но среди российских политологов шли нервные рассуждения о том, что Сирия, конечно, не стоит большой войны, хотя события могут развиваться непредсказуемо. Ведь Первую мировую войну никто не желал (может быть, кроме президента Франции Пуанкаре), но она началась как бы «сама собой», не только из-за убийства эрцгерцога Фердинанда, но в результате цепи непродуманных действий.

В этот момент кто-то подсказал и сирийцам, и их союзникам, а также спонсорам оппозиционеров верную мысль: выпустить из осажденного восточного Алеппо не только мирных жителей, если они этого захотят, но и боевиков с оружием — пусть уходят в контролируемую ими провинцию Идлиб. Это, кстати, соответствовало арабским традициям.

В Министерстве обороны России под руководством генерала армии Сергея Шойгу 28 июля 2016 года состоялось совещание, посвященное ситуации в Сирии^{834}.

Сергей Шойгу заявил: «С учетом того, что американские партнеры не предоставили нам данные о разделении Джабхат ан-Нусры и отрядов Сирийской свободной армии, решено создать на севере Алеппо в направлении трассы Кастелло четвертый коридор для безопасного вывода боевиков с оружием. Хочу подчеркнуть, что этот факт был сделан исключительно в целях обеспечения безопасности жителей Алеппо… Была поставлена задача организовать для мирных жителей, блокированных боевиками, десантирование с воздуха продовольствия, медикаментов и предметов первой необходимости. В соответствии с поручением президента России В. Путина, по личной просьбе госсекретаря США г-на Керри, в Женеву направляется заместитель начальника Главного оперативного управления генерал Станислав Гаджимагомедов с группой экспертов для выработки совместных мер по стабилизации обстановки в районе Алеппо»^{835}.

18 октября 2016 года Сергей Шойгу заявил о прекращении воздушных ударов в районе Алеппо, что было необходимо для введения «гуманитарной паузы» 20 октября. Он отметил, что это позволит гарантировать безопасность выхода по шести коридорам мирных жителей, подготовить к эвакуации больных и раненых из восточной части Алеппо. Глава российского военного ведомства также сообщил, что одновременно к началу «гуманитарной паузы» сирийские войска будут отведены на дистанцию, позволяющую боевикам беспрепятственно покинуть восточный Алеппо^{836}.

Сражение за Алеппо было выиграно правительством Сирии и его союзниками. 22 декабря восточный Алеппо был полностью освобожден от боевиков. Это была важная победа, хотя ее омрачило новое наступление ИГИЛ на Пальмиру, которая временно вновь оказалась в его руках. Ее освободили только в начале марта 2017 года. Но в Москве рассматривали победу в Алеппо как дополнительный стимул не для продолжения войны, а для переговорного процесса. Ситуация осложнилась тем, что американцы представляли уходящую администрацию, а Высший комитет по переговорам (ВКП) стремился как раз затянуть переговоры, рассчитывая на успех Х. Клинтон на президентских выборах и ужесточение позиций США. ВКП не раз срывал переговоры, выставляя в качестве предварительного условия немедленный уход Башара Асада. В этих условиях наметилось невозможное ранее сотрудничество России, Турции и Ирана.