Начать наше повествование придется с того, что Петр никогда не царствовал ни в России, ни в Российской империи и при всем желании не мог реформировать государственный и общественный строй и той, и другой. Россия — огромная страна, в конце XVII века простершаяся от Карпат до бассейна Амура, от Соловецких островов до Дикого Поля. Формально Московское государство занимает большую часть этой колоссальной территории, но только формально, потому что 3/4 ее площади занимают земли Севера и Сибири, практически не населены и служат в основном для выкачивания минеральных и пушных богатств.

Если же взять территории, на которых постоянно живут и занимаются земледелием русские люди, то есть историческую Россию, то всего лишь половину России занимала Московия.

В 1613 году Михаила Романова возвели на престол «Московского царства Русского государства». Все понимали, что Московское царство — только часть Руси. Московия Романовых возникла в 1613 году. Она политически очень отличается от Московии Рюриковичей, которая прервалась еще в конце XVI века, после смерти последнего царя Рюриковича, сына Ивана Грозного, Федора Ивановича.

Петр пришел к власти в Московии, будучи четвертым царем из династии Романовых. Большую часть даже прочно заселенной русскими части Московии составляли земли, недавно присоединенные, еще малообжитые и отдаленные от центра страны: Заволжье и Приуралье, Астрахань и Башкирия. Это страна с суровым климатом, бедными почвами и потому редким населением. Даже «исконные русские» земли в междуречье Волги и Оки гораздо более холодные и менее населенные, чем земли Западной Руси — современных Белоруссии и Украины.

То, что мы сегодня привыкли считать неотъемлемой частью Руси, — теплые степные районы Южной России — в то время вовсе не являлось Русью. Русь очень хотела бы эти земли заселить: они теплые, урожайные, очень привлекательные для коренных земледельцев. Но вся степная зона Европы, от Кавказа до венгерской Пушты и от побережья Черного моря до пояса широколиственных лесов, — спорная зона. Мусульманский мир и не в силах, и не особенно хочет осваивать эти богатейшие земли, но он в состоянии поддерживать бесчисленные кочевые племена во вражде к христианскому миру, особенно к Руси, к Речи Посполитой и к Австрийской империи.

Расширяясь, Османская империя завоевала весь Балканский полуостров — земли греков, фракийцев-албанцев, славян. Пыталась захватить и земли венгров, воевать с Восточной империей — Österreich — Австрией, владениями Габсбургов, с Речью Посполитой. Крымское ханство стало вассалом Турецкой империи, Казанское ханство и Ногайская орда приняли ислам, и вся окраина христианского мира превратилась в поле охоты на рабов.

Жить даже в сильных городах типа того же Белгорода было опасно: никто ведь не знает, когда и какому хану понадобится устроить особенно большой набег. В ходе крупного набега татары брали и сжигали не только деревни и отдельные заимки, но и крепости и города. Случалось, не удавалось отсидеться и в Белгороде. А уж переселиться в степь, распахать там клин земли (чернозем — полтора аршина, урожай — сам-12) означало играть со смертью.

В результате вся степная зона — это не Московия и вообще не Русь. Самые южные форпосты Руси — это Воронеж, город-крепость на реке, северный берег которой покрыт дубравами, а южный — степной. Это Белгород, ставший в 1596 году центром Белгородской черты — системы укреплений, поставленной против крымских татар. Это Тамбов, построенный как крепость в 1635 году. За ними лежат практически ненаселенные, пустые земли.

Московия XVII века объективно гораздо меньше страны, которую мы сегодня привыкли называть Россией. Даже Орел, Серпухов и Новгород, сердце страны, — это ее дальняя периферия, а не «самый центр», как сегодня.

Но субъективно эта страна больше, чем сегодня! Россия, конечно, не стала меньше за 300–400 лет… Но там, где сегодня проложены железные и шоссейные дороги, в XVII веке тянулись разбитые проселки — примерно такие же, как в наше время тянутся по всем сельским районам, соединяют деревеньки или теряются в полях.

Все это — дороги без покрытия, и все они зависят от погоды так же точно, как в наши дни — такой проселок.

Мы сегодня едем из Москвы в Калугу четыре часа на электричке. А в XVIII веке ехали четыре дня на лошадях, и ехали медленно, потому что дорога мало напоминала автостраду.

Римляне строили дороги, отсыпанные гравием, выложенные булыжником. Строили так хорошо, что их дороги пережили разруху Средневековья и их использовали еще в XV, XVI или том же XVII веках. Чинили, покрывали асфальтом, а главное — с XV века в Европе начали строить новые дороги с покрытием, уже не имевшие никакого отношения к римским.

Впрочем, таких дорог и в Европе в XVII веке очень, очень мало: дай бог, одна миля на сотню. Остальные дороги во всей Европе ничем не отличаются от российских и полностью зависят от погоды. В сухое время проехать от Парижа до Марселя можно за две недели, а вот между сезонами тот же путь проделать можно было разве что за два месяца. В теплой Франции, испытывающей сильнейшее воздействие океана, «демисезон», «между сезонами», имеет множество значений. Это и погода, и тип одежды («демисезонное пальто»), и образ жизни в периоды, когда и не холодно, и не особенно тепло. В недавнем историческом прошлом это были еще и периоды, когда лучше не трогаться с места.

Так что в Европе дороги еще хуже, чем в Московии, уже потому, что во Франции, даже в Германии нет зимников. Накатанный снег надежнее земли, несколько месяцев в году по Московии неплохо ездить в санях. Чем севернее, тем дольше удается это делать.

Но Францию спасают ее размеры — все-таки в сравнении с Московией это небольшая страна. А по Московии так и ездят — два месяца из Москвы до южных пределов государства. Два месяца — до северных пределов… Вернее, даже не до пределов, а до тех мест, где вообще исчезают хоть какие-то дороги. Скажем, от Пустозерска уже проехать никуда нельзя — ни на восток, ни на запад, ни на север: туда нет дорог — вообще никаких, совершенно.

Есть вьючные тропы, по которым можно идти и вести лошадь в поводу; или ехать верхом, прикрепив к седлу верховой лошади привязь идущей сзади вьючной.

А на восток от Урала открывается вообще ледяная беспредельность — до Томска, Омска едут год. Год! До Иркутска из Москвы едут два года — трясутся в телеге, вышагивают рядом с возком, пережидают разливы рек, сильные морозы и дожди. Воевода, назначенный в Якутск в 1630 году, добирался от Москвы до Якутска три года и приехал на место назначения только в 1633 году.

Здесь, впрочем, вопрос не только о пространстве, но и о времени — не только о пространствах страны, но о том темпе, в котором она живет. Никто никуда не торопится, не спешит… Зачем спешить, если и так все ясно — и потом, в будущем, будет только то, что есть сейчас, а сейчас есть только то, что уже было. Люди будут другие, но как повторяется годовой цикл, так повторятся и стадии их жизни — детство, отрочество, юношество, зрелость, старость… И так же неизменно повторятся условия их жизни, такие же, как при Иване Грозном, как при Александре Невском, как при Ярославе Мудром…

Если нет личности, которая хочет успеть реализовать себя, за короткие десятилетия прокричать миру уникальное и сокровенное — куда и для чего спешить?

Громадностью страны в Московии пока не научились гордиться — слишком мало знают о других странах, нет материала для сравнения. К тому же громадность страны дает ей очень мало преимуществ перед другими, а вот минусов — очень много. По колоссальным пространствам раскидано редкое население. Людей мало, исключительно мало! Мы привыкли считать Россию более населенной страной, чем любую из стран Европы, но тогда все было наоборот. Примерно 14 миллионов людей живет в Московии к первой в ее истории переписи — в 1683 году. Во Франции тогда же живет порядка 20 миллионов, в Италии — 15 миллионов, в Германии — все 25, а в Речи Посполитой — порядка 16 миллионов.

Все эти люди очень мало контактируют друг с другом. В более населенных странах — на Западе ли, на Востоке ли — любые сведения о чем-то новом: об открытиях, происшествиях, изобретениях и придворных интригах — передаются быстро: их есть кому передавать. Слух пройдет по Франции, по Китаю, ослабевая и останавливаясь только там, где людей меньше, где просто нет того, кому можно рассказать новость, — в горах Цибайшань, на вершинах гор Корсики.

Россиянин привыкает к тому, что я рискнул бы назвать «информационным одиночеством». Слишком многое надо сохранить независимо от других людей… Значит, надо быть особенно консервативным! Приходится жить самому по себе, храня любые сведения о мире и старательно отбирая, что запоминать, а что нет.

Кроме того, если в одной части страны недород, нет никакой возможности перекинуть голодающим хлеб. Если голод велик, если недород несколько лет — голодающие разбегаются из несчастливого района в более благоприятные, так у них больше надежды спастись. Но хлеб везти трудно, часто почти невозможно. Страна торгует, обменивается плодами ремесел и земледелия, но большую часть продуктов потребляют там, где произвели: слишком трудно перевезти что-то тяжелое — тот же хлеб.

Страна делилась на уезды, а уезды — на волости. Уезды были очень разные по размеру и населению — как исторически сложились. Большие, как Суздальский, населяли десятки тысяч людей; вокруг Москвы лепились маленькие (Коломенский, Серпуховской, Рязанский), населенные тысячами людей.

Волости-губы после Губной реформы 1555 года обрели некоторые демократические права самоуправления. И раньше сыск и суд по уголовным делам в губе передавался «выборным головам», то есть губным старостам из числа дворянства или детей боярских. В помощь им из «лучших» крестьян выбирались «губные целовальники». Это забавное слово «целовальник» подразумевает того, кто «целовал крест», давая клятву выполнять какую-то работу или следовать назначенным правилам. Целовальник, даже если он не давал «целовальной записи», — это лицо, давшее клятву в присутствии священника, «на том крест целовав».

А после Губной реформы в ведении губных учреждений были почти все уголовные дела, составление кабальных книг, надзор за общественным порядком, почти все полицейские функции.

Правда, в середине XVII века, когда во все крупные города стали ставить городских воевод, губное самоуправление, да и сами волости утратили свое значение. Ведь воеводы сосредоточивали в своих руках всю полноту власти на местах, у них был свой аппарат и свои воинские отряды для поддержания того, что воеводы считали порядком.

В XVII веке воеводы с их отрядами были на местах самой существенной, самой реальной силой, а губные старосты — только лишь их помощниками.

И еще одно следствие громадной территории страны: ее экономическое и социальное развитие происходит очень уж неодинаково. В центре страны, где города не так редки, вдоль главнейших дорог, соединяющих культурные центры, по берегам рек, которые тоже играют роль транспортных артерий, жизнь людей, их занятия, их образ жизни — словом, решительно все — современнее, интереснее, умнее, цивилизованнее. В отдалении от центров и вдали от основных дорог, в глуши лесов как бы застывает предшествующая эпоха. Заволжские леса отстают от Москвы и Твери на десятилетия, если не на века. В Новгороде и Владимире спорят о просвещении — в лесах и степях Сибири царит совершенно другая эпоха, давно минувшая в центрах страны.

В этих условиях Москва, столица, начинает играть совершенно исключительную роль, и абсолютно закономерно. Стране нужен центр, в котором будут приниматься значимые решения, важные для всей страны. Приниматься оперативно: ведь если нападет враг, нет времени собирать ни парламент, ни Земский собор, вести обсуждения, прения и дебаты. Получается так, что Московии необходим единый центр, в котором будут приниматься решения за всю страну.

Есть много резона в старом высказывании Ивана Ильина о том, что лучший способ превратить Россию в демократию — это превратить ее из огромной континентальной страны в маленький океанический остров наподобие британского. Реалии такой страны, как Московия, делают ее политическую традицию поневоле автократичной, жесткой, выдвигая на передний план не коллективные решения, а решения группы высших чиновников и аристократов.

Уже в XIII–XIV веках в Волго-Окском междуречье распаханы ополья — неизвестно почему, какими силами природы сохраненные участки лугов посреди леса. Всю остальную землю Московии надо сначала освободить от леса, а уже потом распахивать.

До XV века господствовало подсечно-огневое земледелие. Сельский хозяин искал особенно урожайное, исключительно выгодное место и там подсекал все деревья. Лес высыхал, и в одну из весен его поджигали, чтобы зола удобрила серую лесную почву. Иногда лес валили, подрубая стволы высоко, примерно на уровне груди. Но и в этом случае тратить времени на корчевку никто не хотел: так его и пахали, этот участок, объезжая сохой черные остовы деревьев.

Первые два-три года урожайность на таком участке была сам-13 и даже сам-50 — то есть собирали в тридцать раз, в пятьдесят раз больше, чем посеяли. Потом участок истощался, и его забрасывали; задача сельского хозяина за эти два-три года была в том, чтобы найти и подготовить следующий участок…

В тогдашней Московии нет черноземов, нет роскошной кипени садов, как на богатой Украине. Подзолистые почвы — само слово говорит что-то, не правда ли? Почвы, похожие на золу: бесструктурные, нищие, мышиного серого цвета. Словно зола на ладони. Когда берешь в руку щепоть воронежского или полтавского чернозема, потом приходится мыть руку, а тут подзолы, как зола или песок, просыпались между пальцами, совершенно не испачкав их гумусом. Нет органики в этой почве.

Население росло, приходилось возвращаться на уже использованные участки, а еще позже — жить полностью оседло, используя все время одну и ту же землю. Земли надо было много, и деревни приходилось разбрасывать далеко друг от друга. Деревни маленькие, окруженные лесом и живущие не только земледелием, но и сбором ягод и грибов, рыбной ловлей и охотой. Лес в Московии и в XVI и в XVII веках оставался важным полем деятельности, постоянным местом пребывания. В лес шли влюбленные, в лес «уносили скуку», в лес бежали те, кто не сумел жить в мире с остальными.

А бедная земля нуждалась в постоянном удобрении, и даже скот разводили не только и не столько для молока, сметаны и масла, сколько для удобрения — навоза. Навозная система земледелия позволила перейти от подсечно-огневого метода к двухполью или трехполью.

При двухполье одну половину земли засевали, а вторую оставляли отдыхать, перепахивая с навозом. При трехполье треть земли отдыхала, вторую треть засевали яровым хлебом, а последнюю треть — озимыми.

Урожайность в Московии редко превышала сам-5, а чаще всего была сам-3. Орудия труда — примитивнейшие! Деревянная соха — это, по существу, просто выгнутый кусок дерева, и только. Борона — длинная палка, в которой накручены дырки, а из дырок торчат прутики. Никакого полива, никакой защиты урожая. Работа на рывок, отсеялись… и положились на Господню волю. Взойдет — так взойдет. Вызреет — так вызреет. Как будет, так пускай и будет.

Но работа даже такими орудиями, в полной зависимости от погоды, давала хоть какой-то результат: ведь земли было очень много. Плохой, малоурожайной, но «зато» распахать можно было почти столько, сколько физически мог хозяин. 10–20 гектаров — это огромное хозяйство для Франции, Германии, даже для Польши. И это очень немного для Московии, где пространства необъятны и земля не принадлежит никому. В Московии распахивали и по 20, и по 30 десятин, получая с них меньше хлеба, чем во Франции с 10.

В конце XVII века примерно 12 или 14 миллионов человек жили в Московии. Более 90 % из них — сельские жители, крестьяне.

Жить одному среди бескрайних лесов опасно — слишком многое могло случиться с человеком, слишком подвержен он случайностям. В Германии атрибуты первобытнообщинного строя — большая семья и община-марка — исчезли еще в конце XIII века. В Московии родоплеменной строй и в XVII веке вовсе не ушел в прошлое. Жили семьями, в которых братья не выделялись со своим хозяйством, а вели общее; несколько десятков человек составляло один хозяйственный организм во главе с патриархом — большаком. Большак командовал коллективом из порой нескольких десятков детей и внуков, распоряжался и временем, и силами всех, и всеми материальными ресурсами рода. Большак сносился с властями и представлял перед властями всю семью; власть большака была непререкаемой и для семьи, и для властей.

Власть общины определяла жизнь человека с момента рождения и до самой смерти. Земля принадлежала общине, и судьба отдельного человека тоже принадлежала общине. Община решала, где будет пахать и сеять какая семья; община «раскладывала» налоги и повинности, устанавливая, кто будет мостить дороги, а кто — подвозить государственных чиновников. Община присутствовала при всех событиях в жизни человека, от рождения и до смерти. Община бдительно следила, чтобы никем и никогда не нарушались обычаи, идущие от дедов-прадедов.

В деревнях, как правило, маленьких, отделенных днями пути друг от друга, живет примерно 95 или 96 % населения страны — ее крестьянство. Классическое представление, сообщаемое россиянину еще в средней школе, что крестьянство было на Руси самым отсталым и консервативным классом общества и несло в себе представления, возникшие еще в эпоху первобытнообщинного строя.

Писаных законов было мало, да крестьяне и знали их плохо. Да и зачем? Крестьянство жило по обычаю.

Было раз и навсегда определено и всем на веки вечные известно, как «надо» относиться к самому себе, к своим родственникам, всему роду, общине, приказам и приказным людям, к иностранцам восточным и западным, к царю и его указам, к птицам в небе и к рыбам в воде. Известно было, что надо делать и чего не надо, как именно работать и какими инструментами, как входить в избу и как в ней стоять. Известно было для всех и навсегда, на правах непререкаемой истины в самой последней инстанции.

А кроме того, обычай определял и эмоциональную жизнь, внутреннее психологическое состояние человека. И в повседневности, и во время любых значимых событий.

Следование обычаю заставляет учиться менять свое внутреннее состояние на «должное». Это ярко проявляется хотя бы во время русской традиционной свадьбы, когда на протяжении нескольких дней изменяется внутреннее состояние невесты и ее подружек; оно должно быть все время таким, какое предписывает обычай.

В первый, ритуальный день девушки оплакивали девичество невесты. Действительно — вот жила себе и жила девушка у батюшки с матушкой в качестве ребенка, члена многодетной семьи. И вот — отдают замуж. Это ведь не как в наше время — по собственному желанию, порой очень пылкому, и, если что-то не так, всегда можно прервать брак, уйти обратно, жить самой. В XVII веке все решают даже не батюшка и матушка, а большак и несколько главных мужчин (не всегда батюшка девицы из них, из решающих, руководителей общины). На втором месте — сговор батюшки и матушки с родителями жениха. Мнение невесты? А оно вообще не имеет никакого значения.

Собственно, и мнение жениха ненамного более важно. В высших классах общества жених еще мог быть спрошен, хочет ли он жениться на той вон девице, которую ему тайком покажут в церкви или из-за забора, в саду. Но не невеста.

Итак, невеста вовсе не идет замуж, ее отдают, что совсем даже и не одно и то же. Звучат грустные, лирические песни, и кое-что из этого репертуара мы и сейчас можем слышать: хотя бы «Матушка, матушка, что во поле пыльно» или «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан».

Ведь отдают! Отдают из родной семьи, из родной деревни, отдают навсегда, и не понятно — на какую же судьбу… Дай бог, чтобы на счастливую, чтобы слюбилось… А если нет?! Если будет так, как в других, уже женских деревенских песнях, вроде «Догорай, моя лучина»?! И ведь отдают-то навсегда!

Соответствующие выражения лиц, задумчивая печаль в жестах, медленные лирические движения.

Второй день — день церковного венчания. Радость: венчаются! Создается новая семья! Но радость эта тихая, цивилизованная, потому что контролируется церковью. В церкви и вести себя надо сдержанно, и петь — именно петь, а не орать. Это не как на каждом шагу сейчас: «Ах, эта свадьба! Свадьба!!! Сваа-адьба!!!! Пела и плясала-а!!! А-ааа!!!!»

Так что радость, но без чрезмерности, без обезумения, без впадения в крайность. Радость, передаваемая не столько громким смехом и отбиваемой чечеткой, сколько улыбкой.

Третий день начинается с того, что на забор вешается брачная рубаха невесты… вернее, уже молодой жены. Вся община и все вообще желающие должны убедиться, что она вышла замуж «честной», что муж и его семья не обмануты, что все «по правилам». Как часто молодой муж бывал вынужден ткнуть себя или жену ножом (как-нибудь так, чтоб в незаметном месте, чтобы ранку потом не отследили), мы, наверное, уже никогда не узнаем. Сколько семей не стали счастливыми ровно потому, что муж, может быть, ножом и ткнул, но счел себя и всю свою семью обманутой, этого тем более мы не узнаем.

Вот какое число можно назвать, так это процент невест, которые оказывались «нечестными» вовсе не потому, что посмели быть с кем-то до мужа (вот ужас-то!!!), а в силу чисто физиологических или анатомических особенностей. Таких девушек, у которых отсутствует девственная плева, даже сегодня довольно много — порядка 2 %. У девиц, работавших с детства в поле, таких могло быть еще больше. Их судьба в XVII столетии могла оказаться очень трагичной.

Но была плева или нет, «виновата» невеста или не «виновата», а в любом случае — кровяное пятно должно быть. Чтобы все видели и убедились: невеста была «честной», муж вступил в свои законные права. Только если оно будет, это пятно, свадьба считается состоявшейся уже не только по представлениям христиан, но и по старым языческим понятиям.

Свершился фактический брак, и настало время совсем другой, уже вовсе не цивилизованной радости. Все беснуются, орут, прыгают, пляшут! Разница в поведении такая же, как между литургией и безумным шаманским камланием.

Поются песни, чудовищно непристойные, шокирующие по понятиям цивилизованного человека. Пляшутся пляски, способные вогнать в краску бывалого бабника… В прошлом столетии случалось так, что фольклористы — здоровенные опытные мужики средних лет, вовсе не домашние мальчики и уж тем паче не ханжи, попросту не понимали, о чем поют вполне приличные, вполне патриархальные деревенские женщины. А то и смущались фольклористы, элементарно впадали в тоску от непристойностей, которые по вековечной традиции просто полагалось петь и выкрикивать. Ну и чувствовали себя соответственно.

Так что по умению «двигать душой», управлять своим внутренним состоянием россиянин в традиционной культуре, пожалуй, дал бы еще фору любому современному ханже.

Традиция контролировала, как и к чему человек должен эмоционально относиться. А вся община бдительно следила, как бы его состояние не начало выходить за пределы предписанного. И наказывала, причем вовсе не обязательно физически или наложением штрафов. Человека, который ведет себя «неправильно» — ведет себя не так, как надо, в каждый день брачного обряда, например. Или который не ужасается «поганым», не презирает «латинян», не считает истинными христианами только московитов, не хочет вести традиционный образ жизни и так далее — такого человека вышучивали, высмеивали, ставя его в положение своего рода коллективного воспитуемого.

Жизнь в маленьких, изолированных от всего мира деревушках, в полной зависимости от природы, не способствует развитию рационального мышления и отвлеченного богословия. Московиты называют себя христианами, и более того — православными, то есть теми, кто правильно славит бога. Для них и «латиняне», и другие православные (например, грузинские или сербские) — страшнейшие еретики и чуть ли вообще не язычники.

Но и язычество вовсе не ушло в прошлое: и в доме, в усадьбе христианина продолжают обитать домовые, амбарники, кикиморы, чердачные, овинники, сарайники, шишиги и так далее и тому подобное. В реках опытные люди замечают русалок, а утопленники могут быть опасны и на приличном расстоянии от реки. В лесу обитает, конечно же, леший, хозяин, и разумный человек непременно принесет ему жертву, если собирается в лес. Ну, и без других призрачных и демонических существ не обходится. В лесу, кроме лешего, могут встречаться потерчата — неприятные существа, в которых обращаются души младенцев, которых не успели окрестить. Потерчата могут завести в болото или защекотать до смерти. Бывают в лесу еще аукалки и волки-оборотни.

Все это, конечно, попросту нечисть, враждебная светлым силам. Но, во-первых, нечисть эта все местная, коренная, известная задолго до прихода христианства на Русь и совершенно неизвестная по Библии.

Во-вторых, отношение к этим существам совершенно не как к нечисти — чему-то поганому и непристойному. Все эти создания занимают свое место в деревенском (и не только деревенском) пантеоне, как и святой равноапостольный Владимир или Никола-угодник. Пониже, конечно, Николы-угодника и Марии-троеручицы (само название вызывает в памяти невольно шестирукое изображение Вишну). Но главное — святые и нечистые принципиально в том же пантеоне и почитаются одними и теми же людьми.

В Московии пережитки язычества оказываются чуть ли не частью официальной религии и поклоняться бесам — дело такое же обычное, как и поклоняться святым.

На того, кто не поклоняется бесам — не гадает в баньке, не оставляет блюдце молока для домового, не боится русалок, не кидает в лес кусок рыбы для аукалок и оборотней, — на того обрушивается целый шквал презрения, насмешек, пренебрежения, глумления. Если человек не поддается «воспитанию», не начинает исполнять обычая во всей его полноте, общество демонстративно отторгает такую заблудшую овцу.

Нет никаких оснований считать, что городское население или общественные верхи хоть чем-то отличаются от крестьян — что они менее суеверны, не в такой степени привержены самым диким обычаям, что они более свободны, не так коллективистски живут и так далее.

Но как раз в XVII столетии общинный быт крестьянства начал давать трещину как минимум по двум важнейшим причинам:

1. Очень во многих местах власть общины ослабевает, и человек становится фактически от нее свободным.

2. Сама община начинает превращаться во что-то совершенно другое; пока трудно сказать однозначно, во что именно.

В XVII веке жизнь общины замкнута только там, где от других людей далеко. Там, где только государство или частное лицо может контролировать жизнь общины, они непременно это делают. Цитадель общинности в ее изначальном смысле, когда община — это Mip, средостение власти и общественной жизни для человека, это окраины страны. Места, где и жить труднее, и от власти московского царя подальше.

Там, где власть центрального правительства покрепче, правительство пытается ограничить общину в принятии решений, в праве распоряжения землей.

В поместьях и вотчинах община тоже, и в еще большей степени, «утесняется» в своих правах; ее «исконные» права все больше присваиваются владельцами земель. Там, где раньше распоряжался выбранный староста или голова, появляется тот же староста, но только назначенный.

Mip отвечает за своевременный сбор «государевых податей», а главная обязанность выборных крестьянских властей — «своевременный и бездоимочный» сбор этих податей. Воеводы же не только понуждают и наказывают тех выборных крестьян, которые «оплошкой и нерадением» допускают недоборы и опоздания в платежах, но и пытаются снимать неудобных людей, ставить на выборные должности более «подходящих».

Правительство назначало для каждого округа только общую сумму подлежащего уплате оброка, а затем посадские и крестьяне должны были сами «верстатися» и «разводити» оброк «промеж себя», сообразно имуществу каждого хозяина: «по животам, и по промыслам, и по пашням, и по угодьям».

Тут, конечно, две стороны: в дела общины вмешиваются, общину ограничивают… Но, с другой стороны, у общины появляются новые возможности, а самые активные и самые уважаемые крестьяне становятся прямыми помощниками царской администрации.

Как указывал царь, «чтобы крестьянству убытков и продаж не было, а нам бы челобитья и докуки не было, а посады и волости от того не пустели, велели есми во сех городах и волостех учинити старост излюбленных, кому меж крестьян управа чинити… которых крестьяне меж собой излюбят и выберут всею землею, от которых им продаж и убытков и обиды не было, и рассудити бы их умели вправду безпосульно и безволокитно, и… бы доход оброк собрати умели и к нашей бы казне на срок привозили без недобору».

Это уже не самодостаточная община, живущая в себе и для себя; это уже скорее сотрудничество общины с государством и изменения в самой общине.

Причем и во владениях монастырей и крупных феодалов были элементы самоуправления. В уставной грамоте Соловецкого монастыря, данной Бежецкого верха села Пузырево крестьянам, сказано: «Судити приказчику, а с ним быти в суде священнику да крестьянам пятмя или шестмя добрым и середним».

Спрошу только одно: а чем же эти пять или шесть «добрых крестьян» — да не присяжные заседатели?! Тем, что число людей другое разве что.

В наказе по управлению вотчиной, которую дал боярин Б. И. Морозов в 1651 году приказчику села Сергач Нижегородского уезда, читаем: «И ведать ему крестьян моих и бобылей и судить с старостою и с целовальниками и с выборными крестьяны. А велеть крестьянам всею вотчиною к моим ко всяким делам выбрать 10 человек, крестьян добрых и разумных и правдивых, которым с ним, с приказчиком моим, у дела моего быти… А судить ему крестьян и бобылей вправду, правого виноватым не чинити, а виноватого правым. А где доведетца иттить на землю у крестьян или на меру, и ему ходить со старостою и с целовальником и с выборными крестьяны и розводить вправду без полноровки и безпосульно…»

Как видно, и тут в общине появляется какой-то новый элемент демократического самоуправления: выборные люди, которых контролирует «обчество» и которые несут на себе судебные и административные функции.

На севере и в XVII веке продолжает распоряжаться волостной сход, и этот сход сам ставит должностных лиц, хотя и здесь сход все больше подчиняется надзору воеводы. А самое главное — там, где крестьянство свободно (на севере), община ослабевает еще и из-за того, что укрепляются отдельные хозяйства и становятся активнее, самостоятельнее отдельные люди.

«Московское государство (XVI века) может быть названо самодержавно-земским. С середины XVII века оно становится самодержавно-бюрократическим», — так писал М. М. Богословский в своей замечательной, давно не переиздававшейся книге.

Земский строй слабеет за счет государства, но даже там, где у государства не доходят руки, общинность все равно ослабевает. А ведь демократия, самоуправление возникают именно там, где слабы и община, и государство. На севере — на Вологодчине, в Каргополье, в бассейне Северной Двины, от Холмогор до Архангельска — там ослабевает первобытная община, но там слабо и средневековое государство…

Александр Исаевич Солженицын восхищался швейцарской «демократией, прямо вытекающей из традиций общины», считая ее самой совершенной и, так сказать, самой «народной». В представлении современного россиянина община и демократия есть две вещи, никак не совместные. Но совершенно прав Александр Исаевич: вся европейская демократия вырастала из вот таких общинных и послеобщинных форм самоуправления. Сначала были территориальные общины, умевшие выбрать для самих себя и из собственной среды «добрых и излюбленных» управителей, а потом уже и в масштабах государства появилась «палата общин» (так ведь и называется, как назло!).

Констатирую факт: в Московии XVII века все более укрепляется именно такая «низовая» демократия; общины все активнее принимают на себя функции низовых органов управления.

Напомню еще раз, что эти все процессы идут не в городах, в среде высоколобых интеллектуалов и богатых людей, а как раз в основной массе тогдашних московитов, в крестьянстве.

В представлении современного человека «государственные крестьяне» — это вообще такие же зависимые люди, как и владельческие, только принадлежат они не частным лицам, а государству. Положение их, может быть, и полегче, потому что они имеют дело с безличным государством, а не с радеющим о своей пользе помещиком, но и только. Точно так же само слово «крестьянин» вызывает ассоциации с бесправием, униженностью, поркой на конюшне и барщиной.

Поэтому нам трудно до конца осознать, что же такое черносошные крестьяне и чем крепостное право XVII века отличается от того, с которым мы имеем дело, говоря о временах «матушки Екатерины».

Суть же дела в том, что если придавать слову «крестьянин» это значение униженности, то черносошные крестьяне — это вообще никакие не крестьяне. Это свободные сельские обыватели, которые пашут землю не потому, что их кто-то принуждает, а потому, что в аграрном обществе это самое выгодное занятие и совсем неплохой способ кормиться.

Точно так же они объединены в общины постольку, поскольку им это выгодно, и до тех пор, пока им это удобно и выгодно.

Они лично свободны, совершенно не согнуты в покорности. Их зависимость от государства — не рабское состояние, а способ включиться в некую государственную корпорацию.

Они ведут свои торговые операции и промыслы, как сами считают необходимым, накапливают богатства, и в их среде усиленными темпами произрастает самый натуральный капитализм. Из среды черносошных крестьян вышли такие богатейшие купеческие фамилии, как Босые, Гусельниковы, Амосовы, Строгановы (те самые: «спонсоры» Ермака, организаторы завоевания Сибирского ханства).

То значение, которое часто придается слову «крестьянин», в XVII веке совершенно отсутствовало. Эта принадлежность к общественным низам, зависимость и «маломочность» в XVII веке ассоциировались разве что со словом «бобыль» или даже «холоп».

В XVII столетии крестьянин был если и ограниченным в правах, то все же подданным царя, а никак не простым рабом барина. Это касается даже владельческих крестьян, сидевших на землях поместий и вотчин, а уж крестьяне церковные, дворцовые и черносошные тем более не имели ничего даже общего с рабами.

Церковные, понятно, сидят на землях монастырей.

Дворцовые, или крестьяне государевы, жили общиной, управлялись дворцовыми приказчиками, но сохраняли выборных старост и по своему положению были ближе к черносошным, чем к владельческим.

Черносошные крестьяне сидели на «государевой земле», то есть на вольных землях, и жили своими общинами. Они и впрямь не были вполне вольными людьми: правительство контролировало выполнение ими своего тягла. Впрочем, уже в IV веке по Рождеству Христову в Римской империи колоны и сервы далеко не всегда могли свободно уйти с занимаемой земли. Из этого вовсе не следовало, что они становятся частными или государственными крепостными, отнюдь! Они были «крепки земле» и не должны были с нее уходить, не оставив вместо себя заместителя, и только.

Почти так же и современное государство, вкладывая во что-то деньги, старается потратить их не зря: вводит систему лимитной прописки, ограничивает выезд за границу тех, кто столкнулся с государственными тайнами, требует, чтобы получившие бесплатные дипломы отработали по распределению и так далее. Говоря откровенно, я не вижу здесь крепостничества, хотя и вижу некоторые ограничения прав и свобод.

Так же точно и черносошные крестьяне-домохозяева, входившие в тяглые «общества» и записанные в податные списки «тяглые и письменные люди», были прикреплены к своим обществам и не могли покидать своих дворов и земельных участков, не найдя заместителей.

Ограничения свободы — налицо. Но Ключевский полагал, что «такое прикрепление, разумеется, не имело ничего общего с крепостным правом», и с ним остается согласиться.

«Закрепощался» только сам тяглец-домохозяин. Каждый крестьянский двор представлял собой что-то вроде небольшой артели, состав его был куда как разнообразным и сложным. Кроме хозяина, там жила огромная семья — очень часто вплоть до внуков и правнуков, и родственники или работники — «захребетники», «суседи», «подсуседники». Положение «закрепощенного» большака было для них крайне престижным. Если бы большак захотел, он без малейшего труда поставил бы вместо себя кого угодно из этой «меньшой братии», а сам стал бы «свободным» человеком.

Что же до самой этой «братии», живущей в хозяйстве кроме большака, то она была свободна как ветер, и никому не пришло бы в голову удерживать любого из них, вздумай уйти хоть все, хоть по одному все «суседи» и «подсуседники». Разве что сам глава этой патриархальной крестьянской артели, большак, огорчился бы временному отсутствию рабочей силы.

Среди черносошных крестьян были и весьма богатые крестьяне, занимавшиеся не только земледелием, но и торговлей и разными промыслами; обычно они пользовались наемным трудом. Были «среднезажиточные», а были совсем «маломочные». Известны и «половинники», то есть батраки, обрабатывавшие чужую землю за часть урожая.

Кроме собственно крестьян-тяглецов, в черносошных общинах жили еще так называемые «бобыли» — обычно ремесленники или наемные работники, то есть сельское население, но не тяглое; те, кто изначально земли не пахал.

Были, правда, и «пашенные бобыли», владельцы небольших участков земли. Само их существование доказывает: землю можно было купить и продать. Иначе откуда бы взялась земля у «пашенных бобылей»?

Впрочем, М. М. Богословский давно и совершенно определенно писал: «Владельцы черной земли совершают на свои участки все акты распоряжения: продают их, закладывают, дарят, отдают в приданое, завещают, притом целиком или деля их на части».

Этот крестьянский капитализм зашел так далеко, что возникли своего рода «общества на паях», союзы «складников», или совладельцев, в которых каждый владел своей долей и мог распоряжаться ею, как хотел: продавать, сдавать в аренду, подкупать доли других совладельцев, а мог и требовать выделения своей доли из общего владения.

М. М. Богословский писал: «В северорусской волости XVII века имеются начала индивидуального, общего и общинного владения землей. В индивидуальном владении находятся деревни и доли деревень, принадлежащие отдельным лицам, на них владельцы смотрят как на свою собственность: они осуществляют на них права распоряжения без всякого контроля со стороны общины. В общем владении состоят и земли, и угодья, которыми совладеют складничества — товарищества с определенными долями каждого члена. Эти доли — идеальные, но они составляют собственность тех лиц, которым принадлежат, и могут быть реализованы путем раздела имущества или частичного выдела по требованию владельцев долей. Наконец, общинное владение простирается на земли и угодья, которыми пользуется как целое, как субъект… Река с волостным рыболовным угодьем или волостное пастбище принадлежит всей волости, как цельной нераздельной совокупности, а не как сумме совладельцев».

Право же, тут только акционерного общества и биржи не хватает! Или до этого просто не успело дойти дело?

М. М. Богословский сравнивает положение черносошных на Руси и положение вольных крестьян-бондэров, или бондов, в Норвегии, вольных бауэров в Германии, находя множество аналогий.

Со своей стороны, автор только хотел бы смиренно напомнить, что север Московии — это коренные земли Великого Новгорода. И что Великий Новгород и в XIV, и в XV веках, до самого своего убийства Москвой, развивался как одна из циркумбалтийских, то есть «вокруг балтийских», цивилизаций.

И этих крестьян очень много: более 50 тысяч дворов, то есть патриархальных артелей, а всего никак не меньше полутора миллионов человек.

Причем не только ведь на севере, но и в центре Московии, в самом сердце Великороссии, в XVII веке есть черносошное крестьянство. Солидный советский справочник отрицает это: «К середине XVI в. Ч.к. исчезли в центр. р-нах страны, но сохранились на севере».

По этому поводу я только позволю себе привести такой небезынтересный эпизод: в 1634 году был случай, когда часть из отличившихся во время Смоленской войны правительство решило сделать помещиками. Но крестьяне, жившие возле Арзамаса (далеко не север!), не захотели становиться владельческими и прогнали незваных помещиков дубьем.

Здесь много чего можно спросить, в том числе: что же это за профессиональные воины, которых мужики гонят дубьем? И что же это за героические крестьяне? Но в любом случае факт любопытнейший, и я совершенно не допускаю мысли, что составители Большой советской энциклопедии не знали бы этой истории и что они не слыхали ничего про вольных крестьян центральной Великороссии. И потому вопрос имеет смысл задавать только один: кому в 1978 году до такой степени не хотелось, чтобы россияне знали бы не мифы, а свою настоящую историю?

На севере, правда, черносошных несравненно больше; есть даже такое понятие, как «черносошные волости», то есть обширные области, где владельческих крестьян вообще нет, все исключительно вольные. В центре страны все это не совсем так, черносошные и владельческие крестьяне живут чересполосно, но, во-первых, вольные «государевы хрестьяне» там тоже есть. А во-вторых, положение владельческих крестьян не так уж сильно отличается от положения черносошных.

То есть отличается, конечно, и в худшую сторону, даже притом, что государственные подати владельческих крестьян значительно меньше, чем у черносошных, но ненамного. Суммарно же они платят больше.

Но главное, государство и после Уложения 1649 года не отказывается видеть во владельческих крестьянах своих подданных: они платят государевы подати, они не лишены личных прав; помещикам запрещается «пустошить» свои поместья; правительство не отказывалось от своего права наказывать злоупотребления помещичьей властью.

Был, например, случай в 1669-м, когда «великий государь указал стольника князя Григория Оболенского послать в тюрьму за то, что у него в воскресенье на дворе его люди и крестьяне работали черную работу да он же, князь Григорий, говорил скверные слова».

Не сомневаюсь, что после этого случая не один помещик говорил «скверные слова» в адрес правительства, но ведь случай очень назидательный!

Владельческие крестьяне были кем угодно, но не рабами, их «крепость земле» вовсе не означала одновременной «крепости владельцу». Помещики и владельцы вотчин нарушали права владельческих крестьян — продавали их без земли, меняли на холопов, разбивали семьи. Историки справедливо отмечают, что таких случаев становится больше только к самому концу XVII столетия. По мнению В. О. Ключевского, это признак нарастающего закрепощения, симптом того, что все идет к полному превращению владельческого крестьянина в вещь. И боюсь, что это один из тех пунктов, по которым невозможно согласиться с В. О. Ключевским.

Потому что, во-первых, нарушались и нарушаются права самых различных людей, и вовсе не одних владельческих крестьян на Руси XVII века. Недавно, например, мои права нарушил один очкастый чмырь, напечатавший в газете мой рассказ под своей фамилией (думал, наверное, что я об этом так и не узнаю). В те же сложные времена права даже людей из феодального сословия мало чем были защищены и нарушались очень часто.

В конце концов, это не кого-нибудь, а самого что ни на есть натурального Патриарха всея Руси велено было считать рядовым монахом и отправить в дальний монастырь в ссылку, когда он вошел в конфликт с Алексеем Тишайшим. В конце концов, не кого-нибудь, а боярыню Морозову и княгиню Урусову сгноили в земляной тюрьме в Боровске — двух женщин, и по рождению, и по фамилиям мужей принадлежавших не просто к дворянству, а к высшей феодальной аристократии и лично знакомых с царем.

Я специально привел примеры бессудной расправы, совершившейся по личному приказу царя, те случаи, в которых не очень понятно, о чем идет речь, — не о пресловутом ли нарушении прав?

Что ж удивляться тому, что права владельческих крестьян время от времени оказывались нарушены?

Во-вторых, каждый случай такого рода нарушения был не случаем обычной повседневной практики, а актом нарушения закона — со всеми вытекающими последствиями. И помещик, разлучавший супругов, чтобы повернее добраться до понравившейся ему молодки, и вотчинник, менявший крестьянина на холопа, очень хорошо знали, что они преступники и что, если они не поберегутся, их действия вполне могут иметь для них же самих весьма плачевные последствия.

Правительство таких и ссылало, и секло кнутом, и, уж во всяком случае, отнимало поместья, а с ними — и средства к существованию и общественному положению. Потому что закон владельческого крестьянина защищал.

В-третьих, служилое сословие, конечно, наращивало масштаб эксплуатации крестьян, сидевших на их земле, и, наверное, очень хотело бы получить полное право владения крепостными, как античными рабами. Но осмелюсь утверждать, что никакой «исторической неизбежности» в таком повороте дел вовсе не было. Была возможность, но и только.

Весь вопрос и состоял в том, каким образом распорядится страна сама собой на крутом повороте истории. Только от этого зависело, что станется с владельческими крестьянами — получат ли они свободу, и на каких условиях, или останутся «в крепости»? И тоже еще вопрос, в какой именно крепости — в крепости земле или владельцу?

В Московии XVII века жизнь горожан очень мало отличается от жизни крестьянства. Горожан обычно называют «посадскими людьми» — от слова «посад». Посадами в Средневековье называли неукрепленную часть города; посад было то же самое, что и «подол», лежащий ниже укрепленной «горы», места обитания знати. Посадами называли и города, с самого начала не имевшие укрепленной части.

Посадские люди — это и купцы, и ремесленники, и мелкие торговцы. Слова «мещанин» в Московии нет и никогда не было, оно появится в конце XVIII века, принесенное из Западной Руси.

Только не надо думать, что всякий город на Руси — это место обитания посадских! Во многих городах, особенно на юге страны, близ Дикого Поля, есть города, где вообще посадских нет; по переписи 1668 года таковы Орел, Кромы, Ряжск, Шацк, Севск, Мценск, Оскол, Тамбов, Изборск и многие другие. Живут в них только государевы служилые люди.

Конечно, важнейшим торговым центром была Москва, а кроме нее — Новгород, Астрахань, Псков, Ярославль, Вологда, Кострома, Нижний Новгород, Торжок и другие. Но легко заметить: все эти города, кроме богатевшей на торговле с Востоком Астрахани, — все это города центра и севера Московии.

И на посадах занимаются сельским хозяйством. Огороды, конечно же, имеют все, даже в Москве. Но в маленьких городках не только разводят огороды, но и пашут землю, и сеют хлеб многие ремесленники, потому что труды их рук плохо кормят. Не потому, что эти люди малоискусны и недостаточно трудолюбивы, а потому, что страна еще мало живет разделением труда и обменом. Слишком многое делается там же, где потребляется; люди мало продают и покупают, и у них обычно мало денег. Характерен их обычай завязывать деньги в пояс, класть в шапку или даже совать за щеку. С большими суммами так поступать нельзя, но кошелек-калита есть только у богатых купцов. У остальных людей так мало денег, что им и кошелек еще не нужен; им вполне хватает поясов, шапок и собственных ртов.

Сами деньги большие, с неровными краями, выкованные на наковальне кузнецом. Поэтому монеты того времени совсем не такие стандартные, как их современные сестры, и не такие «красивые». В них важнее то, что они одинакового веса: монета ценится не тем, что на ней написано, а весом. И у правительства всегда есть соблазн — написать на монете большее достоинство, чем в ней содержится металла. Скажем, выпустить копейку, в которой не 7 граммов серебра, а только 5. Вроде бы копейка и копейка, а на самом деле правительство наживает на этой не слишком честной операции приличные денежки. Называется это «порча монеты», и время от времени такие вещи происходят.

Жители посадов, даже маленьких, живут свободнее и интереснее крестьян. Они зарабатывают на жизнь более разнообразными способами, у них гораздо больше впечатлений, и они несравненно меньше зависят от погоды. Наконец, у них водятся деньги, а в деревнях денег почти нет, да они и не особенно нужны.

Положение в обществе и образ жизни купцов просто невозможно сравнить с образом жизни даже богатых крестьян.

Но посадские люди — вовсе не горожане, которые отличаются от остального населения страны своими правами и обязанностями; не индивидуалисты и не самостоятельные люди, которые могут делать все, что хотят. У них нет общин, к которым человек принадлежит просто по факту рождения. Но все они входят в объединения-корпорации — в слободы. Если город большой, слобод много и слобода большая, она может разделиться на сотни и полусотни. Каждый купец и каждый ремесленник входит в «свою» слободу и сотню. Он всегда знает, кто еще входит в корпорацию и кто у них в корпорации главный.

Города в Московии — вовсе не те места, где живут горожане-граждане. Посадские люди — такие же забитые и бесправные, как в деревнях. С одной стороны, они ищут защиты у своего государства, если их «обижают» — например, если «уездные людишки», «государевы хрестьяне» начинают их теснить: строить дома «на посадах», держать там лавки и заниматься ремеслом. Сами по себе такие попытки очень интересны — получается, что есть в Московии крестьяне и достаточно активные, и достаточно «капиталистые», чтобы легко выйти в «посадский люд».

Но посадские, конечно же, хотят прекратить конкуренцию! И не только с богатыми крестьянами, но и с жителями «белых» слобод. Дело в том, что и монастыри, и отдельные феодалы до 1649 года, до Соборного уложения, могли владеть такими слободами. Жители «белых», частновладельческих слобод занимаются теми же ремеслами и торговлей, что и жители «черных» слобод, тянущих тягло государево. Но ведь жители «белых» слобод не платили податей государству! И оказывались в очень выигрышном положении, могли легко конкурировать с «черными» посадами.

Государство охотно подыграло верным слугам, доносившим на менее верных, и по Соборному уложению 1649 года все «белые» слободы «велено было взять за Государя». Речь шла о прямом перекладывании денег из кармана тех, кто строил эти слободы, вкладывал в них деньги, в карман государства: «потому не строй слобод на государевой земле».

А для жителей «белых» слобод речь шла об исчезновении последнего островка свободы. Потому что государство включило их в число тяглых людей и другой своей державной рукой постановило: посадские должны были «тянуть тягло». Теперь они не имели права самовольно выходить из посадов, не могли продавать своих домов и лавок нетяглым людям.

К тому же в Московии посадских очень мало в сравнении с крестьянами, даже таких тяглых посадских людей.

В Москве есть богатые купцы, ворочающие десятками тысяч рублей — сказочные деньги для времен, когда за рубль покупали корову, за два или три рубля — избу. Но сколько таких купчин? По мнению Василия Котошихина, «близко 30 человек». Остальные, менее богатые, объединены в «суконной сотне» и в «гостиной сотне», а всего их порядка 200–250 человек. Эта цифра, конечно, показывает число глав больших семей, своего рода «большаков» купеческого звания. За каждым таким «большаком» стоят десятки членов его семьи. Вся мужская часть этой семьи помогает главе, как-то участвует в деле. Но и это дает цифру в несколько тысяч человек на всю огромную страну.

«Меньшие» же посадские люди на Москве и в провинциальных городах, все эти мелкие купчики и ремесленники с достатком и без достатка в своих «сотнях» и «слободах» не достигают и числа 300 тысяч. Это — на всю страну с ее 12–14 миллионами населения. Посадские — это исключения среди «правила», среди крестьян.

Московское государство использует посадских людей не только как уплатчиков государевых податей. Это государство имеет обширнейшее хозяйство со множеством натуральных и денежных податей, сборов, системой казенной торговли. Государство нуждалось во множестве сборщиков, таможенных голов и целовальников. Казалось бы, ну кто мешал завести целую армию специальных чиновников?! Не мешал-то совершенно никто, но ведь чиновникам надо платить…

А тяглые посадские общества были обязаны поставлять правительству кадры бесплатных, и притом достаточно квалифицированных, умеющих писать и считать работников: таможенных голов, целовальников, сторожей, извозчиков. Целовальник — это тот, кто давал клятву на своем нательном кресте — целовал крест. Такую клятву россиянин практически никогда не нарушал, боясь погубить свою душу.

Вся эта армия добровольных временных чиновников, помощников государства, занималась сбором пошлин таможенных и проездных на мостах и перевозах, разных натуральных платежей, заведовала казенными промыслами — винными, хлебными, соляными, рыбными и так далее, торговала казенным товаром, а до того собирала его, сортировала, везла и распределяла…

Со стороны правительства это был способ получить даровые услуги от посадских, но для самого населения это оборачивалось своего рода кооперацией с правительством, такой же, какая была свойственна для уездного населения.

Впрочем, материальных выгод посадским от этого не было никаких, а, наоборот, было сплошное разорение — ведь пока «правилась служба государева», их собственные нехитрые, но требующие постоянного внимания дела и хозяйства только приходили в упадок.

Без ненужных комментариев приведу кусок челобитной, поданной во время Азовского собора 1642 года: «…а мы, сироты твои, черных сотен и слобод старостишки и все тяглые людишки ныне оскудели и обнищали… и от даточных людей и от подвод, что мы, сироты твои, давали тебе, государю, в Смоленскую службу, и от поворотных денег, и от городового земляного дела, и от твоих государевых великих податей, и от многих целовальничьих служеб, которое мы тебе, сироты, служили… И от тое великие бедности многие тяглые людишка из сотен и из слобод разбрелися розно, и дворишка свои мечут».

Высшие позиции в обществе Московии занимали вовсе не владельцы земель, не капиталисты и не обладатели привилегий. Да ведь и нет почти ни у кого капиталов и земель, ни особых привилегий.

Высший класс общества составляют те, кто непосредственно служит государству, — служилые люди. Слой этот очень неоднородный, между его группами очень много различий.

Резко отличаются друг от друга владельцы вотчин — земельных владений, которые перешли к ним «от отца» и которые нельзя отнять ни при каких обстоятельствах. И основная масса служилого класса — помещики, те, кому земли даются во временное держание, «по месту».

Всем дают разное количество земли, и могут давать пожизненно, а могут на сколько-то лет — на десять или двадцать. Если служащий получает повышение, ему должны дать еще земли. Если там, где у него поместье, больше земли нет, приходится дать ему другое поместье, побольше, но в другой части страны. Если служивый человек ведет себя плохо, приходится отрезать часть земли, и это вызывает ничуть не меньшие проблемы. И уж совсем неразрешимый вопрос: что делать, если у помещика не один сын, а трое? Тогда ведь приходится двух сыновей «верстать землей в отвод», давать им отдельные поместья. Тогда только один из сыновей остается с отцом в поместье; по идее, он должен дождаться смерти отца и стать помещиком после него.

Поместья все более становились наследственными владениями; одряхлев, помещик обычно «бил челом» в Поместном приказе, чтобы государь «пожаловал» его за службу и за раны, велел бы «оставить» его поместье за сыном, а если сына нет — то за зятем, племянником, которому «его государеву службу править мочно». Такие просьбы обычно исполнялись, если не было веских причин поступить иначе.

Поместье давалось для того, чтобы человек мог выставить сколько-то вооруженных людей и принимать участие в войнах, ведомых государством. По Уложению о службе 1556 года со ста четвертей земли помещик должен был выставлять одного вооруженного всадника. На эту норму и ориентировались дьяки Разрядного и Поместного приказов, рассчитывая, какую частную армию должен содержать каждый помещик.

Каждые три года помещик должен был являться на смотр, показывать дьякам Поместного приказа, какие силы он подготовил, так сказать, подтверждать свое право на поместье. Не слишком часто, но случалось, что неспособных вести хозяйство и обеспечить нужное число воинов поместий лишали.

В низах военного сословия, среди дворянства и детей боярских сталкивается множество различных групп: кто побогаче, кто победнее, кто позначительнее, а кто впал в ничтожество. Многие различия вообще не очень понятны без длительной подготовки, без того, чтобы вникать во множество деталей — хотя бы различия между дворянами и детьми боярскими.

Дети боярские происходили от измельчавших боярских родов, от вторых и третьих детей бояр, которым не досталось вотчин, от лично свободных слуг бояр и князей. Дворяне же порой вели род от лично несвободных слуг бояр, и родословные у них были не такие древние; среди дворян много было незнатных людей. И притом, что реальное положение у этих двух групп совершенно не различалось, дети боярские считались занимающими более высокое положение.

Для детей нашего рационального века даже как-то и не понятно, в чем различия (если уж и экономически, и юридически нет никакой разницы), но люди XVII века тонко находили эти различия; в некоторых случаях они оказывались довольно серьезными. Например, во время царской свадьбы дети боярские «берегли путь Государев» — когда царя и царицу венчали в соборе, следили, «чтоб между государева коня и царицыных саней не переходил никто». А дворяне такой чести удостоиться не могли бы никогда.

И уж конечно, столичное дворянство сильно отличается от провинциального, слуги государства занимают совсем не такое же положение, какое — слуги бояр и князей. Столичные «чины» — стольники, стряпчие, дворяне московские и жильцы — составляют царскую гвардию, служат офицерскими кадрами для провинциальных отрядов, несут службу при царском дворце, исполняют различные поручения высших сановников, а то и самого царя.

В провинции главную массу служилых людей составляли «родовые» (то есть потомственные. — А.Б.) дворяне и дети боярские.

Для крестьян, конечно, все группы служилых людей — это социальное «поднебесье». Это те, кого правительство велит «его помещика слушати и пашню на него пахати и доход ему помещиков платити». Не зря же на всех служилых людей распространяется слово «боярин», на которое вообще-то абсолютное большинство служилых не имело никакого права. В чем нет совершенно ничего специфически русского — точно так же и в Западной Европе для всякого простолюдина всякий феодал становился «сиром», «сэром», «синьором».

Но это — для крестьянина, волей-неволей смотрящего снизу вверх. Но по отношению к настоящим боярам и с точки зрения государства все эти «худые смиренные холопи», Ивашки и Микишки, — точно такие же рабы, двуногая собственность, как и сами крестьяне. Под угрозой кнута, конфискации поместий, «слова и дела», ссылки в Сибирь, лишения всех прав по единому подозрению в «неустройстве» и «нерадении» они должны были с 15-летнего возраста и до глубокой старости «за его государеву честь» переносить голод, холод, все тяготы походов, увечья и «полонное терпение».

Вообще-то, если не брать бытового слова «боярин», то настоящим боярином, по закону, был даже не тот, кто владеет вотчиной, а только тот, кто владеет думским чином «боярин» и входит с другими боярами в совсем маленький, узкий слой, — буквально несколько десятков человек.

Но даже и на самом верху военно-феодального, служилого сословия, в той же Боярской думе, среди владельцев вотчин, в сообществе потомков старинных родов тоже нет единства и равенства положений. И здесь тоже каждый в чем-то выше или ниже другого, пусть на самую маленькую, с трудом уловимую ступенечку. Они — заседавшая в Боярской думе высшая аристократия страны — вовсе не были равны друг другу. Думный боярин был выше окольничьего. При этом бояр и окольничьих никогда не было много, самое большее — человек 50. Кроме них, в Думу входило несколько думных дворян (конечно же, стоявших несравненно ниже самого захудалого окольничьего) и три или четыре думных дьяка, возглавлявших самые важные приказы.

Несколько десятков знатнейших фамилий, не более сотни, потомки удельных князей, цепко держались за свои привилегии, и иерархия разделяла даже эти несколько сотен, от силы тысяч человек — высшую аристократию всего служилого сословия.

На самом верху этой иерархии самых верхов — шестнадцать знатнейших фамилий, члены которых поступали прямо в бояре, минуя чин окольничьего: Черкасские, Воротынские, Трубецкие, Голицыны, Хованские, Морозовы, Шереметевы, Одоевские, Пронские, Шеины, Салтыковы, Репнины, Прозоровские, Буйносовы, Хилковы, Урусовы. При формировании Боярской думы царю было совершенно невозможно обойтись, по крайней мере, без «большаков» этих семейств, а порой в Думе скапливалось и по нескольку их представителей. Несправедливо? Не в большей степени, чем палата лордов, например.

Причем и в нашем, таком «демократическом» на вид обществе есть свои ранги, которые тоже показались бы дикими боярину XVII века. Скажем, огромная важность денег, материального богатства показалась бы ему просто неприличной. Ни знатность рода, ни другие важные для него параметры совершенно не зависели от денег.

Некоторые из этих фамилий хорошо знакомы читателям: Голицыны, Одоевские, Шереметевы, Трубецкие — интеллигентные семьи, они дали многих славных представителей в разных поколениях, в разные периоды русской истории. Салтыковы известны разве что Петром Семеновичем Салтыковым, победителем Фридриха Великого в Семилетней войне, ну и, конечно, Дарьей Салтыковой, знаменитой «Салтычихой». Морозовы совершенно невыразительны после Бориса Ивановича Морозова, воспитателя и близкого друга царя Алексея Михайловича. Остальные же фамилии остались в истории ровно потому, что это фамилии «Рюриковичей» и «Гедиминичей». Представители же этих семей были и остались людьми совершенно невыразительными, скучными, не совершили никаких личных поступков, за которые их следовало бы помнить.

Каждый знатный род — и эти шестнадцать, и остальные сто, чуть ниже рангом, — очень хорошо знал, какого рода он выше или ниже, какими княжествами и какими уделами владели их предки и какое место подобает им занимать в этой иерархии высших. Потомки служилых московских князей считались выше потомков удельных князей. Потомки удельных князей были выше «простых» бояр, без титулов. Московские великокняжеские бояре считались выше удельных. Потомки старшего сына «главнее» потомков младшего, и, уж конечно, огромное значение имела сама по себе древность рода.

Конечно же, каждый аристократ прекрасно знал, «выше» или «ниже» каких семей должны сидеть его представители в Боярской думе и на пирах. В данном случае «выше» и «ниже» означает одно — ближе к царю или дальше. А кроме того, все знали, на какие должности они могут рассчитывать.

Считалось чудовищной несправедливостью, если «худородный» назначался начальником «высокородного», а представитель рода «молодшего» получал должность раньше, чем представитель рода «доброго». Если царь допускал такую несправедливость, боярин «бил челом», просил исправить неувязку и делал это с полной уверенностью в своей правоте. Обычно царь и «исправлял», причем под сильнейшим давлением своего ближайшего окружения. Ведь в ценности местничества были уверены практически все!

Если какой-то опрометчивый боярин или целый род нарушал правила местничества, в ход могли пойти и посохи — увесистые палки, на которые опирались бояре, и даже «ножные мечи» — ножи, которые носили «за сапогом», за голенищем. Можно сколько угодно смеяться над пожилыми, толстыми боярами, таскавшими друг друга за бороды или учинявшими поножовщину непосредственно в Думе, но следует признать — за их поведением стоит совершенно железная логика. Эта логика совсем другая, чем у нас, у их отдаленных потомков, но логика-то ведь есть!

Знать Московии не верила в существование выдающихся личностей, а семейные достоинства впрямую связывала с «породой», ну и действовала соответственно.

Все чины и должности, которые занимали представители знатнейших родов, вписывались в Разрядные книги. Чуть возникали какие-то сомнения, всегда можно было выяснить, какие чины и должности занимали прадеды и прапрадеды тех, кто сейчас на них претендует. А чины и назначения предков, понятное дело, были прецедентами, чтобы дать такие же потомкам.

В итоге царь мог «пожаловать боярами» выходцев из средних служилых слоев — например, Ордин-Нащокина или Матвеева. Но и эти талантливые выдвиженцы сидели «ниже» представителей старинных родов, далеко не всегда они могли получить назначение на должность, к которой, может быть, и были особенно способны.

В местничестве очень хорошо проявлялся точно такой же способ мышления, как и в крестьянской среде. Действие местничества доказывает, что верхи общества принципиально думали точно так же, как и низы. Бояре точно так же, как крестьяне, жили даже не семейными, а скорее родовыми ценностями. Если человек принадлежал к роду Долгоруких, Голицыных или Вяземских, эта принадлежность с точки зрения всего общества была несравненно важнее его личных качеств. В существование выдающихся личностей предки, что поделать, не верили, да к тому же в родах тоже были свои «большаки», железной рукой державшие семейную власть и представлявшие род во внешнем мире. Всю жизнь человек, каких бы чинов он ни удостаивался, занимал в роду подчиненное, второстепенное положение и вполне мог никогда и не стать главой рода.

Вся жизнь знатного боярина определялась в наименьшей степени его талантами или его личными заслугами и почти полностью — принадлежностью к роду и его местом в этом роду.

Поэтому огромное значение приобретали выяснения, происходит ли боярский род от старшего или от среднего сына князя Лычко, вышедшего из Литвы в XIV столетии. Потомки старшего сына приобретали право сидеть на одного человека ближе к царю, чем потомки среднего, и получали пусть незначительное, но преимущество при назначении на любые важные должности.

И получается, что в верхах общества, в среде знатной и порой сказочно богатой аристократии, в среде, объединявшей буквально несколько тысяч влиятельнейших людей Московии, царят те же нравы, что и в среде московитского крестьянства, почти не ушедшего от первобытнообщинного строя.

Последствия же для управления страной получались различные. С одной стороны, система становилась куда стабильнее, постояннее, чем в странах, где активные люди могли что-то изменять, добиваться личного успеха. С другой… Как писал бывший подьячий Посольского приказа Котошихин, «многие бояре на спрос государев, брады свои уставя, ничего не отвечают, потому что возводит их Государь в Думу не по уму их, а токмо по великой породе».

На другом полюсе служилого населения — регулярные части «служилых людей по прибору», те, кто «прибирались» из низших слоев населения и жили с семьями в подгородных слободах (стрелецкая, ямская, пушкарская, казацкая слободы).

За службу они не получают поместий с крепостными, но получают землю — порой не только под огороды и сады, но и под хлеб, а главное, получают денежное и хлебное жалованье. За это они должны в любой момент быть готовы выступить в поход, но в мирное время правительство не очень мучит их сборами или учебой. «Служилые люди по прибору» занимаются торговлей, ремеслом, составляя конкуренцию посадским, тем более что жалованье выдается им не особенно регулярно.

Таковы стрельцы, которых в одной Москве 20 полков по тысяче человек и еще не менее 10 тысяч в важнейших городах и в приграничных крепостях. Это отряды пушкарей, казаков и войска, которые мы сейчас назвали бы «частями технического обеспечения»: ямщики для почтовой службы, плотники и кузнецы, воротники, затинщики, которые ставят и охраняют «тыны» крепостей.

В случае войны с посадского и уездного населения собирают «даточных людей», в основном для обозной и прочей вспомогательной службы. После войны «даточные люди», если уцелеют, могут уходить обратно домой, их никто не держит.

Почти в таком же положении оказываются и солдаты «полков иноземного строя». Даже приглашая иностранных офицеров, московское правительство не сразу организует постоянное регулярное войско. Долгое время и эти полки формируются только на время войны. В мирное же время тратить на них деньги правительство не хочет, и уцелевшие в сражениях «охочие люди», если называть вещи своими именами, выбрасываются на улицу.

Разумеется, это самый низший разбор служилых людей Московского государства. И в этой категории слуг государства видно то же отношение к своему государству: люди честно служат ему, не понукаемые и не понуждаемые чиновниками. Общество поддерживает государство.

«Судебник» Ивана III 1495 года с простотой, достойной Московии Рюриковичей и лично московского князя, знают только две группы населения: тяглые люди, которые платят подати и тянут тягло, и служилые люди, которые правят государеву службу.

В сравнении с этим «Судебником» Соборное уложение 1649 года делает огромный шаг вперед: оно знает три основных класса общества: служилые люди, уездные люди и посадские люди.

Итак, три основных сословия, а если считать с духовенством, имеющим совершенно особые права и обязанности, — то и четыре.

Из 12 или 14 миллионов московитов примерно тысяч 200 относятся к духовенству. По всей стране раскидано примерно 80 тысяч церквей и церквушек, и в каждой из них есть священник, есть дьякон, а если церковь богатая, то есть и церковный служка.

Монастырей в Московии тоже много. При частых недородах, катаклизмах и общественных бедствиях число монахов и монахинь увеличивается — людям становится нечего есть, а монастыри всегда были местами, где можно спасти не только душу, но и тело.

Духовенство очень неодинаковое: есть чрезвычайно культурные священники, но их немного, а основная масса сельских попиков чудовищно невежественна, дика, необразованна. И здесь тоже множество рангов, градаций, типов, общественных состояний. Как во всяком феодальном обществе, в Московии почти нет людей вполне равного положения: всегда кто-то кого-то выше или ниже другого, имеет привилегии или не имеет. Даже сельские священники очень разделены по своему положению, да к тому же в разных областях страны их место в обществе весьма различно. Скажем, на севере, в Вологодском крае, традиционно почитаются монахи, а в Камаринской волости («Ах, и сукин сын камаринский мужик») их, и тоже традиционно, уважают несравненно меньше.

В некоторых местах, скажем, на Белом озере, священники сплошь и рядом вызывают духов и занимаются колдовством. В новых, недавно освоенных районах страны, где русское население не так хорошо помнит языческие времена, подобное исключено.

Внутри трех основных сословий, как мы уже видели, выделяется множество более мелких групп, порой очень различных, и тоже не все тянут тягло (те же бобыли вовсе не тянут). А кроме этих групп, по выражению В. О. Ключевского, между ними «оставались промежуточные, межеумочные слои», которые «не входили плотно в их состав и стояли вне прямых государственных обязанностей, служа частному интересу».

Имеет смысл перечислить эти нетяглые группы населения.

1. Холопы, которые тоже очень неодинаковы.

Существуют «вечные» холопы, то есть фактически почти что рабы. Закон позволяет продавать их, менять, дарить и так далее. Они — вид собственности, «говорящие орудия», и отличие от античных рабов только одно — их все-таки нельзя убивать. Дети «вечных» холопов тоже становятся холопами, их положение наследственно.

Но, кроме вечных, существуют еще и холопы на время, жилые холопы. Это люди, идущие в услужение к кому-то и пишущие на себя «кабальную запись», и потому их называют еще и «кабальными» холопами.

Кабальное холопство — личное и пожизненное, и со смертью своего владельца холоп становился свободен.

Холопы не несли государева тягла, кроме задворных холопов, посаженных на землю; но это исключение, вызванное, видимо, как раз работой на земле. Остальные же группы холопов никакого государева тягла вообще никогда не несли.

2. Вольногулящие люди, или «вольница», — люди, которые не находились в зависимости от частных лиц и в то же время не были вписаны в государевы тяглые волостные или посадские общины. Таких групп несколько; это или маргинальные элементы, или люди, по какой-то причине не захотевшие или не сумевшие наследовать отцовское ремесло и вместе с ним — место в обществе:

поповичи, не пошедшие служить;

дети служилых, не «поверстанные» поместьями;

дети подьячих, не поступившие на службу;

дети посадских и волостных тяглецов, не вписанные в тягло.

Сюда попадали отпущенные на волю холопы, посадские и крестьяне, которые бросили свое тягло и свое занятие; служилые люди, бросившие свои занятия; промотавшиеся и потерявшие поместья служилые; нищие по ремеслу. А также наемные рабочие, бродячие музыканты и певцы, нищие и калики перехожие.

3. Архиерейские и монастырские слуги и служки. Слуги, которые служили по управлению церковными делами, получали земельные участки, иногда очень обширные, и тогда становились чем-то вроде помещиков, только у церкви, а не у государства.

Но это был очень неопределенный класс людей, включавший лиц крайне различного положения; церковные служки были скорее холопами, принадлежавшими церкви, а не частным лицам. Конечно же, ни земель, ни зависимых людей они не имели.

4. «Церковники». Это дети духовенства, ждавшие или не сумевшие найти себе места, кое-как кормившиеся около своих родителей или родственников; или это вполне взрослые безместные попы. Эти люди были лично свободными, но, выражаясь мягко, небогатыми. Обычно они или старались заняться какой-то торговлей и ремеслом (тогда они по своему положению сближались с посадскими людьми), или поступали в услужение — и тогда становились похожи скорее на холопов.

Вот существование этой многолюдной, включающей десятки и сотни тысяч людей группы мне хотелось бы прокомментировать в трех пунктах.

1. Я прошу обратить внимание читателя на сложный характер всего общества «кондовой» допетровской Руси. На пестроту общественного состава, на сосуществование в обществе множества групп, которые различаются по своим правам и обязанностям, по степени своей свободы и по богатству.

А ведь чем больше внутреннее разнообразие общества, тем больше потенциал его развития!

2. Если произвести простейшие расчеты, то получится интереснейшая цифра: в XVII веке в Московской Руси живет не меньше пятисот тысяч нетяглых и неслужилых людей (если считать с духовенством).

Стоит добавить к этому числу еще и полтора миллиона свободных сельских обывателей — черносошных крестьян. Итого — два миллиона лично свободных людей в стране, которая, казалось бы, должна до мозга костей быть пропитана холопством и где, по официальной версии, вообще нет и быть не может свободных людей.

3. Почему-то это важнейшее обстоятельство совершенно игнорируется и М. В. Соловьевым, и В. О. Ключевским. М. В. Соловьев вообще не замечает этого явления, В. О. Ключевский упорно говорит о «чисто тягловом» обществе Московии XVII века… Хотя приводимые им же самим факты и цифры неопровержимо свидетельствуют: нет, общество Руси этого времени уже вовсе не «чисто тяглое». Оно сложилось как тяглое в XIV–XV веках, оно оставалось таковым в XVI столетии… А вот век от Рождества Христова XVII состоялся на Руси как век великих потрясений и «шатаний» всех традиционных устоев, «всего привычного строя жизни и национального сознания».

Интересно, почему это обстоятельство игнорирует В. О. Ключевский, но отмечает С. Г. Пушкарев?

Я лично вижу тут только одну закономерность: достаточно признать, что весь XVII век шла ломка традиционного уклада, труднейший отказ от привычных стереотипов, пересмотр всего национального сознания, и тут же не оказывается места для Петра. В смысле, не остается для него того места, которое отводит этому человеку традиционная российская историография. Где он, «великий реформатор», если «его» реформы шли сами собой целое столетие до него? В чем ценность проделанного им, если Россия вскинулась на дыбы не по его воле, а сама собой, в силу исторической необходимости, и чуть ли не за век до Петра? Что он сотворил столь важного?

По-видимому, сохранить лилейное отношение к Петру и его реформам для историков поколения В. О. Ключевского столь необходимо, что им просто «приходится» не замечать и никак не анализировать того, о чем они сами же пишут. Пусть Московия XVII века остается чисто тяглой, сугубо средневековой, до невероятия дикой… чтобы потом ее просветил Петр; чтобы было откуда ее вытаскивать. Чтобы оправдать все преступления Петра и все жертвы, понесенные несчастной страной.

Русская государственность молода, и уж тем более в Московии. Жители Московии XVII века — потомки тех, кто всего 6–7, от силы 10 веков жил в условиях государства. Такой карликовый стаж население Переднего Востока прошло еще в эпоху строительства пирамид; население Китая — в эпоху Западной Чжоу, за 10 веков до Рождества Христова.

Опыт истории показывает, что за этот срок люди не успевают проникнуться необходимостью общественной дисциплины. Молодое государство вынуждено действовать жестоко и прямолинейно, не столько привлекая, сколько попросту ломая людей.

Не случайно государство в Московии очень похоже на государства Китая, Индии или даже на государства Древнего Востока.

Такое государство изначально мыслится как огромная корпорация, в которой нет ни одного человека, свободного от этого колоссального объединения. А государство в лице своих чиновников, конечно же, не имеет никаких ограничений при вторжении в человеческую жизнь и судьбу, при решении вопросов — сколько и чего взять от частного человека для решения своих задач.

Если человек ничто, а община или корпорация — все, то ведь тогда и государство — это тем более все, потому что государство — это ведь сверхкорпорация! Куда человеку до его почти космического величия! И действительно, отдельный человек на Востоке буквально корчится, раздавленный громадностью и мощью государства, а государство отнюдь не стремится избавить отдельного человека от осознания своего ничтожества.

Государство вовсе не чурается демонстрации своей силы и величия, наоборот, в его цели прямо входит подавление человека, запугивание, привитие комплекса неполноценности. Эту важнейшую для деспотического государства роль играют и пирамиды, и Запретный город в Пекине с его комплексом колоссальных, сложно организованных дворцов; и изваяния Будды и Мардука высотой в 40 метров; и храмы-зиккураты Древнего Вавилона, возвышавшиеся как горы над равниной.

Конечно же, у каждого из этих сооружений есть и другие функции, и это невозможно отрицать. Запретный город — это действительно укрепленная резиденция императора; Мардук и Будда — действительно объекты поклонения; пирамиды — самые натуральные гробницы фараонов, только очень большие. Но каждое это сооружение, подавляющее уже своими размерами, непропорционально огромное, нависающее над зрителем, независимо от всех остальных функций выполняет еще и эту — функцию демонстрировать непререкаемую, не сравнимую ни с кем и ни с чем мощь.

Но тогда какова же функция и самого Кремля (чем он в этом смысле отличается от Запретного города?), и таких знаменитых объектов, как Царь-пушка и Царь-колокол? А точно такая же! Это объекты избыточно громадные; такие колоссальные, что сам размер не позволял воспользоваться ими по назначению.

Царь-колокол… Впрочем, под этим названием известны три колокола, которые последовательно отливались в Москве. Первый из них отливался еще в начале XVII века, второй, весом порядка 130 тонн, — в 1654 году. Лом этого второго, разбившегося при пожаре 1701 года, был использован для отливки третьего: в 1733–1735 годах мастера Иван Моторин и его сын Михаил создали самый большой из этих «царь-колоколов» — высотой 6 метров 14 сантиметров, диаметром 6,6 метра, весом больше 200 тонн.

Этот колокол никогда не звонил — невозможно было поднять его на колокольню. Может быть, постепенно что-нибудь и удалось бы придумать, чтобы позвонить в Царь-колокол, но в 1737 году, во время очередного пожара, от него отвалился кусок весом 11,5 тонны. Починить колокол не было ни малейшей возможности, он так и остался стоять у подножия колокольни «Иван Великий».

Точно так же никогда не стреляла Царь-пушка, отлитая Андреем Моховым в 1586 году, — весом в 40 тонн, длиной в 5 метров 34 сантиметра, диаметром в 890 миллиметров.

Есть версия, что Царь-пушку отлили с тем, чтобы из нее можно были сделать один выстрел. Один-единственный, но очень страшный, если враг уже ворвется в Кремль.

Есть и такая версия, что один выстрел из Царь-пушки был сделан в 1648 году, когда восставшие москвичи ворвались в Кремль. Мне не удалось установить, насколько достоверна эта версия. Очень допускаю, что рассказавшие эту историю советские историки могли и несколько приукрасить, так сказать, добавить классовой сути в свое повествование. Но и в этом случае получается: Царь-пушка стреляла не по внешнему неприятелю, а по собственному народу. Боевое оружие? Гм…

Совершенно очевидно, что сделали Царь-пушку и Царь-колокол вовсе не для того, чтобы звонить и стрелять, а для каких-то совсем других функций.

Демонстрация искусства мастеров? Но ведь мастера вовсе не пытались сделать что-то очень тонкое, вызывающее восхищение именно качеством работы. Ничего похожего на шесть шаров из слоновой кости, вырезанные один внутри другого! Мастера изначально пытались сделать что-то громадное. Неправдоподобно, нечеловечески громадное! И преуспели в своих начинаниях.

Точно так же и в другую эпоху гипертрофии государства в Москве — уже, конечно, городе принципиально других масштабов и принципиально других возможностей самих строителей — появились сверхвысотные здания, пресловутые «сталинские небоскребы». То есть министерство иностранных дел необходимо, а построить здание для университета так даже, наверное, и похвально, но вопрос в том, как решается эта чисто функциональная задача и каковы ее архитектурные решения. Создаются такие же неправдоподобно огромные, подавляющие и устрашающие громады, у подножия которых копошатся двуногие муравьи… И это заставляет вспоминать все те же пирамиды, зиккураты, колосс Мемнона и статуи Мардука и Иштар высотой 40 метров.

Даже парадный выход царя, более того, шествие дьяков и глашатаев для оглашения царского указа или вершения правосудия — все это тоже организуется так, чтобы ударить по башке… В смысле, произвести впечатление на зрителя.

Клюквенные, малиновые, ярко-синие кафтаны дьяков, подьячих и глашатаев заполняли площадь. Подпоясывались они кушаками, и тоже разных цветов. На головах — шапки. Чернильницы, пеналы с перьями, очень часто — и сабли на боку. Все ярко, шумно, разноцветно; все должно внушить чувство могущества, богатства и значительности. Так шествуют владыки и чиновники стран Востока «через море грязного, темного, забитого и оборванного народа, похоже было, что тянут сквозь жалкое рубище тонкую и единственную золотую нить».

Важнейшее дело примитивного государства — подавление собственных подданных, в том числе и очень жестокое, потому что оно имеет дело с людьми, совершенно лишенными всякой социальной дисциплины.

Подданные же, во-первых, живут в первобытных общинах и к государству не всегда так уж лояльны. Очень часто их действительно нужно принуждать силой к самым, казалось бы, элементарным действиям — просто к приличному поведению, подчинению законам, выполнению самых основных обязанностей типа уплаты налогов.

Во-вторых, государство подданным вовсе не так уж необходимо. Зачем оно, если правительство фактически контролирует лишь центральные районы страны, часть границ и территории вдоль крупных дорог и рек? Если подданный не хочет иметь дела со своим государством, нет ничего проще! Человек в любой момент легко уходит в лес, в не населенные никем области, только и всего! То есть фактически уходит от государства, а в какой-то степени и от общества.

Возможно, в историческом прошлом и на Древнем Переднем Востоке была такая же возможность: как только «зажмут» в государстве — уходить в ненаселенные или малонаселенные области. Тем более государства были небольшие, жались к теплым плодородным долинам рек, а холодные горы (холодные — в сравнении с тропиками, конечно), степи и пустыни оставались свободными, не занятыми никем. А в Китае «отшельники» порой бежали в горы или в дикие джунгли на юге страны, в пустыни Синьцзяна чуть ли не целыми деревнями еще в том же самом XVII веке, при завоевании Китая маньчжурами.

Если это так — в Московии XVII века сохранилось то, что исчезло в Европе и на западе Азии уже давно, по мере роста численности людей и размеров государств. Это очень примитивное государство.

Огромной страной надо как-то управлять; по мере усложнения жизни возникает потребность в постоянных бюрократических учреждениях. Такие централизованные бюрократические учреждения — система приказов — сложились в XVI веке, при Василии IV Ивановиче. Раньше все было патриархальнее и проще: боярин получал от царя приказ делать то-то и то-то, ведать какой-то частью государственных дел. Приказом начали называть канцелярию, которую заводил боярин для выполнения царского поручения привлеченных им людей.

Теперь приказы стали особыми учреждениями и переставали зависеть от какого-то отдельного лица. И были первые известные приказы: Ловчий (1509), Казенный (1512), Большого дворца (1534), Ямской (1550), Большого прихода (1554), Земский (1564), Стрелецкий (1571). Всего приказов известно больше 80, но среди них много было временных, для управления недавно вошедшими в состав Московии или отдаленных земель создавались территориальные приказы типа Малороссийского или Сибирского.

По подсчетам В. О. Ключевского, в середине XVII века было 15 приказов по военным делам, не менее 10 — по государственному хозяйству, до 13 — по дворцовому ведомству и 12 приказов — «в сфере внутреннего устройства и благочиния».

К концу XVII века сохранилось более 40 приказов, из них 26 — общегосударственных — финансовых, военных, судебных.

Приказы, конечно, были очень несовершенными бюрократическими учреждениями. Сравнить их можно разве что с древнеегипетскими «Домом всего, что дает небо и Нил», «Домом войны» и «Домом торговли». Тем более что некоторые приказы так и называли «Дворцами». Скажем, «Казанский дворец» или «Большой дворец». Для лучшего понимания потомков современные историки немного переделывают названия: типа «Приказ Большого дворца». Ошибки тут нет, но люди в XVII веке так не говорили, а говорили попросту: «Казанский дворец», и все тут. Так же, как египтянин говорил про «Дом войны», а вовсе не про «Министерство Дома войны».

В деятельности приказов смешивались судебные и административные функции, а ведомственный принцип самым причудливым образом смешивался с территориальным. Система приказов вовсе не образовывала стройного единства, и функции между ними разграничивались крайне плохо.

Поскольку «приказы возникли не по одному плану, а появлялись постепенно, по мере надобности, с усложнением административных задач, то распределение правительственных дел между ними представляется чрезвычайно неправильным и запутанным, на наш взгляд», — писал Владимир Осипович Ключевский.

Существовал, например, Разбойный приказ — понятно, чем он занимался. Но одновременно с ним существовал и Сибирский приказ. И возникает вопрос: какой из этих двух приказов должен был вершить суд над разбойником, хаживавшим с кистенем под Тобольском или под Томском?

Система приказов подчинялась непосредственно Боярской думе и лично царю. Самыми важными приказами командовали думные бояре и окольничие, а приказами — менее важными — думные бояре и дьяки.

К середине XVII века насчитывалось до 80 приказов, в каждом из них был свой штат — от 3 до 400 человек. Всего в Москве в 1640 году было 837 приказных людей. В 1660-е годы, по подсчетам Василия Котошихина, во всем Московском государстве было порядка 100 дьяков и 1000 подьячих. К концу XVII века число приказных в Москве возросло до 3 тысяч человек.

Но и это же совершенно ничтожная численность чиновников для управления таким большим государством! Во Франции с ее 20 миллионами населения в конце XVI века было не менее 30 тысяч чиновников только на службе короля. Примерно такое же число профессиональных юристов было «людьми свободных профессий», то есть кормилось в режиме свободного рынка, но тоже было очень важным элементом системы управления страной. Даже если не прибавлять к этому числу еще преподавателей университетов, коммерсантов и священников, привлекаемых в роли консультантов, и так далее, получается: в Московии на душу населения приходилось в 10, даже в 15 раз меньше чиновников, чем во Франции!

Удивления достойно это чиновное малолюдство. Страна с населением, во всяком случае, более 12 миллионов человек управляется чуть более чем тысячей или от силы 3 тысячами чиновников!

Это могло быть только в одном случае — при широчайшем развитии местного самоуправления. Более широком, чем в Европе.

Житель Московии XVII века считал, что если чиновников мало — это к лучшему! Потому что общее мнение о «приказных крючках» было таково, что публика эта нечестная, вороватая, ведет себя «не по правилам», и вообще люди в приказах сидят нехорошие. Приказных обвиняли в покупке должностей, в небескорыстном отправлении суда, в предвзятом трактовании закона, в том, что они делились неправыми доходами с высшими и высшие покрывали их. В обществе, где бескорыстие — величайшая ценность, один из краеугольных камней общинной морали, взяточничество и рвачество «приказных» возмущало людей чрезвычайно.

Допустим, далеко не во всех приказах продавались и покупались сами места. Скажем, в Разбойном приказе они очень даже продавались и покупались, но не в Посольском же! Были приказы, служба в которых требовала очень высокой квалификации и не всякому оказывалась по плечу. И даже в приказах «попроще» необходимы были качества, не очень распространенные, — хотя бы грамотность, умение вести письменное делопроизводство. Дьяки и подьячие входили в число самых образованных людей Московии.

Но независимо от их образования население Московии практически не верило в самую элементарную честность «приказных крючков», и в народном фольклоре образ дьяка — один из самых непривлекательных.

Скорее всего, «приказные» и впрямь были очень, очень небескорыстны — свидетельствует об этом не только народная молва, но и множество фактов, порой совершенно вопиющих.

Во время войны с Разиным посланцы «донского вора» покупали порох не где-нибудь, а в Москве, через дьяков Казанского и Разрядного приказов. Дьяков-изменников изобличили, били кнутом и сослали в Сибирь «навечно», однако каков сам поступок!

Известны случаи, когда подьячие приписывали помещику в два, в три раза больше земли, чем ему полагалось, а вот вооруженных людей выставлять он должен был прежнее количество. Стоила эта «услуга» немного — три рубля, пять рублей… Для помещика и учитывая масштаб дела — немного.

Интересно несколько челобитных, поданных царю в 1642 году, на Земском соборе, созванном по поводу взятия Азова казаками. Главный вопрос, который задавал царь, был: взять ему или не взять под державную руку Азов? В конечном счете служилые люди высказались за то, чтобы брать, а посадские и торговые «людишки» — что не брать. Характерно, что царь послушался посадских и торговых… Включать Азов в свою державу он не стал и велел казакам отдать город.

Но в поданных царю документах речь шла о самых разных «неустройствах», и некоторые места в этих «сказках» звучат буквально устрашающе: «А твои государевы дьяки и подьячие пожалованы твоим государстким денежным жалованием и поместьями и вотчинами, и будучи беспрестанно у дел твоих государевых и обогатев многие богатством неправедным своим мздоимством, покупали многие вотчины и домы свои состроили многие, палаты каменные такие. Что неудобь-сказуемые, при прежних государях и у великородных людей таких домов не бывало».

Или: «А разорены мы, холопы твои, пуще турских и крымских бусурманов московскою волокитою и от неправди от неправедных судов».

Случалось даже, что челобитчик обращался к царю с просьбой судить его «по справедливости», как видно, уже не полагаясь на справедливость приказного суда, но продолжая верить в праведность царского слова.

Даже сама перспектива суда, тяжбы вызывает крик души у челобитчика о том, что противник «хочет изволочить меня московскою волокитою».

Но много ли мог даже царь в этих условиях? Даже если бы он захотел помочь верному холопу, что реально он мог сделать, если донос на человека уже поступил в приказ или если судебное дело уже заведено? Как разобраться в деле, которым уже занимаются специалисты, хорошо знающие, что «закон что дышло: куда повернул — туда и вышло»?

Московские приказы оказывались завалены бесконечным количеством судебных и административных дел. Даже воеводы на местах боялись сделать «оплошку» (ошибку), неправильно понять волю царя и тоже вовсе не прочь были послать лишние запросы по поводу всякой мелочи: «и о том великий Государь что укажет?»

Разумеется, царь и Боярская дума что-то указывали лишь по важнейшим, действительно значительным вопросам. Дела бесчисленных челобитчиков, воеводские «отписки», повседневную рутину управления, судебные дела — все это реально решалось в приказах, и решалось как раз дьяками и подьячими. Если даже аристократ-боярин и заведовал каким-то из приказов, как правило, он и ориентировался в делопроизводстве плохо, и особо не рвался себя утруждать. Всю повседневную работу все равно делали профессиональные чиновники, знатоки законов, указов, наказов-инструкций, канцелярских обычаев и традиций управленческой работы.

Разумеется, они превосходно умели и вовремя достать нужную бумагу или «положить ее под сукно». Выражение это уже было в те времена, и именно в этом, в современном значении. Бумаги путали, теряли, старались сплавить друг другу все «дела» непонятные, затруднительные или сулящие неприятности. Поскольку часто было не понятно, какой приказ должен заниматься тем или иным делом, «дела» кочевали из приказа в приказ, порой по нескольку раз.

Так что, если бы даже вельможный боярин или сам царь захотели бы вмешаться в приказные дела, еще совершенно неизвестно, что бы из этого получилось. А челобитчик, скорее всего, оказался бы в еще худшем положении, когда воистину «жалует царь, да не жалует псарь». Ведь «псари»-дьяки имели бы возможность «достойно» отомстить тому, кто посмел шагнуть через их головы.

Еще одна особенность приказной системы — практически вся она сосредоточивалась в Москве. То есть у наместников на местах, конечно же, были свои канцелярии, свои чиновники. Иногда их тоже называли приказами. Но эти приказы, «на местах», подчинялись местным властям, а те, которые в Москве, — центральным, Боярской думе и царю.

Кстати, опять черта широкого народного самоуправления: на местах управляли сами собой.

При Алексее Михайловиче особое значение играл Приказ тайных дел, который царь создал в 1654-м и который не пережил создателя. Этот загадочный приказ считали и зародышем тайной полиции, и чем-то вроде русского варианта инквизиции, но, скорее всего, верна более общая версия: был это «орган секретного надзора и управления, с помощью которого царь собирал нужные ему сведения, наблюдал за жизнью страны (в том числе и других приказов), брал под личный контроль дела, которые казались ему особенно важными».

То есть Алексей Михайлович создал, по существу, некий первобытный вариант «личной Его Императорского Величества канцелярии», которая появится у царей XIX века. Лично вникнуть абсолютно во все дела государства он не мог — система управления для этого уже чересчур усложнилась. Но контролировать эту систему через собственный бюрократический аппарат царь еще мог…

«А устроен тот приказ при нынешнем царе для того, чтобы его царская мысль и дела исполнялись все по его хотению, а бояре б и думные люди ни о чем не уедали», — писал Григорий Котошихин.

Многие дела Приказа тайных дел мы уже не узнаем никогда, потому что приказы отдавались устно, и даже отписки подьячих делались в такой форме: «Что по твоему, Государь, указу задано мне, холопу твоему, учинить, и то, Государь, учинено ж».

Другие же дела писались тайнописью. Еще в 1655 году царь из похода послал Артамону Матвееву (о нем впереди) «тайнописную азбуку», чтобы «держать ее скрытно для тайных дел».

И даже если о чем-то писалось открыто, как Григорию Ромодановскому, то делалась такая приписка: «Прочетши, пришли назад с тем же, запечатав сей лист».

В Приказ тайных дел брались молодые, хорошо образованные подьячие из Приказа Большого дворца. Для них даже работала своеобразная школа при Спасском монастыре; эту школу окончил и молодой подьячий Семен Медведев. Позже он пострижется под именем Сильвестра и уже как монах прославится своей ученостью.

Все четыре дьяка Тайного приказа, занимавшие эту должность, — Томила Перфильев, Дементий Башмаков, Федор Михайлов, Данила Полянский — незнатного происхождения, всем обязанные только своим способностям и царю. Притом люди это очень квалифицированные и умные. Дьяк Приказа тайных дел должен был всегда находиться возле царя, а вдруг окажется необходим.

Система управления Московией оказывалась одновременно очень демократичной, крайне многое решалось на местах, усилиями выборных лиц. А одновременно система управления оказывалась крайне централизованной, до максимального предела. Очень многие дела могли делаться только в Москве и нигде больше. Взять то же «слово и дело государево»… Уже с первого из Романовых, с Михаила Федоровича, существовала эта зловещая форма политического сыска.

Стоило кому-то прокричать страшную формулу, как все служилые люди обязаны были прийти в действие: схватить самого кричавшего и всех, на кого он укажет, пусть только как на свидетелей. Всех их тут же «ковали в железа» и «под великим бережением» везли в Москву. Иногда на месте снимались и показания, записывались рассказы доносчика, ответчика и свидетелей, но только в Москве можно было окончательно решать вопросы о «слове и деле государевом».

Целых три приказа: Разбойный, Разрядный и Стрелецкий — рассматривали «слово и дело государево». При Алексее Михайловиче эти дела стали рассматривать в Приказе тайных дел.

Вот в этот приказ, а до 1654-го и после 1676 года в один из трех названных везли всех «фигурантов» «слова и дела». Хоть с Камчатки! Насчет Камчатки, кстати, я вовсе ничего не выдумал, был такой случай. Так и везли несчастного камчадала, не в добрый день выкрикнувшего «слово и дело», везли того, на кого он крикнул, обвинив в оскорблении императрицы Анны Ивановны, везли свидетелей. Все лето, два с половиной месяца, кандальники тащились через хребты оленьими тропами до Якутска. Зимой, когда встала река, их в санях повезли в Иркутск и оттуда еще два года везли до Москвы, до страшной Тайной канцелярии. И все три года ни на час не снимали с них кандалов!

В Москве же пришлось всех «фигурантов дела» сначала откармливать и отпаивать два месяца, пока они не пришли в хотя бы относительно вменяемое состояние, а потом уж и пытать.

А пытали по «слову и делу» не только обвиняемого, но и свидетелей, и того, кто кричал, — всех, проходящих по делу, в совершенно обязательном порядке. Так что «слово и дело» оказывалось прекрасным способом отомстить, особенно со стороны худородного высокородному. Конечно, под пытку шли оба, но кто терял больше при этом? Стоит ли удивляться, что при «слове и деле» полагалось сразу же схватить всех «фигурантов» и «беречь накрепко, чтобы над собой никакого дурна не учинили». Потому что и «дурно чинили», и, уж конечно, бежали без памяти, куда глаза глядят.

Вообще же политический сыск был не только крайне жестоким, но и крайне тупым, неразборчивым. Поскольку царская семья жила в верхних кремлевских покоях, всякое покушение на жизнь, здоровье или достоинство царя и его семьи называли «государево верхнее дело». Приведу несколько примеров таких политических процессов.

«Худ государь, что не заставляет стрельцов с нами землю копать», — высказался крестьянин Данило Марков, которого заставили копать ров на Щегловской засеке, а стрельцы в это время били баклуши.

Маркова арестовали, пытали, били батогами за его «поносные слова».

«Как я не вижу сына своего перед собой, так бы де и государь не видел света сего», — вырвалось у неосторожной казачки Арины Лободы, винившей царя в том, что ее сына Ромашко так и не выкупили из татарского плена.

Арина посажена в тюрьму.

«Ты, Евстрат, лучше царя стал!» — похвалил своего соседа Евстрата Туленинова боярский сын Дмитрий Шмараев. Евстрат дал взаймы ему овса на семена… Перепуганный Евстрат тут же донес, а Шмараев с перепугу «бежал безвестно».

Иван Шилов, кабацкий голова, даже не упоминал царя, он просто сделал ошибку в официальной словесной формуле: вместо «кабацкое государево дело» сказал «государево дело — кабацкое». Бит батогами.

Чудинка Сумароков, дворовый человек Б. И. Морозова, стал развлечения ради стрелять по галкам, сидевшим на одной из труб Чудова монастыря, и «от той его стрельбы пулька прошла в царские хоромы». За то, что он «такова великого и страшного дела не остерегся», несчастному чудинке отсечена левая рука и правая нога.

В подмосковном селе Черемушки, на вечеринке у крестьянина Кузьмы Злобина, дети боярские Семен Данилов и Василий Полянский поссорились. Семен пригрозил Василию, что пожалуется на него царю, а подпивший Полянский сунул в нос обидчику кукиш с «поносными словами»: «Вот де тебе с государем».

Донес на «преступника» бывший здесь же поп Моисей, после чего сын боярский Василий Полянский с женой и детьми «бежал без вести», и больше про него ничего не известно.

Но самая смешная и грустная история случилась с бабкой Марфой, которая взяла сдуру пригоршню соли, чтобы посолить печеный гриб… «Комнатная бабка», допущенная в «верхние палаты», соль-то взяла. Но тут в комнату вошла «дохтурица», и бабка испугалась: ведь соль она взяла без разрешения, а грибы пекли для царя. Бабка забежала в «мыленку», то есть в умывальную комнату царицы, и высыпала соль на пол. «Дохтурица» тут же донесла: а вдруг бабка колдует, и это она выполняет такую ворожбу с солью?!

Несчастная старуха была немедленно «взята», и «подымана на дыбу, и висела», и «была расспрошена накрепко», а не имела ли она какого злого умысла?!

Какой бабка была страшный подрывной элемент, явствует из ее «пытошных речей»: «она де Марфа, про государыню царицу делает всегда кислые шти, а хитрости никакие за ней нет и не было, работает им, государям, лет с тринадцати».

И хотя была злополучная бабка «к огню приложена и всячески стращена, а говорила тож, что и на расспросе сказала». Судьба Марфы неизвестна, потому что время не пощадило свитка с ее «делом». Ясно только, что во дворец, в «верхние палаты», она не вернулась.

Вообще, страх перед колдунами и ворожеями у Алексея Михайловича был так силен, что много раз перевешивал его природное добродушие и смелость. Ядра и пули из польских крепостей на войне меньше пугали царя, чем какой-то «Степашко, слонявшийся меж двор», который давал людям пососать «хмельное зелье, завернув в плат, чтобы им запретить от пьянства», то есть вызвать отвращение к вину. Не одна «комнатная бабка Марфа» пала жертвой этих страхов царя.

Насколько вся политическая жизнь страны, вся ее административная работа протекала в Москве и концентрировалась в Кремле и возле Кремля, говорят хотя бы уже некоторые поговорки. Например, «Орать во всю Ивановскую». Дело в том, что в самом Московском Кремле было две площади: Большая Ивановская площадь и Малая Ивановская.

По одной версии, на Большой Ивановской проводились наказания кнутом — отсюда и поговорка. По другой версии, на Большой Ивановской оглашались царские указы. Выходил глашатай в ярком кафтане, такой же яркой, но другого цвета шапке и начинал громко выкликать, «криком выкрикивать» текст указа. Позже это делали на Лобном месте Красной площади, но это позже. Все началось на Ивановской, внутри Кремля, и народная память скрупулезно запомнила это.

Одевались глашатаи, да и вообще все «государевы люди» ярко, броско: кафтан красный, штаны синие, рубаха зеленая, шапка желто-золотая. С современной точки зрения безвкусица. Зато какими яркими световыми пятнами играло солнце на Ивановской площади! И зычный голос глашатая заполнял тесное пространство между строениями, грохотал «на всю Ивановскую».

Или вот «положить в долгий ящик». Стоял такой долгий (то есть длинный) ящик на Ивановской, возле здания Разбойного приказа. Каждый мог положить туда свою челобитную, рассказать о своих «нестроениях», пожаловаться на несправедливость, обвинить нехорошего человека. Иногда дело и решалось, но очень и очень нескоро. Если дьяки, не получив «в лапу», месяцами и годами тянули с челобитными даже известных людей, не спешили с самыми серьезными решениями, то можно себе представить, как и в какие сроки разбирали они эти анонимные жалобы.

Сочетание демократичности и автократичной централизации, концентрацию всей власти в Москве невозможно понять без учета громадности страны и слабости связей между разными ее частями.

Московия постоянно оказывается страной одновременно очень богатой и очень бедной. Очень богатой — в ней решительно все есть! В ней даже бедняки едят осетров и мясо оленей и зубров! В Европе такую еду подают если и не только королям, то людям, стоящим не очень далеко от королей… Очень бедной — в Московии едят очень мало овощей, фруктов, орехов, летом почти не употребляют мяса. Европу завоевывают «колониальные товары» — сахар, чай, кофе, какао, табак, шоколад. В Московии, кроме чая, этих продуктов практически нет.

Такое же парадоксальное сочетание богатства и бедности приводит европейцев (а спустя сто лет — и самих русских) в изумление. Появляются дожившие до наших дней определения типа «нищего, спящего на золотых россыпях» или «богатых бедняков» (о русских).

По-видимому, необходимо уточнить, что имеется в виду под богатством и бедностью. Ведь очень легко заметить, что под этими понятиями подразумеваются две совершенно разные сущности; стоит их развести — сразу все становится понятно.

Под «богатой страной» очень часто имеют в виду страну, богатую природными ресурсами. Примеры таких стран — Бразилия, Тибет, Индия, Индонезия, США, Канада, Южная Африка.

В другом смысле «богатая страна» — это страна, богатая квалификацией своих жителей. Пример такой страны — Китай, Япония, Британия, Дания, Голландия.

Как раз в XVII веке Европа получила очень наглядный урок того, что же есть бедность и богатство. Ограбление Америки, эксплуатация золотых и серебряных рудников приносили просто фантастические доходы. Одни только серебряные рудники в Потоси, в современной Боливии каждый год давали в несколько раз больше серебра, чем было во всей тогдашней Европе. Поток драгоценных металлов хлынул в Испанию; казалось бы, эта страна должна сказочно обогатиться…

Но те, кто возвращался с набитыми золотом карманами, не мог купить на золото землю — земля оставалась феодальным владением, не продавалась. В стране не было промышленности, в которую можно было бы это золото вложить, очень часто не было и товаров, которые хотели бы купить владельцы золотых ручейков. В результате золото и серебро из Америки постоянно уплывали из страны: или в уплату за товары из Голландии и Британии, или вкладывалось в промышленность и торговлю этих стран.

В Голландии, Британии, Северной Франции стремительно углублялась специализация. Все больше появляется профессий, разнообразных специалистов, которые умеют работать все более и более тонко и точно. Специализация позволяет не только выпускать все больше продукции, но и делать ее все более высокого качества. Испанское золото и серебро повышают спрос на качественные вещи, помогают процессу специализации, но не в Испании, а в Голландии.

В результате американское золото с риском для жизни добывали и переправляли через океан оборванные, нищие испанцы. Собственное правительство запрещало им становиться торговцами, предпринимателями, промышленными рабочими и владельцами судов торгового флота. Испанцев американское золото не обогащало, несмотря на все их труды, а порой и на смертельный риск.

Американское золото оплачивало труд рабочих и мастеров на мануфактурах Франции, квалификацию корабелов и ремесленников Британии, предприимчивость торговцев и буржуа Голландии. Награбленное в Америке золото уплывало в Северную Европу, в промышленно развитые страны. Католическая Испания содержала лютых врагов-протестантов! Вот парадокс номер один.

А вот парадокс номер два: поток золота из Америки очень повредил Испании, помешал ее нормальному развитию. Он позволил испанскому обществу не развиваться вглубь, интенсивно, а расширяться, расходиться по земному шару. Избыточное население, которое не могла прокормить Испания, уезжало в колонии — в ту же самую Америку. Люди, которые могли бы стать торговцами, предпринимателями, квалифицированными специалистами, уходили в солдаты, матросы галеонов, в государственные чиновники.

Не будь Америки, испанское государство вынуждено было бы все больше и больше разрешать своим подданным, все больше соглашаться на участие выборных представителей в принятии важных решений. Получив же подпитку в виде американского золота, испанская корона вводит все более жесткий политический режим, в котором немалую роль играет инквизиция. А органы местного самоуправления, кортесы, в Испании конца XVI века играют меньшую роль, чем в конце XV.

Пример нищей Испании и быстро богатеющей Голландии предельно наглядно показывает всей Европе: настоящее богатство состоит не в природных богатствах. Оно не в золоте, драгоценных камнях или заморских редкостях, даже не в плодородных землях. Настоящее богатство состоит в занятиях населения, в его квалификации! Богатыми оказываются страны, в которых люди интенсивно работают!

Причем страны очень редко бывают богатыми в обоих смыслах — богатство природы вовсе не способствует росту квалификации, трудолюбию жителей. Если природа что-то дает сама — к чему совершать лишние усилия, лишние напряжения мысли? В странах, бедных природными ресурсами, приходится компенсировать эту бедность богатством трудовых и умственных усилий.

Очень наглядный пример этого дает как раз Московия. В ней вместо оконного стекла используется добываемая на Севере и на Урале слюда. Стекло известно и в Европе, и на Руси со Средневековья; но в Европе нет своих источников слюды, и затягивать оконные рамы можно только двумя веществами — или бычьим пузырем, или стеклом. Оконное стекло XVI–XVII веков совсем не похоже на современное, на наши идеально ровные, идеально прозрачные пластинки. Стекло того времени толстое, зеленоватое, малопрозрачное. Неслучайно же оконные рамы того времени представляют собой переплеты, разделенные на множество небольших участков, от силы 15×20 сантиметров каждый.

А в Московии оконные переплеты состоят из прямоугольников покрупнее, потому что пластинки слюды, как правило, больше кусков стекла. В Московии так много слюды, что в стекольном производстве и нет особенной необходимости: сама природа дает продукт, который не хуже, а то и лучше стекла! Слюду вставляют в окна домов посадских и служилых людей по всей Московии, даже в окна кремлевских дворцов и в окна дворца в Коломенском. Слюду вывозят в Западную Европу, где ее называют «мусковит». Слово «мусковит» до сих пор используется как термин — как название одного из видов кристаллов, образующих листовую слюду.

Но слюды все в большей степени не хватает на всех, а стекло становится все лучше и лучше. Наступает момент, когда оно начинает неплохо конкурировать со слюдой. Приходится строить стекольные заводы, ничего не поделаешь! И в 1635 году строится первый такой завод голландца Юлиуса Коэта, в 1668 году — еще один стекольный завод в Измайлово, в 1690-е годы — еще один возле Тайнинских ворот в Москве.

«Мусковит» — это только один из примеров того, как Московия повторяет «испанский вариант» экстенсивного развития. Другой пример, не менее яркий: как раз в XVII веке за сказочно короткий срок, лет за 80, истребили практически всех соболей на Урале, на Севере и в Сибири. Поток огромного богатства! В большой степени и «полки иноземного строя», и закупки за границей оружия сделаны на эти средства — от соболей.

Но как испанцев не сделали богатыми золотые рудники Америки, так московитов не сделали богатыми соболя из Сибири. Драгоценные шкурки уплывали в Европу, а московиты оставались людьми, которым приходится покупать изделия из железа, ткани и все то же самое стекло.

Так владение природными богатствами оборачивается нищетой и технической отсталостью (что проблема не только Московии).

Для понимания же всей российской истории и XVII, и XVIII веков надо принимать во внимание: Московия, с 1721 года Российская империя — очень богатая страна, в смысле богатая природными ресурсами.

Одновременно это очень бедная страна, потому что квалификация ее населения очень низкая. Потому что люди в ней не умеют специализироваться и обмениваться друг с другом продуктами своих умений.

Московия — Российская империя — страна огромных природных богатств и нищих людей, которые не умеют ими воспользоваться.

В жизни московитов, в их представлениях, в организации Московского государства очень много черт, сближающих этот народ и эту страну с народами и странами Востока: господство общины и корпорации; могущество государства, легко готового вмешаться в частную жизнь, можно сказать, что любого; неразвитость личного начала и готовность почти любого человека считать себя «худым и смиренным» перед лицом государства, корпорации и монарха.

И все-таки это Европа. Не самый центр Европы, не те места, где бьется ее сердце. Но это периферия не какой-нибудь, а европейской цивилизации.

Главное — это все же христианская страна. Московиты верят в бессмертие души. Не в «вечные перерождения по законам кармы», не в «атмана, соединяющегося с брахманом», и не в бессмертие «Ка, отправляющегося на поля Налу, и Ба, вечно остающегося в гробнице фараона». Они верят, что человек обладает сознанием и отличается от других животных потому, что обладает душой. Что душа человека — невидимая субстанция, лишенная пола и иных страстей тела, приходит из иного, идеального мира. Что человек — двойственное создание, обладающее и телом, и душой, и что душа уйдет к Богу после смерти тела; как и все христиане, они верят, что настанет Страшный суд, когда каждому будет высказано все, чего он заслужил за время жизни на Земле. Каждому! И царю, и боярину Морозову, и последнему московскому холопу.

И потому для московитов индивидуальный человек хотя бы в одном каком-то смысле больше любых общин, корпораций и даже самых могучих государств, ведь они пройдут, эти общины, корпорации и государства, и настанет время, когда их не будет. А человек живет вечно, и его душа переживет любые общины, корпорации и государства.

Как бы ни был унижен отдельный холоп, бобыль, «подсуседник», как бы ни был согнут в покорности рядовой житель Московии, обязанный простираться ниц не только перед царем, но и вообще перед всяким из высших… Но его душа ничем не отличается от боярской и царской, и еще неизвестно, кому на Страшном суде придется солоней — ведь кому много дано, с того много и спросится.

«Ты почто заморил холодом и голодом боярыню Феодосию Морозову? Ты с чего вообразил вдруг, что Мне угоднее креститься тремя перстами, чем двумя?! Ты человека мученически мучил и в конце концов убил, а из-за чего? Кто тебе позволил приписывать Мне то, чего я отродясь не говорил?!» — может быть, именно так спросит Господь у грозного, могучего царя Алексея Михайловича, почти что обожествленного владыки Московии.

И задрожит могучий царь, не в силах дать ответ Тому, кто наделил его душой, а вместе с нею — разумом, совестью, способностью понимать справедливость и правду.

Очень может быть, как раз рядовому стрельцу, стоявшему возле ямы, где умирала Феодосия Морозова, кивнет Господь Бог, дающий каждому справедливое, окончательное (и потому ох какое страшное!) воздаяние за все, содеянное в жизни.

«Ты Феодосии, умиравшей за веру ко Мне, принес хлеба, а когда тебя наказали за этот хлеб, ты не посмел принести еще, но ты постирал ей рубаху, чтобы она могла в чистом прийти ко Мне… За свое милосердие ты потерпел в том мире, когда тело твое было живо, но за это тебе будет благо в Моем Царстве, милосердный человек».

Московит вполне мог рассуждать и другим способом, мог представлять и совсем другие картины Страшного суда: например, полное оправдание царя и осуждение солдата, пожалевшего «еретичку». Но в то, что душа у всех одинакова, верил! И в суд над всеми: и над солдатом, и над царем, и над боярыней — тоже верил.

Пока была жива эта вера (а она не умирает до сих пор), Московия — европейская страна, а русские — европейский народ, живут ли они в Московии или в других государствах.

А кроме того, в Московии было еще много черт, типичных не для Азии, а для Европы. Например, в Московии вовсе не все люди обязаны были служить государству и отличались друг от друга только тяглом или службой. Так было задумано Московское государство, и так, или почти так, осуществилось оно в XIV–XV веках. Таким хотел его видеть и Иван III, и его внук — Иван Грозный — с его жуткой бандой опричников. Но к XVII веку в Московии существовало множество групп населения, которые различались не только своей службой или тяглом, то есть отношениями к государству, но и своими правами. В Московии живут неслужилые и нетяглые люди, и число их все время растет!

В Московии не было горожан — лично свободных граждан городских коллективов. Не было правила, по которому «городской воздух делает человека свободным». Не было городских богачей, презрительно посматривающих на бедных и несвободных дворян и крестьян. Все это отличает Московию от Европы, и в том числе от Западной Руси, вошедшей в состав Речи Посполитой.

Но в Московии жители городов считались более уважаемыми людьми, чем жители сел и деревень, а богатые купцы — значительнее крестьян. Для европейца (в том числе современного русского) это так очевидно, что он может махнуть рукой — так же было всегда и везде! Но это серьезная ошибка. Так было не всегда и не везде. Не надо выдавать собственные представления за свойства всего рода человеческого.

Дело в том, что во всех восточных обществах вслед за служилыми идут именно крестьяне! Крестьянский труд считается наиболее благородным и почетным. В этом китайские книжники-шэньши, презирающие военных и само оружие, совершенно согласны с профессиональными воинами-раджпутами из Северной Индии. Так думали жрецы индейского народа ацтеков и знать Вавилонии, аристократы с острова Ява и тибетские «живые Будды» — гэгэны.

Обществом руководили вовсе не крестьяне, это вполне очевидно. Но как бы ни был устроен правящий слой в обществе, выделился ли он из воинов или жрецов, было ли его главной ценностью следование «правильному пути», «единение с божеством» или «самоусовершенствование», все эти аристократические слои разных цивилизаций в некоторых отношениях очень схожи. И вот одно из этих «отношений»: поставив (ну, конечно же!) на первое место в обществе самих себя, на второе место аристократия ставила крестьян.

Крестьянин устраивает мир, тот участок мира, который доступен его топору, мотыге, сохе, лопате. Дикое, неорганизованное пространство леса, степи или болота он превращает в культурное, разумно устроенное, угодное богам. Имея дело с землей, небом, с непостижимыми и великими силами природы, он прикасается к благородным вечным сущностям, оказывается способен понять слова и мысли жрецов об устройстве мироздания.

Крестьянин живет в мире традиций, не стремится к личному обогащению и к возвышению над другими людьми. Даже если крестьянин совсем необразован и живет только для совершения самых простых дел, его мысли и чувства более благородны, чем мысли и чувства ремесленника и особенно торговца.

После жрецов-брахманов, знатоков священных книг, в Индии следовали воины-кшатрии, а за ними — вайшьи, по преимуществу крестьяне. Шудры, в основном ремесленники или сельские батраки, поставлены на четвертое место в этой системе. Ниже их, презреннее только «неприкасаемые», потомки тех, кто совершил кастовые преступления, например женился на женщине чересчур высокой для него касты.

Выше всех людей китайцы ставили ученого-книжника, много лет изучавшего священные книги, постигавшего философские тайны. После него вторым по важности был сельский землевладелец, а уж потом — купец или ремесленник. А ниже всех стоял военный, который вообще ничего не производит, а только мешает жить другим и отнимает чужое.

Даже в Японии, где так многое напоминало Европу, где купцы и промышленники богатели и жили в быстро растущих городах, было так же. Япония вышла из междоусобной войны в те же годы, что и Московия: с 1603 года установилась в ней новая династия военных правителей-сеееегунов — Токугава. Все население Японии Токугава разделили на четыре главных сословия; выше всех, конечно же, стояли князья-дайме и воины-самураи. На втором месте стояло крестьянство. «Земледелие — основа государства!» — говорили японцы, и каждый год император Японии ритуально наваливался на плуг, проводил первую в этом году борозду. На третьем месте стояли ремесленники. На четвертом — презренные бездельники-купцы, которые ничего не производят, а только перепродают произведенное более высокими сословиями.

Только одна цивилизация Земли считала иначе — античная, то есть древние греки и древние римляне. В античном мире граждане жили в городах, а в сельской местности, на виллах, обитали презренные «вилланы» — рабы или полурабы, стоявшие несравненно ниже граждан. От слова «цивитас» — городской избирательный округ происходит слово «цивилизация». От слова «пагус» — сельский избирательный округ происходит слово «поганый», то есть язычник, деревенщина.

Для античной цивилизации горожане были выше, совершеннее сельских жителей, и в средневековой Европе, наследнице античности, начали считать так же. Для эллинов и римлян, а вслед за ними для европейцев, высоко ценивших личные качества человека, личный труд и личный успех, горожане казались не хитрее и не коварнее, а умнее и активнее селян. Пожалуй, только в этом находили общий язык жители Западной Европы и греки, жившие в Византийской империи: и те, и другие ставили горожан на более высокую ступеньку общественной лестницы, чем сельских жителей, а купцов — на более высокую, чем земледельцев.

Так вот, на Руси тоже посадские считались ничем не ниже, если не выше селян, а купцы однозначно были выше земледельцев. Когда крестьяне Амосовы или Строгановы сделались купцами, их положение в обществе поднялось, а вовсе не опустилось. Предпочтение городской культуры, стремление видеть в земледельцах отнюдь не «второе», а «третье» или даже «четвертое» сословие характерно только для европейских обществ, обществ христианской культуры, испытавших античное наследие!

В королевской Франции со времен Жанны д’Арк и до Французской революции 1789 года «первым сословием» было духовенство, вторым — дворянство, а все остальное население называлось «третьим сословием». При этом ни в быту, ни в нравах буржуазии и купцов ничто не отвращало от них крестьянство. Для очень многих французских крестьян именно богатый предприниматель был духовным вождем и лидером в общественной жизни… Как Амосовы и Строгановы для многих черносошных крестьян, особенно старообрядцев.

Московия и в этом отношении была частью Европы, а не Азии.

Но самой яркой особенностью Московии, сближавшей ее с Европой, была одна особенность ее власти: власть в Московии XVII века брала свои права из рук народа и правила, постоянно советуясь с народом, спрашивая у него мнения о самых различных вопросах.

Это так не согласуется с установившейся точкой зрения, что уверен: вот в этом-то месте мне не захотят поверить очень и очень многие читатели. Как?! Разве Буровский не знает, что Московия, допетровская Русь — общество авторитарное, жестокое и уж, конечно, абсолютно не демократичное?! Он что, этот Буровский, решил рассказывать сказки про какую-то там демократию в Древней Руси?! Мало того, что автор обижает Великого Петра и его великие реформы, он еще не знает самых элементарных фактов?!

На это я отвечу очень уверенно: да, Московия XVII века — это государство, где рядом с традициями авторитарными, с традициями жесткой властной вертикали сосуществует другая, и тоже народная, традиция, выходящая прямо из общины традиция принятия коллективных решений — «обчеством», при участии всех заинтересованных лиц. Можно привести множество примеров того, как сочетаются эти традиции в системе управления страной. И что общество лояльно к государству и активно его поддерживает.

Да, Московское государство жестоко и грубо, в большой степени уже от отсутствия опыта, от неумения действовать более тонко. Да, оно стремится подавить человека своим величием, демонстрацией своей силы и огромности. Да, оно готово в любой момент к применению самого жестокого насилия и на внешней арене, и внутри страны, против любых «ослушников», «бунтовщиков» и «крамольников».

…Но кто сказал, что это государство противостоит обществу? Что общество не согласно с такими методами ведения государственных дел, в том числе с такими методами управления? Нет никаких оснований для таких утверждений.

Общество в Московии ничуть не менее грубо и дико, чем государство. Государство практикует «торговую казнь» — публичное битье кнутом? Но в семьях порка жены плетью, сечение взрослых сыновей (на глазах детей и жен) объявлены даже не правом, а обязанностью, и притом даже религиозной обязанностью главы семьи. Публичные порки взрослых мужиков и баб в общинах производятся совершенно открыто, на глазах детей тех, кого секут. Это обычнейшая, повседневная практика.

Государство рубит вору правую руку, казнит за самые незначительные (с нашей точки зрения) провинности, применяет такие чудовищные виды казней, как колесование, закапывание живьем и посажение на кол.

Но ведь и крестьяне, поймав конокрада, сажают его на кол, и этот древний обычай держался очень устойчиво. Первое упоминание о таком обычае встречается еще в описаниях Московии XVI века, последние случаи зарегистрированы во время Гражданской войны 1918–1922 годов. А казни и порки кнутом собирают огромную аудиторию любителей таких зрелищ: в Москве это десятки тысяч людей, которые приходят целыми семьями, с женами и детьми. Ученые монахи в дни казней водят воспитанников посмотреть: они считают зрелище преступников, захлебывающихся кровью на колесах, полезным и назидательным для подростков.

Да, государство едино с официальной Церковью, и оно вторгается в деликатнейшие сферы, в области религиозных убеждений человека. Оно, Московское государство, способно прямо предписывать, во что верить, сколькими пальцами креститься, и готово жестоко карать за ослушание. Да, оно способно запрещать своим подданным путешествовать в другие, «неправедные» страны или переходить в «басурманскую» веру (само решая, какая вера «басурманская», а какая — нет).

Но ведь и общество не менее жестоко контролирует своих членов в том, что оно считает «правильным». Если невеста в брачную ночь оказалась «нечестной», обычай не то что разрешает, нет! Обычай предписывает вымазать ее ворота дегтем — чтобы все знали! Если девица лишилась «чести» до брака, уже не уполномоченные общиной, а вообще каждый прознавший, и как только прознал, должен пойти и вымазать ворота дегтем. Это в XX веке можно было мазать ворота, а можно и не мазать. В старину вымазать ворота «нечестной» девицы дегтем было гражданской обязанностью, вроде как предупредить о нападении неприятеля. Парадокс еще и в том, что получается — вымазать ворота должен как раз тот, кто и лишил девицу «чести» (как первый «прознавший»)… Вот ведь дичайшая ситуация!

Правда, если девицу оклеветали, она может попросить нескольких почтенных женщин удостоверить ее состояние. Или община по просьбе ее родителей, родственников, большака назначает таких «дознавательниц». Собирается весь «Mip», в избу к девице заходят почтенные дамы и через какое-то время возвещают всем (включая опять же детей): мол, Дуня-то «целая», все в порядке! Оболгали ее… Тогда община обрушивается уже на оболгавшего и жестоко сечет его, да еще заставляет просить прощения. А бывает, община выдает лжеца семье оболганной «головой», причем обиженная семья имеет право сделать с ним все, что угодно, даже убить.

Так что я не вижу, по правде говоря, никакого противостояния, никакого взаимного непонимания общества и государства или тем более их взаимного недовольства. Согласно всему, что мы знаем, государство в Московии — это действительно «комитет по управлению делами общества». Судя по всему, большинство московитов считает его вполне адекватным и очень полезным инструментом. Общество готово помогать государству в его внешних войнах, в подавлении внутренних неурядиц, в сборе налогов, в судебных делах. Уже приводились примеры участия выборных людей в делах государства; на мой взгляд, это и есть примеры совместной государственно-общественной работы, а таких примеров очень много.

И уже это одно позволяет мне говорить с большой уверенностью: Московия XVII века — демократическое государство. Демократическое, конечно, по понятиям того времени, а не нашего. Причем Россия во многих отношениях демократичнее даже, чем Британия или Франция.

Различий в пользу стран Европы я лично вижу два.

1. В Британии и во Франции меньший процент населения может оказаться жертвой государственного террора. Европейский дворянин и даже горожанин имеют неотъемлемые права, которые не может ни отменить, ни игнорировать даже король.

В Московии таких прав нет практически ни у кого. Захотел царь — и сослал в Боровск, держал в земляной яме, уморил до смерти княгиню Урусову и боярыню Морозову.

Не надо думать, что в странах Европы общество более культурно, гуманно и просвещено и что государство там действует менее варварскими средствами.

В том же XVII столетии в Британии существовали такие виды казни, при которых преступника (например, «врага короля») разрубали на части. А куски трупа направляли в разные части королевства, чтобы добропорядочные подданные могли убедиться, как опасно и как нехорошо становиться врагами королей.

Во Франции за карманное воровство, например, палач публично перебивал в нескольких местах руки вору, а фальшивомонетчиков варили живьем.

Но в Британии и Франции хотя бы знатные не могли быть жертвами произвола и государственного садизма. Они не могли быть изуродованы, разрублены на куски, закопаны живыми.

2. Помощь общества своему государству в странах западного христианства (и католических, и протестантских) выражена в несравненно более четких, более оформленных видах.

Участие в суде? В Европе подробно прописывается, в каких случаях судит преступника королевский судья, а в каких ему помогает суд присяжных. Какие действия может совершить должностное лицо и по отношению к кому именно.

Участие в управлении? И так же четко прописано, какие из городских и какие из сельских общин могут выбирать каких должностных лиц, с каким кругом обязанностей и с какими границами прав. И в каких случаях правительство начинает сбор налогов или набор рекрутов через своих чиновников, а когда это делают выбранные лица.

Тут вообще надо оговорить одну любопытнейшую тенденцию: то, что существует в странах восточного христианства аморфно, нерасчлененно, в виде тенденции, в странах западного христианства оформлено конкретно и определенно. Можно долго рассуждать, с какими особенностями западного и восточного христианства это связано и как именно исторически складывалось такое положение вещей, но книга наша не об этом. Ограничусь констатацией факта: западное христианство более рационально, больше склонно к анализу, к тому, чтобы разрешить проблему «полностью и окончательно», а потом заняться другими делами. В восточном же православии постоянно недоговаривают, оставляют множество незавершенных процессов и в результате отстают.

При этом общества, сложившиеся на базе восточного христианства, никак не восточные. Они постоянно стремятся создать те же типы общественных отношений, тот же тип государства, что и общества западного христианства. Западные и восточные христиане решают одни и те же проблемы и практически в одних и тех же терминах, в одной системе понятий.

Вот в 1920–1930-е годы Иван Ильин начал выяснять, как должна Церковь относиться к войне с большевиками, и выяснилось: в православии нет детального осмысления противоречия между провозглашаемой идеей миролюбия, ценностью любви к ближнему (одной из основных в христианстве) и необходимостью браться порой за меч. Иван Иванович сумел сформулировать эту проблему так, что православные священники высказались в духе: «Церковь всегда примерно так и думала!»

А для католиков написанное Ильиным ценности не представляло, потому что католическая церковь не только «так и думала», но со Средневековья, с «Суммы теологии» Фомы Аквинского (XIII век) существуют тексты, в которых решается проблема.

Точно так же обстоит дело и в сфере принципиальных, базовых отношений общества и государства: то, что на западе Европы прописано четко и однозначно, на востоке выражено неопределенно, позволяет самые различные толкования. Та же идея разделения ветвей власти — законодательной, судебной и исполнительной… Ну кто мешал идти этим же путем (или создавать другие формы представительской демократии) и в православной Руси, и в других православных государствах? Ладно, на Руси мог мешать низкий уровень общей культуры, молодость народа и государства. А в Греции? В Грузии? В Сербии? Конечно, никто не мешал и ничто не мешало — как и выразить в чеканных формулировках отношение восточной Церкви к необходимости воевать, то есть творить насилие и убивать людей.

Не в этой ли особенности, может быть, корень или, по крайней мере, один из корней того, что история православных стран полна катастроф, социальных катаклизмов и внезапных распадов государственности, которые, казалось бы, невозможно предвидеть? Эту удивительную закономерность видят многие ученые; мне доводилось обсуждать ее с людьми, по справедливости занимающими очень видные места в мире науки. Но сформулировать эту мысль и опубликовать ее взялся только один человек, потомок старообрядцев и католиков — А. А. Бушков. Случайно ли это?

Но вернусь к своему высказыванию, с которого начал: может быть, теперь оно будет встречено большим доверием читателя. Итак, Московия является довольно демократическим государством. Это обстоятельство выражается в самых различных сферах жизни, но сильнее всего, наверное, в том, что общество в Московии учреждает свое государство и власть не существует автономно от общества. Власть постоянно спрашивает мнения общества по сколько-нибудь значимым вопросам.

Инструментом учреждения власти и связи власти с народом выступают Земские соборы. Большинство историков считает, что Земские соборы — это такой «институт представительской монархии» вроде Генеральных штатов во Франции. Только во Франции Генеральные штаты были четко оформлены и постепенно стали основой для парламентской демократии. А на Руси Земские соборы зависели от царя и потому основой для парламентской демократии не стали. Иногда даже слышатся утверждения, что Земские соборы не издавали законов и потому не могут быть сравнены с парламентами Европы. Это уже полное вранье, потому что многие соборы только законодательству и были посвящены, а собор 1648 года полностью был посвящен такому важнейшему документу, как Соборное уложение 1649 года — самый полный свод законов Московии.

Вопреки этим голосам я осмеливаюсь утверждать: Земские соборы были несравненно более демократическим институтом и, уж конечно, менее зависящим от монарха, нежели английский парламент и Генеральные штаты во Франции.

Этот орган власти вырос из расширенных заседаний совета короля Франции, на которые звали представителей от городов. Немного — по одному представителю от города. Особой роли эти горожане в политике не играли, пока не понадобились королю…

А понадобились они ему, потому что король захотел наложить лапу на церковную десятину. До сих пор этот налог полностью уходил в Рим. А король Филипп IV рассуждал просто: десятина собирается в его владениях и с его подданных. С какой стати отдавать денежки в Рим?! Ученые законники, министры короля проповедовали, что все подданные короля, в том числе и священники, должны помогать своей стране. В том числе и деньгами.

Папа Бонифаций пришел в ярость. Осенью 1296 года он издал буллу Clericis laicos, категорически запрещавшую духовенству платить подати мирянам, а мирянам — требовать таких платежей у духовенства без специального соизволения Рима.

В ответ на буллу Филипп Красивый воспретил вывоз из Франции золота и серебра: фактически запретил вывозить церковную десятину.

Ситуация возникла патовая… Король — суверен, но ведь и папа — тоже суверен…

И тогда король по совету своих верных министров делает ход огромной силы: он собирает Генеральные штаты. Генеральные — то есть общие. Штаты — то есть страны. Общий совет всех стран, входящих в Королевство Франция. Со всех графств и герцогств, из всех городов поехали представители ко двору.

Министр короля Гийом де Ногарэ лично выступил перед собравшимися, сообщив новую идею: оказывается, нация тоже суверенна! Нация (nation), французское нацьон, английское нэйшн… Новая для тех времен категория. Ногарэ имел в виду, что нация — это совокупность подданных одного государства. Нация имеет права суверена — издавать законы, править сама собой.

Король начал свое выступление с того, что демонстративно сжег папскую буллу… По другим данным, он сжег ее еще до созыва Генеральных штатов, но позаботился, чтобы делегаты об этом знали. Он задал вопрос: может ли король собирать налоги с представителей нации? Конечно! — ответила «нация». Но только сначала нация должна утвердить эти налоги… И пусть потом король их собирает.

Немного поперхнувшись от такой перспективы, король Филипп просил нацию решить его конфликт с папой… Конечно, король имеет право собирать налоги с нации, а папа не имеет! — так ответили Генеральные штаты. Конечно, священники подлежат суду короля, а не папы!

Генеральные штаты позволили королю завершить его борьбу с папами. Ни Бонифатий, ни его преемники не могли ничего поделать с французским королем: ведь теперь король опирался не только на феодалов, но и на «нацию»!

В 1304 году новый папа Климент V, француз по происхождению, перенес свою резиденцию из Рима в город Авиньон…

Этот город в Южной Франции находился под непосредственным влиянием французского правительства. Папа покорился королю. Так французский король стал сильнее наместника Бога на земле, а помогли ему в этом Генеральные штаты и идея суверенитета нации.

Филипп Красивый, Железный король, еще не раз собирал Генеральные штаты: ему было необходимо наполнить вечно пустую казну. Генеральные штаты позволяли вводить новые налоги, продавать и отдавать в аренду различные должности, производить насильственные займы у городов.

С помощью Генеральных штатов король сильно централизовал свою власть, наступая на феодальные порядки. Он запретил, например, чеканить монету всем властителям своего государства, кроме самого себя.

Он много раз собирал Генеральные штаты, чтобы разгромить орден тамплиеров и наложить лапу на его богатства. К тому же он был должен этому ордену уж очень большие деньги…

В 1307 году Ногарэ велел арестовать тамплиеров и начал против них процесс. Процесс вели, кроме светских властей, еще и инквизиторы: папа Климент V тоже хотел получить богатства тамплиеров. Под ужасающими пытками почти все тамплиеры сознались во всех преступлениях, какие только приходили в голову их палачам. Они «оказались» злейшими врагами христианства, эти ужасные, слишком богатые тамплиеры!

Процесс длился несколько лет. Климент V то пробовал защищать несчастных тамплиеров, то порывался отстранить от процесса светских судей и заменить их инквизиторами, которые подчинялись бы лично папе. С помощью Генеральных штатов — не вышло!

Король предал тамплиеров светскому суду, суд объявил рыцарей виновными во всем списке преступлений, от педерастии до поклонения сатане. Он постановил сжечь многих членов ордена. Папа подчинился… В 1311 году он объявил орден уничтоженным, и Филипп завладел почти всем его имуществом.

Были ли виновны тамплиеры хоть в чем-то, до сих пор не факт. По крайней мере, в Испании и в Португалии к ним отнеслись лояльнее и даже после упразднения ордена папой позволили рыцарям-тамплиерам влиться в другие ордена.

Есть мрачная легенда, что Великий Магистр тамплиеров Жак Моле проклял Филиппа и его потомство с высоты костра. И что династия Филиппа угасла именно от этого проклятия.

Во всяком случае, Железный король скоропостижно умер 29 ноября 1314 года… Судя по всему, от инсульта.

Но Генеральные штаты остались!

Только вот тут появляется важная деталь… Французские короли могли собирать Генеральные штаты, а могли и не собирать. Они много раз созывали Генеральные штаты в сложные моменты истории. На Генеральные штаты опиралась власть во время Столетней войны 1337–1453 годов, в период народных восстаний XIV века.

Но вот в 1357 году Генеральные штаты потребовали допустить их к активному управлению страной, и короли тут же распустили этот мятежный орган власти.

В период религиозных войн XVI века Генеральные штаты опять регулярно собираются. Но в начале XVII века они снова потребовали уступок от короля. В результате с 1614 до 1789 года Генеральные штаты опять ни разу не собирались.

Подчеркиваю красным карандашом: как раз в интересующий нас период Генеральные штаты во Франции не собираются. Совсем. Никогда.

После громадного перерыва король снова созывает Генеральные штаты 5 мая 1789 года. Депутаты Генеральных штатов именно этого созыва и начали страшное и кровавое дело, которое во Франции до сих пор называют с придыханием: Великая революция 1789–1793 годов… Эти депутаты уже 17 июня 1789 года объявили себя Национальным собранием Франции, а 9 июля — уже и Учредительным собранием, то есть органом, который должен дать Франции новые законы. И началось…

В общем, как-то не видно во Франции особо стабильного положения Генеральных штатов. Нужны они королям — их собирают. Не нужны — гонят взашей.

Представители народных масс? Но депутатов в Генеральные штаты в XIV–XVI веках выбирал от силы 1 % населения, если не меньше. Никакого массового представительства.

Английское слово «парламент» (parliament) происходит от французского parlement, от parler (парле) — говорить. Попросту, по-русски — говорильня, место для болтовни.

В самой Британии считается, что парламент ведет свое начало от народных собраний, которые собирались несколько раз в год, но часть своих членов стали содержать весь год, чтобы они могли постоянно совещаться и издавать законы, по которым живет весь народ.

В 1215 году бароны и высшая знать выступили против короля — по их мнению, он собирал слишком много налогов. А ведь в Англии налоги платили все, в том числе и дворяне. Вместе с верхушкой дворянства выступили рыцари и горожане. Король Джон Безземельный подписал Великую хартию вольностей, с которой британцы ведут начало своей современной демократии.

Согласно Хартии, король не мог назначать новых налогов (кроме некоторых старых феодальных налогов) без согласия королевского совета, не мог отнять ничьей собственности, кроме как по решению суда, не мог никого арестовать по своему произволу. Если король нарушал Хартию, 100 самых богатых и знатных баронов должны были объявить ему войну.

Эти 100 баронов и были первыми и долгое время единственными парламентариями.

В 1265 году в первый парламент избирать депутатов могли все, независимо от сословий. Но только те, кто владел участком, приносившим ежегодную ренту в 40 шиллингов. На эту сумму можно было купить двухэтажный каменный дом.

В 1295 году парламент был разделен на две палаты. В одной заседали высшая аристократия и высшее духовенство. В другой — рыцари и горожане. Ни один закон не мог быть принят без согласия обеих палат и короля. Парламент имел право контролировать расходы короля.

С этих пор парламент окончательно утвердился как постоянно действующее собрание. Высшая знать в парламенте была представлена постоянно. Все 12 эрлов всегда были в парламенте. Англосаксонское слово «эрл» стали постепенно произносить как «пэр», откуда и «палата пэров».

Бароны же приглашались не все. Их было около двухсот, но только четверо из них были постоянными советниками короля. Все епископы и архиепископы были участниками всех парламентов. Аббаты приглашались выборочно.

Название нижней палаты происходит от слова «commons» (общины). В XIV веке оно обозначало особую социальную группу, включавшую рыцарство и горожан. Таким образом, общинами стала называться та часть свободного населения, которая обладала полнотой прав и определенным достатком. Постепенно оформилось право каждого, принадлежавшего к этой категории подданных, избирать и быть избранным в нижнюю палату парламента. Вот только выбирать могли не все…

Удивления достойно: откуда только взялась современная российская байка про то, что парламент представляет большинство населения?!

В XIV–XV веках не более 1 % населения могло выбирать депутатов парламента.

В XVII же веке всего 2 % британского населения имели «активное избирательное право», то есть право выбирать в парламент своих представителей. 2 % издавали законы, по которым жили все 100 %. 98 % населения подчинялись 2 %, а реальную возможность быть куда бы то ни было избранным имели значительно меньше людей, чем 1 % населения страны, — такая вот «демокрэйшен».

Даже в середине XIX века, после чартистского движения 1830–1840-х годов, не больше 30–33 % взрослых мужчин-британцев могли выбирать своих представителей в парламент.

Если же говорить о «пассивном избирательном праве», то есть о праве быть избранным… Избирательный голос в Англии уже XV века был капиталом, который не так трудно было превратить в живые денежки, фунты и шиллинги.

В XVIII веке в Британии место в парламенте можно было купить в среднем за 1–1,5 тысячи фунтов стерлингов. Это огромная сумма, равная примерно 100–160 тысячам современных фунтов. А людей, которые располагали такими деньгами, было намного меньше, чем сегодня.

Для организации продажи голосов избирателей появились даже специальные агенты, которые продавали иногда по 15–20 мест за одни выборы. Они получали значительные доходы в виде комиссионных.

Поскольку прямая уплата денег все же запрещалась, а как-то договариваться надо, в городе Шорхэме для целей продажи голосов избирателей был организован «Христианский клуб». При вступлении в клуб избиратели и покупатели (будущие депутаты) давали друг другу торжественную клятву не обманывать друг друга, не утаивать полученных денег и по-христиански делить полученные суммы.

Дав клятву, члены клуба решали, каким избирателям нужно продать свой голос.

Продажа голосов была так хорошо налажена, что если кандидат не имел нужных средств в момент избрания, то деньги могли быть уплачены им в течение ряда последующих лет. В рассрочку. Например, в Стаффорде один голос стоил 7 фунтов стерлингов, а деньги выплачивались в течение 12 месяцев после выборов. Парламент в кредит!

Во время избирательных кампаний на видных местах вывешивались плакаты, призывавшие избирателей подать свой голос за кандидата, и тут же называлась сумма, которую можно получить.

Цена голоса колебалась и от ожесточенности борьбы — если несколько кандидатов шло на одно место.

В 1695 году, например, один кандидат на выборах в Вестминстере за несколько часов истратил 2 тысячи фунтов. В более поздний период общая стоимость избрания увеличилась. Так, в конце XVIII века Фокс, один из лидеров вигов, истратил на выборы 18 тысяч фунтов. В эту пору считалось, что если купец накопил 50 тысяч фунтов, то больше вести дела необязательно: столько стоило поместье, дававшее в год 2500 фунтов дохода. Можно было жить помещиком-лендлордом, не рискуя деньгами в сложных торговых операциях. Фокс потратил почти половину такого имения…

Абсолютное большинство британцев ничего не имело против. По их мнению, все было справедливо. Система продажи мест в парламенте их не раздражала и не возмущала. Люди, обладающие богатством, могли иметь соответствующую богатству власть. Люди, богатством не обладающие, получали от кандидатов деньги или какие-то важные для них услуги.

Британцы, не имевшие избирательных прав, боролись за то, чтобы их получить… На то было много причин, но одна из них очевидна: гражданские права были делом далеко не безвыгодным. Одна только важная экономическая проблема: чем большему числу людей давали право голоса, тем меньше стоил этот самый голос.

Еще в XVIII веке на торговле своим голосом можно было если не разбогатеть, то уж, по крайней мере, купить дом или выучить в колледже детей. К концу XIX века избирателям ставили бесплатную выпивку и кормили рыбой с картошкой. И правда… Не устрицами же кормить рабочих и фермеров?

Первые Земские соборы созывали уже Рюриковичи, и начал этот процесс царь, объявляемый у нас воплощением тирании, — Иван Грозный. Первый Земский собор в 1549 году намечал ход судебных и финансовых реформ, «приговаривал» налоги, то есть участвовал в управлении государством.

Стоглавый собор 1551 года провел важнейшие церковные и административные реформы.

Земский собор 1566 года «приговорил» Ливонскую войну: Иван Грозный не начал военных действий без согласия «земли». Очень любопытная деталь: некоторые дворяне выступили против ведения войны, и они никогда не подвергались никаким репрессиям.

На соборах шло активное и свободное обсуждение важнейших государственных вопросов. Не замечать это можно только в одном случае… Юристы называют такой случай «презумпция виновности». Пайпс заведомо знает, что Земские соборы хуже и беднее парламента и что демократия русским не свойственна. И не обращает внимания ни на что, идущее вразрез с его «презумпцией». Если факты противоречат умозрительной гипотезе, тем хуже для фактов!

Итак, Земские соборы были законодательными собраниями и совещательным органом при правительстве. Они с самого начала имели то, что британский парламент шаг за шагом отвоевывал в ожесточенной борьбе с королем: право создавать все более значительные законы.

Земские же соборы изначально были созданы именно с такой целью: и царь, и правительство хотели опираться на мнение и волю всей «земли». Царь и Боярская дума принимали менее важные решения.

И вот оно, второе отличие Земского собора от парламента, и тоже в пользу Земского собора: социальная опора Земского собора несравненно шире.

В состав же Земских соборов входили три элемента:

1) «освященный собор» из представителей высшего духовенства;

2) Боярская дума;

3) представители служилого и посадского классов и черносошных крестьян (обычно около 300–400 человек).

Первые два элемента — прямой аналог палаты лордов, в которую на наследственной основе входила высшая феодальная знать Британии. Но тоже с большим преимуществом московитской системы!

В Боярскую думу, при всех ее несовершенствах и при системе местничества, при Алексее Михайловиче входили 5 бояр, не принадлежащих к знатным феодальным родам, и, кроме того, 5 думных дворян и 4 думных дьяка. Итого — из 60 человек 14 имели вовсе не аристократическое, а самое «демократическое» происхождение.

Но ведь и остальные члены Боярской думы не просто получили право в ней заседать за знатность рода. Был хоть какой-то отбор, хоть какие-то качества людей учитывались. И если одни бояре «на спрос государев, брады свои уставя, ничего не отвещали», то другие вели себя все же куда более активно.

А в палату лордов попадал всякий, кто наследовал потомственный титул пэра. Всякий. Такие, например, как лорд Карнарвон, который во время шумных дебатов поддувал вверх перышки, чтобы они подольше держались на воздухе; или как один из герцогов Суффолкских, который, попав в палату лордов и сев на свое место, тут же каменно засыпал, и ни разу за 30 лет не удалось его добудиться до конца заседания. И эти, и некоторые другие пэры находились то ли на грани, то ли уже за гранью психической вменяемости, но они сделали главное, что нужно для их пребывания в палате лордов: они родились в семье пэра и дождались смерти главы семьи, чтобы получить этот титул.

Конечно, какой-то процент лордов король вводил в палату пэров «за особые заслуги», пожизненно, но и без права передачи по наследству. В наше время таких «непотомственных» пэров довольно много: по одним данным, около 20 % численности всех лордов, по другим — даже все 30 %. Но в XVII веке такие люди были единичны; гораздо более редки, чем думные дьяки в составе Боярской думы.

Ну, и в чью пользу различия?

Если говорить о «третьем элементе» Земского собора, некоего аналога палаты общин, то и его опора оказывается шире и демократичнее. Своих представителей в Земский собор выбирали все служилые люди, все посадские люди, все черносошные крестьяне. Конечно, не выбирали своих представителей владельческие крестьяне, холопы и «вольница».

Но право избирать в Земский собор не обусловливалось никаким имущественным цензом. И право быть избранным тоже не обусловливалось!

Конечно, выбирало на Руси меньшинство. И у посадских, и у черносошных людей фактическими субъектами права были только большаки, главы семей. Они на волостных сходах и выбирали представителей на Земские соборы.

Но даже с учетом этих важнейших обстоятельств получается, что в Московии на Земский собор выбирали представителей примерно 5–6 % населения — существенно больше, чем в Британии.

Земские соборы позволяли большему проценту населения участвовать в принятии решений, чем парламент позволял британскому. В XVII веке больший процент московитов был субъектом права, нежели процент британцев.

При этом московиты могли принимать законы, которые кажутся нам сегодня довольно дикими. Например, Земский собор 1648 года, составлявший Соборное уложение, принял ряд законов, ограничивающих права посадских людей. С одной стороны, Уложение положительно сказалось на стабильности жизни и материальном положении посадских; с другой — посадским людям теперь стало почти невозможно выходить из городского тягла, переезжать в другие города, и даже ценой дачи кабальной записи они, как правило, не могли освободиться — если посадский не мог никого поставить вместо себя в тягло, «закладная» признавалась недействительной.

Больше того, посадских стали возвращать на прежние места, так сказать, по месту несения тягла. «А которые… посадские тяглые люди сами или оты их в прошлых годах живали… на посадах и в слободех в тягле… и тех всех сыскивати и свозити на старые их посадские места… бесповоротно». За укрывательство же беглого посадского полагалось наказание кнутом и штраф, притом что за укрывательство крестьянина кнутом не били, ограничиваясь штрафом.

Положение посадских стало напоминать положение даже не черносошных, а владельческих крестьян — тех тоже в случае побега от законного владельца можно было искать «без урочных лет», то есть вечно, и даже штраф был точно такой же.

Посадские люди участвовали в составлении Соборного уложения, и текст, выработанный совместно, скреплен их подписями! Получается, что посадские люди сами себя закрепостили?! Да, получается так — посадские люди закрепостили сами себя! Но я ведь не утверждал и того, что московиты мыслили так же, как британцы. Нет, конечно! Строй их представлений очень далек и от британских, и от российских представлений нашего времени. Московиты вовсе не ценили свободы и не видели резона в том, чтобы «бороться за свободу». Как правило, они этого и не делали, очень легко меняя свободу на стабильность, защищенность, материальные ценности.

Но посадские люди, в том числе их представители, могли выбирать степень своей несвободы. Они выбрали неправильно? Очень может быть. Я и не утверждаю, что сделанные ими выборы — обязательно самые лучшие, что крепостное право есть нормальное состояние русского человека и что нам тоже необходимо полюбить крепостное состояние и всячески к нему стремиться. Я утверждаю только, что возможность выбирать законы, по которым им надлежало дальше жить, у московитов была даже большей, чем у британцев.

Но мы, получается, уже начинаем обсуждать законодательную сторону работы Земских соборов.

Итак, вот третья сторона их работы: Земские соборы были мощным законодательным инструментом, и в их праве создавать основные законы страны как раз не сомневался совершенно никто: ни царь, ни Боярская дума, ни основная масса населения. Британский парламент в ожесточенной борьбе с королем отвоевывал себе право создавать все более значительные законы: шажок за шажком. Земский собор изначально возник как законотворческий орган. Именно Земские соборы издавали самые важные, основные законы, а законотворчество царя и Боярской думы было значительно менее серьезным.

1648–1649 годы судьбоносны в жизни как Британии, так и Московии.

В конце 1648 года закончилась вторая гражданская война, то есть война между королем и парламентом, и 30 января 1649 года король Карл I был казнен. Это не начало и не конец бедствий, обрушившихся на Великобританию в XVII столетии. Начало положено то ли в 1629 году, когда Карл I распустил «непослушный» парламент, то ли в 1640 году, когда начались военные действия между армиями короля и парламента. Конец будет в 1689 году, когда парламент второй и последний раз распорядится престолом по своему усмотрению, — убедившись в низких личных качествах последнего из Стюартов, Якова II, парламент в 1688 году низложит его и передаст права на престол Великобритании голландскому штатгальтеру Вильгельму Оранскому, мужу дочери Якова II, Марии.

Интересно, что и в этом году в Московии произойдет очень важное событие: падет режим Софьи-правительницы, к власти придут Нарышкины, и окажется расчищен путь Петру I. 1689 год — официальный год вступления Петра I на престол.

Но в 1648–1649 годах произошли события невиданные, неслыханные — казнь законного монарха! Объявление Британии республикой! Попытка сделать парламент правящим органом! Завязался клубок проблем, в которых Великобритания станет барахтаться не одно десятилетие.

В Московии же в 1648 году созвали Земский собор для создания нового законодательства — Соборного уложения 1649 года (почему оно и называется «соборным»). Дело в том, что до этого тексты законов в Московии не печатали, и население их вполне могло и не знать. Зато законы превосходно знали приказные крючки и, уж конечно, пользовались своим знанием «безбожно». Ведь «кто владеет информацией, тот владеет ситуацией»; эта поговорка была действительна и триста, и четыреста лет назад.

На совещании царя с боярами и высшим духовенством было решено законы «написати и изложити, по его государеву указу, общим советом, чтобы Московского государства всяких чинов людем, от большего до меньшего чину, суд и расправа была во всяких делах всем ровна».

Осенью 1648 года выборные от всех областей государства собрались в Москву для «вершения» важного «государева и земского дела». Привезли наказы от избравших их обществ. На мой взгляд, очень важно, что не известно ни одного случая, когда бы такой наказ не был включен в текст Уложения. А было их до 60, этих новых статей или пунктов, внесенных «соборными людьми».

Уложение было подписано представителями высшего духовенства, начиная с патриарха, бояр и выбранных людей, — всего 315 подписей, «чтобы то Уложение впредь было прочно и недвижно». Текст Соборного уложения напечатали в количестве 2000 экземпляров и разослали по всему государству.

Таким образом, 1649 год оказывается некой вершиной в работе и парламента Великобритании, и Земских соборов Московии. Только вот характер вершины совсем различен, и как раз для Земского собора это — вершина законодательной деятельности. Британский парламент как-то больше рубит головы, в том числе и королевскую.

Я же говорю: стоит всерьез заняться историей, и разлетаются вдребезги стереотипы, сложившиеся под влиянием политической конъюнктуры.

Земские же соборы собирались регулярно до 1653 года.

Установился обычный порядок работы собора — обсуждение проблем, которые ставит царь, по «чинам» и по группам. «…И всяких чинов служилым и жилецким людям помыслить об том накрепко и государю царю… мысль свою объявити на письме, чтоб ему государю про то все было известно». Обсудив вопрос, группа подавала свою письменную «сказку» (от слова «сказывать»). Историки очень любят работать с такими «сказками», потому что по «сказкам» очень легко судить, что же волновало разные группы посадских, служилых, черносошных людей.

Очень часто звучит тезис об «ослаблении роли Земских соборов» при Алексее Михайловиче. Ну просто недужится марксистским историкам найти столь необходимый ими абсолютизм на Руси! А он все не находится, сволочь…

Причина же нерегулярных созывов соборов, скорее всего, в том, что в 1654–1667 годах все внимание и все силы общества были поглощены непрекращавшейся войной, но и тогда правительство несколько раз созывало «добрых и смышленых» представителей служилых слоев или торгово-промышленных слоев для обсуждения каких-то частных вопросов.

В условиях долгой жестокой войны созыв хоть какого-то собора свидетельствует не об «ослаблении принципа», а скорее о его неискоренимости. Власть настолько привыкла опираться на коллективное мнение народа при принятии любых решений, что даже во время войны стремится его узнать, а уже потом действовать!

И вот это желание знать мнение подданных, стремление опираться на мнение разных общественных групп есть очень яркий признак европейского типа развития.

Допустим, и возвышение нижегородского крестьянина, ставшего патриархом Никоном, и обогащение Строгановых, и карьера многих служилых и приказных людей — всему этому можно найти аналогию и в странах Востока. Везде или почти везде могли оценить интеллект, способности, деловую активность отдельного человека, могли стремиться привлечь его к принятию решений или получить от него оценку того, что делает власть или что она собирается сделать в дальнейшем.

Чем более развито восточное общество, чем юно динамичнее, тем важнее для власти привлекать к себе умных людей, в том числе и тех, которые вовсе не родились в верхах общества. В Африке или даже в Индии с ее кастовым строем для общества вовсе не так уж важно развитие. Там страшной несправедливостью считается, если младший обгонит в карьере старшего; как выразился один индусский чиновник: «способности — дело мнения. А старшинство — дело факта!» Еще большее осуждение вызывает, если «худородный» обгоняет «высокородного», занимая «неподобающее» ему место. Правительство Индии официально объявило все касты «равными перед законом», но в представлении абсолютного большинства людей касты все равно вовсе и не равны друг другу. И назначение на должность талантливого «неприкасаемого» в обход, может быть, и не столь одаренного, но брамина заставит подняться не одну бровь в современной демократической Индии.

Если общество более динамично, таланты людей гораздо более востребованы. Уже в средневековом Китае сложились совсем другие представления о справедливости: там считалось почти безнравственным, если талантливый человек не становился чиновником (служилым человеком, если угодно) и если его таланты не вознаграждались.

Но и в Китае никому даже в голову не приходило, что власть должна спрашивать мнения тех, на кого направлены ее действия. Обсудить новый закон… И еще раз его обсудить… Привлечь к обсуждению как можно больше интеллектуалов, а потом еще раз все осмыслить… Это еще оправданные, «правильные» действия по понятиям Китая: чем власть «умнее», чем больше «совершенномудрых» принимают участие во властных делах, тем лучше. Но причем тут суждения тех, кто призван только исполнять, исполнять и еще раз исполнять?! Пусть учатся и сами входят во власть, тогда и будут рассуждать.

Даже принимая решение, которое напрямую касалось крестьянства или городских купцов (допустим, о ставках налогов или о натуральных повинностях), китайскому императорскому правительству и в голову не пришло бы спросить: а что они сами об этом всем думают?

Ни в Китае, ни в Индии, ни на мусульманском Востоке, словом, нигде, кроме Европы, человек не был субъектом права. То есть, говоря более простым языком, нигде больше он не вырабатывал законы, по которым потом будет сам же и существовать. По крайней мере, в масштабах страны этого не происходило нигде, разве что общины умели управлять собой сами.

На Московской Руси же действует мощный механизм самоуправления в масштабах всего огромного государства, и подданные московского царя легко становятся субъектами права.

Действительно, только в начале XVII столетия, через пять веков после своего появления, британский парламент стал основным элементом в системе управления страной. И до этого в Британии три ветви власти: законодательная, судебная и исполнительная — оказались очень четко отделенными друг от друга. Но только в XVII веке законодательная власть — парламент — бросила вызов власти короля и попыталась непосредственно контролировать исполнительную власть. Это ему удалось, но никогда британский парламент не учреждал новую династию, и никогда не было официально признано, что парламент выбирает или парламент приглашает на место британского монарха нового короля.

Вот Земский собор делал то, чего не делал ни один парламент: выбирал нового царя. Соборы 1598 и 1613 годов носили учредительный характер!

И школьные, и даже вузовские учебники советского времени как-то не заостряют внимания на том, как была избрана династия Романовых. Объяснить эту сдержанность берусь только одним способом: была негласная установка — не привлекать внимания к демократии Древней Руси. Ведь демократия — выдумка растленных европейцев и совершенно никакого отношения не имеет к истории России. К тому же XVII век на Руси, «как известно», — время дикости и кондовости, из которых вытащил наших предков только Петр, до него же ничего подобного не было и в помине.

А ведь избрание царя после того, как в 1598 году пресеклась династия Рюриковичей по прямой мужской линии, было событием и судьбоносным для страны, и драматичным, повлекшим за собой множество маленьких трагедий.

Начнем с того, что имелось огромное число претендентов на престол, в общей сложности до 30. Многие на Руси хотели позвать царствовать из других стран «природного государя», раз уж свои собственные государи повымерли. Пусть иноземный, может быть, не знающий даже русского языка, но «природный монарх» казался им куда предпочтительнее, чем новый царь, вышедший из «холопей государевых».

Собственно говоря, польский королевич Владислав формально мог претендовать на московский престол; пусть сам он никогда не правил Московией, одно время от его имени распоряжалось целое правительство — сознательно не беру это слово в кавычки, потому что таких правительств в годы Смутного времени развелось множество, и степень их законности совершенно одинакова. А Владислава возвели на московский престол вполне законным образом, и называть себя русским царем он имел совершеннейшее право.

Причем это право сохранялось за Владиславом вплоть до июня 1634 года, когда он официально отказался от претензий на трон Московии и признал Михаила Федоровича Романова царем и «братом» — то есть особой, равной себе, королю. До Смоленской войны 1632–1634 годов Польша не считала законным избрание на престол Романовых, и в 1616 году Владислав даже разослал по Московии «окружную грамоту» — напоминал о своем избрании на престол и сообщал, что избрали-то его малолетним, а вот сейчас он вырос и намерен идти добывать себе престол. И пошел «добывать»! Вовсе не вина Владислава, что Московия за несколько лет изменилась до неузнаваемости, взять Москву полякам не удалось, и война закончилась подписанием Деулинского перемирия на 14 лет и 6 месяцев, по которому Московия уступала Речи Посполитой спорные земли — Смоленск и Чернигово-Северскую землю.

Впрочем, никакой «партии Владислава» в Москве не возникло, и это понятно — после прямой польской интервенции и грабежей банд «лисовчиков» (в народе «лисовчиков» называли «орда», что достаточно характерно) у польской партии не было серьезной социальной базы. 9 сентября 1618 года Земский собор заявил, что страна будет стоять за православную веру и царя великого государя Михаила Федоровича «без всякого сумнения», «не щадя животов».

Но был другой иноземный «природный царевич» — шведский принц Карл Филипп. Боярская дума предложила ему царский венец, но с условием: перейти в православие и соблюдать обычаи страны. Карл Филипп отказался, а за другими «природными царевичами» не послали.

И из «своих» были толпы кандидатов, и каких! Все — «природные» князья, и все с толикой крови Рюрика в жилах, имеющие и формальные права на московский престол. Все — имеющие патриотические заслуги времен Смутного времени. И что характерно — между этими претендентами развернулась самая настоящая, вовсе не бутафорская предвыборная баталия. Московиты весьма иронично относились к нравам Речи Посполитой, то есть объединенных Польши и Западной Руси. Как писал русский резидент в Польше Тяпкин в 1677 году: мол, в Польше никогда не знаешь, к кому и обратиться за решением дела, когда тут, «что жбан, то сразу пан» и что польские паны «не боятся и самого Создателя, не только избранного государя своего». И далее Тяпкин ностальгически вспоминал, как хорошо на Москве, где «яко пресветлое солнце в небеси единый монарх и государь просвещается». Но в этот год от Рождества Христова 1613-й русская аристократия вела себя примерно так же, как и польская во время бескоролевий и выборов нового короля.

Пытался стать русским царем и Д. М. Пожарский, о котором сказано: «Воцарялся, и стало это ему в двадцать тысяч».

«Воцариться» пытались и такие известные аристократы, как князья Д. М. Черкасский, П. И. Пронский, И. В. Голицын, а князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, признанный казачий вождь, «учреждаше столы честные и пиры многие для казаков и полтора месяца всех казаков, сорок тысящ, зазывая к собе во двор по все дни, чествуя, кормя и поя честно и моля их, чтобы ему быти на России царем, и от них казаков похвален же был. Казаки же честь от него принимающе, ядяще и пиюще и хваляще его лестию, а прочь от него отходяще в свои полки и бранящее его и смеющиеся его безумию такову. Князь же Дмитрей Трубецкой не ведаше лести их казачей…».

А когда казаки 21 февраля 1613 года вломились на заседание Земского собора и потребовали присяги Михаилу Романову, бедный Трубецкой не на шутку заболел: «лицо у него ту с кручины почерне, и паде в недуг, и лежа три месяца, не выходя из двора своего».

Можно долго рассуждать и о том, почему выбрали именно малолетнего Михаила Романова, которого тогда и в Москве-то не было. Во всяком случае, мнение о том, что бояре выбрали удобного царя для себя, потому что «Миша Романов молод, разумом еще не дошел, и нам будет поваден», не особенно состоятельно. Все очень хорошо знали, что за молодым Мишей Романовым с его мягким характером стоят не такие уж юные родители: Федор Никитич Романов (Филарет в пострижении) и Марфа, крутой характер которых был прекрасно известен (и очень скоро проявился).

Во-первых, Романовы действительно имели право на престол, и Михаил не первый из них, кого назвали кандидатом в цари. Во время Земского собора 1598 года уже звучало имя его отца, который и был пострижен в монахи именно из-за этого…

Династия Романовых началась с Андрея Ивановича Кобылы, московского боярина XIV века. До начала XVI века этот род назывался Кошкиными — от клички пятого сына Андрея Ивановича Кобылы — Федора Кошки. Позже стали называть их Захарьиными — от Захара Кошкина.

Возвышение Захарьиных началось с того, что Иван IV женился на дочери Романа Юрьевича Захарьина — Анастасии. Третий сын Романа Юрьевича, Никита Романович, и стал родоначальником всех последующих Романовых. Он был близок к Ивану IV, но притом пользовался репутацией заступника за несправедливо пострадавших. Причем родственники Романовых оказались и среди опричников, и среди их жертв.

Из сыновей Никиты Романовича наиболее известны Федор и Иван, и в 1598-м, когда со смертью Федора Ивановича пресеклась династия Рюриковичей, среди прочих кандидатур на престол обсуждалась кандидатура Федора Никитича как близкого родственника Федора Ивановича и как человека «достойного». В народе даже пошел слух о том, что, умирая, царь Федор завещал трон своему тезке, Федору Никитичу. Федор Никитич якобы отказался, и тогда опустевший трон захватил Борис Годунов…

Борис Годунов не относился к правителям, способным переносить конкурентов возле своего трона, и при нем Романовым выпала опала в 1600 году и в 1601-м — ссылка в отдаленные от Москвы места — Белоозеро, Пелым, Яренск, а главный конкурент Бориса, Федор Никитич, пострижен в монахи под именем Филарета.

Кстати, слух об этом «завещании Федора» ходил очень широко и в казачьих областях пережил Смуту. Врываясь на заседание Земского собора, казаки вполне серьезно намеревались привести к власти не просто «настоящего» царя, а «казачьего» царя, который будет блюсти их интересы. Ведь царя «Бориску Годунова» казаки люто ненавидели за его антиказачьи указы, за запрещение казакам беспошлинно торговать на Руси, за попытки приструнить донских казаков, лишить их «вольностей», прикормив «царевой казной», сделать послушной частью войска Московии, чем-то вроде стрельцов, но живущих в отдалении. Раз «Бориска» похитил трон у Федора Никитича — значит, тот хороший человек!

Вообще же Филарет оказался довольно гибким человеком. Так называемый «Лжедмитрий I» возвратил его из ссылки, и он присягнул ему, получив кафедру ростовского митрополита. После гибели Дмитрия Ивановича Филарет признал власть Василия Шуйского, а угодив в плен к тушинцам, признал и Лжедмитрия II. А в Тушине он жил не как пленник, а, скорее, как почетный гость, и его уже начали называть патриархом.

Позже Филарет входил в состав Семибоярщины, и поляки, отступая в 1610 году, увели его в Польшу, в плен.

Можно сколько угодно иронизировать по поводу поистине резиновой «гибкости» этого человека, присягавшего всем подряд, только что не пням на дороге. Но имеет смысл признать, что его личность и биография создали несколько немаловажных преимуществ.

1. Репутацию тихого и сговорчивого человека, который готов со всеми находить общий язык.

2. Репутацию скромного, который сам отказался от престола. В народном представлении такие люди гораздо достойнее «выскочек»; «правильнее» ведет себя тот, кого о принятии чести просят много раз, а он ломается, «как красна девка», все объясняет «обчеству», что честь эту принять недостоин.

В наше время так ведут себя на Востоке, даже и в Японии, а в XVII веке так же было и на Руси, и потому очень «правильно» вели себя и Борис Годунов, и Михаил Романов, очень нескоро принявшие предложенные им царские бармы…

3. Репутацию несправедливо пострадавшего; таких на Руси любят и очень часто пытаются как бы компенсировать им незаслуженную обиду, предлагая не очень заслуженную, а то и вовсе незаслуженную честь. Если «копить выигрышные очки», мало что сравнится на Руси с венцом «неправедно обиженного» и «преследуемого».

4. Репутацию человека, который не принадлежит всецело одному из кланов. Может быть, это и цинично, но во время гражданских смут редко вознаграждаются чистая репутация и верность одному из знамен. У большинства людей репутация вовсе не столь чиста, весьма многие по нескольку раз метались от знамени к знамени, и они не без основания опасаются: если придет к власти более «чистый» человек, еще неизвестно, как для них все обернется. То есть даже не репрессиями, не отлучением от двора и опалой, а так… охлаждением, недопущением к почетным и хлебным должностям… Словом, есть опасение, что для людей, которые вели себя не столь уж «честно», появятся тоже «очки», но уже не наградные, а штрафные. Зато допустим, что сам человек или его недавний предок были у «тушинского вора» в почете или вместе с «лисовчиками» грабили московские деревни.

Есть серьезные основания полагать, что такого рода опасения не дали сделать блистательной карьеры князю Дмитрию Пожарскому. Действительно, на каких ролях мы застаем его после Смуты? Разумеется, он вовсе не сошел на нет, и в царствование Михаила Федоровича он часто упоминается при сборе денег ратным людям и среди воевод, ведущих в поход войска.

В историю князь Дмитрий вошел и военными подвигами, и вкладом в государственную политику, и всем своим образом жизни — глубоко религиозный человек, он поддерживал народные промыслы, ставил на ноги единственного сына, а выводок из 13 (тринадцати) дочерей воспитал так, что половина боярской России хотела с ним породниться. Всякий почитал за честь стать родственником знаменитого героя, и уж точно знал, что дочь Пожарского будет верной женой и прекрасной хозяйкой.

В последние годы жизни князь Дмитрий раздал все имущество детям, как король Лир, но с лучшим результатом: его-то дети не предали. Ни один.

27 сентября 1618 года князь Дмитрий Пожарский был у государева стола, и была ему сказана речь: «Ты был на нашей службе против недруга нашего литовского королевича, нам служил, против польских и литовских людей стоял, в посылку над ними многие поиски делал, острог ставить велел, многих польских и литовских людей побивал и с этим боем языки к нам часто присылал, нашим и земским делом радел и промышлял, боярину нашему, князю Борису Михайловичу Лыкову, когда он из Можайска шел к Москве, помогал».

За все эти службы Дмитрий Михайлович получил кубок серебряный золоченый с покрышкою и «шубу турского атласу на соболях» с серебряными золочеными пуговицами. Подарки богатейшие, но все же не земли — единственное по-настоящему ценное пожалование в те времена. Да и жалует царь как-то странно, особо отмечая помощь Лыкову, но никак не отмечая подвиги князя в 1613 году, за которые он и вошел в историю, а все же не за помощь Лыкову.

Вернувшийся из Польши Филарет, буквально не успев стать патриархом и сесть возле сына на престол, жалует Дмитрию Михайловичу «село, проселок, сельцо да четыре деревни» — за «крепость и мужество», проявленные в 1613 году. Отметим, что это вообще одна из самых симпатичных черт Филарета — он справедлив, и он последовательно жалует всех, кто отличился в «безгосударственное время». То есть тех, кто действовал не столько по приказу, сколько по собственной воле, уму и совести.

В 1621 году вотчина, данная Пожарскому царем Василием Шуйским, пополнена и подкреплена специальной жалованной грамотой.

В 1624 и 1626 годах, на обеих свадьбах Михаила Федоровича, он выступает вторым дружкой царя, а его жена Прасковья Варфоломеевна — свахой с государевой стороны.

С 1628 года князь Дмитрий Пожарский назначен воеводой в Новгород Великий, с 1635 года — командует Судным приказом. В последний раз Дмитрия Михайловича Пожарского упоминают за царским обедом 24 сентября 1641 года. С тех пор он не упоминается в источниках, и мы даже не знаем, когда он помер. Чаще всего называют 1642 год, но ровно потому, что последнее упоминание о нем приходится на 1641-й. Так, неопределенная догадка, не подтвержденная ничем.

Вроде бы не так уж и обижен князь Пожарский — обласкан царем, слышал похвальные слова, награжден землями… Но скажем по совести — все это до убожества мало, если принимать всерьез заслуги князя перед Московией. С Пожарским обходятся как с верным слугой, но притом не сделавшим ничего исключительного. Так, обычнейшие услуги служилого человека в дни войны и мира. Пожарского жалуют, но притом очень последовательно обходят как раз главные заслуги — Второе ополчение 1613 года. Кроме Филарета, за них не жалует его никто.

С Д. М. Пожарским убийственно, унизительно справедливы — дают, что положено, за заслуги в новых войнах, за верную службишку. Когда на него пишут челобитные: мол, князья Пожарские — люди вовсе не разрядные, никогда при прежних государях не поднимались выше городничих и губных старост, не по чину им, не по месту такие места и награды, — Михаил Федорович не обращает внимания и жалует слугу так, как считает нужным. Откровенно говоря, не вижу в этом какого-то предпочтения именно князя Дмитрия Михайловича Пожарского — система местничества идет к своему естественному концу, слабеет, и цари все чаще пренебрегают этой системой. Так поступает и Михаил Федорович, продвигая «неразрядных», но нужных ему и верных людей, так будет поступать и его сын Алексей Михайлович, и в несравненно больших масштабах, чем отец.

Но когда князь Дмитрий Михайлович проигрывает тяжбу своему старому врагу князю Лыкову, он присуждается к «выдаче головой» своему недругу и переживает весьма унизительную процедуру поношения.

В общем, он получает явно меньше, чем можно было ожидать для национального героя и для государственного деятеля такого масштаба. Даже то, что мы не знаем даты его смерти, свидетельствует: в последние годы жизни князь Дмитрий Михайлович изрядно отодвинут от всей общественной жизни и находится отнюдь не в ее центре. Объяснений этому может быть два.

1. С точки зрения современников, Дмитрий Михайлович вовсе и не совершил ничего выдающегося.

2. Общество по какой-то причине старается забыть его заслуги перед государством и перед историей, старается сделать вид, что ничего особенно им и не совершено.

Некоторые ученые вполне серьезно полагают, что одна из причин этого (если не единственная причина) — как раз в безукоризненной репутации князя. И укором для многих была эта репутация, что тут поделаешь, и опасения заставляла испытывать, а что, если сделает блестящую карьеру этот безукоризненный человек, каково-то придется нам, большинству, чья репутация совсем не такова.

Если продолжать рассуждения на эту тему, то можно предположить — это тоже одна из причин, по которой князя Д. М. Пожарского не стали выбирать в цари.

Ну а Романовы никаких опасений не вызывали: и сами они много раз сигали из лагеря в лагерь, стараясь оказаться в составе каждой сильной партии, всплывающей на гребне Смуты. И родственники, и друзья у них были абсолютно во всех партиях и группах, как времен Ивана Грозного, времен Годунова, так и в партиях и группах времен Смуты.

Несомненно, все эти соображения принимались во внимание огромным множеством людей, когда сын Федора-Филарета, Михаил Федорович, родившийся в 1596 году, в 1613 году, в возрасте 17 лет, и был избран на «престол Московского царства Русского государства». Причем для феодальной аристократии большее значение, наверное, имели пункты первый и четвертый; для основной массы народа скорее могли иметь значение пункты второй и третий, но опять же — и низы, и верхи народа полностью сходились в оценках Романовых как идеальных царей.

Вступая на престол, Михаил Романов не заключил с подданными никакого договора. Не возникло ничего, даже похожего на писаную конституцию. Власть Рюриковичей не ограничивалась ничем, кроме традиции, и власть Романовых тоже не ограничивалась ничем, кроме традиции. Вот только в эту традицию входило много чего, включая и Земские соборы, и реальную возможность для нижегородского мужика стать патриархом.

Правда, некоторые источники упоминают какую-то «запись» — якобы при вступлении на престол Михаил Федорович дал такую «запись» с некими обещаниями. Но ни текста самой «записи» у нас нет, ни даже более подробного описания — что же именно обещал делать (или не делать) царь? Может быть, царь давал обязательство править, созывая Земские соборы? Можно долго гадать об этом, и давал ли он «запись» за одного себя или за себя и за своих потомков, только что толку? В истории Руси появляется еще одна тайна — тайна документа, который будто бы был составлен при вступлении Романовых на престол.

Но даже если и не было никакой «записи», если попросту врут или некомпетентны источники, все равно самим фактом избрания царя «землей» «земщина» была поставлена выше, чем сам монархический принцип. «Земля» избирала себе царя и устанавливала династию.

Причем династия правила сама по себе, только пока ни у кого не возникало сомнений, кто должен прийти на смену кому. Но «земля» выбирала царя не только в том случае, если пресекалась династия, как это было в 1598-м. Но и когда возникала сложная династическая ситуация — например, после смерти Федора Алексеевича, когда страну разорвала склока Милославских и Нарышкиных.

В частности, и потому Петр — незаконный, в лучшем случае полузаконный царь, что его никогда не избирал Земский собор. А принцип, согласно которому в спорных случаях царя избирает Земский собор, уже успел утвердиться.

Вот учредительного парламента действительно никто никогда не видел ни в Британии, ни во Франции, и в этом смысле Земский собор — даже более солидный, более фундаментальный институт народного представительства. Британский парламент однажды распорядился престолом, но это было с его стороны не осуществлением законных полномочий, а закулисной сделкой, к которой основное число избирателей не имело никакого отношения (а уж тем более не имели отношения 98 % британцев, которые не избирали парламента).

А ведь все это свидетельствует об очень демократическом политическом строе Московии: высшим, учреждающим всякую власть органом оказывается Земский собор, представляющий самые широкие круги населения!

Служилые люди Московии, ее армия намного больше уважаемы в народе. Но и служилых людей мало: около 300 тысяч на всю страну. Из них помещиков — порядка 30 тысяч, и еще столько же служилых без земли, но с такими же правами. Во Франции дворян порядка 1 миллиона, то есть 5 % всего населения. В Московии — 60 тысяч, то есть 0,5 %.

Верхушка аристократии — бояре, имевшие не поместья, даваемые на время, за службу, а вотчины, переходившие по наследству. Боярских родов было от 30 до 40, потому что людей постоянно возводили в бояре за службу. Знатнейших родов из них — 16. Общее число взрослых мужчин во всех этих родах в середине XVII века не превышает и 250–300.

Во Франции того же времени мы видим до 1000 семей титулованного дворянства, с числом активного мужского населения до 12 тысяч человек — в 10–20 раз меньше «на душу населения» страны.

И к тому же во Франции вообще не возводили в дворяне, дворянами только рождались. В Британии дворянином считался всякий, у кого доход был больше 40 фунтов стерлингов в год. Но и в Британии лордами рождались и почти никогда не становились.

А в России это было возможно!

Аристократия заседала в совещательном органе при царе — в Боярской думе. И была Боярская дума очень демократична по составу.

При Алексее Михайловиче из 60 членов Думы было 5 бояр, не принадлежавших к знатным феодальным родам, 5 думных дворян и 4 думных дьяка. Итого — из 60 человек 14 имели вовсе не аристократическое, а самое «демократическое» происхождение.

При сыне Алексея Михайловича, Федоре Алексеевиче, в 1688 году, уже 35 из 57 членов Думы были выдвиженцами, которые сами сделали себе карьеру.

Нет смысла делать из истории идиллию и представлять себе Московию как замечательную во всем страну, которой нет нужды преодолевать свое провинциальное положение в мире, отсталость и дикость. Чего-чего, а проблем Московии хватало.

Но точно так же не надо представлять ее как «Московию зла», вместилище жестокости и дикости. Всего этого, что называется, навалом, но намного ли больше, чем в любой другой стране того времени, западной или восточной? Обычная деспотия, даже приличнее очень многих.

Неравенство в Московии, конечно же, есть, и его даже очень много. Но неравенство существовало во всем мире и тогда, существует и сегодня, причем абсолютно везде. Вопрос только в том, какие формы принимает неравенство и насколько велико это неравенство.

Но вот рабства в Московии очень мало, практически нет. Или, чтобы быть совершенно точным, его больше, чем в европейских странах, но заметно меньше, чем во всех азиатских.

И как бы ни была деспотична власть в Московии, она — власть с ограниченным диапазоном действия. Что ограничивает власть? Традиция. Главным образом традиция, но в эту традицию входит и положение вещей, по которому «земля» — народ — главнее монархии и учреждает монархию в трудных случаях жизни.

И еще одно: в Московии нет противостояния по оси общество — власть. Общество создает и поддерживает свое государство и помогает ему функционировать. Без этой помощи государство вряд ли вообще смогло бы просуществовать.

Московия XVII века не относится к числу стран, где рождается цивилизация Нового времени, но ее нельзя представлять и как страну чисто восточную, совершенно не относящуюся к Европе. Скорее, это периферия Европы, как и все православные страны.

В Московии существует не только общинная, но и частная собственность, в том числе у крестьян. Там, где государство ослабляет свой пресс ограничений и запретов, тут же появляется и частная собственность, и люди, свободные от прямых отношений с государством, и прочие явления, в которых угадывается Европа.

Даже в странах совсем маленьких не может быть совсем однородного населения, не может быть истории простой и однозначной, движущейся всегда в одном направлении. Тем более в огромной стране с очень различными районами, с многообразными традициями всегда смешиваются разные тенденции. Есть традиция государственной жестокости, но ее уравновешивает христианская гуманистическая традиция. Есть тенденция к усилению государства, но есть и тенденция развития самоуправления. И это не громадная традиция авторитаризма, рядом с которой еле заметна тенденция общинной демократии. В ряде отношений народное представительство в Московии даже прочнее и охватывает больше людей, чем в Британии, так сказать, самой передовой стране XVII столетия.

В Московии с самого начала XVII века, не успела закончиться Смута, происходит очень многое, ошибочно приписанное только Петровской эпохе. Нет спора, главная проблема этой периферийной страны — преодолеть отставание, сделать рывок и догнать передовые страны. Но, во-первых, этот рывок уже делается; по существу, весь трудный XVII век — это и есть рывок, растянутый на жизнь нескольких поколений.

Московиты с их любовью к стабильности, определенности, нелюбовью к движению и к переменам не очень-то любили XVII век и называли его «бунташным», «дурным» веком и другими нелицеприятными именами. На этот век, начавшийся со страшной Смуты, и правда пришлось очень многое: и несколько внешних войн, и несколько казацких мятежей, самым страшным из которых был мятеж Степана Разина, и религиозный раскол, и династическая война, охватившая страну после смерти Федора Алексеевича в 1682 году.

Историкам часто кажется, что они лучше знают содержание произошедших когда-то событий, завершившихся эпох. Особенно крепка такая уверенность у историков, которые вообразили, что у них в руках — единственно верная идеология, позволяющая непревзойденно легко объяснять, что же именно произошло в далеком прошлом. Так было со Смутным временем. Современники событий и их недавние потомки несколько обалдевали от свалившихся на страну многообразных несчастий и сами не могли сказать ничего определенного об их происхождении. Тут и династия пресеклась, и голод, и восставший из гроба наследник, и куча явных самозванцев, и несколько иностранных нашествий, и восстания, и гражданские войны, и экономическая разруха… все сразу, за какие-то несколько лет. Что это?! Что это за клубок несчастий?! Современники, не пытаясь дать исчерпывающего объяснения, пожимали плечами: Смутное время, что поделаешь!

Вот советские историки, осененные марксизмом, знали точно — нет никакого Смутного времени, все это феодальные и буржуазные штучки, а было «восстание Хлопка» и была «крестьянская война под руководством Ивана Болотникова» — к этому-то все и сводилось.

А вот теперь, оценив совсем иначе «самое передовое в мире учение», да и попросту поумнев, историки склонны вернуться к прежнему, исторически сложившемуся названию для этих нескольких страшных лет, с 1605 по 1613 год, — Смутное время.

Возникает вопрос: может быть, и для всего XVII века есть резон вернуться к прежнему определению — «бунташный»? Похоже, именно это слово наиболее уместно.

«Бунташность» XVII веку, помимо войн и потрясений, придавало еще одно явление: этот век стал веком культурного перелома, веком переоценки ценностей. «С воцарением новой династии у нас предприняты были политические и экономические нововведения, предметом которых было устройство народной обороны и государственного хозяйства. Почувствовав потребность в новых, заимствованных технических средствах, государство во множестве призывало иноземцев… для обучения солдат, литья пушек, устройства заводов… Совесть русского человека в раздумье стала между родной стариной и Немецкой слободой».

Эта сторона русской жизни тоже приписывается в основном Петру и годам его правления, а ведь в действительности стремление «пойти на выучку к немцам» появилось даже не у его отца — еще у деда.

Вызов развитых стран Европы и множество реакций, множество разнообразных ответов на этот вызов — от восторженного стремления немедленно сбрить бороду и перейти в лютеранство до истерической жажды самоизоляции, — вот еще чем обернулся XVII век.

И нам пора попытаться понять: действительно, а нужно ли было вообще «идти на выучку к немцам»? Или, может быть, Московия уже и так шла в правильном направлении, и заграничные учителя были бы ей только вредны?

О царе Алексее Михайловиче можно сказать многое, и суждения о нем часто противоречивы: как все незаурядные люди, он носил в себе крайне различные качества.

Был он массивен и грузен, к старости — толст, физически силен. Судя по всему, что мы знаем об Алексее Михайловиче, он был душевно здоровым человеком. Об этом свидетельствуют не только хороший характер, добродушие, веселый нрав, даже некоторая склонность к озорству, не оставлявшая его и в преклонные годы. Об этом легко судить по его отношению к людям: царь легко привязывался к своим близким и был верен им, даже если они проявляли какие-то несовершенства и вообще не были так хороши, как ему показалось. Он был верным супругом, хорошим соратником и надежным другом.

Несомненно, известно много случаев, когда царь оказывался очень добр и исключительно терпим.

В 1660 году сын Алексея Лаврентьевича Ордин-Нащокина, подававший большие надежды, бежал в Западную Европу. По мнению русских, ему «вскружили голову» иноземные учителя, и под их влиянием он и совершил такой чудовищный поступок. Не забудем при этом, что тогда все нерусские земли рассматривались как края неправедные, почти как ад на земле, и Алексей Ордин-Нащокин совершил еще и тягчайший религиозный грех. А. О. Ордин-Нащокин был совершенно убит, сконфужен и просил у царя отставки; вероятно, вполне искренне не считал себя вправе занимать какое-то положение в обществе.

Царь удостоил верного слугу личным письмом: «Просишь ты, чтобы дать тебе отставку. С чего ты взял просить об этом? Думаю, что от безмерной печали. И что удивительного в том, что надурил твой сын? От малоумия так поступил. Человек он молодой, захотелось посмотреть мир Божий и Его дела; как птица полетает туда и сюда и, налетавшись, прилетает в свое гнездо, так и сын ваш припомнит свое гнездо и свою духовную привязанность и скоро к вам воротится».

Эти мудрые слова написаны человеком, которому на тот момент был 31 год.

Интересно, что сын Ордин-Нащокина и правда воротился домой! Его иностранные учителя вовсе не налгали ему про чудеса и увлекательные новинки западных земель. Они только не рассказали парню, что в Европе каждый человек должен уметь зарабатывать деньги и что, если он не умеет, не будет у него ни механических диковинок, ни даже куска черствого хлеба. Не будем осуждать учителей — они могли считать именно эти сведения совсем не обязательными для ученика, сына одного из вельмож сказочно богатой «Руссии». Или могли не говорить об очевидных для них вещах («а что, у вас все как-то по-другому?!»). Но, во всяком случае, в европейское общество юный Ордин-Нащокин не вписался, какое-то время скитался там нищим и вернулся домой почти как библейский блудный сын.

В 1652 году боярин Никита Одоевский потерял сына, тогда казанского воеводу. Почти на глазах царя молодой Одоевский скончался от горячки. Царь написал старику отцу, чтобы его утешить, и между прочим писал: «И тебе бы, боярину нашему, через меру не скорбеть, а нельзя, чтобы не поскорбеть и не поплакать, и поплакать надобно, только в меру, чтобы Бога не гневить».

И закончил письмо словами: «Князь Никита Иванович! Не горюй, а уповай на Бога и на нас будь надежен».

В тот, 1652 год царю исполнилось только 23 года.

Судя по всему, он вообще не любил, чтобы кому-то возле него было плохо, чтобы его подчиненные «смотрели невесело» и в чем-то нуждались. Человек энергичный, активный, он не просто «не любил» этого, а сразу начинал делать для человека то, что ему нужно. И не «осыпал милостями» без толку, а умел утешать и радовать: писал умные, прочувствованные письма, дарил красивые и умные подарки, помогал в личных делах. Он умел проявить то личное внимание к нуждам человека, которое ценится выше всего.

Крайне показательно, на мой взгляд, поведение Алексея Михайловича во время бунта 1648 года, когда ему было всего 19 лет! Новая родня Алексея Михайловича, прежде очень небогатая, очень уж стремительно поправляла свои дела. Родственники Милославских, Леонтий Степанович Плещеев возглавил Земский приказ, Петр Тихонович Траханиотов — Пушкарский.

Плещеев не только брал взятки (это ему еще простили бы), но еще и завел целый штат доносчиков, которые оговаривали безвинных, но располагавших средствами людей. Оговоренных сажали в тюрьму, и Плещеев освобождал их за приличные вознаграждения.

Траханиотов действовал с не меньшим размахом, но без сатанинской изобретательности родственника: попросту присваивал себе жалованье служилых людей. Ситуация сложилась почти как в приснопамятных 1992–1994 годах: начальство «крутит» зарплату в банках, а «служивые» месяцами не получают зарплату. Но даже класть зажиленные деньги в банк Траханиотов не додумался — покупал землю, дорогие вещи, кутил на глазах полуголодных людей.

Люди пытались пробиться к царю с челобитными — бесполезно! Ни один документ не лег на стол Алексея Михайловича, все были «вовремя» перехвачены.

Одновременно возросли налоги, весной 1646 года правительство ввело новую пошлину на соль, и ее цена возросла на две гривны (6 копеек) на пуд. В те времена не было на Руси другого консерванта: без соли нельзя было долго хранить ни рыбу, ни мясо. Эти продукты вздорожали, появился слой людей, для которых мясо стало малодоступно (те же служилые, сидевшие без зарплаты по милости Траханиотова). Естественно, страдали и торговцы, у которых мясо и рыба сразу превратились в залежалый товар, а контрабанда соли стала выгоднейшим занятием.

В конце 1647 года пришлось отменить соляную пошлину, но тогда правительство стало сокращать жалованье служилым людям, и недовольство только возрастало.

К тому же «сильные люди» теснили «меньших», «черных и тяглых», пользуясь тем, что традиция, обычай ослабели и не имели такой силы, как прежде. А писаных законов было немного, издавались они по частным поводам и не составляли стройной системы. В результате не только прямые родственники царя, но даже самые последние из их слуг расхищали и занимали под слободы выгонные места под городом, загородные сады и огороды, проезды в леса были распаханы, так что для городского или пригородного обывателя стало проблемой проехать за дровами или выгнать скотину. Называя вещи своими именами, в окрестностях Москвы пошел процесс, который в масштабах Англии получил название «огораживания» — когда крупные феодалы стали занимать общинные земли и присваивать их себе. Так и под Москвой новая знать начала захватывать то, что всегда принадлежало всем, «затесняя и изобижая многими обидами» «черный люд».

1 июня 1648 года царь возвращался из Троице-Сергиева монастыря в Москву, когда толпа людей перегородила ему дорогу. Люди потребовали, чтобы царь их выслушал, оттеснили свиту и даже схватили за повод его лошадь. Назывались имена главных «врагов народа» — Морозова, Траханиотова, Плещеева, дьяка Чистова, придумавшего ввести на соль пошлину, его тестя Шорина, который якобы повышал цены на соль, князей Львова и Одоевцева как главных захватчиков пригородной земли и так далее.

Все еще могло кончиться вполне мирно, что называется, «в рамках законности». Алексей Михайлович то ли страшно испугался, то ли оказался хитрее и умнее, чем о нем думали, и «выяснилось», что он вообще ни о каких народных бедах знать не знает и завтра же начнет разбираться во всем. Народ уже стал кланяться, благодарить царя, возглашать ему здравицу и «многая лета», но тут вмешались приспешники Плещеева. Не то было время, не та ситуация, чтобы орать на людей, наезжать на них конями и пускать в ход нагайки, как они это сделали. Разъяренная толпа кинулась на дураков; и сами они еле унесли ноги, и ситуация в Москве окончательно вышла из-под контроля.

Назавтра, 2 июля, толпа разгромила дворы самых ненавистных бояр, убила дьяка Чистова, требовала выдать на расправу Морозова и Плещеева. Морозов, не к чести его будь сказано, бежал во дворец, бросив семью и преданных ему людей. Холопа, который пытался защищать господское добро, убили, двор разграбили дочиста; Анне Ильиничне народ сказал, что не будь она свояченицей (сестрой жены) царя, изрубили бы ее в куски, сорвали с нее дорогие украшения и выбросили на улицу, в чем была.

Восстали и дворяне, и стрельцы, город был полностью в их руках; у правительства не было верных войск, которыми можно было подавить восстание. Возле дворца выстроился отряд «служивых иностранцев», как их называет С. М. Соловьев. Плотная толпа расступилась, давая им пройти, и народ кланялся немцам, говорил, что знает их как людей справедливых, честных, которые обманов и притеснений боярских не одобряют.

Немцы пришли с развернутыми знаменами, с барабанным боем, но никаких — ни враждебных, ни угрожающих — действий не предпринимали (впрочем, и приказа из дворца тоже не было). Царь обеспечил защиту себе, а в первую очередь Морозову, и только.

4 июня царь велел выдать восставшим Плещеева; его вывели на площадь в сопровождении палача, но палач оказался не нужен: толпа буквально разорвала Плещеева на части и долго била уже мертвого.

Морозов пытался, выйдя из дворца, обратиться к народу от имени царя, но толпа взревела, что ему будет то же, что Плещееву, и Морозов буквально убежал; по некоторым данным, ему вслед полетели камни, а немцы-охрана не сделали совершенно ничего.

Тогда вышел к народу двоюродный брат царя, Никита Иванович Романов, любимый народом. Сняв перед народом шапку, Никита Иванович говорил, что царь выполнит желания подданных, просит их разойтись, чтобы он мог выполнить обещанное. Народ кричал, что требует выдачи Траханиотова и Морозова, а против самого царя и «верных людей» ничего не имеет.

Царь обещал выдать Морозова и Траханиотова, но они-де скрылись; их обязательно разыщут и казнят.

Восстание имело много самых неожиданных последствий.

По Москве и всей Московии прошла волна слухов, от «царь стал милостив, сильных из царства выводит» (видимо, тайное народное чаяние — чтобы всех «сильных» «повывести») до «царь глуп; глядит все изо рта бояр и Милославского, они всем владеют, а сам государь все это знает да молчит, черт у него ум отнял». Если учесть, что кто-кто, а Милославский никогда не пользовался большим уважением царя, и это крайне далеко от истины.

По всем городам, прослышав о событиях в Москве, начали бить и «убивать до смерти» ненавистных народу людей — такие везде находились. Очень часто получалось так, что местные тяглые люди уже давали взятку в 30, в 100 рублей, чтобы откупиться от сборщика податей, а прослышав о событиях в июне, начинали о своей сговорчивости жалеть и пытались получить денежки назад. Умные воеводы и приказные деньги отдавали, хотя бы частично. Много больше оказалось тех, кто дождался набата, «гили», «смуты», разорения своих дворов, избиения домочадцев, хорошо если не собственной гибели. Разумеется, на гребне «смуты» моментально выплывали личности, которым при любом политическом строе самое место было на каторге. В Устюге церковный дьячок Игнатий Яхлаков везде носил «бумагу согнутую» и говорил «во весь мир», что «пришла государева грамота с Москвы, велено в Устюге 17 дворов разграбить». Естественно, не стало дело за исполнителями, и «государев план» по разграблению дворов скоро перевыполнили процентов на 300, разграбив не 17, а 50.

При появлении стольника князя Ромодановского с двумя сотнями стрельцов Игнашка Яхлаков с другими «исполнителями государева приказа» «разбежался», и загостившийся в Устюге Ромодановский пытками и «розыском» заставил устюжан заплатить ему 600 рублей — сумму просто фантастическую для того столетия.

Но вообще-то, «смута» выходила за пределы Москвы, могло получиться совсем плохо, и, судя по всему, верхушка Московского государства, его аристократия всерьез перепугались; до них, до бояр и дьяков, впервые дошло, что народ может не только «безмолвствовать» и тянуть привычную лямку, но и стать по-настоящему опасным. Что и со средним слоем служилых, и со стрельцами, и с «тяглым людом» самое разумное — «жить дружно».

«Умилостивляли» народ довольно примитивно: стрельцов кормили и поили по приказу царя за казенный счет; тесть царя, Илья Милославский, несколько дней угощал в своем доме выборных людей от тяглого люда Москвы. Служилым повысили оклады, хотя с самого начала было ясно — денег для этого нет (через 14 лет они опять восстанут). «Отощавшим вконец» помещикам прирезали землю. А на место убитых и их приспешников спешно назначили других людей, слывших «добрыми».

В какой-то степени восстание заставило ускорить созыв собора для принятия законов: слишком становилось очевидно, что без кодекса законов Московия больше не может и что злоупотребления, помимо всего прочего, вызваны и дефицитом писаного права. Патриарх Никон вообще заявлял, что собор собирали «боязни ради и междуусобия от всех черных людей, а не истинные правды ради», но это уж наверняка сильнейшее преувеличение.

А дальше, в июне 1648 года, происходит еще одно деяние, о котором трудно судить однозначно: Петра Тихоновича Траханиотова захватывают возле самого Троице-Сергиева монастыря, где он надеялся спастись, водят в колодках на шее по городу и, наконец, обезглавливают. Вероятно, он этого вполне заслуживал, но трудно отказаться от мысли — правительство ведь просто выступило в роли исполнителей народного самосуда. Что, если бы 1 июня все кончилось миром и не «всколыбалася чернь на бояр», не было бы восстания 2 июня?

И еще один вопрос: откуда и когда, собственно говоря, бежал Траханиотов из Москвы? Из собственного дома 2 июня, когда начался погром? Или из царского дворца, когда народ послушался царя и разошелся? Дело в том, что именно из царского дворца бежал (или был отправлен царем?) боярин Морозов, держа путь в Кириллово-Белозерский монастырь.

Если Траханиотов бежал из дома, то еще можно поверить, что его и впрямь искали. И тогда получается, правда, что Траханиотова искали в то самое время, когда Морозова прятали… Но если они оба — Траханиотов и Морозов — бежали из дворца в разные монастыри, тут поведение царя получает особенно неприятный оттенок: выходит, что одного из слуг, любимого, он отправляет спасаться. А другого, постылого слугу, заранее предназначает в качестве жертвы…

Царь же во время крестного хода, когда сердца подданных размягчены, обращается к народу с речью. Текст ее С. М. Соловьев передает следующим образом: «Очень я жалел, узнав о бесчинствах Плещеева и Траханиотова, сделанных моим именем, но против моей воли; на их места определены теперь люди честные и приятные народу, которые будут чинить расправу без посулов и всем одинаково, за чем я сам буду строго смотреть». Царь обещал также снижение цены на соль и уничтожение монополий. Народ бил челом на милость; царь продолжил: «Я обещал выдать вам Морозова и должен признаться, что не могу его совершенно оправдать, но не могу решиться и осудить его: это человек мне дорогой, муж сестры царицыной, и выдать его на смерть будет мне очень тяжко». При этих словах слезы покатились из глаз царя; народ закричал: «Да здравствует государь на многая лета! Да будет воля Божия и Государева!» По другим известиям, сделано было так, чтобы сам народ просил о возвращении Морозова.

Есть и еще одна версия: что Морозов сидел во дворце, под охраной царя, его брата и немцев как раз до этой идиллической сцены: пока не улеглись страсти, пока царь не вымолил ему жизнь, а потом уж бежал на Белоозеро. Какая версия верна — не знаю, но все они друг друга стоят. В любой версии — на редкость отвратительная история.

Боярин Морозов и правда скрывался в Белозерском монастыре, который царь официально определил ему как место ссылки. Царь очень заботился о том, чтобы с Борисом Ивановичем ничего худого не приключилось, и 6 августа прислал в Кириллово-Белозерский монастырь грамоту: «Ведомо нам учинилось, что у вас в Кирилловом монастыре в Успеньев день (Успенье Пресвятой Богородицы отмечается 28 августа) бывает съезд большой из многих городов всяким людям; а по нашему указу теперь у вас в Кириллове боярин наш, Борис Иванович Морозов, и как эта наша грамота к вам придет, так вы бы нашего боярина, Бориса Иваныча, оберегали бы от всего дурного, и думали бы с ним накрепко, как бережнее — тут ли ему у вас в монастыре в ту ярмарку оставаться или в какое-нибудь другое место выехать. Лучше бы ему выехать, пока у вас будет ярмарка, а как ярмарка минуется, и он бы у вас был по-прежнему в монастыре до нашего указа; и непременно бы вам боярина нашего Бориса Ивановича уберечь; а если над ним сделается что-нибудь дурное, то вам за то быть от нас в великой опале».

Но и это показалось мало царю, и он вверху и сбоку, а частично между верхних строк приписал: «И вам бы сей грамоте верить и сделать бы, и уберечь от всякого дурна, с ним поговоря против сей грамоты, до отнут бы нихто не ведал хотя и выедет куда, а естли сведают, и я сведаю, и вам быть кажненым (то есть казненными. — А.Б.), а естли убережете его, так как и мне добро тем сделаете, и я вас пожалую так, чего от зачала света такой милости не видали; а грамотку сию покажите ему, приятелю моему».

Я ничего не знаю, какие милости обрушились на Кириллово-Белозерский монастырь, но совершенно точно известно, что уже в октябре 1648 года Б. И. Морозова вернули из «ссылки».

Морозов никогда не был уже в такой чести, как до восстания 1648 года, и, судя по всему, был крайне напуган: прилагал все усилия, чтобы оставаться в тени. Но что характерно: царь продолжал к нему хорошо относиться, часто обращался за советом, и даже когда совсем одряхлевший, измученный болезнями Морозов не мог выйти из дома, Алексей Михайлович, уже вошедший в полную силу мужчины, вовсе не нуждавшийся в наставнике, приезжал к нему и вел с бывшим дядькой долгие беседы.

Разумеется, Морозов был виноват в той же степени, что и Траханиотов, и Плещееев, и уж наверняка больше, чем дьяк Чистой. Разумеется, это понимала не только московская «чернь», но и Алексей Михайлович Романов, царь и государь всея Руси. Но царь сделал выбор, и только благодаря ему Морозов оказался единственным из главных «врагов народа», чьи головы требовали восставшие, но который пережил бунт. Я назвал царя хорошим, надежным другом. Думаю, у читателя появились причины не считать это утверждение голословным.

Следует признать, что юный царь проявил больше и мужества, и талантов дипломата, чем можно ожидать от 19-летнего юноши. И когда он, оказавшись в центре возбужденной толпы, обещал «разобраться», и когда со слезами (интересно — насколько искренними?) «упрашивал у черни» свояка и близкого человека, Морозова, царь действовал совершенно безошибочно.

Во время восстания и после него ярко проявились и другие качества Алексея Михайловича: полное отсутствие свирепости, злобности, мстительности; уверенность в том, что всякое дело можно решить советом, общением, разговором.

Ну что стоило царю хотя бы попытаться бросить на толпу верных ему немцев? Возможно, кончилось бы плохо для самого царя, но как знать? Во время войн предсказывать результат самых безумных поступков очень трудно. Может, и удалось бы рассеять толпу, привести к покорности город? Но такой попытки не сделано.

Кто мешал хотя бы попытаться подкупить (милостями, деньгами, жалованными грамотами… не важно, чем) часть стрелецких полков, опять же ударить на восставший город силами и немцев, и стрельцов? Шанс был, как и во всякой смуте и сумятице, но этот шанс никак не был использован.

По-видимому, «покорение» собственных подданных, приведение их к рабской покорности и демонстрация собственной силы — вовсе не такая уж ценность для молодого царя.

Кто мешал ему потом, когда все кончилось, хотя бы попытаться найти того, кто схватил за повод его коня, или «разобраться», кто посмел кидать камнями в слуг Плещеева? Тем более никто не помешал бы! Его сын Петр (если, конечно, Петр и впрямь был его сыном) непременно так бы и сделал.

Но вот Алексей Михайлович, судя по всему, совсем не искал «побед» такого рода, и за всю его жизнь нет ни одного примера такого рода. Он никогда не карал невинных, не мстил, не давал волю своему личному отношению к чему-то.

«Лучше слезами, усердием и низостью перед Богом промысел чинить, чем силой и надменностью», — писал он одному из воевод. Судя по всему, он искренне верил в пользу совета, коллективного принятия решений и говорил с народом не только из дипломатических соображений, чтобы спасти жизнь Морозову. Так же естественно, без малейшего надрыва он делился властью с боярами, с Земскими соборами, не уступая необходимости, а по глубокому нравственному убеждению. Это был не тот царь, которому опасно дать совет и который дает власть подчиненному, только проклиная в душе все на свете.

«А мы, Великий Государь, ежедневно просим у Создателя и Пречистой Его Богоматери и всех святых, чтобы Господь бог даровал нам, Великому Государю и вам, боярам, с нами единодушно люди его световы управить правду всем ровно», — писал он в письме к Никите Одоевцеву.

Не буду рисовать сусальной картинки идеального царя и рисовать портрет ангела на царском престоле.

Живой, впечатлительный, подвижный, Алесей Михайлович легко терял самообладание, был вспыльчив и, по словам В. О. Ключевского, «легко давал простор языку и рукам».

Во время любимых им церковных служб царь ходил по церкви, зажигал и тушил свечи, учил священников, как надо читать и петь, а если не умели, с бранью поправлял их, в том числе, бывало, с матерной бранью.

Раз в обожаемом Алексеем Михайловичем монастыре Саввы Острожевского царь праздновал память святого основателя монастыря и обновление обители в присутствии антиохийского патриарха Макария. На торжественной заутрене чтец начал чтение из жития святого обычным возгласом «Благослови, отче!». Царь вскочил с кресла и закричал: «Что говоришь, мужик, бляжий сын, „благослови отче“?! Тут патриарх; говори: благослови, владыко!»

В другой раз, в 1660 году, в Боярской думе шло обсуждение, что делать: князь Хованский был разбит в Литве, потерял почти всю двадцатитысячную армию. Тесть царя, боярин Иван Милославский, внезапно заявил, что, если царь даст ему армию, он скоро приведет к нему самого польского короля как пленника.

«Как ты смеешь, ты, страдник, худой человечишка, хвастаться своим искусством в деле ратном?! Когда ходил ты с полками, какие победы показал ты неприятелям?!» — с этим криком царь надавал Милославскому пощечин, надрал ему бороду и пинками вытолкал его из палаты, крепко захлопнув за Милославским дверь.

Казначей Саввина монастыря отец Никита в пьяном виде подрался со стрельцами, побил их десятника, проломив ему голову пастырским посохом, и выкинул за монастырский двор стрелецкое оружие и платье. Что это за солдаты, оружие целого десятка которых один монах может взять и выбросить «за монастырский двор», мне трудно уразуметь. Но царь очень рассердился, и мало того, что послал своего человека разбираться (в результате казначей был наказан), он еще написал отцу Никите такое письмо:

«От царя и великого князя Алексея Михайловича всея Руси врагу Божию и богоненавистцу и христопродавцу и разорителю чудотворцева дома, и единомышленнику сатанину, врагу проклятому, ненадобному шпыню и злому пронырливому злодею казначею Никите. Да и то ты ведай, сатанин ангел, что одному тебе да отцу твоему диавлу и годна твоя здешняя честь, а мне, грешному, здешняя честь аки прах, и дороги ли мы перед Богом с тобою, и дороги ли наши высокосердечные мысли, пока мы Бога не боимся. На оном веке рассудит нас Бог, а опричь того мне нечем от тебя оборониться».

И далее царь пишет, что будет просить милости у преподобного чудотворного Саввы, чтобы он оборонил его от злонравного казначея.

Впрочем, это письмо — одновременно и вспышка гнева, и отповедь, после которой наказывать уже не придется (само по себе получить от царя такое письмо — наказание не из легких). Уверен, что отец Никита со слезами просил прощения, и вовсе не потому, что ему надели железа на шею и на ноги; уверен также, что, и раскованный, он уж наверняка больше никогда не избивал бедных стрельцов.

Это примеры — только некоторые примеры из великого множества показывавших, как срывался, бесился, ругался, рукоприкладствовал царь, как рвались из него эмоции холерика. Но интересное дело! Когда было очень надо — во время военного ли похода, во время ли восстания или просто при вершении государственных дел, все эмоции как-то незаметно исчезали из обихода.

Даже в самом малом — ох, до чего же ответственный царь сел на московский престол!

Сохранилась маленькая записка, коротенький конспект того, о чем он предполагал говорить на заседании Боярской думы. Становится очевидно, что царь очень серьезно готовился к заседаниям Думы: он не только записал, какие вопросы надлежит обсудить, но и подготовился к собственному выступлению, записал кое-какие цифры, какие-то аргументы, свои суждения. И те, которые незыблемы, и те, от которых он готов отказаться, если бояре станут возражать.

Как видите, и в государственных делах тот же стиль, что и при спасении любимца, — идти до конца, трудолюбиво и старательно.

Потому что о своей ответственности государя Алексей Михайлович, судя по всему, не забывал никогда. «Бог благословил и передал нам, Государю, править и рассуждать люди своя на востоке и на западе и на юге и на севере вправду», — это он твердо помнил и при необходимости умел быть жестким, применять власть самым решительным образом. Судя по всему, он бывал добрым, снисходительным, склонным к прощению не от слабости, и не только в силу своей религиозности, а в силу равным образом мягкого характера и очень развитого чувства справедливости.

Может быть, дело в том, что царь был очень религиозен. Он всерьез, совсем небутафорски, воспринимал и рай, и ад, и Божий суд, и возложенную на него миссию. В конце концов, Бог дал ему царский венец, сделал его, мальчика Алексея Романова, царем Московского царства, и придет время — сурово спросит его о том, как воспользовался Алексей его даром и исполнил свою обязанность — пасти свое стадо.

По четыре, по пять часов проводил Алексей в церкви, истово выполняя все обряды, произнося молитвы, порой напоминающие отчеты или взволнованные рассказы о сделанном. Он был достаточно умен и образован, чтобы не сводить общение с Богом к простому повторению молитв или совершению обрядов. Он искренне интересовался жизнью церкви и не просто знал последовательность действий священника или дьячка, но понимал их смысл и пытался угадать Горнюю волю. И тем более царь следовал, по крайней мере, стремился следовать евангельской морали — и в делах личных, и в государственных.

Царь был очень внимателен к справедливости, честности, служебной добросовестности. Нарушение этих, казалось бы, очень простых принципов больше всего выводило царя из себя и заставляло его быть грозным и даже жестоким. Ведь нарушение этих принципов ответственности и честности было нарушением не только верности государству и лично ему, царю, но и небрежением к Богу! Ошибавшийся, наделавший глупостей, но верный и честный слуга всегда мог рассчитывать на милость. Ведь люди все несовершенны. Негодный же…

Когда прошел слух, что астраханский воевода не стал освобождать, уступил захваченных калмыками православных пленников, он записал, что, если слух подтвердится, воеводу надо казнить смертью или уж, по крайней мере, отсеча правую руку, сослать навечно в Сибирь. И это был тот самый пункт памятной записки, сделанной перед заседанием Думы, в котором царь не собирался отступать, как бы ни наседали на него бояре.

Алексей Михайлович завел самый торжественный, самый расписанный чуть ли не по минутам распорядок жизни царского дворца. Этот распорядок вовсе не был традиционным, не был чем-то таким, чему царь должен подчиниться независимо от своего желания. Алексей Михайлович по доброй воле превратил свою жизнь в ритуал, и остается признать, что все это ему как раз нравилось. В сущности, Алексей Михайлович превратил Кремль в театральные подмостки, на которых каждый день разыгрывалась сцена «Царствование». Алексей Михайлович с явным, совершенно нескрываемым удовольствием играл в ней роль царствующей особы, и у нас нет причин считать, что быть царем ему хоть в какой-то степени не нравилось. Нравилось! Еще как нравилось!

Из года в год, из десятилетия в десятилетие Алексей Михайлович вставал в четыре часа утра, молился и с особым тщанием поклонялся иконе того святого, чья память отмечалась в тот же день. Затем следовало церемониальное свидание с царицей, после чего царь шел в Думу и до обедни «сидел» с боярами. К обедне шли очень торжественно, и царь, если был церковный праздник, даже менял платье с бархатного на золотое.

После обедни царь выслушивал доклады бояр и приказных людей.

Пополудни начинался обед, который редко продолжался менее двух часов. Потом царь спал до вечерни.

После ужина царь проводил время в кругу семьи, личных друзей, играя в шахматы или слушая рассказы бывалых людей о старине и о неведомых странах.

Известно, что с Семеном Дежневым он проговорил очень долго и подробно расспрашивал его про моржей, плавучие льдины и прочие удивительные вещи, необязательные для управления государством, но интересные с познавательной точки зрения. Алексей Михайлович умел и любил учиться, этому его научили на совесть.

Даже если царь выезжал на несколько часов, чтобы посмотреть кулачные бои на Москве-реке, писался специальный указ, кому во время его отсутствия «государство ведати».

А сами выезды совершались предельно торжественно, ритуально, и не только потому, что все встречные должны были валиться на брюхи! Было ритуализировано все — сколько идет глашатаев, кричит в народ, сообщает, что едет царь. С какой скоростью идут глашатаи и какими именно словами они кричат, сколько слуг и с каким вооружением следуют за царским возком и какие фамилии следуют с царем; и с какими словами открывается дверь кареты, и кто опять же с какими словесными формулами ставит на снег резной стульчик, на который сядет царь смотреть потеху.

Таким же ритуалом обставлялась и соколиная охота в Коломенском. Подробнейшим образом расписывалось, кто и у кого должен принимать сокола на рукавицу, как и с какими словами его пускать, в каком порядке скакать и как общаться друг с другом. Разрабатывался даже специальный тарабарский «язык», в котором отдельные буквы переставлялись местами в словах, чтобы никому, кроме посвященных, не была понятна речь царя и его егерей.

Не исключаю, что многое в этом ритуале — тоже «западное влияние», в том числе версальского двора. Другое дело, что ритуалы в Версале были совершенно другие: там не смотрели кулачных боев, а смотрели, как палач ломиком разбивает преступнику кости на руках и ногах, или же ехали в театр. Но и в Версале так же подробно было расписано каждое «событие», так же все было доведено до священнодействия, до ритуала.

Даже утро короля и королевы так же расписывалось по минутам: ровно в 12 часов пополудни человек, одетый в шелк и в бархат, возглашал собравшейся толпе придворных, что король «уже не почивает» (при этом не имело ни малейшего значения, что на самом деле делает король; придворные все равно к королю не лезли, продолжая общаться между собой). Известно было, сколько придворных и с какими титулами должны приносить королю утренний шоколад, и упаси Боже, если поднос с шоколадом нес не граф, а всего-навсего виконт! Так же хорошо все знали, кто из придворных, с каким придворным чином и с каким наследственным титулом должен передать другому, с титулом более высоким, каждую деталь королевского туалета, чтобы эта деталь — рубашка, шляпа или чулок — пропутешествовала по рукам нескольких человек и наконец была бы надета на короля. Считалось чудовищным безобразием и нарушением приличий, если нарушался ритуал.

Даже выносить ночной горшок короля должны были три человека, одетых в бархат и вооруженных шпагами. Зачем им шпаги?! — воскликнете вы… Скажу откровенно, не знаю: ведь очень маловероятно, чтобы какие-то злоумышленники хотели отбить королевский горшок и скрыться с его содержимым в неизвестном направлении. Впрочем, в той же степени сомнительно, что помогать одеться королю обязательно должны были пятьдесят или шестьдесят людей. Скорее всего, не было необходимости больше чем в одном, от силы в двух камердинерах, и совершенно не понятно, обязательно ли они должны быть графами или герцогами.

Так же построены были и обеды, и приемы, и вообще вся жизнь французского королевского двора; этот ритуал считался исключительно важным для жизни Франции, нарушение его квалифицировалось как государственная измена, и нельзя отказать королям и их придворным в логике — ритуал символизировал могущество государства, общность королей и дворянства, нерушимость феодальной иерархии и много чего еще.

А самое главное — в XVII–XVIII веках в мире лидировала Франция: французские мелодии, французские моды и французские обычаи считались самыми совершенными и «передовыми», и вся Европа охотно обезьянничала у Франции. Версальский придворный ритуал копировали даже в Британии, традиционно настроенной антифранцузски, а уж тем более — при дворах немецких и итальянских князьков.

Почему нужно исключать такую возможность, что Алексей Михайлович, хотя и очень своеобразно, пытался обезьянничать с Версаля?

Но было тут прямое влияние или нет, а Алексей Михайлович охотно посвящал свою жизнь ритуалу. В этом смысле он — царь, который царствовал «со вкусом», которому нравилась торжественность царских выходов, нарочитая таинственность дьяков Тайного приказа, который получал удовольствие от самого процесса — быть царем.

Но если быть царем, всю жизнь играть роль царя, то почему обязательно роль царя злого, жестокого, которого все боятся? Гораздо приятнее играть роль царя справедливого и доброго; феодала, который будет вершить праведный суд, давать разумные законы, с которым рады будут общаться подданные и которому многие будут благодарны.

При монархии, тем более при неограниченной монархии, очень многое зависит от личных качеств царя. Я бы сказал, что личные качества царствующей особы даже гипертрофируются, усиливаются чрезвычайно — уже от того, что эта «особа» имеет особые, исключительные возможности культивировать эти самые качества.

Так вот, Алексей Михайлович как раз был царем, который вполне способен сыграть роль такого государя, каким ему, наверное, хотелось быть. Потому что если монарх не свободен от низких, примитивных страстей, то на них он, естественно, и потратит силы и время. А вот если страсти царя посложнее, потоньше, подуховнее, то ведь тогда и появляется возможность сделать что-то значительное, важное, интересное за годы правления.

Алексей Михайлович не был таким уж любителем так называемых «радостей жизни» — венчанным женам он сохранял верность, к вину был почти равнодушен, в еде очень умерен.

Соблюдал все посты, а в году было 200 постных дней! Четыре дня постной недели — вторник, четверг, субботу, воскресенье — ел один раз, и вся царская пища состояла из капусты, рыжиков и ягод. В понедельник, среду и пятницу царь не ел вообще ничего.

Из плотских радостей очень любил разве что охоту, но это как раз тот случай, для него малотипичный, когда страсть Алексея Михайловича оказалась гипертрофированной, крайней, и на нее он тратил много времени и сил. А так он любил жизнь, радовался жизни от души, но ничего в ней не выделял и не любил чрезмерно, до безумия. И вся жизнь царя подчинялась сложному, театрализованному обряду, даже его любимая соколиная охота.

А кроме того, Алексей Михайлович был хорошо образован. Во-первых, «он прошел полный курс древнерусского образования, или словесного учения». На шестом году начали его учить грамоте; патриарший дьяк по указу дедушки Филарета составил букварь, учил же мальчика дьяк одного из московских приказов. «Через год перешли от азбуки к чтению часовника, месяцев через пять к Псалтирю, еще через три принялись изучать Деяния апостолов, через полгода стали учить писать, на девятом году певчий дьяк, то есть регент дворцового хора, начали разучивать Охтой (Охтоих), нотную богослужебную книгу, от которой месяцев через восемь перешли к изучению „страшного пения“, т. е. церковных песнопений Страстной Седмицы, особенно трудных по своему напеву — и лет десяти царевич был готов — прошел весь курс древнерусского гимназического образования».

Но дядька царевича, боярин Борис Иванович Морозов, не ограничился этим: убежденный западник, он считал необходимым показать Алексею, что западные страны таят интереснейшие соблазны и что у Европы необходимо учиться. В какой-то степени это западничество было очень поверхностным: дядька одел царевича Алексея в немецкий кафтан, завел ему игрушечные латы, сделанные специально для Алексея немцем Петром Шальтом, и «потеху» — игрушечного коня немецкой работы, на котором можно было сидеть и «ездить». Кроме того, дядька ввел принцип наглядного обучения с помощью немецких «карт» — гравированных картинок, купленных за 3 алтына 4 деньги в овощном ряду.

Невелико оно, освоение европейской премудрости?

Но, во-первых, очень часто (и не только в истории России) многое начиналось именно с технических игрушек, с каких-то мелочей, заставляющих задавать простенькие вопросы: да почему же у нас самих так не получается?! И право же, не очень важно, что это за штука — винтовка, попавшая в руки новозеландскому вождю с потерпевшего крушения китобойца, или гравированные картинки, которые почему-то умеют делать немцы и не умеют делать русские.

И у отца Алексея, у Михаила Федоровича, были часы и оригинально сделанная игрушка: орган, музыка в котором соединялась с пением вмонтированных в него механических игрушек — соловья и кукушки. Царь очень любил смотреть на эти вещи, почти что играл ими, как мальчик. Но ведь и раздумывал о чем-то, и оценивал что-то, забавляясь с этими полуигрушками. Наверное, часы и орган тоже сыграли свою роль в тех решениях, которые он принимал уже в очень важных делах.

А в доме Бориса Ивановича Алексей видел и картины, и зеркала, и книги, изданные в Германии и в Польше, и не мог не задумываться: почему на святой Руси всего этого нет, а у поганых латинцев есть?! Учитывая, что был Морозов исключительно умным человеком, не исключаю — это и было его целью.

А во-вторых, Борис Иванович последовательно приучал царевича читать, думать, интересоваться самыми различными предметами. Он вел с ним долгие беседы, обсуждал виденное, и показ всяких интересных «диковин» тоже оказывался важен для того, чтобы развить ум царственного ученика. Если это предположение верно, то план Бориса Ивановича удался на славу: он научил Алексея Михайловича учиться, сделал для него интересным окружающий мир, а на этом пути не бывает дороги назад.

Уже лет в 11–12 Алексей обладал небольшой библиотекой в 13 томов, в основном подарки отца, дедушки Филарета, дядьки, родственников. Кроме богослужебных книг, были там грамматика и космография, изданные в Западной Руси, в пределах Речи Посполитой.

Позже эта библиотека только пополнялась, и Алексей Михайлович довольно много читал и всю свою жизнь активно интересовался окружающим. Я уже упоминал, что с путешественниками, бывалыми людьми, царь вел многочасовые беседы, узнавая какие-то детали, совершенно ненужные для управления страной, но интересные в познавательном плане. Такие же беседы он мог вести и с образованными священниками, с «немецкими и персидскими людьми» или с культурными приказными, проникшими в секреты управления людьми и в житейские тайны.

Путешествовал Алексей Михайлович немного, в основном за счет того, что водил армии против Польши, но его записки о виденном и испытанном в походах показывают и незаурядный ум, и способность к тонким, интересным наблюдениям.

Если образование — это чтение, путешествие и общение с другими людьми, то царь использовал все три способа и использовал всю жизнь, не останавливаясь.

Всю жизнь Алексей Михайлович много писал, и даже в его ругани, обрушенной на отца казначея, чувствуется не просто желание «явить гнев», а некоторая утонченность, усложненность, характерная для брани хорошо образованных людей. Ему нравилось описывать историю своих походов, и жаль, стройной истории походов не получилось, возможно, из-за отсутствия времени для серьезного литературного труда. Есть и предположение, что царь не захотел завершать описания неудачных походов, еще раз огорчаться из-за военных неудач.

Стихи Алексея Михайловича ужасны; это даже не стихи, а скорее стихоподобия… Впрочем, приведем пример! Вот какие советы подает царь князю Григорию Григорьевичу Ромодановскому:

Стихи ли это вообще? Судите сами. Тогдашние нормы русского языка не позволяли даже того, что веком позже делал Тредиаковский. Первые стихи, которые мы с вами сочли бы стихами без оговорок, написали Сумароков и Ломоносов в середине XVIII века. Может быть, дело не в бесталанности царя, просто не пришло время писать по-русски лучшие стихи?

Больше всего проявил себя царь в письмах различным людям. Известно больше сотни его писем разным лицам, и в этих письмах трудно не заметить тонкого понимания ежедневных людских отношений, меткой оценки многих людей, простодушия, веселости, иронии, порой задушевной грусти.

В целом этого умного, доброго и справедливого человека трудно не уважать, при всей его несдержанности и вспыльчивости. Притом, что его панический страх перед колдунами у современного человека вызывает улыбку, а истовая религиозность кажется несколько чрезмерной. Неудивительно, что историки весьма благоволят Алексею Михайловичу, и лишь одна, но «зато» самая основная черта его характера вызывает у них сложные чувства: его устойчивая склонность к гармонии, порядку, определенности.

«По природе своей, слишком мягкой, Алексей Михайлович не мог не уступить большого влияния окружающим его людям; он был вспыльчив, но не выдержлив. Излишняя доверчивость к людям недостойным, власть, им уступленная, протекали от слабости характера, а не от недостатка понимания людей. Так, например, он хорошо видел, кто такой был тесть его, Милославский, и в минуту вспышки не щадил его, но наложить на него опалу — значило огорчить самое близкое к себе существо, жену, которую он так любил, а это было уже выше сил царя Алексея. Так было и в отношении к другим лицам, тесно связанным между собою, крепко держащимся друг за друга: наложить опалу на одного — и столько явится вдруг недовольных, печальных лиц, а лица эти, по обычаю, с утра до вечера толпятся во дворце, избавиться от них нельзя… и Алексей Михайлович уступает», — так оценивает поведение Алексея Михайловича С. М. Соловьев.

Сергей Михайлович Соловьев почему-то ставит царю в вину то, что он не опалился на своего тестя… А что, были причины подвергать его опале? Царь отлично знал цену ничтожному тестю и последовательно не допускал его ни до каких серьезных дел, несмотря на прямые просьбы родственников и самой царицы. Если бы допустил — тогда, скорее всего, и правда пришлось бы казнить старое ничтожество или уж, по крайней мере, «опаляться» на него, выгонять, удалять от дворца. Алексей Михайлович ограничился тем, что надавал тестю пинков и прогнал его с заседания Думы; наверное, это тоже огорчило царицу, но, несомненно, было куда лучше казни жалкого, но любимого царицей папочки. Царица огорчалась неуважению мужа к отцу, но уступи ей царь, и ему пришлось бы огорчить жену несравненно больше.

И кроме того, царь должен был думать ведь не только о своей семье. Дай он войско, дай он серьезное поручение Милославскому, и страшно подумать, к каким последствиям это могло бы привести и для государственных дел, и для всех подчиненных Милославского!

Приходится признать, что царь проводит как раз железную линию, и государственную, и семейную. При несомненной любви к Марии Ильиничне он никак не оказывается в убогой роли подкаблучника, и при всей своей любви к гармонии не поддается на провокации окружения.

Еще круче высказывается Ключевский: Алексей Михайлович, «…очевидно, человек порядка, а не идеи и увлечения, готового расстроить порядок во имя идеи. Он готов был увлекаться всем хорошим, но ничем исключительно, чтобы ни в себе, ни вокруг не разрушить спокойного равновесия».

Владимир Осипович решительно заявляет, что готов считать Алексея Михайловича исключительно приятным человеком, «…но только не на престоле. Это был довольно пассивный характер… При нравственной чуткости царю Алексею недоставало нравственной энергии… он был малоспособен и мало расположен что-либо отстаивать и проводить, как и с чем-либо долго бороться… В царе Алексее не было ничего боевого; менее всего имел он охоты и способности двигать вперед, понукать и направлять людей» [10. С. 429–430].

И далее: «Он был не прочь срывать цветки иноземной культуры, но не хотел марать рук в черной работе ее посева на русской почве».

Мнения эти глубоко несправедливы, во-первых, потому, что при необходимости Алексей Михайлович умел быть и крут, и жесток. Во время польской войны он показал себя воеводой, бестрепетно подвергающим риску и себя, и всю армию. Когда это было нужно, он отлучал от своего двора, прогонял и наказывал людей.

Слова австрийского посла Мейерберга о том, что царь при беспредельной своей власти над народом, привыкшим к рабству, не посягнул ни на чье имущество, ни на чью жизнь, ни на чью честь, не совсем точны. Алексей Михайлович никогда не «посягал» на честь, имущество и жизнь невинных людей, это точно. Можно уверенно сказать, что при всей его вспыльчивости он не любил ни на что «посягать», и всякий раз, когда вставала такая необходимость, не испытывал удовольствия. Ему не нравилось гневаться, опаляться, ругать, казнить. Он хотел бы оставаться добрым монархом, несущим в себе гармонию, которого все любят и с которым всем хорошо.

Но он тем не менее очень даже «посягнул» на жизнь и имущество примерно двух десятков приказных людей и дворян, которые в годы его царствования были казнены за разного рода безобразия.

Патриарх Никон был удален от двора так же жестко и теми же средствами, какими действовал сам патриарх. Чтобы низложить патриарха, надо было пригласить в Москву вселенских патриархов: константинопольского, антиохийского, александрийского. Что и было сделано, а Никон расстрижен, и на соборе было приговорено, что «именоваться ему простым монахом Никоном, а не патриархом Московским…».

И уж конечно, царь очень даже «посягнул» на жизни Плещеева и Траханиотова, чтобы спасти Морозова, и проявил недюжинное коварство, чтобы убили не его любимца.

Во время восстания 1662 года, знаменитого «медного бунта», когда огромная толпа бунтовщиков приближалась к Коломенскому, царь спрятал тестя, Милославского, в покоях царицы, а сам вышел к толпе и одновременно послал за стрельцами. «Те люди говорили царю и держали его за платье, за пуговицы: „Чему де верить?“, и царь обещался им Богом и дал им на своем слове руку, и один человек и с тех людей с царем бил по рукам, и пошли к Москве все».

Нелишне вспомнить, что для московитов того времени царь был почти что живым Богом и, уж во всяком случае, чем-то вроде живой иконы. До чего же должны были дойти люди, чтобы хватать «почти божество» за грудки и бить с ним по рукам!

Отходя к Москве, по дороге толпа столкнулась с другими повстанцами, которые до того громили дворы бояр и дьяков; эти тоже хотели поговорить с царем, и в конце концов вся толпа повернула опять на Коломенское. Разговор возобновился и пошел на еще более повышенных тонах. «А пришед к царю на двор… почали у царя просить для убийства бояр, и царь отговаривался, что он для сыску того дела едет к Москве сам; и они учали царю говорить сердито и невежливо, з угрозами: „будет он добром им тех бояр не отдаст, и они у него учнут имать сами, по своему обычаю“».

Но тут подошли стрелецкие полки, и им велено было «тех людей бити и рубити до смерти». Безоружную толпу погнали, потеснили к берегу Москвы-реки, «и потопилося их в реке больши 100 человек, а пересечено и переловлено больши 7000 человек, а иные разбежались». По приказу царя повесили 150 самых «злых» бунтовщиков, многих били кнутом и, выжигая раскаленным железом букву «Б» на руке («бунтовщик»), ссылали на далекие окраины.

Что сказать об этом эпизоде? Алексей Михайлович совершил поступок человека хитрого, даже коварного; проявил себя гибким, равно способным и договариваться с восставшими, и бросать солдат на повстанцев. И уж во всяком случае, он, «оказывается», превосходнейшим образом в одночасье «посягнул» на жизнь, по крайней мере, 250 человек, а на имущество и честь 7000.

Причина приписывать ему «слабость» и недостаточно твердый характер, по существу, только одна: историки почему-то всерьез вообразили, что Московской Руси в этот период необходим грозный, крутой, даже свирепый реформатор. По существу, не реформатор, а диктатор, поднимающий на дыбы страну и народ, убивающий множество людей, ломающий вековой уклад, оскверняющий святыни и так далее.

Очень понятно, и кто становится образцом такого «реформатора» — ну, конечно же, Петр I! На фоне его «славных» деяний любые поступки отца кажутся бледными, хотя по смыслу и по результатам они несравненно полезнее петровских.

Россию-Московию необходимо европеизировать — это историки императорского периода знали твердо. А поскольку Петр — образец того, кто руководит этим процессом, его реформы — образец того, «как надо», то любые действия другого монарха и другого правительства сравниваются с образцами, и по сравнению выносится заключение: столько-то процентов «того, что надо» и столько-то процентов «отступления» от «правильного» способа действовать, на столько-то процентов недотягивает монарх.

Конечно же, после Петра такой мягкий, добрый царь никак не годится в великие реформаторы, в преобразователи, во вздыбливатели. Вывод, который не в пользу не столько Алексею Михайловичу, сколько самим историкам. У них получается, что хороший, приличный человек в великие люди никак не годится именно потому, что он добр, мягок и умен. Разве такие великие бывают?!

Действительно, Алексей Михайлович совершал жесткие и жестокие поступки не по душевной склонности, а только по государственной необходимости. А от совершаемых по необходимости кровопролитий не испытывал удовольствия и не любовался тем, что по его приказу делалось: не ходил в застенки, не был зрителем отрубания голов и массового развешивания людей на виселицах.

Во время войн, кстати, бывал он в таком кровяном месиве, что нелюбовь царя к зрелищам страданий и смерти никак не объясняется слабостью духа или страхом перед видом крови. Но страдания и смерть и зрелище страданий и смерти ему не нравились, это совершенно определенно. Петру I, скорее всего, нравились, быть может, не из садистских соображений, а просто от желания почувствовать свою власть, свою царственную силу. Царь Алексей гораздо сильнее чувствовал себя царем во время торжественного выхода и когда он кормил, миловал и ободрял.

Алексей Михайлович никогда не преследовал тех, кто «крутил ему пуговицы», или посадского, который бил с ним по рукам. Тем более тех, у кого он выпрашивал жизнь Морозова, кланяясь и плача на площади. При всем горделивом чувстве ответственности за врученную ему Богом страну он вовсе не считал для себя зазорным говорить со своим народом, кланяться ему или договариваться с ним. Ни у самого Алексея Михайловича, ни у его окружения, включая самую что ни на есть спесивую придворную аристократию, не было идеологии отделения себя от остального народа и не было идеи «прогресса». Была не «народная масса», которую еще предстоит превратить в «нормальных людей», а был народ, к которому принадлежали и бояре, и сам царь.

Царь возглавлял народ и просто обязан был расправиться с тем, кто посягает на его власть, но ведь и саму власть он получал от народа, через волю Земского собора. «Земля» посадила династию царя на престол, и это делало царя чем-то вроде наследственного и пожизненного президента. Перед «землей» он отвечал за свои действия, и ни у кого не возникало сомнения в теснейшей связи царя и народа. Почему же царь должен был считать оскорбительным для своего достоинства беседовать, делиться своими бедами или просить о чем-то у народа или его представителей?

Эта позиция, конечно же, есть отступление от позиции земного божества, занимаемой и активно пропагандируемой Иваном IV, но она очень похожа на ту, что свойственна королям Европы (включая Польшу), императорам Китая и микадо Японии. Та позиция, которая заставила включить в конституцию Японии статью, согласно которой «император является символом нации», а в странах Европы привела в исторической перспективе к законодательному ограничению власти монархов. Отмечу, что Алексей Михайлович самим отношением к своей власти сделал шаг в сторону Европы, и гораздо более значительный, чем это кажется на первый взгляд.

Интересное все же явление — господство стереотипов над сознанием вроде бы очень неглупых людей! Историки всерьез считают, что если Алексей Михайлович не похож на своего страшного сына, то и европеизировать Московию не ему. А он, по существу, все годы своего правления только и делал, что ее европеизировал, хотя очень часто и не своими руками.

Один неглупый человек, Отто Бисмарк, высказался как-то в том духе, что одна из привилегий монарха — не быть выдающимся человеком: монарху достаточно уметь привлекать к совместной работе выдающихся людей… В конкретных условиях Московии XVII века это можно перевести так: царю необязательно самому быть западником. Вполне достаточно окружить себя западниками, и дело само пойдет в нужную сторону.

А царь Алексей Михайлович окружал себя западниками, что тут поделать!

Борис Иванович Морозов был только первым из русских западников, с которыми сталкивался царь в своей жизни (если не считать его собственного отца). В XVII столетии многие русские аристократы вешали в домах картины и зеркала, покупали часы и «хитрую механику», читали книги на иностранных языках и составляли библиотеки. Долгорукие и Голицыны среди аристократических домов только лидировали в этом показном, немного поверхностном западничестве, и царь всю свою жизнь наблюдал это западничество и был в нем воспитан.

Но в том-то и дело, что ближайшими соратниками царя стали вовсе не знатнейшие князья и бояре! Круг самых его близких подчиненных за тридцать один год правления составили люди из самых средних слоев служилого сословия.

Впрочем, о нескольких из этих людей необходимо рассказать особо.

Дядька Алексея Михайловича до 1648 года руководил приказом Большой казны, Стрелецким, Аптекарским, Новой Четью. Он был настолько убежденным западником, что, когда царь женился на Милославской, а Морозов стал царским свояком, боярство охватил нешуточный страх: а что, если вот прямо сейчас начнутся крутые перемены в жизни?! Например, что при дворе будут приняты новые, иностранные обычаи? Страхи не оправдались: Алексей Михайлович был слишком умен, чтобы устраивать совершенно ненужную бучу из-за формы кафтанов или ношения бород.

Трудно сказать, продолжал ли он и после 1648 года поддерживать отношения с Морозовым только из-за сентиментальных воспоминаний или все-таки Морозов и правда умел дать вовремя нужный совет? Во всяком случае, он хоть и был в тени, но оставался человеком очень влиятельным и старался приобрести как можно более широкую популярность; про него ходила слава, что он помогает всем, кто к нему обращается.

Помогать Борису Ивановичу было не очень сложно: этот богатейший человек владел 55 тысячами крестьянских дворов, железоделательными, кирпичными, поташными заводами, мельницами и винокурнями. Его хозяйство — пример сочетания феодального землевладения с торгово-промышленной деятельностью, а он сам — очень характерный пример «западника», самого первого из поколений русских «западников», своими глазами видевших Смутное время и сделавших совершенно определенные выводы.

Постельничий царя, всего четырьмя годами его старше, Ртищев вырос вместе с Алексеем и стал воспитателем старшего царевича, Алексея, который должен был наследовать престол, но умер. Очень характерно для Ртищева, что он отказался от чина боярина, который ему давал Алексей Михайлович за воспитание сына.

В Федоре Михайловиче поражало совершеннейшее отсутствие честолюбия. Этот человек совершенно искренно не понимал обиды и мести, злобы и ненависти, говорил правду без обиды, никому не колол глаза личным превосходством, совершенно был чужд родословного и чиновничьего тщеславия. Смиренномудрым называли его священники; «евангельский человек», — говорили миряне.

«Соединение таких свойств производило впечатление редкого благоразумия и нравственной твердости». По словам австрийского посла Мейерберга, Ртищев, не имея еще и 40 лет от роду, благоразумием превосходил многих стариков. Ордин-Нащокин считал Ртищева самым нравственно крепким человеком из всех придворных царя Алексея Михайловича.

Даже казаки за правдивость и обходительность желали иметь его «князем малоросским», то есть царским наместником.

Для жизни этого человека характерна такая история. Некий Иван Озеров, которого Ртищев облагодетельствовал — дал выучиться в Киевской академии, стал потом страшным врагом Ртищева. Ртищев был его начальником, но пользоваться своей властью не хотел и кротко приходил к Ивану, тихо стучал в его дверь, получал отказ и уходил. Доведенный до приступа ярости такой досадливой и навязчивой кротостью, Иван впускал Федора Михайловича, орал на него, бранился и выгонял. Ртищев молча уходил, ни разу не ответив на брань и обвинения, и опять приходил с дружелюбными словами привета, как будто ничего раньше и не было. Так продолжалось до самой смерти Ивана Озерова, которого Ртищев и похоронил как лучшего друга.

Федор Михайлович всю свою жизнь оставался одним из самых влиятельных людей… в смысле в числе тех, кто мог оказывать на царя наибольшее влияние. Причем «своим влиянием царского любимца Ртищев пользовался, чтобы быть миротворцем при дворе, устранять вражды и столкновения, сдерживать сильных и заносчивых или неуступчивых людей вроде боярина Морозова, протопопа Аввакума или самого Никона».

Миролюбивый и доброжелательный, он не выносил вражды и злобы и ухитрялся ладить абсолютно со всеми, самыми противоположными по характеру людьми — Ордин-Нащокиным, С. Полоцким, Аввакумом, Хованским. В своей наивности доброго человека он старался изо всех сил удержать староверов и никонианцев в рамках богословских споров, не допустить раскола; именно в его доме шли прения Аввакума с Симоном Полоцким, когда Аввакум бранился буквально до изнеможения, до рвоты.

Помимо собственно дворцового управления Ртищев участвовал в самых разнообразных мероприятиях, управлял приказами, в 1655 году исполнил дипломатическое поручение. Чуть где появлялась возможность что-то улучшить, исправить, усовершенствовать, Ртищев всегда был тут как тут! Сочувствие, ходатайство, совет шел навстречу всякой обновительной потребности.

По некоторым данным, сама идея медных денег подсказана именно им, но что характерно — никто из восставших не связывал эту ненавистную идею с именем Ртищева! Как всегда, Федор Михайлович подсказал, помог организовать и тихо отошел в сторонку.

В Москве Ртищев велел собирать по улицам валяющихся пьяниц и больных и содержать в особом приюте до их вытрезвления или излечения. Для неизлечимо больных, престарелых и убогих содержал на свой счет богадельню. Интересно, что эта идея богаделен и бесплатных больниц не умерла вместе с ним, а использовалась и расширялась при Федоре Алексеевиче и при Софье. Только при Петре начинание было совершенно похерено.

Ртищев помогал иностранным пленникам, жившим в России, узникам, сидевшим в тюрьме за долги, тратил большие деньги на выкуп русских пленных у татар.

Жителям Арзамаса он подарил свою пригородную землю, которую горожане хотели, но не могли купить, хотя у Ртищева был частный покупатель, предлагавший 14 тысяч рублей.

В 1671 году, прослышав о голоде в Вологде, Ртищев отправил туда обоз с хлебом.

Перед смертью Федор Михайлович отпустил на волю всех своих дворовых людей, а дочери и зятю завещал за помин его души обращаться с крестьянами как можно лучше, потому что они «нам суть братья».

Трудно сказать, как относились служилые люди к рассуждениям Ртищева о крестьянах, но моральный авторитет его был громаден. И можно представить себе, как важно было для всего преобразовательного движения, для авторитета самой идеи европеизации Московии иметь на своей стороне Ртищева! А этот человек, имевший огромный духовный авторитет, всей душой находился на стороне преобразовательного движения.

С него, с Ртищева, начались первые попытки давать московитам какое-то религиозное образование. Именно Ртищев построил на Киевской дороге недалеко от Москвы, на берегу реки, Андреевский монастырь, куда привез из малороссийских монастырей тридцать ученых монахов, с тем чтобы они переводили книги и учили всех желающих грамматике славянской и греческой, риторике и философии.

По службе Федор Михайлович весь день должен был быть во дворце, но целые ночи просиживал с монахами, а это нравилось не всем. Известно, что ревнители «истинной веры» на Московской Руси считали еретиками не только католиков и униатов, но и всех православных, не подчиненных Московскому патриарху. К тому времени в православии существовало уже несколько автокефальных, то есть самостоятельных, независимых друг от друга Церквей (от греческих слов «автос» — самостоятельный и «кефалис» — голова; получается — «самоголовая» церковь). С такими древними «вселенскими» патриархиями, как константинопольская, антиохийская, александрийская и иерусалимская, считаться приходилось, но даже на них почило подозрение в ереси, латинстве и прочих ужасах.

В Московии обожествление царя, Московии как священной земли, этнографические особенности московитов типа ношения бороды или сна после обеда рассматривались как важные, сущностные признаки православия. Тот, кто жил в менее священных землях, не подчинялся московскому царю или (страшно подумать!) брил бороду, всерьез воспринимался как еретик и чуть ли не язычник.

Киевская митрополия подчинялась Константинопольскому патриарху, и уже поэтому малоросские монахи вызывали массу подозрений. Весной 1650 года группы московских служилых и монахов вместе с дьячком Благовещенского собора Косткой Ивановым сошлись у монаха Саула и шептали между собой, что вот «учится у киевлян Федор Ртищев греческой грамоте, а в той грамоте и еретичество есть», что «кто по-латыни научится, тот с правого пути совратится» и что «поехали в Киев учиться Перфилка Зеркальников да Иван Озеров, а грамоту проезжую Федор Ртищев промыслил; поехали они доучиваться у старцев киевлян по-латыни, и как выучатся и будут назад, то от них будут великие хлопоты; надобно их воротить назад; и так они всех укоряют и ни во что не ставят благочестивых протопопов».

«Заговорщики» решили обратиться к протопопу Благовещенского собора, царскому духовнику, чтобы он «повлиял» на царя. Скажу коротко: повезло этой шатии-братии, что на престоле сидел Алексей Тишайший, а не его сын! Только поэтому ушли они своими ногами, но, скорее всего, зареклись пакостить Ртищеву.

А посаженные им семена просвещения дали разные плоды — от того, что церковные власти стали требовать знания грамоты от поставляемых священников до церковного раскола.

Судьба А. Л. Ордин-Нащокина типична для людей его круга — провинциального дворянства. Родился он в семье псковского дворянина, рос в Опочке и получил хорошее домашнее образование (знал иностранные языки, математику, риторику). С 17 лет он находился на военной службе во Пскове, и только с 1640 года сказываются его познания — Афанасия Лаврентьевича привлекают к дипломатической службе.

Характерно, что и военная служба у него вовсе не прекращается — во время Русско-шведской войны 1656–1658 годов А. Л. Ордин-Нащокин участвовал в штурме Витебска, походе на Динабург, руководил штурмом Дриссы. В это время Афанасий Лаврентьевич разменял шестой десяток и, казалось бы, мог рассчитывать на более спокойную жизнь.

Но именно он в 1656 году подписал договор о дружбе и сотрудничестве с Курляндией, а потом завязал дипломатические отношения с Бранденбургом. В 1658 году Ордин-Нащокин ведет переговоры со шведами, подписал Валиесарский договор, за что произведен в думные дворяне.

До сих пор все обычно, все в пределах карьеры, довольно обыкновенной для человека этого круга, но дальше начинается уж вовсе мистика! Четыре года ведет переговоры с Речью Посполитой этот незаурядный человек — с 1662 по 1666 год — и завершает переговоры подписанием Андрусовского перемирия. Блестящий дипломатический успех! Но фантастика — не в самом указе, а в том, что за это перемирие Алексей Михайлович пожаловал Ордин-Нащокина в бояре и сделал его главой Посольского приказа. Это было само по себе нарушение традиций, посягательство на права тех самых шестнадцати знатнейших родов, имевших право становиться боярами, минуя чин окольничего. Как видно, Алексей Михайлович мог, если ему было нужно, и попирать традиции. Впрочем, не дать чина боярина Ордин-Нащокину было бы нарушением элементарной служебной справедливости! А справедливость, честность, порядочность были для него явно важнее устоявшихся традиций — тому есть множество свидетельств.

И раньше Алексей Михайлович выделял Ордин-Нащокина, ставил в пример кое-кому из бояр его таланты, например князю Буйносову, который очень склонен был пыжиться по поводу своей родовитости, но никакой славы сам по себе не снискал. Переписка царя с Афанасием Лаврентьевичем по поводу бегства его сына относится к 1660 году. Но тут Ордин-Нащокин вошел в очень большой, исключительно большой фавор.

Именно ему выпала честь создания Новоторгового устава 1667 года, который регламентировал торговлю с иностранцами. Согласно этому уставу, иностранцы платили небольшие пошлины, но только если торговали оптом и в приграничных волостях. По мере продвижения вглубь страны и при переходе к розничной торговле пошлины вырастали очень сильно и становились совершенно непосильными.

Зачем? В чем смысл такой системы?

Еще Михаилу Федоровичу на Азовском соборе 1642 года посадские люди подали такую челобитную:

«…а мы, холопи твои… питаемся на городех от своих промыслов, а поместий и вотчин за нами нету никаких, а службы твои государевы служим на Москве и во всех городех во все годы беспрестанни, и от тех твоих государевых служеб… многие люди оскудели и обнищали без конца; а будучи мы, холопи твои, на твоих государевых службах в Москве и во всех городех собираем твою государеву казну, за крестным целованием, с великою прибылью… А торжишка, государь, стали у нас гораздо худы, потому что наши торжишка на Москве и во всех городех отняли многие иноземцы, немцы и кизилбашцы, которые приезжают к Москве и в иные города со своими великими торгами и торгуют всякими товары, а в городех всякие люди онищали и оскудели до конца от твоих государевых воевод… и мы, холопи твои и сироты милости у тебя государя царя просим, чтобы тебе, государю… в нашу бедность воззрить».

Вот и потребовался Новоторговый устав!

Эта система, во-первых, поддерживала русских купцов. Ведь именно русские купцы перекупали товары иностранцев оптом в приграничных волостях и перепродавали в глубине страны.

Во-вторых, эта система поддерживала русские промыслы и производства, ограждая их от конкуренции.

Такая система во всем мире называется протекционистской, а такая политика — протекционистской политикой (от латинского слова «protectio» — защита, покровительство). Эту политику, направленную на поддержку национального производства и торговли, проводило великое множество различных правительств в разное время, защищаясь от более сильных соседей.

Для нас же интереснее всего два обстоятельства.

1. Политику протекционизма, защиты французского производства и торговли от конкуренции бойких иностранцев проводил во Франции Кольбер в своих таможенных тарифах 1664 и 1667 годов. То есть одновременно с Ординым-Нащокиным… Или это Ордин-Нащокин «подсмотрел», как это делается во Франции?

Не берусь делать никаких утверждений, но вот вам факты — кондовая допетровская Русь ведет одинаковую политику одновременно с Францией.

2. Авторитетный справочник сообщает, что впервые протекционистские тарифы в России были введены «при Петре I».

Вынужден (в который раз!) поправить сей уважаемый источник: политика протекционизма в Московии началась еще с Ордин-Нащокиным…

Одновременно Афанасий Лаврентьевич направляет в Западную Европу целый ряд торгово-дипломатических посольств и довольно крепко привязывает российскую экономику к мировой. Не стоит преувеличивать степень этой «привязки», но важно, во-первых, то, что такое сближение вообще происходит.

Во-вторых, важно, что правительство допетровской Руси придает большое значение торговле, производствам и промыслам — одним словом, всему, что имеет такое неопределенное название — экономика. Правительство живо интересуется этим и готово поддерживать «своих» торговых и промышленных людей. Новоторговый устав Ордин-Нащокина доказывает, что челобитные посадских людей правительство вовсе не пропускает мимо ушей, не отказывается их рассматривать. Оно готово вполне серьезно относиться к их требованиям и помогать им. То есть правительство, конечно же, постоянно решает свои проблемы с помощью посадских — и их денег, и их трудов. Но и оно готово ставить силы государства на поддержку посадских, и тут тоже мы ясно видим общую работу общества и государства, а не их противостояние.

В эти же годы Ордин-Нащокин пожалован Порецкой волостью Смоленского уезда, получает 500 дворов крестьян в Костромском уезде. Учитывая, что он еще занимался торговыми операциями в Прибалтике, Афанасий Лаврентьевич стал довольно состоятельным человеком.

Конец Ордин-Нащокина связан с тем, что примерно с 1670 года резко усиливается влияние нового царского любимца — А. С. Матвеева. Еще в январе 1671 года Афанасий Лаврентьевич упоминается в числе бояр, «бывших за великим государем», а в феврале того же года начальником Посольского приказа становится А. С. Матвеев, а А. Л. Ордин-Нащокин отставлен от службы. В 1672 году Афанасий Лаврентьевич под именем Антония постригся в монахи Крыпетского монастыря в 12 верстах от Пскова.

Впрочем, в 1679 году, уже незадолго до смерти, совсем стариком, он опять вел переговоры с поляками, видимо, его опыт все-таки еще был нужен.

Очень возможно, падение Ордин-Нащокина связано с его личными качествами — полным отсутствием смирения, гибкости, хитрости, дипломатичности. Всю жизнь Афанасия Лаврентьевича окружали всевозможные недруги, и возникали разнообразнейшие склоки.

Скажем, он писал царю длиннющую, в несколько метров подклеенных листов бумаги, челобитную, в которой обвинял дьяков Посольского приказа только что не в измене, а уж в «преступном небрежении» и в «дел никаких незнании» — прямым текстом. Дьяки в отместку посылали Ордин-Нащокину в Андрусово в помощь некоего Желябужского, и посылали только потому, что его терпеть не мог Афанасий Лаврентьевич. Тот сразу же, не успев увидеть Желябужского, спрашивал: собирается ли тот ему помогать или приехал мешать? Следовал «великолепный» ответ, что ни помогать, ни мешать Желябужский ему не будет, а будет «править дело государево». В Москву летела новая челобитная, уже про непослушного Желябужского, а дьяки затевали скучнейшую бюрократическую волокиту и уже вправду начинали мешать Ордин-Нащокину делать важнейшее государственное дело…

Царю, наверное, порой до смерти надоедала необходимость влезать во все эти детали — кто кому что сказал, кто и зачем наступил кому и на какую именно ногу, разбираться в мелких склоках, мирить дьяков и думных дворян, защищать любимца и исправлять последствия его же поступков…

Кроме того, Ордин-Нащокин никогда не забывал о своем незнатном происхождении и очень гордился, что проложил себе дорогу только собственными трудами и способностями. И не упускал возможности сказать гадость боярам познатнее, показать им свое преимущество, продемонстрировать свои таланты и уязвить, показать невежество боярина — очень часто делая это и в присутствии царя. Похоже, даже и его западничество часто было лишь способом ущучить противников и наговорить им гадостей под видом полемики о судьбах страны.

Бояре платили ему тем же — скажем, делали публичный комплимент: ты-де все-таки хоть и царский холуй, временщик, а все-таки лучше Малюты Скуратова! От этого «комплимента», естественно, Афанасий Лаврентьевич готов был убить Шереметева с Хилковым, но устроить в Думе драку все-таки не решился или побоялся сцепиться сразу с несколькими дородными и сильными князьями. Впрочем, есть упоминание о том, что Афанасий Лаврентьевич как-то «скакал с посохом за Шереметевым», как раз подражая нравам столь ненавистных им бояр и далеко отходя от обычаев столь обожаемого Запада…

Своим склочным поведением и неуживчивостью Афанасий Лаврентьевич только затруднял политику самого Алексея Михайловича, вынужденного лавировать между Ордин-Нащокиным и другими незнатными западниками и родовитым боярством. «Ты меня вывел, так стыдно тебе меня не поддержать, делать не по-моему, давать радость врагам твоим, которые, действуя против меня, действуют против тебя», — так обращался Ордин-Нащокин к царю. А что претензии очень часто облекались в форму «бьет тебе челом бедный и беззаступный холоп твой Афонка Нащокин», мало что меняло. И Алексей Михайлович не мог не понимать, что это странный способ укреплять самодержавие — укреплять с тем, чтобы царь однозначно занял его, Ордин-Нащокина, позицию. Возможно, Алексей Михайлович на каком-то этапе уже просто не смог или не захотел терпеть возле себя талантливого склочника, пытавшегося к тому же присвоить себе и волю самого царя.

Остается добавить, что Ордин-Нащокин не только устроил свой дом «по-европейски», но был убежденнейшим сторонником сближения с Европой, и более того, многие наши с печки упавшие «патриоты» наверняка объявили бы его законченным русофобом. Он очень громко говорил о превосходстве Запада, просто требовал у него учиться, и надо сказать, человеком был очень негибким, мало склонным к дипломатии. Мало того, что донимал бояр своими рассказами о западных странах, но и, по словам В. О. Ключевского, «своим ворчанием на несовершенство всего русского мог наводить страшное уныние».

Но царь-то его, как правило, слушал и действительно заводил в Посольском приказе и в других приказах методы управления, заимствованные из Европы (например, систему регулярных отчетов о проделанной работе), и, во всяком случае, внимательно прислушивался к Афанасию Лаврентьевичу.

Семейная жизнь царя сложилась не очень весело: в 1669 году умерла Мария Ильинична Милославская. С точки зрения романтиков, царь должен был остаться один если не навсегда, то на долгие годы, оплакивая погибшее счастье. С точки зрения людей опытных, чем счастливее он был в первом браке, тем скорее захочет жениться повторно, чтобы повторить приятный опыт.

Как бывает чаще всего, циничные рассуждения опытных людей подтвердились: 22 января 1672 года царь обвенчался с Натальей Кирилловной Нарышкиной. Это событие имело много самых разнообразных последствий, но одним из них стало возвышение Артамона Сергеевича Матвеева — именно в его доме воспитывалась будущая царица. Что поделать! Оказаться родственником царицы в XVII веке оставалось самым надежным способом сделать карьеру, и всякий брак царя означал неизбежное падение одних и возвышение других.

В этом смысле интересно, что и Михаил Федорович всякий раз выбирал в жены незнатную девицу: то Хлопову, то Долгорукую, то Стрешневу. И всякий раз, когда он женился на незнатных девицах, это означало отход на вторые роли одних людей — тех же Салтыковых или подъем других людей — хотя бы Стрешневых. Сомнительно, чтобы совершенно ничтожный Тихон Стрешнев, бледной поганкой взросший в первые годы правления Петра, поднялся бы так высоко, не будь он свойственником царствующего дома…

Так было и при Алексее: женитьба на Милославской не только подняла их род, но и сделала Морозова царским свояком, то есть подняла совершенно безмерно.

Теперь же второй брак царя вызывал из небытия совсем новых людей, в том числе и А. С. Матвеева.

Артамон Сергеевич — человек тоже незнатный: он сын дьяка и много лет служил на Украине, участвовал в войнах с Польшей, а в 1654 году находился в составе московитской делегации на Переяславской раде.

Тут тоже весьма обычный послужной список: в 1656–1657 годах Артамон Сергеевич был в составе московитского посольства в Польшу, а в 1662 году во главе стрелецкого полка участвовал в подавлении Московского восстания. 1669 год застает его во главе Малороссийского приказа, а 1671 год — во главе Посольского приказа.

Когда царь женился на Нарышкиной, Матвеев находился в сравнительно скромном чине думного дьяка и получил боярский чин только по случаю рождения Петра. Он же стал дядькой Петра, его первым воспитателем, и Петр его очень любил.

Во всех отношениях это была противоположность Ордин-Нащокину. Ордин-Нащокин обладал характером, который не мог ему не мешать в делах государевой службы; разве что творческий человек, который сидит себе, занимается чистой теорией, да предприниматель эпохи «первоначального накопления» мог позволить себе такое безнаказанно. А вот Артамон Сергеевич умел быть и хитрым, и пройдошливым, и крайне дипломатичным и умел не вызывать раздражения ни своими талантами, ни своим умственным превосходством. Он умел показать боярам, что именно они здесь главные, что им принадлежит первое место в обществе… но поступал неизменно по-своему.

И в области служебной он полная противоположность Афанасию Лаврентьевичу. Тот-то хотел по возможности со всей Европой мира и даже к собственному сыну приставил учителями пленных поляков. Идеалом для него было такое положение вещей, когда вожделенное влияние Европы хлынет в Россию как можно более широким потоком.

Артамон Сергеевич тоже хотел этого влияния, но на других условиях, в большей степени с позиции силы. Главной задачей всей внешней политики Московии он последовательно считал воссоединение всей Руси, то есть присоединение к Московии и Украины, и Белой Руси, и даже Галиции. Он всерьез предлагал даже отказаться от войны со Швецией за Балтийское море, чтобы Московия могла развязать себе руки для удобства войны с Польшей.

Но «западник» он был ничуть не меньший, чем Ордин-Нащокин! Имел большую библиотеку, в которой хранились не только богослужебные книги или необходимая для государственного человека литература. Были там и сочинения философов, и светские романы, и жизнеописания римских цезарей, королей и прочих «великих людей». Артамон Сергеевич и сам написал книгу — «Титулярник», то есть справочник по дипломатической переписке, где объяснялось, кого и как надо «титуловать».

Был этот умный человек близок с царем Алексеем, а вот после его смерти, при царе Федоре, в 1676 году удален от двора, сослан с семьей на север — Милославские «убрали конкурента», заведомого сторонника Нарышкиных. Вернулся он из ссылки сразу же после смерти Федора и тут же сам нашел свою смерть — был убит во время Стрелецкого восстания 1682 года. Смерть его описана подробно, мы хорошо знаем, как стрельцы оторвали Матвеева от кричавшей «в голос» Натальи Кирилловны и от Петра, вцепившегося в рубашку Матвеева, и как сбросили его с высокого крыльца прямо на подставленные копья. С этой сценой многие историки связывали потом явное безумие или, по крайней мере, явную неадекватность Петра. На мой взгляд, связывали совершенно напрасно, но это уже другое дело.

С моей же точки зрения, очень интересно было бы проследить: как могла сложиться судьба Матвеева, не выйди он тогда на крыльцо? Сумей Наталья Нарышкина спрятать его так же, как это сумел в свое время спрятать ее муж Морозова?! Одно «увы!» — Наталья Кирилловна, в отличие от своего супруга, могла только что «завыть в голос», а спасти таким образом близкого человека пока что никому не удавалось.

Второе «увы!» — Матвеев всего несколько лет не дожил до знаменитых «Петровских реформ»… То-то было бы интересно проследить его реакцию на них!

Отметим, что Алексей Михайлович, получается, вообще никуда не мог деваться от «западников»! И дядька у него — ярко выраженный сторонник сближения с Западной Европой. И те, кого он поднимал в качестве своих служилых людей, — все до единого. На пятом десятке женился второй раз — и тоже на воспитаннице «западника»! Этой странности может быть два объяснения.

1. В это время в Московии было столько «западников», по крайней мере среди служилых людей, что трудно было отыскать кого-то другого. Царь не выбирал, просто по «закону больших чисел» выбор каждый раз падал на очередного «западника».

В этом случае мы вообще не можем указать: кто они, пресловутые противники реформ? Возникает даже подозрение, что и противников-то не было, их придумали много позднее.

2. Алексей Михайлович сознательно выбирал исполнителями своей воли людей незнатных и притом сторонников перенимать западный опыт.

В этом случае мы уже можем предположить: консервативное боярство было против реформ, царю приходилось опираться на выходцев из средней служилой знати.

Или другая модель — прогрессивные служилые люди хотят европеизации Московии, реакционное боярство — против. Царь опирается на более прогрессивные слои…

Но в том-то и дело, что царю Алексею Михайловичу служат и знатнейшие бояре, такие же лютые «западники»! Тот же Борис Иванович Морозов, а потом тот же Борис Петрович Шереметев. Далеко не всегда эти знатнейшие люди, представители 16 самых знатных фамилий, оказываются в руководстве, у кормила процесса.

Но это как раз может иметь совсем другое объяснение, без всяких рассуждений о прогрессивных и реакционных слоях и прочей марксистской или околомарксистской фразеологии. Далеко не все эти 16 семейств были такими уж разумными и одаренными. Не случайно же в историю вошли представители лишь некоторых из них. Достаточно допустить, что Алексей Михайлович жаловал своих подданных все же не только «по великой породе», но еще и по их личным качествам и достоинствам, и все тут же становится на свои места!

Это предположение кажется мне очень вероятным, потому что вообще-то все выдвиженцы Алексея Михайловича оказались очень дельными людьми! Из этого правила, конечно же, есть исключение, и это живое исключение зовут Иван Андреевич Хованский. Это единственная ошибка Алексея Михайловича, совершенная за 31 год правления.

«Я тебя взыскал и выбрал на службу, а то всяк тебя называл дураком!» — писал царь Хованскому, в очередной раз распекая его за какие-то упущения по службе.

Стрельцы же, не обязанные блюсти придворный церемониал, поступили и вовсе попросту: дали своему начальнику, неумному хвастуну и задире, кличку «Тараруй»[1]. Да! Хованский как раз «западником» не был, он проявлял повышенный интерес скорее к «древлему благочестию».

А так, получается, Алексей Михайлович прожил всю свою короткую жизнь среди людей, ориентированных на сближение с Европой! Или, точнее сказать, с «остальной Европой». Случайно ли? Говоря откровенно, возникает сильнейшее подозрение — руками этих людей царь только лишь делал то, что охотно бы делал и сам. Это ведь типичный прием — сослаться на волю других людей, которую ты или не в силах, или не можешь превозмочь, не желая кого-то огорчать. Любой опытный человек скажет вам, что в 90 % случаев муж, который говорит вам: «Не могу, мол, этого сделать, жена не хочет», — вовсе не подкаблучник. Как правило, он просто занимает очень удобную позицию, снимая ответственность с самого себя и превращаясь как бы в исполнителя чужой воли: «Я-то не против, чтобы вы у меня пожили… Но вот жена очень беспокоится, а она у меня нервная…» (Другой вариант у Маршака: «Мне коза сейчас сказала, что у нас тут ме-эста мало!»)

Так же вот и Алексей Михайлович, даром что неограниченный монарх: то выполняет просьбу Морозова, то соглашается с Ртищевым, то «вынужден» защищать Ордин-Нащокина от нападок дьяков Посольского приказа (прекрасно зная, что это еще вопрос, кто на кого напал).

Он, может быть, и не хотел расписывать дворец в Коломенском картинами на светские темы, да Морозов уговорил! Не собирался он заводить театра и балета и вообще сомневается, правильно ли для православного смотреть эдакую гадость, да вот молодая жена с ее воспитателем, Артамоном Сергеевичем, уговорили!

Вот только верить ли в эту очень уж удобную, уж очень безответственную позу? Я уже привел немало примеров того, как Алексей Михайлович действовал решительно, жестко и, уж во всяком случае, самостоятельно. Алексей Михайлович, который хочет доставить приятное окружающим? Это очень вероятно. Он же в роли подкаблучника, вообще зависимого человека? Это крайне трудно себе представить.

И вот тут, честно говоря, я уже окончательно перестаю понимать, в чем же заслуга Петра по части европеизации России! Получается, что Петр жил в стране, в которой уже давно, за 30 и за 50 лет до его рождения, существовали и светские картины, и авторская литература, и зеркала, и уж тем более люди, свободно владевшие иностранными языками. А когда он был крошечным ребенком, появились и театр, и балет, и светские картины пошли, что называется, потоком.

Можно, конечно, возразить, что ведь и театр — не мануфактура, производящая полотно для солдатских мундиров, и картины — не пушки и не корабли… Мол, все это — чисто внешняя, совершенно ничего не меняющая по смыслу европеизация. Так, бездумное копирование, если не сказать — обезьянничанье. Но, во-первых, некоторые из этих нововведений отражают очень сильные изменения в отношении людей к жизни: уже хотя бы светская авторская живопись; стремление людей иметь изображения своей «личности», тем самым выделяя самих себя из мира; стремление других людей подписываться под картиной, ставя себя в положение творца, демиурга и нарушая средневековую культурную норму.

А во-вторых, в том-то и дело, что этими внешними приметами дело вовсе не ограничивалось. Уже при деде Петра, Михаиле Федоровиче правительство Московии начало приглашать иностранцев и заводить мануфактуры и полки «иноземного строя», а при Алексее Михайловиче это станет просто бытовой нормой.

Ни для кого не новость, что после Смутного времени, после 1613 года, Московия лежала «в разорении и запустении великом». Вот только достаточно ли мы представляем себе, до какой степени доходило это разорение и запустение?

Историки называют разные цифры. По одним данным, население сократилось на треть. По другим — «всего» на четвертую часть. Сельское население еще в основном сохранило свое положение, хотя и очень сильно обнищало. А вот города лежали пустые, лишившиеся не только населения, но и привычных связей и ремесел, утратив свой образ жизни. Посадские люди в основном или разбежались, или, оставаясь жить в городе, хотя бы частично окрестьянились и стали жить ведением сельского хозяйства.

Если в начале XVI века, до погрома, учиненного Иваном Грозным, с Московией начали неплохо знакомиться в Европе, то к началу XVII столетия московиты превратились в «никому не ведомый народ», и после ужасных событий начала столетия мир начал узнавать их заново.

Самим московитам очень хотелось представить дело так, что после обрушившихся на страну бедствий происходит восстановление того самого государства, той самой Московии, которую создавали потомки Александра Невского. Сказывался и консерватизм людей того, уже сравнительно далекого прошлого, да и страшно ведь признаться себе, что история прервалась, прежняя традиция рухнула, и хочешь не хочешь, а надо начинать сначала. Иноземцам, скорее всего, тоже казалось, что они имеют дело с тем же самым, начавшим подниматься государством… И напрасно.

Фактически Московия была разнесена вдребезги, и не только в чисто материальном смысле — как совокупность городов, сел, дорог, крепостей, населения с его занятиями. Нет! То государство, которое начали строить внуки-правнуки Александра Невского, которое оформилось при Иване III, упало в том смысле, что разрушились все его и государственные, и общественные институты.

Трудно больше надсмеяться над собственным государством, в большей степени превратить в бессмыслицу традиции, обычаи, верования своего народа, чем это сделал Иван Грозный. Историки совершенно справедливо связывают «слабодушие», «измельчание человеков», ярко проявившееся и в страшные годы Смуты, и во многих феноменах эпохи Бориса Годунова (хотя бы в валом хлынувших доносах по поводу колдовства) с погромом Ивана IV. Опричнина, незащищенность от произвола, по сути дела, абсолютно каждого, многолетняя игра без правил, ставкой в которой были жизнь и смерть, — все это сломало хребет народу. По крайней мере, его верхнему слою. Какое-то время государство еще двигалось по инерции, но стоило ему столкнуться с действительно серьезными проблемами, и оно рухнуло в Смуту…

Разумеется, «Московское царство Русского государства», на престол которого венчали юного Михаила Федоровича, преемственно от Московии Ивана III, и Ивана IV, и Федора Ивановича. Несомненно, эта преемственность выразилась и в том, что строил новое государство тот же самый народ, пусть многому научившийся и многое узнавший за полтора десятилетия между Федором Ивановичем (помер в 1598 году) и 1613 годом. В институтах этого нового государства ярко сказалось если и не то же самое, то весьма близкое мироощущение, стремление воплотить те же самые ценности.

Преемственность была и в совершенно сознательном стремлении вернуться назад, сделать так же, как было. Утратив государство, разорванное гражданской войной, московиты изо всех сил стремились сделать новое, но точно такое же.

Однако, во-первых, у них все равно ничего не получалось уже потому, что само желание вернуться к прежнему положению вещей заставляло применять совершенно новые средства.

Той Московией, Московией сменявших друг друга Иванов и Василиев, правила династия Рюриковичей, по прямой мужской линии шедшая с того легендарного 862 года. Россияне искренне хотели вернуться к той Руси, Руси Рюриковичей. Наивно видеть их хотя бы в какой-то степени республиканцами, и нет никаких сведений, что хоть кто-то в Московии 1613 года не хотел бы выбрать нового царя и с ним — новую династию. Но монархия Ивана IV так дискредитировала себя, что естественным было и стремление хоть как-то себя обезопасить, поставить царя под какой-то контроль «земли» (с чего начались, скромно замечу, и европейские демократии).

А кроме того, с пресечением прежней династии и не было другого выхода, как выбирать царя — то есть все равно поставить «землю» «впереди» царя. Пусть даже помогала удобная сказочка про «призвание варягов», сказочка, которой, по словам В. О. Ключевского, летописец «прикрыл факт разбоя и узурпации». Получалось и правда удобно — тогда предки позвали себе князей, и вот мы снова призываем-выбираем себе царя. Но все равно, если средневековая Русь лепилась вокруг царского престола и воспринималась как собственность династии Рюриковичей, Московия XVII века, Русь Нового времени, совершенно по-иному решала отношения двух основных субъектов своей государственности.

«Понятия, которыми обогатились московские умы в продолжение Смуты, глубоко изменили старый привычный взгляд общества на государя и государство… Московские люди XVI века видели в своем государе не столько блюстителя народного блага, сколько Хозяина московской государственной территории, а на себя смотрели как на пришельцев, обитающих до поры до времени на этой территории, как на политическую случайность. Личная воля государя служила единственной пружиной государственной жизни, а личный или династический интерес этого государя — единственной ее целью. Из-за государя не замечали государства и народа. Смута поколебала этот закоснелый взгляд. В эти тяжелые годы люди Московского государства не раз были призываемы выбирать себе государя; в иные годы государство оставалось совсем без государя, и общество было предоставлено само себе. С самого начала XVII века московские люди переживали такие ситуации, которые при их отцах считались невозможными, прямо немыслимыми. Они видели, как падали цари, за которыми не стоял народ, видели, как государство, оставшись без государя, не распалось, а собралось с силами и выбрало себе нового царя. Людям XVI века и в голову не приходила самая возможность подобных положений и явлений. Прежде государство мыслилось в народном сознании только при наличности государя, воплощалось в его лице и поглощалось им. В Смуту, когда временами не бывало государя или когда не знали, кто он, неразделимые прежде понятия стали разделяться между собою. Московское государство — эти слова в актах Смутного времени являются для всех понятным выражением, чем-то не мыслимым только, но и действительно существующим даже без государя. Из-за лица проглянула идея, и эта идея государства, отделяясь от мысли о государе, стала сливаться с понятием о народе. В тех же актах вместо „государя царя и великого князя всея Руси“ часто встречаем выражение: „люди Московского государства“… Трудно было московским умам освоиться с идеей выборного царя: виною этого было отсутствие мысли, что воля народа в случае нужды может быть вполне достаточным источником законной верховной власти, а непонимание этого происходило от недостатка мысли о народе как о политической силе. По отношению к царю все его подданные считались холопами, дворовыми его людьми, либо сиротами, безродными и бесприютными людьми, живущими на его земле. Какая может быть политическая воля у холопов и у сирот и как она может стать источником богоучрежденной власти помазанника Божия?»

«В Смуту общество, предоставленное самому себе, поневоле приучалось действовать самостоятельно, и в нем начала зарождаться мысль, что оно, это общество, народ, не политическая случайность… не пришельцы, не временные обыватели в чьем-то государстве, но что такая политическая случайность есть скорее династия; в 15 лет, последовавших за смертью царя Федора, сделано было четыре неудачных опыта основать новую династию, и удался только пятый».

«Благодаря тому мысль о государе-хозяине если и не отходила назад, то осложнялась новой политической идеей государя — избранника народа. Так стали перевертываться в сознании, приходить в иное соотношение основные стихии государственного порядка: государь, государство и народ».

Давал ли Михаил «запись» с обязательством править, созывая по важным поводам соборы или нет, это обязательство выполнялось достаточно строго.

Было ли устным или письменным обязательство Михаила не казнить бояр и знатных людей смертью за любые преступления, весь XVII век оно выполнялось. Трудно назвать совершенной систему правосудия, когда за одно и то же преступление (хищение казенных соболей) князь Прозоровский ссылается в свое имение, а дьяков и подьячих казнят и рубят им правые руки, которыми они воровали. Но творимая «неправда» имеет и другую сторону — впервые Московское государство о чем-то договорилось со всеми подданными или с какой-то их частью и выполняло свои обязательство! Самые основы государственности изменились, пусть даже в стремлении их сохранить.

…Когда-то очень давно рыбы, чтобы оставаться в воде, вынуждены были научиться передвигаться по суше, переползать из одной пересыхающей лужи в другую, и это стало началом появления наземных животных. В истории людей можно найти множество примеров того, как стремление сохранить что-то или желание вернуться в утраченное счастье приводит к рождению совершенно новых общественных и государственных институтов.

Скажем, много раз распадались на отдельные княжества, впадали в свои смуты и Древний Египет, и Вавилония, и Китай. Во всех этих странах после каждого развала и распада тоже считалось, что просто-напросто страна восстановлена, и все. В Китае выручает устойчивая привычка называть новое государство по названию правящей династии. В результате все знают, что страна-то одна и та же, но Хань, Тан, Мин, Сун — все это названия периодов, когда в этой стране господствовало совсем другое государство — со своими границами, общественным строем, нравами и культурой. Русь Рюриковичей и Русь Романовых — это два таких очень разных периода.

На Древнем Востоке подобного обычая не было, но еще во II веке до Рождества Христова ученый грек Манефон разделил историю Древнего Египта на Древнее, Среднее и Новое царства, и между этими царствами, разделенными периодами развала и распада, и правда очень большая разница. Скажем, даже и пирамиды, ставшие символом Древнего Египта, строили ведь только в эпоху Древнего царства.

И по отношению к Вавилонии и Ассирии современные ученые давно уже ввели такие термины, как «Новоассирийское царство» или «Нововавилонское государство», и все знают, что это образования совсем с другим строем, даже с другими границами, чем «Древнеассирийское» и «Старовавилонское» царства.

Нас очень подводит то, что Московия не получила нового названия после того, как часть прежнего государства Рюриковичей удалось собрать под знаменем новой династии. А по существу, «Новомосковское царство Романовых» — это государство с другим политическим строем и с другими границами, чем «Старомосковское царство Рюриковичей».

В европейской истории есть пример очень похожей смуты и с очень похожими результатами. В 1415 году под ударами англичан начало распадаться французское королевство. Королевский двор оказался не в состоянии организовать сопротивление, да французы и не очень хотели идти за королями. В конце концов, французское государство выросло из факта завоевания, а королевский двор — из военной ставки вождя завоевателей. Французский дворянин и обращался с любым представителем «третьего сословия», как завоеватель с человеком покоренного народа.

Поэтому бюргеры, провинциальное дворянство и богатые крестьяне не пошли за королем, но пошли за Жанной д’Арк. Их целью вовсе не было создать какое-то другое государство, нет! Они совершенно искренне хотели восстановить то государство, которое существовало в «прекрасной Франции» до Столетней войны и которое, называя вещи своими именами, не потянуло поставленных перед ним задач. Опираясь на армию и на поверивших в нее людей, Жанна короновала дофина Карла, ставшего королем Карлом VII… Ее ли вина, что король, которого хотели видеть добрым и умным, этими качествами не обладал? Что был он хитрым и подлым и что, когда Жанну захватили в плен бургунды и предложили выкупить ее, король отказался?

Наверное, Карл VII тоже мыслил категориями ушедшего XIV века и хотел быть королем-завоевателем, королем, возвышающимся над подданными, как гора. Но времена изменились, и, конечно же, король, посаженный на престол своим народом, уже не мог быть «светлым величеством», которое «держит» государство бесконтрольно и только по собственной воле.

Во Франции XV века, точно так же как в Московии начала XVII, народ искренне хотел восстановить то, что было до Столетней войны, но родилось-то совершенно другое государство, «Новофранцузское королевство», в котором огромное значение имела воля буржуазии и провинциального дворянства, а королевский двор был лишь одной из политических сил и не мог править бесконтрольно (хотя и пытался).

Так же и «Новомосковское царство» поневоле, совершенно помимо желания ее обитателей, родилось как совершенно новое государство и оказалось в совершенно иных отношениях с окружающим миром, нежели «Старомосковское». Судите сами.

Московия Рюриковичей не поддерживала регулярных дипломатических отношений ни с какими странами Европы. Страны Европы в целом тоже не особенно рвались иметь дело с Московией — было и незачем особенно. Да, конечно, торговля — дело очень важное, но если торговый оборот голландских и британских купцов с Московской Русью составлял в конце XVI века 300 тысяч ефимков[2] в год, то с одной только Южной Америкой — порядка 5 миллионов ефимков. Ну, и какая область тогдашнего мира вызывала больше интереса у правительств Великобритании и Голландии?

Теперь же, в XVII веке, возникли два совершенно новых фактора.

Во-первых, резко возросли объемы международной торговли и интенсивность экономики в целом. Уже прошла революция 1566–1609 годов в Голландии, возникла первая в истории буржуазная республика: Генеральные штаты. В 1588 году английский флот практически полностью уничтожил Великую армаду Испании, ознаменовав торжество протестантского мира над католическим, а буржуазного уклада — над феодальным. После этих двух событий мир конца XVI — начала XVII века не похож на мир даже середины, а уж тем более начала XVI века. Антверпен, Лондон, Амстердам, Бристоль, Гаага окончательно становятся центрами мировой торговли всем, от зерна до капитала и акций. Огромный международный рынок становится куда более емким и готов принять гораздо больше товаров, чем 50 или 70 лет назад.

Кроме того, за это время стали много лучше средства транспорта, улучшились дороги. Если Московия Рюриковичей находилась на самой окраине Европы и была малодоступна, то теперь провинциальность Московии стала несравненно меньшей.

Во-вторых, в 1618 году началась Тридцатилетняя война. Велась она между коалицией протестантских держав — Англии, Голландии, Дании, Швеции, которые опирались на протестантских князей Германии. И коалицией католических держав — Австрийской империей Габсбургов, Речью Посполитой, которые опирались, естественно, на католических князей Германии. При этом Франция, хоть и страна католическая, поддерживала страны протестантские. А католические подданные империи Габсбургов в Италии, Чехии, Трансильвании воспользовались войной, чтобы восставать против не очень любимой ими империи.

Главной целью всех воюющих сторон было поделить мир между этими двумя конфессиями — протестантизмом и католицизмом. Основной ареной этой войны стала Германия, и за эти тридцать лет некоторые ее области запустели на четверть и на треть (совершенно как Московия после Смутного времени). Ведь воевали не короли, озабоченные своей честью и престижем, воевали не государства, пытаясь расширить свою территорию; в смертельной схватке сошлись две идеологические системы, совершенно по-разному определяющие, что такое мир, как он устроен, каким должен быть человек в этом мире. Победа каждой системы означала, что она сможет устроить мир по своим представлениям, и в этом мире не останется места для носителей другой системы ценностей. До какой-то степени протестанты и католики были друг для друга «инопланетянами».

Война была огромной и страшной для Европы, а для Московии оказалась фактором скорее удобным: прежние, устоявшиеся коалиции и привычные отношения заколебались, потеряли прежнюю стабильность, и каждое государство пыталось искать новых союзников, больше всего опасаясь одиночества. Какие бы государства ни схватывались между собой между Балтикой и Адриатическим морем, Московия неизменно оказывалась у них в тылу, и все государства хотели бы себя обезопасить, обеспечить свой тыл с востока.

В результате Московией интересуются, пытаются завязать с ней отношения, вовлечь в какие-то коалиции даже независимо от активности ее правительства.

Уже в 1617 году Англия и Голландия посылают в Московию послов, выступают посредниками в заключении мира с Польшей и Швецией, они надеются на то, что Московия откроет им дорогу в Персию по Волге (а оттуда недалеко и до Индии…).

В августе 1621 года турецкий султан посылает в Москву посланника, грека Фому Кантакузина. Султан Осман писал, что идет с войском на Речь Посполитую и зовет царя Михаила вместе воевать с Польшей. Мол, настал самый удобный момент для Московии отомстить полякам и закрепить дружбу с ним, с Османом. Султан обещал отдать Московии Смоленск и — весьма неопределенно — другие города. По его словам, он специально послал в Московию человека греческой веры, чтобы ему верили и «на султана были надежны». Интересно, что Константинопольский патриарх был на стороне султана, помогал Кантакузину и хотел, чтобы Москва ударила на Речь Посполитую. Эх, христианские пастыри!

Московиты тоже приготовились уже воевать: и правительство, и Земский собор высказались за войну. Наверное, быть бы в войне с Речью Посполитой Московии и Оттоманской империи вместе, но султана Османа зарезали янычары, начался кровавый катаклизм захвата власти новым султаном, и поход Турции на Речь Посполитую на этот раз не состоялся.

В 1626 году Густав-Адольф посылал в Московию посольство — дворянина Юрия Бенгардта и Александра-Любима Дементьевича Рубцова, человека из Западной Руси, который в Речи Посполитой пострадал за приверженность к православию, а король Густав-Адольф его освободил и взял на службу.

В 1629 году появляется новое шведское посольство Монира и уже известного Бенгардта с просьбой позволить купить 50 тысяч четвертей хлеба: мол, король шведский воюет с Речью Посполитой, и если поляки и «папежники» одолеют, то после разгрома шведов «станут искать погибели и русских людей и искоренения старой греческой веры» (знал король, какую струнку зацепить!). Были в грамоте короля и такие слова: «Пора уже вашему царскому величеству подумать, как соседям помочь и как свое уберечь».

В 1630 году Густав-Адольф шлет новое посольство, опять просит купить беспошлинно хлеба, опять всячески соблазняет правительство Московии идеей антикатолического союза — предлагает вместе воевать против Австрийской империи и Речи Посполитой в Тридцатилетней войне и даже называет свою армию, воюющую в Германии, передовым полком, бьющимся за интересы Московии. Руси хватило ума не ввязаться в совершенно ненужную и не очень понятную ей войну, но антикатолический и антипольский пафос в Московии находит понимание, и шведам позволяют купить 75 тысяч четвертей ржи, 4 тысячи четвертей проса, 200 бочек смолы и селитры, «где и сколько сыщут», — все без пошлины.

И на следующий год опять едет шведское посольство, и с 1631 года в Москве впервые устанавливается постоянный шведский агент Юхан Меллер — первый постоянный посол иностранной державы в Московии.

В 1630 году приезжают голландские послы — Альберт Конрад Бург и Иоган Фелтдриль, благодарили великих государей Михаила и Филарета за то, что жалуют голландских торговых людей, от имени Штатов и принца Генриха Оранского сообщили, что начали войну с королем испанским, папой римским и австрийским императором. Просили они и о беспошлинной торговле с Персией.

В 1631 году появляются датчане — полномочный посол Малтеюл Гизингарский. Просит он примерно то же самое — дороги в Персию, беспошлинной торговли, а главное — о заключении мира. Московиты колеблются, не желая, чтобы мирный договор с Данией разрушил установившиеся было лучезарные отношения со Швецией. Нашли было приемлемую формулу, но вышел спор, надо ли первым писать царское имя или королевское. Датский посол категорически отказался писать имя короля после царского и «за его упрямство» отпущен домой без грамоты да к тому же обижен — на царском приеме не было у него скамьи и стола, то есть, говоря попросту, его не накормили и даже не позволили присесть.

Потом русских послов стали так же мелочно щемить в Дании… В общем, отношения выяснялись долго.

В 1629 году приезжает французский посол Людвиг Деганс. Ведет он себя высокомерно до глупости, начав чудить уже в Новгороде: категорически отказался ехать слева от пристава. Мол, у него от короля специальный приказ — слева не ехать, выйдет ему и королю бесчестье. Пристав задал естественный вопрос: что же он, Людвиг Деганс, раньше не узнал, как полагается в Московии встречать послов? На это Деганс заявил, что обычаев московских он не знает; и «стал в телегах да и говорит, что ему учинен позор и что он за сей позор смерть примет». Как сочетается незнание обычаев с «приказом короля» — вопрос не ко мне. Ему — без государева указа его не отпустят обратно. Деганс: «Буду стоять где стою, корм покупать на свои деньги, а слева не поеду».

Приставы нашли приличный выход — пусть Деганс едет между двух подвод: одна слева, другая справа… К счастью, он согласился и так и ехал до Москвы. Хуже, что «по дороге французы государевым людям обиды чинили, а посол их не унимал, а приставов они не слушались».

В Москве посол стал решать важнейшие дипломатические вопросы — просил, чтобы ему подавали вина французского и рейнского. Когда дали, стал требовать, чтобы на представлении царю быть ему при сабле и в шляпе, идти на прием не пешком, а ехать в возке и так далее.

Если же о деле: французский король предлагал Московии торговый союз, конкурируя с голландцами и англичанами, а также просил о беспошлинной торговле с Персией и о заведении католических церквей на Москве для французских купцов.

Во всем этом было отказано, и посольство не имело никаких значительных последствий, но важно, что посольство это было!

Право на беспошлинную торговлю с Персией, кстати, все-таки дали — в 1634 году — голштинским купцам на 10 лет.

В 1630 году приехали в Москву послы от венгерского короля.

Я опускаю перечисление посольств самых разных стран, приезжавших в Москву с 1632 по 1689 год удачно и неудачно, по делу и не совсем и с самыми различными последствиями. Достаточно уже сказанного, чтобы опровергнуть легенду о полной изоляции Московии при первых Романовых. Вот факты: «Новомосковское царство Романовых» никогда не находилось в международной изоляции. Как только иностранные державы убедились, что гражданская война в стране прекратилась, так тотчас стали устанавливать с ней отношения.

В этой легенде есть, впрочем, не только стремление недооценить Русь первых Романовых, преувеличить масштаб содеянного Петром и после Петра. Есть тут еще и такое представление: мол, до Петра Московия находилась не только в изоляции по вине «всегда враждебной ей Европы», но и в силу собственных культурных установок. О специфике московского православия мне доводилось писать; и о том, что само название народа — «христиане» (хрестьяне, крестьяне) — совершенно беспрецедентно. Ведь если мы, российский народ, называем себя христианами, в отличие от всех остальных, то, значит, все остальные жители земного шара — вовсе и не христиане!

После падения Константинополя, взятого турками в 1453 году, Московия окончательно начинает рассматривать самое себя как единственное православное (то есть истинно христианское) царство.

«Они думают, что Россия есть государство христианское; что в других странах обитают люди поганые, некрещеные, не верующие в истинного Бога; что их дети навсегда погубят свою душу, если умрут на чужбине вместе с неверными, и только тот идет прямо в рай, кто скончает свою жизнь на родине», — свидетельствует Конрад Буссов в своей «Московской хронике».

«Если бы в России нашелся кто-то, имеющий охоту посетить чужие страны, то ему бы этого не позволили, а, пожалуй, еще бы пригрозили кнутом, если бы он настаивал на выезде, желая немного осмотреть мир. Есть даже примеры, что получали кнута и были сосланы в Сибирь люди, которые настаивали на выезде и не хотели отказаться от своего намерения. Они полагают, что того человека совратили, и он стал предателем или хочет отойти от их религии… А тех, кто не принадлежит к их церкви, они и не считают истинным христианином», — поддерживает его А. Шлейзингер, написавший это в 1584 году.

В те столетия был обычай, по которому послы иных держав целовали руку царя во время приема и, «поговорив с послами любого государства, он (царь. — Прим. ред.) моет руки в серебряном тазу, как бы избавляясь от чего-то нечистого и показывая этим, что остальные христиане — грязь».

Напомню, что в те века был еще обычай умываться после похорон или после встречи погребальной процессии. Так что же, царь считает послов пришельцами с того света?!

А, собственно говоря, почему бы и не считать их пришельцами оттуда? Первобытный человек очень долго только представителей своего народа признавал людьми. Все остальные человеческие существа вовсе и не были для него людьми. Соответственно, только свою страну, страну своего народа он считает местом, где обитает человек. Те, кто населяет другие страны, — это или такие двуногие животные, лишь похожие на человека, или… покойники. Считали же папуасы Миклухо-Маклая «человеком с Луны», то есть человеком, пришедшим из царства мертвых.

А на Руси еще времен Нестора сами себя называли «словене», то есть имеющими слово, умеющими говорить. Говорящие на других языках назывались эдак общо — «немцы», то есть лишенными членораздельной речи, не умеющими говорить. По свидетельству Гоголя, слово «немец» в Малороссии дожило до XIX века не как название конкретного народа, а именно в своем первозданном значении: «Немцем называют у нас всякого, кто только из чужой земли, хоть будь он француз, или цесарец, или швед — все немец…»

А древнерусское «гость» в значении «купец» прямо производится от названия пришельца из потустороннего мира. Первоначально «гостем» называли покойника, пришедшего домой с погоста, с кладбища. Так что еще древнерусские купцы до крещения Руси, которых описывает Ибн-Фадлан или Аахенские анналы, бывало, побаивались есть пищу, предложенную «гостями». Ведь живые люди не могут есть пищу мертвецов. И на скандинавском купчине, беседующем в Новгороде с Садко, тоже почивало нечто потустороннее. Ну не знал точно новгородец, где грань между купцом из чужой страны и выходцем из царства Кощея…

С принятием христианства вроде бы что-то меняется, но многое ли? Своя земля, Русь, начинает рассматриваться как святая земля. Земля, где живут христиане. Любая иная земля — как неправедная, грешная, населенная то ли чудищами, то ли страшными грешниками.

«Это восприятие, вероятно, имеет глубокие корни и, возможно, восходит к архаическим, дохристианским представлениям, которые затем переосмыслены в христианской перспективе. С принятием христианства святость Руси определяется ее вероисповеданием, и замечательно, что жители этой страны — и прежде всего простой народ, поселяне — именуются „крестьянами“, то есть „христианами“: обозначение простонародья христианами едва ли не столь же беспрецедентно, как и наименование „Святая Русь“», — свидетельствует такой крупный ученый, как Борис Андреевич Успенский.

А ведь в Средневековье ад и рай мыслились в пределах географического пространства: их тоже можно было посетить. Проникновение в ад или в рай — это путешествие, перемещение в пространстве. Данте Алигьери совершил в ад, чистилище и рай необычное, но путешествие.

Новгородский архиепископ Василий Калика в своем послании к тверскому епископу Феодору Доброму приводит примеры, когда новгородские мореплаватели попадали в ад или, скитаясь по морям, вдруг приплывали к острову, который оказывался раем.

Если есть земли святые и грешные, становится очень важно паломничество: путешествие в святую землю само по себе приобщает к святости, просто в силу пребывания в святом месте. Это как путешествие в рай.

Тогда как путешествие в грешную землю, особенно в нехристианскую, — дело очень сомнительное с точки зрения религиозной.

Сохранилась повесть о человеке, который попал в плен в Персию. Родные поминали его как покойника, и это помогло ему чудесно вернуться из плена. Персия — это тот свет. Поминать попавшего туда — вполне правильно, и такое поведение родственников помогает вернуть человека.

Духовник в средневековой Руси спрашивал у прихожанина на исповеди: «В татарех или в латынех в полону или своейю волею не бывал ли еси?» Или даже: «В чюжую землю отъехати не мыслил ли еси?» И накладывал епитимью на того, кто был в чужой стране или даже собирался туда поехать.

«Грешное свое хождеше за три моря» — так называет Афанасий Никитин свое сочинение. Почему грешное? А потому, что путешествие совершено в неправедную землю — это антипаломничество, паломничество чуть ли не к сатане.

К тому же «заморскими» в XV веке называют и сухопутные страны, куда можно проехать посуху: Францию, Германию. Море, по традиционным представлениям, отделяет царство мертвых от царства живых. Таким образом, совершенно реальные страны оказываются как бы частью царства мертвых, потусторонним миром.

В этом свете «За три моря…», право же, приобретает совершенно особый смысл. Афанасий Никитин, получается, путешествует как бы на тот свет. В землю, обладающую свойствами ада.

Нормальное христианское поведение оказывается невозможным в нечистом, нехристианском месте.

Афанасий Никитин мучится тем, что не может молиться Христу (а только Богу Отцу), не соблюдает праздника Пасхи, постов и т. д. Но в «бесерменской» земле их и нельзя соблюдать. И нельзя писать и говорить на «святых», «праведных» языках — русском, церковнославянском.

И Афанасий Никитин писал на татарском, персидском, арабском языках. В нечистом, нехристианском пространстве надо пользоваться нечистым, «басурманским» языком.

Афанасий Никитин постоянно молится, в его «Хождении…» много молитвенных обращений, религиозно-лирических отступлений. Он выступает как ревностный и притом вполне ортодоксальный христианин. Но к Богу ему «приходится» обращаться то как к «олло» (по-арабски), то по-персидски («худо»), то по-татарски (таньгры). Он использует и мусульманскую молитву, но рядом вставляет «Иса рухолло, ааликсолом», то есть «Иисус, дух Божий, мир тебе».

Плохо ему без поминания имени Христа, но и назвать его должно на «бесерменском» языке.

Перед нами ярчайший пример того, как глубочайшая архаика, которая в более счастливых землях исчезла еще в языческие времена (например, ритуального разделения на «свою» и «чужую» землю не было уже в античном мире), на Московской Руси прорастает в отношения внутри христианского мира.

Сменился только знак, метка «своего» и «чужого». Теперь «свое» — это истинное, русское православие. Православие, суть которого требует уточнения: что это именно русское, правильное православие.

Конечно, все это — феномены средневековой культуры, доживающие свой век при последних Рюриковичах, в XV–XVI веках. Но и при обсуждении брака Ксении Годуновой с герцогом Иоганном Датским, уже в самом начале XVII века: «Семен Никитич Годунов (дядя царя. — Прим. А.Б.) говорил, что царь верно обезумел, что выдает свою дочь за латина, и оказывает такую честь тому, кто недостоин быть в святой земле — так они, русские, называют свою землю».

Есть свидетельства из числа собранных Пушкиным, что при Петре, когда юношей насильно отправили в Западную Европу учиться, их матери и жены оделись в синие платья — цвет траура. А патриарх умолял Петра на коленях не ездить на Запад и ограничиться рассмотрением географических карт. Путешествие царя за границу было событием совершенно беспрецедентным и даже просто пугающим, «антихристовым». Как желание сделаться покойником и продолжать править страной.

Насколько сильно все иностранное неправедно для многих русских людей еще в XIX веке, свидетельствует текст такого тонкого знатока народных обычаев и поверий, как Н. В. Гоголь: «…вдруг стало видимо далеко во все концы света. Вдали засинел Лиман, за Лиманом разливалось Черное море … по левую руку видна была земля Галичская».

Прошу вас, читатель: возьмите карту и мысленно встаньте на Украине, лицом на юг, чтобы впереди пред вами «засинел Лиман», а «за Лиманом разливалось Черное море». Ну, и с какой стороны окажется у вас «земля Галичская»? Ну конечно, по правую руку! Но правая сторона в народных представлениях — это «правильная» сторона. И Гоголь уверенно поместил «неправильные» страны с «неправедной» стороны. Естественно, он вряд ли думал об этом специально и написал, как написалось. Но тем ценнее свидетельство. Отметим, и что «земля Галичская» для него — земля неправедная, земля иностранная. Любопытно….

В пережиточных формах это языческое, вполне первобытное отношение к себе и другим дожило в России до XX столетия и в совершенно первобытных формах — обычай при отъезде за границу носить с собой землю в мешочке, возле креста, то есть уносить с собой «свою», «праведную» землю. В XX веке русская эмиграция массово воспроизводила этот обычай, пришедший из родоплеменного общества. При похоронах Шаляпина в его могилу ритуально бросали родную землю, чтобы он был похоронен хотя бы частично в «своей», в «праведной» земле. И причем бросали-то кто? Высоколобая интеллигенция, дворянство, профессура, люди искусства, люди, казалось бы, очень современные, образованные и умные.

Естественно, и феномены народного сознания, подсмотренные Гоголем, и обычаи, пришедшие из глубины веков, — это только пережитки, только обрывки когда-то мощного пласта русского средневекового сознания. Пережитки, которые совершенно не определяют отношения к действительности современного человека и выполняются только как не обязывающая ни к чему формальность, как обряд, ценный уже не смыслом, а именно тем, что так делали предки. Современный россиянин уносит с собой горсть родной земли так же точно и с тем же чувством, с каким он печет блины на Масленицу или жаворонков из теста на Троицу. Так же, как поедание блинов не делает нас солнцепоклонниками, так и горсть родной земли не делает нас современниками Афанасия Никитина.

Вопрос, конечно, только в том, когда именно актуальный пласт средневековой московитской культуры перестал быть актуальным и начал превращаться в пережиток. Когда от представлений, определяющих положение человека в мире и отношения к самому миру, осталось лишь невинное «надо делать так, потому что так положено… Так делали предки».

Петру и его эпохе приписывается заслуга — именно при нем произошел перелом. Именно Петр своим насилием, доходящим до жестокости тиранством во имя прогресса заставил московитов признать превосходство Запада. Посылая в страны Европы учиться, принуждая перенимать опыт европейцев даже по части курения табаку и танцев на ассамблеях, заставил отказаться от представлений Московской Руси.

Разумеется, ученые превосходно знают об интенсивнейшем обмене посольствами весь XVII век; о том, что Московия при Романовых вовсе не находилась в изоляции. Там, конечно, «переворот Петра» тоже описывается в самых восторженных выражениях, и получается, что без него — никак, но все-таки хотя бы факты не отрицаются. А вот и школьные учебники, и художественная литература, так сказать, пласт литературы, предназначенный для массового человека, несут гораздо более однозначные, куда более простые схемы культурного развития России.

Многое, конечно, зависит от периода, когда учебник или роман вышел из печати. Если в пору, когда царил особенно сильный культ Петра, то и тенденция выражена особенно сильно. В качестве примера взять хотя бы знаменитый роман А. Н. Толстого «Петр Первый». Роман талантливый, не зря им зачитывались поколения. Но сколько вреда он принес, формируя совершенно дикие представления об эпохе! В числе прочего у Толстого везде получается так, что дикая Русь жила до Петра в совершеннейшей изоляции, не имея вообще никакого представления о внешнем мире, и, если бы не Петр, прорубивший окно в Европу, так бы она и прозябала в безвестности, по-прежнему не зная, что происходит в сотне верст от ее границ.

Это типичная схема петровского мифа, и ее вколачивали в головы, невзирая на исторические факты. Потому что в эту схему никак не вписывается такое, например, событие: в 1615 году во Францию ездили московитские посланники — Иван Кондырев и подьячий Неверов с объявлением о восшествии на престол Михаила и с просьбою о помощи против шведов и поляков: «Послали мы к вам, брату нашему, наше государство обвестить, Сигизмунда короля и шведских, прежнего и нынешнего, неправды объявить. А вы, брат наш любительный, великий государь Людвиг король, нам бы великому государю способствовал, где тебе будет можно».

Самое простое — это объявить посольство наивностью московитов. Но, во-первых, посылать посольства с извещением о вступлении нового монарха на престол как раз полностью соответствует тогдашнему дипломатическому протоколу. Тем более после бурных событий в Московии сменилась целая династия, Михаил очень нуждался, чтобы другие царствующие особы признали его право называть монархов «братьями» и участвовать в европейской политике на равных. И этих целей посольство вполне достигает.

Ждала ли Московия, что Франция подаст какую-то реальную помощь? Не уверен, потому что ведь никаких конкретных просьб нет, тогда как короля Англии просили о вполне конкретном денежном займе. Так что в любом случае мы имеем дело с неким дипломатическим дебютом «Новомосковского царства», и в любом случае весьма «правильным»; очень же может оказаться, дипломатический ход московитов умнее и остроумнее, чем готовы думать их отдаленные потомки.

В июле 1617 года дворянин Степан Волынский и дьяк Марк Поздеев посланы в Англию — передать благодарность за посредничество в заключении мира со Швецией, а заодно просить, чтобы король Англии Яков I послал к датскому, шведскому и нидерландскому королям с просьбой о помощи против Речи Посполитой. Самому «Якубу королю» посылать рать в Речь Посполитую «неудобно за дальностию», а вот датскому, шведскому и нидерландскому королям воевать с Польшей в самый раз, и есть за что постоять, потому что польский король «хочет всякое зло над ними, над ихнею и вашею английскою короною сделать и про государя вашего польский король непригожие слова говорит». Послы просили и материальной помощи — «тысяч на 200 или на 100, по самой последней мере на 80 000 или на 70 000 рублей, а меньше 40 000 не брать».

Самое интересное, что это посольство имело самые реальные последствия!

Во-первых, Тридцатилетняя война началась как раз через несколько месяцев после посольства… Степень наивности московитов в международных делах очень трудно оценить, но как им было не связать эти два события?! Пусть даже и не считать, конечно, что огромную войну от начала до конца вызвали своим посольством, но что помогли сложиться антикатолической лиге — это уж точно!

Но и помимо разных вариантов завышенной самооценки вполне допускаю, что посольство было одним из камешков, столкнувших лавину (пусть даже и довольно мелким камешком). Ведь если у протестантских держав появляется союзник к востоку от империи Габсбургов и от Речи Посполитой, союзник, который может ударить общему врагу в спину, связать его силы в решающий момент… Появление такого союзника существенно изменяет общий расклад и позволяет чувствовать себя гораздо увереннее.

А во-вторых, в 1619 году в Архангельске появляется английский посол Дюклей Дике с деньгами… Узнав, что Москва осаждена поляками (устаревшие сведения), он возвращается из Холмогор, сдав дела дворянину Финчу и агенту Фабину Смиту. И даже в этой неопределенной ситуации деньги английской казны (пусть, как потом выясняется, не все) доезжают до Москвы и вручаются царю.

В 1620 году появляется в Москве и полномочный посол Мерик. Разъясняет историю с деньгами, которые-де не были полностью переданы, и просит обратно 20 тысяч рублей (их отдают). Посол дарит богатые подарки, включая птицу «струса» — страуса, и опять поднимает (ну, конечно же!) вопрос о беспошлинной торговле с Персией…

С рассказом о русских посольствах я поступаю так же, как с описаниями иностранных — привожу наиболее яркие и самые ранние примеры. Перечислять все физически невозможно, придется писать специальную книгу о московитской дипломатии XVII века. Писать о множестве других посольств последних лет правления Михаила Федоровича или времен Алексея Михайловича не вижу смысла — даже уже описанное может, чего доброго, вызвать некоторую скуку.

Скажу коротко — русские послы в XVII веке побывали практически во всех европейских государствах. У меня нет сведений о посещении ими только двух значительных государств — Швейцарии и Королевства обеих Сардиний. Во всех остальных крупных и богатых государствах они побывали множество раз, а также во многих мелких, не играющих большой роли, — типа герцогства Тосканского или Саксонии.

Посольства регулярно бывали в Персии и в Турции, на Балканах у трансильванских князей и валашских господарей, а в середине столетия Н. Г. Спафарий побывал в Китае. Впрочем, незадолго до него сибирские казаки ворвались в «Даурскую землицу» — на Амур, построились в этой «неправедной-принеправедной» земле, о которой их предки и слыхом не слыхивали, и довольно долго отбивались от маньчжур, считавших себя хозяевами Даурии. А это уже сотни людей; считая с женами и детьми — тысячи.

В общей сложности больше тысячи московитских «государевых людей» побывало за границей Московии с дипломатическими миссиями разной важности и разной длительности.

Не забудем еще, что общая численность служилых людей вообще была крайне невелика. В 1631 году во всей Московии было 66 690 служилых людей, из них во всем бюрократическом аппарате — меньше 900 человек. К концу века больше и общее число служилых, а число дьяков и подьячих растет просто в геометрической прогрессии. Но и из тех нескольких тысяч бюрократов и примерно двух десятков тысяч помещиков очень многие побывали за границей, порой прожили там и по году, и по два…

Мало того, что за рубежом постоянно оказывается значительная часть служилого сословия; как мы скоро увидим, в XVII веке Московия начинает вести войны в основном за пределами своей основной территории. Если даже считать Смоленск и Белоруссию частями России (то есть частями священной земли), то уж ни Чигирин в степной зоне Украины, ни окрестности Риги никак этому условию не удовлетворяют. С точки зрения русских средневековых представлений все солдаты армий, участвовавших в Чигиринских походах (40 тысяч человек), в Русско-шведской войне 1656–1658 годов, находятся в том же положении, что и Афанасий Никитин или тот парень, который угодил в Персию и по которому справляли заупокойные службы; в том же, что парни, отправленные Петром в Германию, по которым матери и жены надели траур.

И ведь у каждого дипломата, у каждого офицера или рядового стрельца есть семья, причем родство крайне разветвленное — как минимум десятки человек; есть личные друзья, сослуживцы, знакомые. Каждого из них знают священники, лавочники и соседи. Неужели бытовой опыт пребывания в «неправедной» земле — массовый опыт! — ничему не научил всех этих людей? Никак не изменил отношения и к своей земле, и к чужим странам?

Просто не может не возникать недоуменного вопроса: ну неужели по поводу отъезда каждого из этих десятков тысяч за московский рубеж женщины наряжались в траур, родственники после отъезда заказывали по ним заупокойные молитвы, а каждый вернувшийся должен был ритуально «очищаться» от скверны пребывания в «сатанинской» «неправедной» земле?

Нет, у меня не возникает никакого сомнения в том, что попытка Годунова выдать дочь за датского королевича вызывает негодование Семена Никитича Годунова, и его, наверное, готовы были поддержать многие.

Но вот в 1621 году князь Андрей Михайлович Львов и дьяк Шипов поехали в Данию к королю Кристиану IV с предложением: поскольку «великий государь царь Михаил Федорович приходит в лета мужского возраста и время ему государю приспело сочетаться законным браком», то не выдаст ли король Кристиан за царя одну из его двух племянниц?

Послам были даны подробнейшие наказы, как надо вести речи о необходимости перекрещивать царскую невесту в православие (оставить ее в лютеранстве в Москве категорически не соглашались); как уклончиво отвечать на вопросы о том, какие города и земли дадут племянницам в кормление. («Если по божественному писанию будут оба в плоть едину, то на что их государей делить?»)

Московиты справедливо опасались, что король захочет спросить самих племянниц, и если они откажутся, то будет царю и всей Московии «бесчестие». Поэтому послов учили, как отказываться вести переговоры с самими племянницами короля («их девичье дело стыдливо, и с ними много говорить для остерегания их высорожденной чести непригоже»).

Была даже инструкция, что если королева позовет к руке, то руку ей и девицам целовать, а не «витаться» с ними (то есть не задерживать их руку в своей руке) и, «посмотрев» девиц, идти вон и «проведывать», какая из них «здорова и к великому делу годна».

Сватовство окончилось ничем, потому что король под предлогом болезни отказался говорить с князем Львовым, а от ведения переговоров с придворными отказался сам Львов.

В январе 1632 года отправили посольство в Швецию, к королю Густаву-Адольфу, с предложением: сосватать за царя Екатерину, сестру курфюрста Бранденбургского, Георга, шурина Адольфа-Августа. Этот вариант тоже не состоялся, потому что Густав-Адольф не согласился на перекрещивание родственницы.

Трудно сказать, почему не состоялись эти браки — очень может быть, дело вовсе не в разнице вероисповеданий, а в том, что Московией еще пренебрегают, не считают брак с ее царем таким уж престижным делом. В конце концов, разница вер вовсе не помешает Петру выдавать замуж племянниц за немецких лютеранских принцев, почему в надлежащее время и появится в роду Романовых наследник сразу двух престолов — Швеции и Российской империи.

Но вот сам факт посылки этих посольств… Он ведь, что там и говорить, заставляет совершенно по-другому взглянуть на проблему. Объяснений, на мой взгляд, может быть два.

1. И в 1600-м, и в 1621 году московиты в разной степени принимали средневековое понимание своей страны как «святой» и «единственно праведной». Семен Никитич думал одно, а многие из его современников — прямо противоположное. Очень может быть, для кого-то понятие «Святой Руси» уже превратилось в литературный или художественный образ.

2. За двадцать лет сменилось целое поколение, а опыт московитов обогатился всеми ужасами Смутного времени. Изменилась система ценностей, и для большинства людей, может быть даже для основной массы россиян, интерес к иноземному опыту перевешивал страх перед «неправедными» иноземцами или привычную опаску к неверным «заморским» странам.

Какое предположение вернее, я предоставляю судить читателю (или выдвинуть свое, «третье» предположение). У меня самого нет определенного мнения, где истина. Очень может быть, уже в конце XVI века в «Старомосковском царстве Рюриковичей» многое изменилось… Хотя и трудно сказать, насколько.

Не надо считать, конечно, что идиотской самоизоляции и страха перед всем иноземным не было совершенно в «Новомосковском царстве Романовых». Разумеется, если комплекс превосходства культивируется веками, он не исчезнет за несколько месяцев или лет. Голландские и шведские купцы жаловались и в Москву, и своим правительствам, что в Московии их держат буквально взаперти, не дают свободно ходить и договариваться о цене на товары, все время в чем-то подозревают, а в чем — не говорят. В дома русских купцов их не пускают, а если на подворье к голландцам приходят русские негоцианты, то стоящие на страже стрельцы не пропускают их к иностранцам.

Послы тоже, бывает, возмущаются дикими и не оправданными ничем стеснениями, которым подвергаются они в Московии. Но, конечно же, это только с их точки зрения ограничения ничем не оправданы. Московиты же (по крайней мере, некоторые из них) остро нуждаются в изоляции от иноземцев — в их представлении, получертей. И уж конечно, воеводы и стрельцы очень мотивированно ограждают население от их демонического влияния.

Очень характерна такая вот история: как персидский шах Аббас заставил московитов услышать претензии, которые высказывали много раз и европейцы.

В 1618 году в Персию, к шаху Аббасу, ездило посольство — князь Михаил Петрович Борятинский, дворянин Чичерин и дьяк Тюхин.

Шах велел явиться к нему младшего и по возрасту, и по чину дьяка Михаила Тюхина и заставил его выслушать весьма сильную речь:

«Приказываю тебе словесно к великому государю вашему, и ты смотри ни одного моего слова не утаи, чтоб оттого между нами смуты и ссоры не было; я государя вашего хотенье исполню и казною денежною его ссужу, но досада мне на государя вашего за то: когда послы мои были у него, то их в Москве и в городах Казани и Астрахани запирали по дворам, как скотину, с дворов не выпускали ни одного человека, купить ничего не давали, у ворот стояли стрельцы. Я над вами такую же крепость велю учинить, вас засажу так, что и птице не дам через вас перелететь, не только птицы, но и пера птичьего не увидите. Да и в том государь ваш оказывает мне нелюбовь: воеводы его в Астрахани и Казани и в других городах моим торговым людям убытки чинят, пошлины с них берут вдвое и втрое против прежнего, и не только с моих торговых людей, но и с моих собственных товаров, и для меня товары покупать запрещают: грошовое дело птица ястреб, купил его мне мой торговый человек в Астрахани, а воеводы ястреба у него отняли, и татарина, который продал ястреба, сажали в тюрьму, зачем продавал заповедный подарок! Вы привезли мне от государя своего птиц в подарок, я из них велю только вырвать по перу, да и выпущу всех — пусть летят, куда хотят. А если в моих землях мои приказные люди вашего торгового человека изубытчат, я им велю брюхо распороть».

Характерна реакция московских бояр на «проступок» дьяка Тюхина, который общался с шахом Аббасом наедине. Дворянин Чичерин и переводчик-толмач оправдывали Тюхина, рассказывали, что беседовал он с шахом Аббасом не по собственной воле и не из воровских соображений, но это помогало мало. Бояре сочли, что этот «слишком самостоятельный» человек и без того наделал много всяких проступков и приговорили «Михайлу Тюхина про то, что был у шаха наедине, к приставу своему Гуссейн-бек на подворье ходил один и братом его себе называл, польских и литовских пленников из московской тюрьмы взял с собою, и в Персии принял к себе обасурманившегося малоросского казака, расспросить и пытать накрепко, ибо знатно, что он делал для воровства или измены или по чьему-нибудь приказу».

70 ударов кнутом получил несчастный дьяк, 2 встряски, был жжен клещами горячими по спине, но в измене и воровстве не сознался и никаких «сообщников» не выдал. О литовских пленниках сказал, что их дали ему из Посольского приказа по челобитной, малоросского казака взял для толмачества, пристав назвал его кардашом (братом), и он его «назвал братом без хитрости».

Несмотря на это, бояре приговорили сослать его «за воровство и измену» в Сибирь и посадить в тюрьму в одном из сибирских городов — то ли за самостоятельность, то ли «на всякий случай», то ли все-таки за беседу с шахом Аббасом наедине.

Но характерен и резонанс этой истории: персидских послов и «торговых людей» стали принимать совсем не так сурово и все же меньше им мешали и жить, и торговать. В конечном счете отношения Московии и Персии наладились и оставались очень хорошими, несмотря на прямые контакты Московии с единоверными Грузией и Арменией, разоряемыми персидскими армиями и администрацией.

Как видно, действуют обе тенденции.

Интересную книгу о Московии времен Михаила Федоровича написал голштинский ученый, преподаватель Лейпцигского университета Адам Эльшлегер, вошедший в историю под псевдонимом «Олеариус». В 1633–1634 годах он принимал участие в шлезвиг-гольштейнском посольстве в Московию, а 1635–1639 годах путешествовал по Персии, проехав через всю Московию туда и обратно.

Многократно цитируется одно место из его сочинений — как при появлении посольства московитские крестьяне разбегаются или забиваются в избы, не желая глядеть на «латинян», а мамы закрывают глаза детям, чтобы они не видели «поганых». Не сомневаюсь, что Олеарий вовсе не придумал этого, да средневековые нормы и должны доживать дольше и держаться крепче в «глубинке». Но Олеарий же в других местах пишет и о бойких торговых людях, которые общались с членами посольства, желая узнать какие-то важные для них детали. И о тех же «торговых людях», которые ведут торг с иноземцами уверенно и спокойно, нимало не смущаясь тем, что они «иноверцы» и «еретики». А в некой деревне мальчишки бежали за посольством, высовывая языки и крича «поносные слова». Как видно, и в пресловутой «глубине России» действуют очень разные нормы и очень разное отношение к иноземцам. Жаль только, что из исследования в исследование, из тома в том цитируются одни страницы сочинения и совсем не замечаются другие.

Я же позволю себе с полной определенностью заметить: в Московии происходит серьезнейший культурный переворот, ломка традиции, становление новой системы ценностей. Не буду даже пытаться определить сроки этого переворота или число приверженцев обеих культурных систем в разные периоды истории. Главное — переворот происходит на протяжении всей истории «Новомосковского царства Романовых».

И еще одно обстоятельство, которое кажется мне очень примечательным. И в официальной переписке, и в частных письмах и записках людей XVII столетия, стоит речи зайти о европейских делах, тут же начинают мелькать «комиссариусы», «резиденты», «агенты», «фриштыки» и «плезиры».

Про «резидентов» и «агентов» идет речь в царской грамоте псковскому воеводе в 1642 году. Ордин-Нащокин даже в письме к Алексею Михайловичу в 1660 году упоминает «шведского резидента».

На протяжении всего столетия складывается тот забавный русско-немецко-французский салонный жаргон, который мы привыкли считать явлением, целиком присущим XVIII веку и над которым привыкли смеяться. Только в XVII веке применение этого жаргона имеет свои пределы: он применяется, когда речь заходит об иностранных или международных делах, а при обсуждении всего русского совершенно не применяется.

Даже в наш век, несравненно более спокойный и миролюбивый, сохраняет свое значение поговорка: «Война — это продолжение политики другими средствами». Тем более верна была эта поговорка в XVII веке. Если Московская Русь намеревалась иметь хоть какую-то внешнюю политику, ей следовало иметь современную армию, способную заставить считаться с ней, и проводить эту политику в жизнь.

Поэтому приходится говорить еще о третьем факторе в изменившемся положении Московии — военном. Московия Рюриковичей воевала только с одним европейским государством — с Великим княжеством Литовским и Русским. Эти войны велись с переменным успехом, по большей части на равных. Но стоило Великому княжеству Литовскому и Польше объединиться в единое государство — Речь Посполитую, как оказалось, Московия Рюриковичей воевать с ним на равных не может. С той же легкостью и Швеция отторгла у Московии обширные прибалтийские области, и Московия Рюриковичей ничего с ней поделать не могла.

В конце концов, Великое княжество Литовское было всего лишь дальней периферией Европы, а Польша и Швеция — это уже серьезные и сильные европейские державы.

Более того, Стефан Баторий бил московитские армии силами в 7–8 тысяч поляков и венгров, 10 тысяч литвинов (то есть западных русских, жителей Великого княжества Литовского). С такими силами он в 1581 году осадил Псков и вовсе не скрывал намерения идти на Новгород и на Москву.

Иван Грозный собирает армию ни много ни мало — в 300 тысяч человек. По крайней мере, таковы планы; в реальности собрать такую армию, конечно, невозможно в надорвавшейся, загнанной стране. Кстати, население Московии в то время — порядка 4–5 миллионов человек, а Речи Посполитой — 7–8.

Сравним численность армий и численность населения, сделаем выводы: Речь Посполитая живет себе, как жила, где бы ни воевал ее король. Московия только воюет, ни для чего сил больше нет.

Точно так же и для Швеции захват земель на юге Балтики был операцией в духе событий колониальной войны. Никто в этой стране не стал жить хуже или беднее, а в войне принимали участие в основном те, кто сам этого хотел. Для Московии же вторжение шведов стало катастрофой, которую не было сил остановить.

«Старомосковское царство» никогда не воевало с Турцией. Этому царству еле-еле доставало сил, чтобы отбиться от вассала Турции, Крымского ханства, и даже в войнах с Крымом оно занимало в основном оборонительную позицию. В 1571 году, при хане Девлет-Гирее, крымцы взяли Москву и устроили страшную резню, такую, что живых оставалось много меньше, чем мертвых. А московиты не только никогда не брали Бахчисарая, но даже не очень представляли, как он выглядит и где находится.

«Старомосковское царство» не раз пытались вовлечь в общеевропейскую коалицию против турок. Стефан Баторий, избранный королем Речи Посполитой, даже войну с Московией осмысливал как первый этап войны с Турцией: заставить московитов принять унию с Речью Посполитой, стать ее союзником или даже ее частью, а потом уже всем вместе, силами всей Восточной Европы, ударить на Турцию.

Московия же Рюриковичей прилагала все усилия, чтобы не оказаться в составе такой коалиции: и не желая соединяться с «еретиками-латинянами», и боясь воевать с могущественной Турецкой империей. Если Девлет-Гирей, вассал Турции, такое устроил, что же сделает с Московией вся Турция?!

Теперь Московия Романовых, если она не хочет вообще исчезнуть с географической карты, тем более если она хочет вернуть земли, отторгнутые еще у «Старомосковского царства Рюриковичей», должна воевать с противником, о котором еще сто лет назад ей было даже страшно и помыслить.

Московия Романовых меньше «Старомосковского царства», беднее и материальными ресурсами, и людьми. Но армии Ивана Грозного бежали, отдавая город за городом и территорию за территорией, а Московия Романовых оказывается на высоте этих новых задач!

В 1616 году король Речи Посполитой Владислав предъявляет претензии на корону Московии и двигает свои армии. Война велась на территории Московии, но на этот раз поляки не только не взяли Москвы, но и сами еле унесли ноги.

В 1616–1617 годах они все же проникли в самое сердце Московии, почти дошли до Москвы, и, чтобы все-таки ушли, пришлось отдать им еще одну спорную территорию — Смоленск и Смоленскую землю. А в 1632–1634 годах, во время Смоленской войны, армия московитов воюет на окраинах страны, в спорных землях, а конница князя Волынского отправляется в смелый рейд по территории уже Речи Посполитой, по совершенно незнакомым до сих пор для московитов территориям.

Формально Смоленская война окончилась неудачей, но это была первая война с поляками, которую Московия вела на спорной и на польской территории, а не на своих коренных землях.

Две войны между Московией и Речью Посполитой в 1654–1667 годах, и обе из-за Украины, велись с огромным напряжением и привели к колоссальному разорению государства и обнищанию народа, это факт. Но почти вся эта война велась на территории противника! Поляки не только не могли уже прорваться к Москве, но почти не видели земель собственно Великороссии. Более того! Речь Посполитая вела войну с таким напряжением, с такими усилиями, что в Великой Польше, в коронных землях, поднялось восстание против короля под руководством пана Любомирского. В Московии тоже вспыхнул «Медный бунт», потому что правительство Московии «портило монету», заменяло серебряные деньги медными. Но и в этом оба государства оказываются уже в равном положении!

В ходе тяжелейших для Московии, малозаметных для Речи Посполитой войн конца XVI — начала XVII века Речь Посполитая наступает, ставя под сомнение само бытие Московии.

В ходе тяжелых, изматывающих войн середины XVII века Московия не только нанесла Речи Посполитой серьезные поражения, но и начала отрывать от нее кусок за куском. В 1655 году, после завоевания Белоруссии и Литвы, в царский титул поспешили внести: «Всея Великия и Малые и Белыя России самодержца Литовского, Волынского и Подольского». Вот так! Четкая претензия даже на Галицию с ее столицей Львовом…

По Андрусовскому перемирию 1667 года Московия не получила Левобережной, Западной Украины, и тем не менее к ней отошло не только спорное пограничье — Смоленск, но и те земли, которые в Московию до сих пор никогда не входили и которые Речь Посполитая считала частью своей территории, — вся Левобережная Украина.

Речь Посполитая не смирилась с поражением вплоть до Вечного мира 1686 года, когда просто пришлось замиряться под угрозой войны с Турцией, но перелом в соотношении военной мощи вполне определенно произошел. В ходе Украинской войны Московия отрывала от ее территории кусок за куском, а не наоборот.

Точно так же возрастает мощь Московии на всех остальных направлениях. Русско-шведские войны и времен Михаила Федоровича, и времен Алексея Михайловича формально не приводят к блистательным победам и ведутся все еще в основном на территории Московии. Центральным эпизодом этой второй войны становится осада русскими Риги: города не взяли, но, во-первых, все же взяли Дерпт (древнерусский Юрьев, современный Тарту) и несколько других крепостей; во-вторых, и тут, на северо-западе, война выплескивается за пределы Московии. По Кардисскому договору 1661 года часть населенной русскими территории — Ижорская земля — остается у шведов и после войны 1656–1658 годов, но ведутся эти войны совершенно по-новому, и Швеции приходится все выше оценивать силу русского оружия.

Самый общий ответ получится примерно такой: потому, что в Московии Романовых полностью переучили и перевооружили всю армию. Как?! Это же сделал Петр?! Но в том-то и дело, что мы здесь в очередной раз сталкиваемся с кусками «петровского мифа»: с попытками приписать Петру I и его сподвижникам заслуги целого столетия русской истории.

Ведь первые идеи европеизации московитской армии принадлежат еще князю Серебряному, сложившему свою голову в войнах 1570-х годов. Скорее всего, исторический князь Серебряный очень далек от романтического образа, нарисованного графом Алексеем Константиновичем Толстым в его «Князе Серебряном». Но умнейший человек, один из первых консервативных либералов в России, граф А. К. Толстой очень точно выбрал своего героя — князь Серебряный вошел в историю как один из первых русских «западников». «Западник» в том смысле, что он был один из первых, кто захотел учиться у Запада. Нет никаких оснований думать, что князь Серебряный хотел перебежать к неприятелю или отказаться от национальных традиций, и как раз это сочетание патриотизма и «западничества», русскости и европейства должно было производить самое сильное впечатление на графа Алексея Константиновича — он сам был примерно такой же.

А в Смутное время разве что ленивый не заметил: «все огромное московское войско представляло собой, в сущности, вооруженную толпу, которая была лишена правильного военного обучения и которая, вернувшись из похода, разъезжалась по домам».

И уже во время Смутного времени находились военачальники, начавшие учиться у Европы. Учиться в данном случае означает вовсе не перенимание образа жизни, законов и основ рыночной экономики (да и было пока не до того). Учиться значило перенять основы воинской науки и научиться бить европейские армии.

Имя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского есть много причин запомнить! Не случайно именно с него, с редкого умницы, образованнейшего человека, сделана одна из первых русских парсун. Изображен он, кстати, безбородым, а ведь отказ от бороды становился верным признаком «западника»; того, кто готов отказаться от прадедовской традиции, внешне уподобиться получерту-«латинянину».

Известны славные победы М. В. Скопина-Шуйского над шведами и поляками, огромна была его слава, и много раздавалось голосов, что вот его-то и избрать бы в цари. Есть веские основания полагать, что эти-то речи и стали причиной смерти Михаила Васильевича — извели, отравили умнейшего человека ничтожные родственники из клана Шуйских, сами метившие в цари.

А основная причина побед Скопина-Шуйского, по мнению многих историков, состоит в том, что по прямому приказу Михаила Васильевича и под самым его чутким руководством некий капитан Килл (по другим данным Кэлл) переформировал по иноземному образцу стрелецкую пехоту, несколько тысяч человек. Что означает это «Килл» — фамилию или довольно мрачную кличку, мне не удалось установить.

Стрельцов вооружили саблями вместо тяжелых, неуклюжих бердышей и научили быть частью жесткого воинского механизма: передвигаться строем и на марше, и в атаке, подходя к противнику с ружьями наготове. Капитан Килл (Кэлл) прохаживался вдоль строя и бил батогом по роже за «всякое неустройство». И стрельцы начали уверенно бить шведские и польские войска равными по численности или чуть большими силами.

Еще более интересный пример дает Дмитрий Петрович Пожарский, по кличке Лопата, двоюродный брат национального героя Дмитрия Михайловича. Я знаю две версии происхождения клички. По одной князь Дмитрий Петрович был беден и вынужден был сам ворочать лопатой, копать канавы вокруг своего дома. Другая версия проще и очевиднее — борода у него была лопатой. Какая из версий ближе к истине, не знаю.

Но в историю он вошел, конечно же, не «за бороду», а за то, что вел с собой отряд в 700 тяжеловооруженных кавалеристов, дворян Ярополческой волости Суздальского уезда. Происхождение этой группы довольно любопытно: все они — участники обороны Смоленска и сами смоляне по происхождению. Это те смоляне, которые держали руку Москвы и после взятия Смоленска поляками ушли в Московию. В Московии их никто как-то особенно не ждал, и беглые смоляне скитались какое-то время «меж двор», голодали и нищенствовали.

Московское правительство решило «помочь их убожеству», в конце концов, 700 квалифицированных воинов и для него представляли немалую ценность. И правительство посадило смоленских дворян на землю в качестве помещиков Ярополческой волости.

Люди эти родились и выросли в Смоленске, где традиции Московии смешивались с мощнейшим польским влиянием. Их воинское обучение шло по совершенно европейским обычаям, и ни вооружением, ни подготовкой они решительно не отличались от французских рейтар Людовика XIII: те же панцири, те же мушкеты, те же палаши. Только вот железные каски другой модели: в Европе средневековый шлем постепенно превратился в каску, которая кончалась чуть выше ушей и загибалась сзади и спереди, перед лицом и перед затылком. А у русских рыцарей из Смоленска каска с боков опускалась, закрывая уши, и спереди имела стрелку, закрывавшую нос и рот, а сверху — небольшой шишак. Смотрелась такая каска очень мужественно и сильно напоминала «богатырку», сделанную во время Первой мировой войны по эскизам Васнецова. В историю эта «богатырка» вошла как «буденовка» — но ни сам Буденный, ни его партайгеноссе не имели к разработке этого головного убора ни малейшего отношения: законное русское правительство готовило «богатырки» для своей армии, планировало перейти на них с 1917 года.

Эти 700 человек составили очень важную часть, по мнению Костомарова, даже основу нижегородского войска, в 1612 году пошедшего на захваченную поляками Москву. Напомню, что всего-то с князем Д. М. Пожарским из Нижнего Новгорода вышло, по одним данным, 2–3 тысячи, по другим — 5 тысяч человек. Из Ярославля вышло всего 10 тысяч человек, причем в это число входят и ополченцы из крестьян и посадских людей, отряды касимовских, темниковских и алатырских татар. В такой армии 700 любых воинов — уже заметная часть, а эти-то с их выучкой и вооружением выгодно отличались от большинства помещиков — той самой «вооруженной толпы, лишенной правильного военного обучения». Не говоря уже о превосходстве профессионалов над посадским человеком с топором или крестьянином с рогатиной.

К тому же вооружение у них оказалось очень высокого качества, превосходящего европейский уровень. Во время московского восстания 19 марта 1611 года Дмитрий Михайлович Пожарский получил шестопером от польского гусара по голове — западноевропейский шлем от такого удара по всем правилам должен был расколоться. Его же шлем, нижегородской работы, выдержал, и князь только получил контузию, в результате которой возникла болезнь, называемая длинно и красиво: «реактивная эпилепсия в результате контузии».

Ранение князя имело последствия, и не для него одного, для всего государства Российского. 33-летний князь, профессиональный воин, здоровый и сильный, «аки ведмедь», начал страдать не смертельной, но очень неприятной болезнью — чуть что, чуть напряжение или испуг, и начинаются судороги: молодого сильного мужчину буквально швыряет из стороны в сторону, связная речь прерывается, и кончается тем, что князь, судорожно дергая конечностями, валится навзничь.

Конечно, князь Дмитрий Михайлович Пожарский не стал новоизбранным царем не только поэтому: для его неизбрания было множество причин самого разного плана. Но, судя по многим признакам, в том числе и поэтому Пожарский не стал царем: он сам чувствовал себя неуверенно, несколько раз в решающий момент начинал говорить что-то типа: «Да я же болен…», вызывая, мягко говоря, еще большую неуверенность уже у своих сторонников. Болезни своей он очень стеснялся, и как только «накатывало», тут же старался уходить ото всех, чуть ли не прятался, и с точки зрения государственной такой неуверенный в своих силах человек, которого могло «скрутить» в любой момент, в цари и правда не годился.

Но каска нижегородской работы спасла ему жизнь тем не менее.

Так что получается — переформирование московитской армии на европейский манер началось еще в Смутное время и шло стихийно, как естественный процесс.

А при первых Романовых процесс этот идет полным ходом, как одно из важнейших направлений внутренней политики. В 1621 году, всего через 8 лет после восшествия на престол Михаила Федоровича, Анисим Михайлов, сын Радишевский, дьяк Пушкарского приказа, судя по всему, белорусского происхождения, написал «Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки» — первый в Московии воинский устав. «Боярский приговор о станичной сторожевой службе» 1571 года и устарел безнадежно, и охватывал далеко не все стороны ратной службы, и годился не для всех родов войск. А «Устав…» Анисима Радишевского (труд начал писаться еще в 1607 году!) обобщал и опыт Смутного времени, и содержал переводы многих иноземных книг. «Военную книгу» Леонарда Фронспергера, две части которой вышли в 1552 и в 1573 годах, Радишевский цитирует даже чересчур обширно, на уровне плагиата.

На основе 663 статей нового Устава и начала формироваться регулярная московитская армия.

По Уставу в армии сохранялись стрелецкие войска и дворянское ополчение, но параллельно с ними вводились «полки иноземного строя»: солдатские — то есть пехота; драгунские — то есть конные; рейтарские — то есть смешанные. И вообще, по этому Уставу чины бывают «воеводские», а бывают «генеральские». Стройная иерархия поручиков, капитанов, «маеоров», полковников, венчаемая генералами, помогает управлять войсками и психологически облегчает сближение с Европой. Замечу еще, что и слово «полковник», и слово «поручик» по происхождению русские. И раньше воеводам подчинялись самостоятельные командиры отдельных частей — полков, а поручения выполняли поручики, еще не доросшие до самостоятельного командования.

Другое дело, что слова эти можно было использовать, а можно было не использовать, и положение носителей этих чинов оставалось неопределенным. Новый же Устав определил, кто они такие, полковники и поручики, и какое место занимают в иерархии, а иностранные слова использовал только тогда, когда без них трудно было обойтись. Военная иерархия «в полках иноземного строя» не могла ограничиться двумя чинами, ну и ввели еще два «иностранных» — я имею в виду «маеора» и капитана.

События 1654–1667 годов историки называют то одной затянувшейся войной, в которой были периоды активности и периоды прекращения военных действий, — так думал С. М. Соловьев. Иногда же говорят о двух войнах — 1654–1656 и 1658–1667 годов (так оценивал события Б. Г. Пушкарев). В любом случае, война между Московией и Речью Посполитой началась из-за той территории, которая сейчас образует единую самостоятельную страну — Украину. Только тогда никто не называл такими словами эту территорию; и в представлении поляков, и в представлении московитов, и по мнению самих жителей Украины это была русская земля, населенная «русинами», то есть русскими.

Но одним, бежавшим из закрепощаемых деревень, возвращаться туда не хотелось. Другим (вроде того приблудного француза, московита или татарина, неизвестно почему убежавшего из Крыма) попросту и идти было некуда.

Есть очень веские основания полагать, что изначально восстание Хмельницкого вовсе не преследовало целей отделиться от Речи Посполитой. Основной проблемой тут было включение как можно большего числа казаков в так называемый реестр… Дело в том, что правительство Речи Посполитой очень часто действовало точно так же, как и правительство Московии. Например, правительство Речи Посполитой собирало армии на время ведения военных действий и очень непринужденно распускало их в дни мира. Эта система хорошо действовала, пока на «посполито рушенье» — всеобщее ополчение собираются польские шляхтичи, у которых есть какие-никакие, а средства к существованию. И чей общественный статус вовсе не поколеблен тем, что их выключают из армии: и в дни мира, и в дни войны, и в армии, и как частные лица они — почтенные дворяне, и даже если они бедны, как церковные мыши, они уважаемые люди.

Сложнее дело обстоит с казаками. Есть реестровые казаки, включенные в списки, а есть запорожская «голота», которые имеют между собой мало общего. И реестровых казаков очень мало. В 1570 году впервые упоминаются реестровые казаки числом 300 человек. При Стефане Батории их уже 500 человек. В 1625 году договор казаков с коронным гетманом Конецпольским (коронным — то есть с гетманом, не выбранным казаками, а поставленным короной, правительством Речи Посполитой) определяет число реестровых казаков в 6 тысяч человек, разделенных на 6 территориальных полков: Чигиринский, Корсунский, Каневский, Черкасский, Белоцерковский, Переяславский. При Богдане Хмельницком, к 1640-м годам, реестр вырастает до 230 сотен, то есть до 23 тысяч казаков.

В 1658 году преемник Хмельницкого, украинский гетман Ян Выговский, в Гадяче подписал договор, коренным образом менявший структуру Речи Посполитой. Возникала федерация трех государств: Польского королевства, Великого княжества Литовского и Русского княжества, соединенных «как равный с равными, как свободный со свободными, благородный с благородными». Русское княжество включало три украинских воеводства. Казацкая старшина получала шляхетство и земельные пожалования, входила в сенат и в депутатскую палату сейма Речи Посполитой. Гадячская уния не могла быть расторгнута без согласия русского (то есть реально — украинского) народа.

Современными польскими историками «Гадячская уния сравнивается по значению с Люблинской унией, давшей начало Речи Посполитой двух народов. Однако слишком поздно пришло понимание того, что русины должны стать равноправными членами федерации, образованной в 1569 г.».

Позволю себе согласиться с поляками — Гадячская уния по своему содержанию была осуществлением самых смелых мечтаний если не всего украинского общества, то его верхушки — русской шляхты и реестрового казачества. Соглашусь и в том, что — увы! — разумное и порядочное решение оказалось принято чересчур поздно.

И тем не менее сам факт принятия Гадячской унии говорит о том, что Украина вовсе не так уж последовательно и неуклонно хотела войти в состав Московии. В этом движении были и совсем другие движения, в других направлениях (а заодно обращаю внимание читателей: и тут речь идет не об Украинском, а о Русском княжестве и о населении его — русинах, то есть русских).

Но, даже считая друг друга сородичами, православные Западной Руси и Московии очень плохо понимают друг друга; в результате они постоянно приписывают «другим» свою собственную логику; принимая любые решения, они регулярно хотят или ждут друг от друга того, что их «сородичи» на самом деле вовсе не хотят и не собираются делать.

А вот с казаками все несравненно сложнее. Часть из них внесена была в реестр, то есть в список казаков, признаваемых польским правительством и получавших от него жалованье. Эти реестровые казаки все больше ополячивались и все больше осознавали себя дворянством, шляхтой. Правительство Речи Посполитой встало на путь борьбы с религией большинства, с православием, и это было колоссальной его ошибкой.

Православная «русская шляхта» честно служила польским королям, но все больше осознавала себя отдельно от католической польской шляхты — в первую очередь из-за религиозной розни и упорных попыток правительства Речи Посполитой обратить их в католичество. Но и пытаясь отделиться от Польши, создать собственное государство или отдельное вассальное княжество со своей религией и нравами, они воспроизводили польский пример: пытались строить государство, в котором шляхта играла бы такую же роль, какую и в Польше. Гетмана Петра Кононовича Сагайдачного в советские времена полагалось изображать самыми розовыми красками: как же, защитник народа, проводник промосковской политики, всем запорожским войском вступивший в киевское православное братство!

Действительно, в 1596 году правительство Речи Посполитой упразднило православную церковь на Украине, заставило ее пойти на унию с католической. Русское церковное общество распалось на две части — униатскую и православную, а правительство Речи Посполитой православные приходы объявило вне закона. В этих условиях гетман П. К. Сагайдачный в 1620 году снесся с Иерусалимским патриархом и без разрешения правительства Речи Посполитой восстановил на Украине высшую православную иерархию.

Вопрос: а для чего он это делал? Попытки представить дело так, что П. К. Сагайдачный вел дело к сближению с Московией, совершенно безосновательны — Петр Кононович-то как раз прилагал все силы для основания самостоятельного украинского государства. Попытки представить его защитником «народа» еще более нелепы. Да, в 1625 году митрополит Киевский, действовавший только под казацкой защитой, призвал запорожских казаков, и они утопили в Днепре главу городской администрации, войта, за притеснения православных. Но и здесь — борьба православных с католиками, а вовсе не защита неких народных интересов или нужд.

По словам В. О. Ключевского, «в образе действий этого гетмана и вскрылся внутренний разлад, таившийся в самом складе казачества. Сагайдачный хотел резко отделить реестровых казаков, как привилегированное сословие, от простых посполитых крестьян, переходивших в казаки, и на него жаловались, что посольству при нем было тяжело. Шляхтич сам по происхождению, он и на казачество переносил свои шляхетские понятия». И правда — ведь реестровым был в лучшем случае один казак из пяти (а чаще всего — и один из десяти). Большая часть запорожского казачества никогда и никак не поддерживалась польским правительством и могла быть свободна от любых обязательств… В том числе и от выплачиваемого польским правительством жалованья.

Запорожское казачество можно представлять себе очень по-разному — и разбойниками, собравшимися в Запорожскую Сечь как в своего рода исполинскую «малину», эдаким сухопутным аналогом карибских пиратов, собиравшихся на острове Тортуга, превращенном в пиратскую вотчину, и защитниками христианского мира от татар и турок. И первопоселенцами, осваивающими Дикое Поле. И беглыми крестьянами, ведущими классовую борьбу с ненавистными польскими панами.

Каждая из этих оценок имеет право на существование и отражает какую-то сторону действительности. Позволю себе привести еще одну оценку В. О. Ключевского: «Мысль о том, что он православный, была для казака смутным воспоминанием детства или отвлеченной идеей, ни к чему не обязывавшей и ни на что не пригодной в казачьей жизни. Во время войн они обращались с русскими и с их храмами нисколько не лучше, чем с татарами, и хуже, чем татары. Православный русский пан Адам Кисель, правительственный комиссар у казаков, хорошо их знавший, в 1636 году писал про них, что они очень любят религию греческую и ее духовенство, хотя в религиозном отношении больше похожи на татар, чем на христиан».

«Казак оставался без всякого нравственного содержания… В Речи Посполитой едва ли был другой класс, стоявший на более низком уровне нравственного и гражданского развития… в своей Украине при крайне тугом мышлении оно еще не привыкло видеть отечество».

Судить о национальном составе Запорожской Сечи трудно, но есть тем не менее любопытные данные, что в 1591 году из восьми известных казаков казацкой старшины в рядах войска, осадившего Черкассы, только трое были православными малороссами. Еще двое были беглыми москалями, один — поляком, один — французом, и один — крымским татарином, который «даже для видимости не менял свою веру». На зрелище этого «защитника православия», пожалуй, имеет смысл остановиться — чересчур все становится ясно.

«В Сечи не спрашивали пришельца, кто он и откуда, — подтверждает Ключевский, — какой веры, какого рода-племени: принимали всякого, кто оказался пригодным товарищем».

Приблудный галицийский шляхтич пан Зборовский в 1581 году очень легко подбил казаков на поход против Москвы, и казаки сразу выбрали его в гетманы. Но на речи сохранившего остатки чести Зборовского о преданности королю и отчизне казаки отвечали простонародной поговоркой «пока жита, поты быта», что примерно можно перевести как «до той поры живется, пока есть чем кормиться».

Еще раз подчеркну, что все процитированное пишут не поляки, не какие-нибудь «платные агенты польской короны», а русские православные люди, известнейшие историки. Я понимаю, что изложение фактов способно привести в ярость и украинских националистов красно-коричневого разлива, и ярых приверженцев казацкого ренессанса. Но пусть читатель судит сам, кому от этого делается хуже, — фактам или тем, кто их не желает признавать.

«Международное положение Малороссии деморализовало эту сбродную и бродячую массу, мешало зародиться в ней гражданскому чувству. На соседние страны — на Крым, Турцию, Молдавию, даже Москву — казаки привыкли смотреть как на предмет добычи, как на „казацкий хлеб“». «Но казаки не все пробавлялись чужбиной, крымской, молдавской или москальской: уже в XVI веке очередь дошла до отчизны».

Еще в 1591 году промотавшийся шляхтич из Подляшья, Кшиштов Косинский, поднял первое казацкое восстание: он с отрядом казаков нанялся на королевскую службу, а когда правительство не уплатило казакам вовремя, «набрал запорожцев и всякого казацкого сброда и принялся разорять и жечь украинские города, местечки, усадьбы шляхты и панов, особенно богатейших на Украине землевладельцев, князей Острожских. Князь К. Острожский побил его, взял в плен, простил его с запорожскими товарищами и заставил их присягнуть на обязательство смирно сидеть у себя за порогами.

Но месяца через два Косинский поднял новое восстание, присягнул на подданство московскому царю, хвалился с турецкой и татарской помощью перевернуть вверх дном всю Украину, перерезать всю тамошнюю шляхту, осадил город Черкассы, задумав вырезать всех его обитателей во главе с кн. Вишневецким, который выпросил ему пощаду у кн. Острожского, и, наконец, сложил голову в бою с этим старостой. Его дело продолжали Лобода и Наливайко, которые до 1595 года разоряли Правобережную Украину».

Пикантность ситуации в том, что во главе запорожских казаков, превозносимых как великие защитники православия и «рыцари Украины» (но осаждающих украинский город), выступает польский пан, явный католик. А в роли защитников украинских земель от напавшего на них сброда… я хотел сказать, казачества, оказываются русские православные шляхтичи, русско-украинские князья Вишневецкий и Острожский.

Богдан Хмельницкий называл себя «единовладным самодержцем русским» (а вовсе не украинским). Князь Иеремия Вишневецкий «громил русских», по словам польских хроник, и сам был «русским шляхтичем», то есть русским православным человеком, служившим польскому королю.

В Москве завоевание Украины виделось как продолжение давней политики: собирание русских земель вокруг Москвы.

Даже те украинские магнаты, гетманы и руководители казачества, которые пытались основать независимое украинское государство, — от Богдана Хмельницкого до Мазепы — вовсе не называли его «украиной». Слово это обозначало как раз то, что слышится в нем и современному русскому — «окраина», «украина». Одно время русское правительство даже вынашивало планы переселения Богдана Хмельницкого со всем войском в «московские украинные города».

Никому пока и в голову не приходит, что украинцы и московиты — это два разных этноса… Говоря даже о временах несравненно более поздних, об эпохе Екатерины II, В. О. Ключевский, рассуждая о разделах Речи Посполитой и о присоединении к Российской империи западных русских земель, отмечает: мол, одна из «ветвей русского народа», галицийская, все-таки не присоединена. По-видимому, даже в конце XIX века и у такого крупного ученого, как Владимир Осипович, не возникает и тени сомнения — в Галиции тоже живут русские. И никакого желания спросить у самих галицийцев, что они думают по этому поводу, у него тоже нет.

Тут необходимо самым решительным образом отвергнуть классический миф советской историографии — о единодушном желании украинцев уйти от «злых поляков» к хорошей, единоверной Москве. То есть идея-то отхода к Москве была, в этом нет никакого сомнения. Но совершенно неизвестно, насколько эта идея была популярна и насколько крепко овладела она большинством населения.

Переяславская рада 1648 года была одним из многих собраний такого рода, но это — единственный случай, когда вольный казачий круг единодушно решил идти под Москву. Идея «увести» Украину под руку московского царя была только одним из планов, которые вынашивало малоросское казачество. И сам Богдан Хмельницкий был вовсе не так уж тверд в своем решении, а уж после его смерти были попытки уйти и под Турцию, и под Речь Посполитую, и создать собственное государство… Дошло до того, что Левобережная (Восточная) Украина стала выбирать своего гетмана, а Правобережная (Западная) Украина — своего.

Первоначально восстание, уж давайте говорить откровенно, вовсе не было направлено на «освобождение» кого бы то ни было и от чего бы то ни было. Скорее наоборот — казаки требовали включения себя в реестр, в список казаков, получающих жалованье, то есть — превращения себя из вольных гуляк в слуг государства. Совершенно конкретного государства — Речи Посполитой.

Включить сорок тысяч казаков в реестр?! Сорок тысяч новых дворян?! Где взять деньги?! И государство всеми силами воюет с потенциальными шляхтичами. Наверное, это многих огорчит… И многих казаков (вернее, их потомков), и людей, слишком хорошо учившихся по учебникам советского времени… Но Богдан Хмельницкий выигрывал сражения с поляками только в одном-единственном случае — если выступал в союзе с крымскими татарами. Победы у Желтых Вод, под Пилявцами, в Корсунском и Зборовском сражениях принято считать победами казаков над поляками… Это глубоко неверно. Все это примеры совместных татарско-казацких побед. В конце 1648 года Богдан Хмельницкий и его союзники — татары оказались владыками всей Украины. Население встречало его с разной степенью восторженности, а татар так вполне определенно видеть на Украине не хотело. Но «зато» множество крепостных и полукрепостных, нищих ремесленников и мещан, работавших по найму, почуяло великолепную возможность изменить свое положение, записавшись в казаки. К ним присоединялись и беглые поляки, и всевозможный приблудный люд, число казаков стремительно росло, и все они хотели бы попасть в реестр…

Все вело к тому событию, которое в Польше называли и называют «казачьим бунтом», в Российской империи называли то «восстанием малороссов против Польши», то «восстанием Богдана Хмельницкого», а в СССР стали называть «Освободительной войной украинского народа».

Казацкое восстание за включение себя в реестр наложилось на слишком большое количество противоречий, буквально разрывавших Украину. Противостояние католиков и православных, поляков и русских, униатов и католиков, униатов и православных, шляхты и «быдла», казацкой старшины и «черни», реестровых казаков и нереестровых, казачества и мещанства, католической шляхты и православных русских магнатов, иные из которых были гораздо богаче короля, — все эти противоречия моментально взорвались, стоило казакам и татарам войти на большую часть Украины.

Получилось, как в Московии 1676 года, где казацкое восстание Степана Разина оказалось спусковым крючком к крестьянской войне, и страна в одночасье оказалась на пороге новой смуты.

С самого начала крымский хан был теснейшим союзником Хмельницкого, а как только крымчаки отошли от казаков после Зборовского сражения — пришлось подписать Зборовский мирный договор 1649 года, и это был договор, которого не подписывают победители. Богдану Хмельницкому не позавидуешь, поскольку единственным способом успешно воевать с поляками он мог только под лозунгом освобождения православной Украины от поляков-католиков. Но освобождать Украину он мог только вместе со злейшими разорителями Украины, с крымскими татарами, формально — мусульманами, фактически — чуть ли не шаманистами, которые непринужденно устраивали конюшни и в православных церквах, и в католических костелах. Не пытаться ограничить грабежи и увод татарами людей Богдан Хмельницкий не мог. Но, теряя покровительство татар, он терял и возможность побеждать.

Убедившись, что крымские татары отступились от союзника, в начале 1651 года польские войска переходят в наступление, громят казаков под Берестечком и в июне очищают от них Киев.

По Белоцерковскому мирному договору казаки теряли почти все, что завоевали: власть казацкой старшины признавалась только на территории Киевского воеводства, а выборный гетман должен был подчиняться коронному гетману и не имел права на внешние отношения без разрешения правительства Речи Посполитой. Реестр сокращался до 20 тысяч человек. Крепостные, сбежавшие в казаки, должны были вернуться под власть панов, шляхта имела право вернуться в свои поместья, а казаков обязывали разорвать союз с крымским ханом.

Если бы этот договор применялся на практике, казачье движение, вероятно, удалось бы ввести в некие приличные рамки. Но земля горела под ногами польской армии — и в Киевском воеводстве, и по всей Украине. Даже если бы Богдан Хмельницкий хотел остановить гражданскую войну, вряд ли это было в его силах. Страна уже оказалась ввергнута в смуту, и действовать чисто репрессивными методами уже не имело никакого смысла. Война продолжалась… Мятеж продолжался….

С самого начала Богдан Хмельницкий, как он ни заявляет о себе как о «единовладном русском самодержце», прекрасно понимает — самому ему не усидеть. Уже 8 июня 1648 года он пишет письмо к Алексею Михайловичу о принятии Украины под руку Москвы. В начале 1649 года он повторяет такое же письмо.

Заметим: эти письма написаны, когда Богдан Хмельницкий находится на самой вершине своей славы и могущества. Позже он будет очень досадовать, что царь не помог ему вовремя, не пошел сразу же на Польшу, и как-то во время дипломатического обеда, выпив лишнего, начнет кричать царским послам, что еще доберется «и до того, кто на Москве сидит». Это, конечно, пьяное бахвальство и не более, тем паче вскоре Богдан уже плакал и говорил, что, мол, «не того мне хотелось и не так было тому делу быть». Но угрозы Хмельницкого — если Московия не поддержит, напасть на нее вместе с татарами или даже замириться с поляками и опять же напасть — приходилось принимать всерьез.

На первые письма Хмельницкого из Москвы уклончиво отвечали, что вот когда будет утеснение от поляков в вере, тогда московский царь и подумает, как бы избавить православную веру от еретиков.

Даже и потом Московия вовсе не хотела брать его в свое подданство. То есть Москве было очень на руку, что Богдан громит поляков, вносит смуту, ослабляет Речь Посполитую. Но Москва откровенно ждала, когда смута окончательно выжжет всю Украину и поляки от нее отступятся или пока казаки окончательно победят (пусть с помощью крымских татар), и уже освободившуюся Украину можно будет принять в состав Московии… не нарушая «вечного мира» с Польшей.

Месяца за два до битвы под Зборовом Богдан просит, чтобы царь Московии «благословил рати свои наступать» на общих врагов, а уж он, Богдан Хмельницкий, пойдет на врагов с молитвами, чтобы царь Московский стал бы царем и самодержцем над Украиной. На это челобитье из Москвы отвечали, что нарушить «вечного мира» с Польшей никак нельзя, а вот если король польский «отпустит» гетмана и «освободит» все запорожское войско, тогда государь пожалует гетмана и все войско, примет его под свою высокую руку…

При этом еще в 1649 году Богдану Хмельницкому начинают помогать деньгами и оружием, позволяют донским и прочим казакам идти воевать на его стороне (напомню, что «казаком» называли тогда всякого вооруженного «гулящего человека»; поэтому определение «казаки всяких городов» не резало слух человеку XVII века).

Остается согласиться, что «с самого начала восстания Хмельницкого между Москвой и Малороссией установились двусмысленные отношения». Впрочем, они оставались двусмысленными и после Переяславской рады 1648 года, на которой присутствовали «государевы люди», в том числе А. С. Матвеев, и даже 1 октября 1653 года, когда Земский собор принял решение — принять Украину под власть московского царя. Потому что, двигая свои войска, московский царь расширял свою державу, стремясь сделать Украину ее обычной, ординарной частью. А Богдан и его преемники видели себя чем-то вроде герцогов Чигиринских, которые смогут вести себя независимо и от Речи Посполитой, и от Москвы…

И украинские казаки в православных московитах видели дорогих сородичей, и московиты платили им тем же. Уже в ходе самой войны выяснилось, что малороссы (если угодно — украинцы) и великороссы смотрят на многое совершенно по-разному, в ряде отношений плохо понимают друг друга, и вообще совершенно не понятно, как они будут жить в общем государстве… Потому что для казаков жить под рукой Московии казалось продолжением их жизни в Речи Посполитой, только без гонений на православную веру, и в «своем» государстве, где все проблемы и спорные вопросы казачества будут решаться в их пользу. Казакам и в голову не приходило, что уход «под Москву» будет означать ограничение казачьих вольностей или нарушение традиций самоуправления в городах и землях Украины. А московским боярам и дьякам точно так же не приходило и в голову, что Украиной можно управлять иначе, нежели любой другой территорией Руси, присоединенной к Москве… Для них было совершенно очевидно, что с присоединением Украины на нее распространяются все московские традиции управления: что решения теперь будет принимать не вольный казачий круг, а поставленные Москвой чиновники и что в крупных украинских городах необходимо завести подчиненных Москве воевод со штатом своих приказных, стрельцов и солдат «иноземного строя», подчиненных, естественно, воеводе, а не жителям города…

Приходится признать — Москва оказалась втянута в войну, которой она изо всех сил пыталась избежать. Но в том, как она пыталась избежать этой войны и в то же время соблюсти свои интересы, сказывается, на мой взгляд, совсем неплохое понимание своих внешнеполитических интересов и очень высокий уровень умения их отстаивать. Вот еще один прекрасный пример недооценки пресловутой «допетровской Руси» — даже с точки зрения рьяного разоблачителя исторических мифов А. А. Бушкова: «Вообще то, что можно назвать „внешней политикой“, началось лишь с царствования Екатерины II». Согласиться с этим можно только в том случае, если совсем не рассматривать допетровскую Русь. При Петре, соглашусь, никакой продуманной и разумной внешней политики не было, и при его преемниках тоже, это точно… А вот до Петра внешняя политика была!

Потому что, как показывает вся эта история с Богданом Хмельницким, Украиной и Речью Посполитой, Московия отлично умела вести тонкую и умную внешнюю политику. Политику, которую можно назвать и хитрой, и подлой, и византийской, и циничной… Как хотите, так и называйте! Но только политика-то есть, и этой политике никак не откажешь ни в уме, ни в коварстве, ни в способности просчитывать несколько шагов вперед.

Скорее, скверным дипломатом показал себя Богдан Хмельницкий, который успел побывать в роли вассала практически всех окрестных государей: и царя Московского, и господаря Молдавского, и князя Трансильванского, и короля Польского, и хана Крымского, и султана Турецкого, и короля Шведского. Такая политика, разумеется, только множила ему врагов да ослабляла саму Украину, и ничего больше.

Так же беспомощны в международных делах и преемники Богдана Хмельницкого, вплоть до Дорошенка, который парадоксально помог Московии и Речи Посполитой замириться. В 1666 году гетман Правобережной (Западной) Украины призвал турецкого султана и объявил себя его вассалом. Как часто бывает, из чужой драки извлекает выгоду кто-то третий, и таким «третьим» чуть не стал турецкий султан. Перед лицом такого противника враги, только что готовые вести войну до победного конца, очень быстро заключили Андрусовское перемирие 1667 года.

Кстати, о политике: и выигранная война с Речью Посполитой, и участие в коалиции против Турции, и вступление в войну со Швецией, которая уже почти завоевала Речь Посполитую, — все эти действия Московии в 1650-е годы делали ее фактором большой европейской политики. И дипломатия страны в целом вполне соответствовала уровню поставленных задач.

Тогда, в 1653 году, Московия оказалась втянута в целую череду войн 1650–1670-х годов, и эти войны оказали огромное влияние на вооруженные силы Московского государства.

В 1651 году состав вооруженных сил Московии был таким:

Одна из «заслуг» Петра I, о которой полагается говорить с особенным восторгом, состоит в создании первого русского флота. Не будем даже говорить, что флоты имела и Киевская Русь, и господин Великий Новгород, так что приоритет более поздних государств уже под огромным сомнением. Ладно, будем считать, что это были флоты примитивные, древние и в этом смысле как бы «ненастоящие».

Но в XVI–XVII веках Московия располагает очень неплохим рыболовным и торговым флотом, возникшим совершенно независимо от флотов других европейских держав и без всякого учения у них. Я имею в виду флот поморов, базировавшийся в Архангельске и Холмогорах.

В современной России даже вполне образованные люди искренне считают, что кочи поморов были такими большими лодками вроде древнерусских ладей — без киля, без палубы, с самым примитивным парусным вооружением, здоровенными лодками, которые можно было вытаскивать на лед и в которых поэтому можно было лихо плавать по Ледовитому океану. То есть предки вообще-то, конечно, молодцы, смелые ребята, которым покорялись моря, но одновременно в этой системе представлений они выглядят создателями какой-то очень специализированной первобытной культуры, вроде полинезийцев, прошедших весь Тихий океан на двойных лодках-катамаранах, или эскимосов, сумевших освоить Арктику в снежных хижинах-иглу, делая все необходимое из шкур и кости морского зверя.

Ну так вот — поморы не были ни «русскими эскимосами», ни «русскими полинезийцами». Это были скорее уж русские европейцы и вели образ жизни, очень напоминавший образ жизни норвежцев — то же сочетание сельского хозяйства, в котором основную роль играло скотоводство, и мореплавания, рыболовства, добычи морского зверя. А кочи были океанскими судами — с килем, палубой, фальшбортом, двумя мачтами с системой парусов. Эти суда могли выходить в открытый океан и находиться там недели и месяцы; они полностью отвечали всем требованиям, которые предъявлялись в Европе к океанскому кораблю.

Размеры? От 14 метров от кормы до носа и вплоть до 22–23 метров. Размерами кочи были ничуть не меньше каравелл, на которых Колумб открывал Америку и на которых плавали по Средиземному морю вплоть до второй половины XVIII века.

Впрочем, гораздо больше похож коч на суда Северной Европы — те суденышки, которые строились в Швеции, Норвегии, Шотландии, Англии. По классификации, разработанной в Лондоне страховым агентством Ллойда, коч — это «северная каракка[3]», ничем не хуже других разновидностей.

О качествах коча говорит хотя бы то, что на этих судах поморы регулярно ходили к архипелагу Шпицберген, Свальбарду норвежцев, преодолевая порядка 2000 километров от Архангельска, из них 1000 километров по открытому океану, вдали от берега; добирались они до 75–77-го градуса северной широты. «Ходить на Грумант» было занятием почетным, но достаточно обычным. Более обычным, чем для голландских матросов плавание в Южную Америку вокруг мыса Горн.

О том, что русские регулярно бывают на Груманте — Свальбарде — Шпицбергене, в Европе знали еще в XV веке.

Тем более регулярно плавали поморы вдоль всего Мурманского побережья; огибая самую северную точку Европы, мыс Нордкап, добирались до Норвегии и лихо торговали с норвежцами, причем продавали готовую промышленную продукцию: парусное полотно, канаты и изделия из железа. А покупали сырье — китовый жир и соленую рыбу. В 1480 году русские моряки попали в Англию и после этого посещали ее неоднократно.

Считается, что английский моряк Ричард Ченслер в 1553 году «открыл» устье Северной Двины, Архангельск и Холмогоры. Он был принят варварским царем Иваном IV и погиб во время кораблекрушения в 1555 году, возвращаясь из второго плавания.

Не буду оспаривать славу британских моряков. Позволю себе только добавить, что поморы тоже «открыли» родину Ричарда Ченслера и были приняты его… цивилизованными сородичами за 70 лет до того, как Ченслер «открыл» их самих. А в остальном — все совершенно правильно.

Виллем Баренц в 1595–1597 годах «открыл» море, которое носит его имя, «открыл» Шпицберген и остров Медвежий и погиб, «открывая» Новую Землю. Нисколько не умаляю славы Виллема Баренца и его людей. Это были отважные моряки и смелые, самоотверженные люди. Каково-то им было плыть по совершенно незнакомым морям, мимо варварских земель, подумывая о Снежной королеве, морском змее, кракене, пульпе, гигантском тролле и других «приятных» существах, обитающих, по слухам, как раз где-то в этих местах!

Нет, я не издеваюсь! Я искренне снимаю шляпу перед этими отважными людьми; я уверен, что В. Баренц, умерший от цинги где-то возле северной оконечности Северной Земли и похороненный в ее каменистом грунте, на сто рядов заслужил бессмертие; что море названо его именем вполне обоснованно.

Только вот плавали по этому морю уже лет за пятьсот до Баренца (следы пребывания новгородцев на Груманте и Новой Земле датируются X веком), а от цинги не умирали потому, что умели пить хвойный отвар и есть сырое мясо и сало. И вообще, не видели в этих путешествиях никакой героики, потому что совершали их регулярно, из поколения в поколение, и с чисто коммерческими целями. Ну дикари, что с них возьмешь…

А поскольку кочи должны были ходить все-таки в северных морях, их корпус был устроен своеобразно — обводы судна в поперечном разрезе напоминали бочку. Форма изгиба рассчитывалась так, что если судно затирали льды, то эти же льды, стискивая борта судна, приподнимали его и становились уже неопасными.

Таким образом были рассчитаны обводы полярного судна «Фрам» («Вперед»), построенного по проекту Фритьофа Нансена. И расчет оправдался! Когда «Фрам» затерли льды, его корпус поднялся почти на полтора метра, и лед не смог его раздавить.

И таких кораблей на Русском Севере в XVII веке действовало одновременно несколько сотен! Позже я расскажу, куда девался этот флот и какова его историческая судьба.

А кроме того, вынашивались планы создания флота и на южных морях, и на Балтике. Алексей Михайлович вел переговоры с правительством Курляндии — нельзя ли завести свой торговый флот в Риге и Ревеле (Таллине)? Курляндцы отказали, но важен сам факт — Алексей Михайлович и его правительство всерьез думали об этом. Пусть порт в Архангельске имел торговый оборот в полмиллиона рублей (деньги совершенно фантастические), но ведь для Руси это был, так сказать, пассивный оборот — не русские купцы ехали куда-то, а к ним приезжали западные иноземцы. А хотелось, как видно, уже иного.

При Алексее Михайловиче предпринята и еще одна попытка — создать флот на Каспийском море. Иноземцы очень уж настойчиво просились торговать с Персией, очень уж умильно обещали и слишком уж большие деньги… Ордин-Нащокин подсчитал… и стал уговаривать свое правительство начать торговать самим. Благо, живущие в Персии армяне подали челобитную, просили разрешения торговать через территорию Московии. Мол, приходится им продавать шелк через Турцию, и оттого очень обогащаются неверные. Так пусть лучше обогащаются единоверцы-христиане, а армянские торговцы будут в большей безопасности.

Подписав договор с армянами, Афанасий Лаврентьевич побеспокоился и о создании флота, который мог бы ходить в Каспийское море. Делать корабли велено было в Коломенском уезде, в селе Дединове, и служилый иноземец Иван Ван-Сведен объявил в своем приказе о найме четырех корабельщиков во главе с Ламбертом Гелтом, а полковник Корнелиус Ван-Буковен отправился в Вяземский и Коломенский уезды осматривать леса. Плотников и кузнецов для строительства кораблей велено было набирать из жителей села Дединова, причем особо оговаривалось — брать «охотников», а никого не принуждать силой.

Первоначально планировали сделать первый корабль к весне 1668 года, но дело затянулось: сначала плотники не хотели идти на незнакомую работу. Пришлось сначала дать им «кормовые деньги», а потом уже приступили к работе, и работали эти 30 плотников плохо. Нужны были канаты и паруса, но опять же канатных дел и парусных дел мастера не хотели идти по доброй воле работать на создании флота. Пришлось велеть не кому-нибудь, а епископу коломенскому найти бичевных и парусных дел мастеров, а «резному мастеру» — вырезать на корабле изображение короны (пришлось везти изображение из Оружейной палаты, но и там его не оказалось). В общем, на местах ничто должным образом не решалось, и буквально каждая деталь типа вышитого орла на корабельном знамени вызывала переписку на уровне первых лиц в государстве. В результате корабль «Орел», яхта, две шнеки и бот спустили на воду только весной 1669 года, и только 13 июня корабль отправился в плавание вниз по Оке, потом по Волге, в Астрахань. Капитаном корабля стал некий Давид Бутлер, выписанный с 14 товарищами из Амстердама. Этот Бутлер представил царю и Думе артикулы, как капитан должен «между корабельных людей службу править и расправу чинить». Артикульные статьи царь подписал, заложив основу для Морского устава России.

В этой истории все очень напоминает классические истории времен Петра I — постройку кораблей, которой руководят иноземцы, голландский капитан и основная часть команды тоже из Голландии, а матросы на корабле и яхте — явно русские.

Но в очень важной детали эта история никак не напоминает «петровские». Население не хочет выполнять никаких непривычных, нетрадиционных работ, пусть даже за плату и по высочайшему распоряжению. Это доказывает, что общество Московии в основе своей остается еще традиционным. Но правительство не ломает этой традиционности кнутом и дыбой, а уговаривает, уламывает, учит людей. По существу, правительство приучает людей к жизни в более гибкой, более динамичной действительности и к жизни по правилам рыночной экономики. Петр I поступал совсем не так.

Жаль, что корабль «Орел», яхта, две шнеки и бот, обошедшиеся в 9021 рубль, так ничему путному и не послужили: в Персии умер шах Аббас, а его преемник вовсе не хотел давать армянам возможности торговать с Московией. Разбои разинцев надолго закрыли Волжский речной путь, а когда безобразие кончилось, у кормила внешней политики стоял уже не А. Л. Ордин-Нащокин, а А. С. Матвеев.

Артамон Сергеевич провел совещание с торговыми русскими людьми, и те единодушно высказались за то, чтобы самим торговать шелком, а никому, в том числе и армянам, не позволять. Матвеев приказал никому из русских людей в Персию не ездить и из Персии никого дальше Астрахани не пускать. Тем все и кончилось на долгие годы, почти на столетие.

А что сталось с самим «Орлом»? Тут, видите ли, дело такое… Понимаете, прогрессивное казачество и не менее прогрессивное крестьянство восстало против своих угнетателей, и среди прочих революционных актов Степан Разин сжег корабль «Орел»: как дело царское, барское и народу глубоко ненужное. Даже своей гибелью злополучный «Орел» предвосхитил многие и многие события позднейшей истории…

Забегая вперед, скажу еще и о намерениях царя Федора Алексеевича и Василия Васильевича Голицына создать флот на Черном море.

Строить корабли этого флота предполагалось под Воронежем, как раз там, где кончаются знаменитые воронежские дубравы. Из корабельных дубов думали возводить корабли, рассчитывая использовать их в войне с турками как своего рода секретное оружие. Дело в том, что долгое время считалось, будто из Дона нельзя вывести корабль — в устье скорость течения резко падает, река откладывает здесь песок, и глубины в устье гораздо меньше, чем в реке под Воронежем. Но казаки доносили — если ветер с моря, глубины в устье Дона увеличиваются так, что корабль вполне можно провести. По заданию Москвы казаки измерили эти глубины, и получалось: корабли удастся провести в Азовское и в Черное моря, использовать в войне против турецких крепостей в Крыму, да и самого Константинополя.

Трудно сказать, какое впечатление на турок оказало бы появление в Черном море европейских кораблей… В 1699 году, когда всякий эффект неожиданности будет уже безнадежно потерян, Петр выведет в Черное море эскадру из нескольких судов, и даже тогда это окажет на Константинополь колоссальное впечатление. В пропаганде позднейшего времени этот «прорыв в Черное море» так и остался заслугой Петра, а сама схема будет потом множество раз повторяться — Петру будут приписывать заслуги его отца, старшего брата, даже Василия Голицына. Так и «дедушкой русского флота» нарекут его ботик, делая вид, будто не было задолго до него на Руси никакого такого корабля с гордым именем «Орел» и не было проектов ни черноморского, ни балтийского флотов.

Устав 1621 года вполне допускает службу иноземцев в армии Московии. Уже имена полковников, посланных в Швецию, Данию и Германию закупать вооружение и нанимать солдат, ясно свидетельствуют — это не было чистой теорией. А после этой вербовки иноземцев в московитской армии оказалось и еще больше, счет пошел уже на тысячи человек.

В истории Смоленской войны много раз упоминаются эти «служилые иноземцы», и поминаются очень по-разному.

Подойдя к Смоленску, король Владислав IV пытался сбросить русских с Покровской горы, где стоял полковник московитской армии Маттисон.

Когда с высоты горы Скавронковой поляки стреляли по московитским позициям, их ядра попадали в лагерь. Картечь от русских позиций еще долетала до поляков, потому что была все же легче, а ядра не долетали, потому что московитские пушки стояли низко. В московитском лагере было много убитых и раненых, Шеин собрал военный совет. Уже знакомый нам полковник Лесли высказался в пользу атаки: если, мол, сидеть без дела, так всех постепенно и перестреляют. Другой иноземец, полковник Сандерсон, был категорически против: нет сил для успешной атаки, в активном деле только потеряем людей.

Скрипя зубами, Александр Лесли обвинил Сандерсона в измене. Сандерсон бросился на Лесли, их пришлось силой разнимать, а воевода Шеин повысил на обоих голос.

Вскоре, 2 декабря 1633 года, осажденные русские пошли в лес за дровами. Поляки напали на них, совсем не готовых воевать; убито оказалось до 500 человек.

Когда узнали об этом несчастье в обозе, Лесли уговорил Михаила Борисовича Шеина самому поехать посмотреть, сколько погибло людей. Ехали втроем — Шеин, Лесли и Сандерсон. Лесли вдруг обратился к Сандерсону и, показывая рукой на трупы, закричал:

— Это твоя работа, ты дал знать польскому королю, что наши пойдут в лес!

— Врешь! — возмутился в ответ Сандерсон.

О произошедшем дальше есть две версии: по одной из них Сандерсон схватился за седельный пистолет, но Лесли успел выстрелить первым. По второй версии Лесли выхватил пистолет и в упор застрелил безоружного. Какой версии отдать предпочтение, я не знаю, так же как неизвестно, был ли Сандерсон агентом польского короля.

Совершенно точно известны другие два факта: первый из них состоит в том, что Шеин никогда и никак не наказал Александра Лесли. Если он и правда на глазах Михаила Борисовича убил невинного и безоружного, поведение главнокомандующего выглядит, мягко говоря, странно. Тем более что Шеина можно обвинить в заносчивости, жесткости, грубости, высокомерии… но никак не в излишней мягкости и не в потакании подчиненным. Если он, допустим, испугался Лесли там, во время самих событий, то ведь мог что-то сделать потом…

Но он ничего не сделал, и это наводит на размышления.

Второй, точно установленный факт: Александр Лесли был шотландец, а Сандерсон был англичанин. Для того, кто знает историю, это говорит очень о многом: с утверждением на престоле и Шотландии, и Англии династии Стюартов эти две страны оказались объединенными личной унией. Правительство королей Великобритании прилагало все усилия, чтобы упрочить свою власть над Шотландией. Шотландцев давили налогами, ставили английскую администрацию и английских судей в сельских приходах и городах; права шотландского парламента были урезаны, а в пресвитерианских церквах вводились англиканские молитвы.

Стоит ли удивляться, что множество шотландцев оказалось за пределами своей родины, в том числе и в Московии?

В самой же Шотландии дело верно, но не так уж медленно шло к восстанию и пришло уже в 1637 году. Восстание подавили, и классический оборот «потопили в крови» — не такое уж сильное преувеличение. Шотландия восстала снова, а попытка Карла I воевать с этой северной страной и его поражение в 1640 году стало детонатором для английской революции.

Не так уж странно, что у шотландца и англичанина отношения, говоря мягко, не сложились: люди всего-навсего продолжали то, чем занимались и у себя дома. Трудно найти менее подходящее место для выяснения отношений, чем вымерзающий и вымирающий от голода московитский лагерь, осажденный поляками и западными русскими, но это уже второй вопрос.

К сожалению, я ничего не могу рассказать о судьбе полковника Лесли и о судьбе большинства иноземных офицеров и солдат (того же полковника Маттисона — судя по фамилии, финна или шведа).

О поведении иностранцев говорили всякое — и что они непослушны и не подчиняются начальству. Когда поляки вели переговоры о капитуляции Шеина и требовали выдачи всех своих перебежчиков, в том числе и иностранных наемников, Шеин возмутился: иноземцам из его армии давали выбор — перейти в армию короля или уйти вместе с московитской армией, дав обещание больше не воевать с Речью Посполитой.

— Но ведь у нас в армии иноземцы подчиняются той же дисциплине, они такие же, как мы! Это у вас они делают, что хотят!

И поляки напомнили Шеину о том, что Лесли он никак не наказал… Из чего я и делаю вывод: были, были у польского короля свои глаза и уши в лагере Шеина, тут сомневаться не приходится.

Говорили и о том, что именно иноземцы громче всех ворчали на голод и холод, заставляя воеводу боярина Шеина капитулировать. Мол, не умели терпеть холод и голод так же стойко, как привычные московиты.

Многие иноземцы якобы перебежали к полякам и во время осады (что есть чистейшей воды измена) или перешли после капитуляции (что уж, простите, всего лишь выбор своей дальнейшей судьбы, и не больше).

Впрочем, многие иноземцы погибли в самой осаде или умерли по дороге от Смоленска к Москве, разделив участь московитов. Вообще, к Москве вернулись немногим более 9 тысяч человек, причем еще 2 тысячи остались больными и ранеными в Смоленске (поляки вылечили и откормили их всех). Сколько убежало помещиков при известии о татарах, мы не знаем. Двумя годами ранее из Москвы вышло в поход 32 тысячи ратных людей, из них не менее 6 тысяч иноземцев. Сколько иноземцев вернулось, никто не знает — якобы их полковники не подавали списков (может быть, хотели получить лишние пайки?).

Известно, сколько перебежчиков из Речи Посполитой, выданных московитами, поймали и повесили поляки, — 36 человек.

Говоря откровенно, я плохо отношусь к ворчанию на нестойкость и неверность иноземцев. Не буду даже кивать на очевидное — что верность знамени своей страны и верность даже самого замечательного наемника — разные вещи. И что требовать от наемника того же, чего от патриота, — в лучшем случае не признак ума и реального отношения к жизни.

Но в самом унылом рефрене — «предали», «сбежали», «не хотят», «ищут где лучше», «все на нас» — видится мне одна из самых неприятных черт образа жизни и поведения московитов — безответственность. Их упорная попытка переложить ответственность на кого-то другого и непременно найти, из-за кого не взяли Смоленска, не смогли вырваться из окружения и вообще проиграли кампанию, не вызывает сочувствия.

Разумеется, не одни иноземцы могли пасть жертвами этой странной логики. Сам воевода боярин Михаил Борисович Шеин погиб не в последнюю очередь из-за действия этой закономерности.

Талантливый человек, он дико раздражал бояр своей неуживчивостью и спесью. Так раздражал, что только заступничество Филарета, ценившего талантливых людей, спасало его. А тут Филарет умер, некому стало заступаться, и Боярская дума обвинила воеводу во всех смертных грехах, в измене, в унижении московитских знамен и приговорила его к смерти. А «заодно» стало понятно, из-за кого московитская армия проиграла. Отыскался виновный!

Если же вернуться к судьбе ратных иноземцев — оказались они, на мой взгляд, вовсе не неженками и потенциальными предателями, а людьми, как все люди, не лучше и не хуже московитов. Часть из них неизбежно оказывалась подонками — что неудивительно; скорее странно, что среди наемников, продающих собственное тело и «ратное умение», еще так мало оказывалось негодяев и преступников. Часть оказывалась совершенно приличными людьми, ищущими только точки приложения своих сил (порой немалых). Кто-то, не успев получить деньги за службу, торопился уехать в более привычные края, не в силах полюбить климат, расстояния и людей Московии.

Некоторым …э… потомкам московитов почему-то кажется очень обидным, если их самих или их страну кто-то не хочет любить. Мне же невольно вспоминается чудесная история о том, как в начале XX века евреи пришли к Жаботинскому — одному из основателей современного сионизма.

— О вэй! Русские нас не любят!

— А почему вас должны любить?! — презрительно бросил Жаботинский.

Вот и я тоже не понимаю, почему кто-то обязан любить Россию и русских и почему шотландец, приехав работать в чужую страну, непременно должен сделаться ее патриотом? Не меньше, а пожалуй, и больше чести в том, чтобы остаться патриотом Шотландии и, прожив в России десятилетия, хотя бы под старость опять увидеть, как плывут облака над вересковыми пустошами, играет форель в горных реках и серые гуси пролетают над Эйвоном и Клайдом. И спасибо им, поработавшим на Россию!

Но, конечно же, были сделавшие и другой выбор.

Из множества искателей счастья и чинов выделялось какое-то число тех, кто хотел бы остаться в Московии надолго, а быть может, и навсегда. Мы не знаем, многие ли из участников Смоленской войны остались в Московии, но оставшиеся совершенно точно были, и в немалом количестве.

Правительство так же нуждалось в офицерах и мастерах и продолжало переманивать их в Московию. Часть из них принимала православие — как правило, не первое, а второе-третье поколения тех, кто переселился в страну. Принявшие православие быстро растворялись в рядах основного населения. Не могу объяснить этого феномена, но почему-то именно в числе этих «первых русских иноземцев» оказалось очень много талантливых людей, чьи гены очень обогатили кровь служилого сословия Московии. Приведу только несколько примеров — просто тех, которые первыми приходят в голову.

Александр Лесли после Смоленской войны послужил в нескольких европейских армиях, в том числе и в армии Речи Посполитой. Под старость же он окончательно осел в Смоленске, и род Лесли, род потомков участника Смоленской войны, известен историкам достаточно хорошо, хотя и меньше, чем широким слоям населения, — Лесли, как правило, не оказывались на первых ролях. Несколько Лесли в конце XVIII века служили во флоте, помогали Алексею Орлову создавать флот Российской империи. Во время войны 1812 года прославились организацией первых в России ополченцев. По их инициативе и на их деньги был создан Смоленский дивизион ополчения. Дивизион прославился в боях и, кроме того, послужил толчком к изданию знаменитого манифеста Александра I от 18 июля 1812 года об организации массового ополчения в масштабах всей Российской империи. Более поздние потомки Александра Лесли составили совсем немалый пласт провинциальной русской интеллигенции середины — конца XIX века. Судьбу рода Лесли в XX веке мне не удалось проследить.

Знаменитый канцлер Елизаветы и Екатерины, Алексей Петрович Бестужев, «птенец гнезда Петрова», — потомок шотландца Беста, приехавшего в Московию при Алексее Михайловиче.

Отец не менее знаменитого сподвижника Петра, Якова Брюса, Вилим Брюс, приехал в Московию в 1647 году, род же Брюсовых существует до наших дней и уже в XX веке дал миру поэта и писателя Валерия Брюсова и его брата, известного археолога, специалиста по эпохам неолита и бронзы.

Несколько позже (в 1661 году) приехал в Московию Патрик Гордон, которого авторитетный источник называет «одним из первых иностранных учителей и вдохновителей Петра на создание регулярной армии».

Заслуга создания регулярной армии в Московии совершенно напрасно приписывается и Петру, и Гордону, но вот основателем еще одной русско-шотландской семьи он действительно является.

Михаил Юрьевич Лермонтов — потомок шотландца Лермона, участника Смоленской войны, приехавшего в Московию при Алексее Михайловиче, участника Украинской войны 1654–1667 годов в чине солдата и сержанта. В семье Лермонтовых бытовала привезенная Лермоном легенда о происхождении его от знаменитого поэта и барда XIV столетия Томаса Лермона. Томас Лермон — личность, очень широко известная в Великобритании, ему посвящена одна из баллад Редъярда Киплинга — «Последняя песнь честного Томаса». Соответствует ли легенда действительности, трудно сказать, ведь нет никаких письменных документов, есть только легенда, передававшаяся устно из поколения в поколение.

Дмитрий Иванович Фонвизин — потомок немецкого дворянина, о чем свидетельствует фамилия его предков — фон Визен. Но он не выходец из прибалтийских немцев, а потомок офицеров «полков иноземного строя»; когда Фонвизины приняли православие, мне не удалось узнать, но, во всяком случае, ко временам Екатерины семья совершенно обрусела.

При Михаиле Федоровиче «немцы», то есть западные иноземцы, покупали себе дворы и селились в Москве, не ограниченные ничем. Их образ жизни, поведение, театральные представления и свободное поведение женщин были очень видны, потому что все это происходило на глазах у москвичей. Для православного московского фундаментализма здесь таился немалый соблазн. Как?! Выходцы из неправильных земель, расположенных «слева» от Святой Руси, полубесы, не должны совращать истинных христиан!

Рано или поздно ситуация должна была разрешиться, должен был отыскаться предлог. Таким предлогом стал скандал и чуть ли не драка в одной из лютеранских церквей. Тогда жены, привезенные из Германии, сочли себя выше женщин, долго живших в Московии, и стали занимать в кирхе почетные первые места. «Местные жены» с этим, конечно, не согласились и начали сгонять, даже силой стаскивать «приезжих» с первых мест…

Возник безобразный скандал, продолжавшийся несколько часов, и в конце концов к кирхе подошел патриарх: он должен был надзирать и за религиозными делами иноверцев, не только православных. А! Тут плохо, богопротивно себя ведут?! И патриарх велел… срыть до основания кирху, что и было тут же проделано. К вечеру этого же дня на месте кирхи было заваленное строительным мусором место. Оставляю читателю самому судить: велел ли патриарх срыть и православную церковь из-за того, что в ней поскандалили бабы? И как надо назвать действия патриарха?

С тех пор, с 1643 года, иноземцам запрещено было селиться где-либо, кроме Немецкой, или Иноземной, слободы.

Еще при Иване IV Кукуй отвели для поселения немцев, взятых в плен во время Ливонской войны. Борис Годунов разрешил «немецким людям» завести себе кирху на Кукуе. Постепенно слободу забросили, но вот теперь иноземцы могли селиться только в Немецкой слободе Кокуй, или Кукуй, под Москвой. Днем они могли ходить довольно свободно по своим делам, но вечером обязаны были возвращаться и ночевать только в Кокуе.

Православная церковь вообще относилась к западным иноземцам достаточно агрессивно, и уже при Петре патриарх просил выгнать иноземцев из Московии, а «кирхи их поганые пожечь». Уж конечно, священники очень бдительно следили и за тем, чтобы иноземцы соблюдали свою изоляцию в Кокуе, и чтобы московиты как можно меньше соприкасались с «еретиками». Естественно, у них находилось множество добровольных помощников, и сохранился оклик, с которым добрые москвичи гнали задержавшихся в Москве немцев: «Шишь на Кокуй!» Причем крик «Шишь на Кокуй!» в нескольких источниках приводится как «обидное слово», с которым на улицах обращались к пьяницам, бродягам и прочим сомнительным людям.

Выяснить, имеет ли какой-то специальный смысл слово «Кукуй», мне не удалось. Если «Кукуй» — имя собственное, то получается: сам факт поселения немцев в слободе Кукуй привело к появлению нового бранного фразеологизма.

Замечу еще, что население Кокуя ко временам Федора Алексеевича достигло примерно 20 тысяч человек. Не так много было городов с таким населением в тогдашнем мире — не только в Московии, но и в Речи Посполитой, в Германии и в Западной Европе. Население этого города было очень различно — шведы, шотландцы, датчане, голландцы, англичане, французы, но особенно много немцев. Причины, по которым многие и не всегда самые глупые шотландцы вынуждены были уезжать с родины, уже известны читателю. В Германии с 1618 по 1648 год полыхала Тридцатилетняя война, а после нее много лет страна больше всего напоминала собственные развалины, и многие княжества оставались не очень приспособленными для жизни.

Но в одном отношении этот город вел единый образ жизни и представлял собой нечто единое — это был город протестантский. Католики практически никогда не оказывались в Московии, на что были две важнейшие причины.

1. Протестантские страны были самыми развитыми, самыми цивилизованными, самыми культурными в тогдашнем мире. Московии нужны были квалифицированные кадры, и чем квалифицированнее, тем лучше; такие кадры оказывались в основном в протестантском мире. Ну не было в Южной Франции, в Италии и Испании таких мастеров, таких офицеров и таких производств, как в Англии, Швеции и Голландии!

Товары именно из этих, протестантских стран завоевывали рынки всего мира. Завоевывать Америку и Азию начали католики, но сколько бы ни получали золота из своих колоний Испания и Португалия, почти все это золото уходило в Голландию и Британию, в уплату за товары оттуда. Испанцы добывали золото, вернее, организовывали его добычу, но по дорогам Испании шатались толпы голодных и бездомных, Португалию сотрясали голодные бунты, а на американском золоте поднималась промышленность развитых стран.

В XVII веке именно корабли Голландии и Британии бороздили океаны, оттесняя испанские и португальские. А когда Испания бросила на Великобританию свой флот, протестантская Англия разметала и потопила Великую армаду в 1588 году.

Ориентация Московии на эти протестантские страны, стремление учиться именно у них свидетельствуют о неплохом знании московитов, с кем они имеют дело, и о желании учиться у самых передовых и самых активных.

Не самое худшее качество!

2. Католическая Речь Посполитая чуть не включила в себя Московию во время Смутного времени. В землях Западной Руси, отошедших к польской короне, католики жестоко теснили православных, навязали им Унию 1596 года.

С точки зрения московитов, именно католицизм был еретическим извращением «правильного» христианства и к тому же религией, враждебной московскому православию. А вот с лютеранством как с чем-то враждебным они не сталкивались. Шведы-лютеране оставались лояльны к православию своих новых подданных в Ижорской земле и никогда не пытались их перекрестить в лютеранство или обижать их веру.

Лютеране казались не только интереснее католиков с точки зрения учения, но и приемлемее с точки зрения религиозной.

В результате при первых Романовых под Москвой возник многоплеменный лютеранский город с населением из европейцев. Город со своими органами самоуправления, своими лютеранскими кирхами, своими нравами и законами. Иноземцы по утрам выходили из своего государства в государстве, а по вечерам возвращались. Если иностранец приезжал с семьей или привозил на Кокуй жену, его семья могла годами, десятилетиями жить в этом городе иноземцев, не видя русского лица, не слыша русской речи и ни в чем не изменяя образа жизни, к которому привыкли в Саксонии, Абердине или в Стокгольме. Вырастали дети, которые только подростками впервые видели русских, выходя вместе с отцом из Кукуя.

Этой ситуации я лично вижу только одну историческую аналогию — положение евреев в Европе, причем в первую очередь в католической Европе. Жизнь в особых кварталах-иудериях; религия, отделяющая их от основного «титульного» населения; враждебность Церкви; агрессивное отношение населения, приписывающее евреям самые фантастические и самые непристойные наклонности; заинтересованность государства, которое и удерживает Церковь от репрессий, а население — от погрома… Все те же самые черты, верно?

Но, даже превратив лютеран в своего рода «евреев Московии», правительство «не уберегло» своих подданных от «соблазна». Не «уберегло» уже потому, что складывалась некоторая привычка к общению с лютеранами — по крайней мере, в среде служилых людей и в среде горожан и купцов.

Если в первые годы правления Михаила Федоровича москвичам пришлось привыкать к зрелищу иностранных посольств, теперь им пришлось привыкать и к зрелищу уже не только иноземцев, приехавших издалека, но и иноземцев-лютеран, постоянно живущих в Московии.

Весьма в духе Московии, ее стремления до предела централизовать все, что только возможно и невозможно, правительство локализовало западных иностранцев в столице государства, Москве, но от этого ведь они не стали менее заметны, а их знания, обычаи и умения — менее интересны и привлекательны. Да и сама изоляция, естественно, была все относительней и относительней.

И вот тут возникает естественнейший вопрос: а как все-таки относились московиты к западным иностранцам? По крайней мере, как относились к ним служилые люди, общавшиеся с иноземцами постоянно, в том числе и по долгу службы? Ведь служилые в «полках иноземного строя» общались с иноземцами постоянно, и не только в Москве. Когда воинская часть пылит по просторам огромной страны или окапывается под огнем польских орудий, люди имеют дело не с умозрительными конструкциями о том, кто тут «еретик», а кто тут у нас православный, а сталкиваются с различными людьми, каждый из которых со своим характером, поведением и привычками.

Волей-неволей московит учился спокойно воспринимать этнографию своих лютеран-сослуживцев — их привычку есть, молиться, одеваться, а вслед за этим — и их привычку думать, чувствовать, переживать, считать важными или неважными какие-то вещи.

В походах, даже если и немцы, и московиты хотели продолжать жить врозь, повседневно приходилось есть кашу из одного котла, делать общую работу, выполнять общие приказы или приказывать сразу нескольким людям разных народов. А поскольку реалии войны включают такие вещи, как опасность, ранения и смерть, то московиты и иноземцы приобретают опыт совместной жизни под огнем, опыт рукопашных атак и взаимной выручки.

Купец волей-неволей бил по рукам с иноземцем, заключая сделку и тем самым убеждаясь, что плоть у «немца» точно такая же, как у него самого. А служилый человек (например, в лагере боярина Шеина под Смоленском) нес раненого иноземца на куске полотна, делился с ним куском несвежей конины или принимал от него такую же местную драгоценность — мерзлую брюкву.

Московит волей-неволей учился различать шотландцев и немцев, англичан и «свеев» (шведов), понимать, каковы они и почему именно такие; учился за множеством частных различий и особенностей угадывать характеры, психологию, ум, душевные качества.

Умение видеть людей и свойственные роду человеческому движения за этнографией было необходимо не меньше, а даже больше, чем понимание самой этнографии европейцев: ведь во всяком хорошем обязательно есть свои скверные стороны. Религиозные войны Реформации сорвали с насиженных мест множество приличнейших людей, но и множество «джентльменов удачи», по которым плакала веревка. Перспектива спокойной и безбедной жизни в Московии после кровавой круговерти на Рейне и Шпрее манила всевозможных авантюристов и всяческих подонков.

Само понятие «авантюризм» в те времена было не совсем таким, как сейчас. Для нас-то авантюрист — это сомнительная личность без кола без двора, несерьезный человек, пытающийся делать что-то в сомнительной надежде на удачу.

Но эпоха колониальных захватов породила другое отношение к авантюризму. Не зная толком ни географии колониальных стран, ни тем более истории и психологии неевропейских народов, колонизаторы и не могли просчитать и «вычислить», к чему приведут их поступки. Приходилось действовать интуитивно, полагаясь на удачу. Авантюристы — это, собственно говоря, впереди идущие (от слова «аванте» — вперед); так же, как пионеры — это первые, те, кто опережает других. Авантюристы рисковали отчаянно, но, прибившись первыми к берегу, куда еще никто не приставал, открыв остров или взяв штурмом город, они могли вернуться обеспеченными на всю жизнь. Колониальные захваты формировали мораль, в которой жизнь на пределе физических и духовных сил признавалась единственно достойной человека, отчаянный риск — повседневной нормой, а высшей ценностью — удача.

В числе авантюристов, хлынувших в Московию, были третьи сыновья вполне приличных, культурных дворян, которым просто не досталось наследства; купцы, капитала которых хватало в Московии, но не хватало в Британии; мастера, которым не нашлось места в родном цеху (по крайней мере, места, на которое они претендовали). Но попадались и жутчайшие типы, от которых лучше держаться подальше.

Накапливался опыт: вот Генри Кирст делится последней горбушкой, хотя его от голода шатает, а Гарри Смит норовит подтибрить чужую. Вот Йоганн Горн придумывает такое, отчего всем становится хорошо, а Вальтер Фукс все рассказывает, как они в Баварии в осажденной крепости ели людей, и не понятно, врет ли, все он придумал, или правда…

Одни сослуживцы из «немцев» оказывались близки кому-то из московитов, а другие становились только нейтрально-безразличны; одни были полезны, а иные попросту опасны.

Но ведь стоит научиться всему этому, принимая особенности «латинянина» как данность и видя за ним в первую очередь личность, и уже нет места для высокомерия «истинно православного», для того чтобы третировать лютеранина то ли как еретика, душа которого погублена, то ли как исчадие ада. По крайней мере, уверенность в своей исключительной святости и в своих кардинальных отличиях от «латинян» обязательно окажется поколебленной.

История сохранила множество свидетельств, когда служилые московиты во время Смоленской и Украинской войн не только вместе сидели на военных советах, но и пировали вместе, и сидели совместными компаниями.

Я даже не буду задавать ехидного вопроса: не мыл ли рук Алексей Михайлович после Симеона Полоцкого и не стоял ли епитимью Василий Голицын после попойки с польским посланником де Невиллем, — как-то очень уж все очевидно.

То есть я не сомневаюсь ни в малейшей степени — в Московии существовало множество людей, и в конце XVII столетия мывших руки после рукобития с немцем, ритуально очищавшимся после вынужденного поедания «пищи покойников». Были попы (нет сил называть их приличным словом «священник»), накладывавшие епитимью на членов посольств, выезжающих в «неправедные» земли, и плыл над землею бабий вой, ритуальный плач по живому человеку, воюющему в Курляндии. Нет сомнений, все это было, и такая линия в духовной жизни московитов дожила и до эпохи Петра и пережила его эпоху, дожив, по существу дела, почти до нашего времени.

Патриарх Иоаким незадолго до своей смерти в 1690-м кричал об иноземцах: «Какая от них может быть помощь православному воинству? Только гнев Божий наводят. Когда православные молятся, еретики спят». И требовал от Петра немедленно убрать всех иноземцев из войска, снести слободу Кукуй, сжечь живьем «еретических попов» — лютеранских священников.

Читатель постарше легко вспомнит соответствующие тексты из «Правды», «Известий» или «Советской России» образца 1970–1980 годов, тексты, от которых не отказался бы и патриарх Иоаким, и, говоря словами критика Латунского, «воинствующий старообрядец» времен Чигиринских и покорения Смоленска.

Но вот что я осмеливаюсь утверждать с большой уверенностью — эта тенденция не единственная. Задолго до Петра и совершенно независимо от него в Московии ломаются средневековые нормы, определяющие отношение к иноземцам. Обе тенденции долгое время сосуществуют, и московит живет не особенно скучной жизнью, имея возможность вольно (или почти вольно) выбирать, куда ему плыть и каких берегов держаться.

Но в любом случае — при чем тут «революция Петра»?!

У очень многих россиян появляется чувство гордости за предков, когда они узнают: в XVII веке на Соловецких островах выращивались персики (в оранжереях, естественно), под Ярославлем и даже под Холмогорами — арбузы. Вот, мол, каков уровень сельского хозяйства на Руси! И кто это выдумал, будто Московия была страной отсталой?!

Беда в том, что эти факты говорят как раз не о высоком уровне развития экономики, а о почти полном отсутствии рынка. Когда арбузы выращивают под Холмогорами, а персики на Соловецких островах — это, конечно, свидетельство искусного хозяйствования и высокого уровня агрономии. Но это еще и показатель того, что между разными районами страны нет прочных связей, а дороги остаются очень скверными.

Натуральное хозяйство заставляет выращивать на месте абсолютно все — потому что привезти труднее, чем вырастить. И в Британии века до XIV выращивали виноград и делали совсем неплохое вино — до тех пор, пока не стало выгоднее привозить вино с юга Франции и из Италии.

Если уж испытывать законную гордость за предков, то скорее за то, что в XVII веке началось складывание рыночной экономики, и уже не абсолютно все приходится выращивать и изготавливать там же, где потребляется продукт. Появляются районы со своей особенной специализацией. Мелкая крестьянская промышленность существовала всегда — нужно же было кому-то делать колеса для телеги и целую телегу, бочки, оглобли, резать деревянные ложки и миски. Должен же был кто-то ткать холсты разной толщины и плотности, шить из них одежду, выделывая для нее пуговицы и окрашивая ткань в разные цвета. Для самого что ни на есть простенького крестьянского хозяйства необходимы были и железные изделия, порой довольно сложные (те же сошники, надеваемые на рабочий конец сохи, взрыхляющий землю), и керамические горшки, и иконы, и выделанные кожи, сшитые в конскую упряжь, кнут, полость для езды зимой и так далее. Если есть русская печь (а существование без нее невозможно на большей части Московии), значит, должен быть тот, кто сформует и обожжет кирпичи и сложит из кирпича саму печь.

Традиционно все эти изделия делал каждый хозяин сам для себя; самое большее, существовали умельцы, делавшие что-то, необходимое для всей деревни.

Теперь эта мелкая крестьянская промышленность становится товарной — по крайней мере, какая-то ее часть.

Появляется такое понятие, как важские сукна, ярославские холсты, вяземские сани, решминские рогожи, белозерские резные ложки, тульские самовары.

Все эти центры промышленности возникали на основе местного крестьянского производства, и то же самое можно сказать о центрах железоделательных производств. Но железо, конечно же, ковали в основном там, где можно было выплавлять из болотной руды низкосортное железо, а из него — уклад-сталь, и уже очень различного качества.

Основной центр железоделательного производства сложился в уездах к югу от Москвы: Серпуховском, Каширском, Тульском, Дедиловском, Алексинском. Тульское железо и серпуховский уклад были известны далеко за пределами этого района.

Второй центр железоделательного производства — это Север: Тихвин, Заонежье, Устюжна Железнопольская. Сошники, сковороды, гвозди, ножи, топоры, скобы из Устюга в Москве, Смоленске, Ярославле.

В XVI веке ничего подобного еще не было, а в XVII веке замкнутость отдельных районов страны разрушается быстро, и вот уже Поволжье славится выделкой кож, Поморье — солью и изделиями из дерева, Смоленск, Новгород и Псков — льняным полотном, и все эти районы начинают торговать между собой, обмениваться своими изделиями.

В XVII веке появляются такие знаменитые центры народного художественного производства, как Хохлома и Гжель.

Хохлома, село в Нижегородском уезде, — только центр промысла, распространенного во многих селах. Выточенные из дерева предметы в этих селах умельцы грунтовали раствором глины, сырым льняным маслом и порошком олова, а по выгрунтованному слою наносили свободный растительный орнамент — плод творческой фантазии автора. Потом изделие покрывалось лаком из льняного масла и закалялось в печи при высокой температуре. Искусство мастера состояло в том, чтобы хорошо обжечь лак, но не повредить изделие.

Чтобы жить вытачиванием предметов из дерева, их окраской под золото и росписью, необходим был рынок; нужно было желание множества людей по всей Московии, а то и за ее пределами покупать нечто подобное.

В селе Гжель Раменской волости Московского уезда стали делать керамические изделия — и посуду, и полные народного юмора керамические фигурки на лубочные темы. И «черные» изделия — простую керамику, и «муравленые» — поливные керамические изделия.

Чтобы этим жить, опять же необходим рынок.

Но еще более ярким признаком «полусредневекового» состояния общества является лубок. Сам этот вид искусства появился в XV веке в Европе и начинался с производства дешевых бумажных иконок, потребитель которых — крестьянство и небогатые горожане. Правда, очень быстро появились и лубки, повествующие о баталиях, исторических событиях, природных катаклизмах и т. д. На Московской Руси лубок появляется в середине XVII века, как видно, общество становится подобным обществу Франции XV века, пережившему Столетнюю войну; обществу, научившемуся не только быть пассивной массой подданных, а уметь самому сажать на престол королей.

До начала XIX века славилась Макарьевская ярмарка, в 88 верстах ниже Нижнего Новгорода, у Макарьевского монастыря. Лежащая на средоточии сухопутных дорог из разных частей страны и на важнейшем для Московии водном пути по Волге, ярмарка заработала еще при Иване IV, и даже в Смуту каждый июль на нее собирались купцы (хотя в Смуту, конечно, и купцов было немного, и из дальних мест мало кто собирался под Нижний). В 1816 году пожар уничтожил большую часть деревянных строений на ярмарке, и с 1817 года торг перенесли в Нижний Новгород. Сто лет, до 1917 года, и во времена НЭПа, в 1921–1929 годах, собиралась Нижегородская ярмарка. Как свидетельствует авторитетный источник, «в СССР изменились структура и методы торговли. После 1929 Н. я. не организовывалась».

Но коммунисты выдавали желаемое за действительное. Нижний Новгород и сегодня — мощный центр торговли (в том числе и международной); в нем заключаются сделки огромного масштаба и значимости, и я совершенно не уверен, что о Нижегородской ярмарке, прямом преемнике Макарьевской, можно говорить только в прошедшем времени.

Но именно с 1620-х годов, с годов правления Михаила Федоровича, Макарьевская ярмарка становится таким масштабным явлением. В конце XVII века оборот Макарьевской ярмарки мог составить 80 тысяч рублей — сумму, неправдоподобно громадную по тем временам. Словно ручейки товаров и денег текут из разных концов страны, перекрещиваясь близ Макарьевского монастыря. Из Поволжья везут рыбу, выделанные кожи и соль, из Поморья — соль и деревянные изделия, из Сибири — пушнину и металл; из срединных областей Московии, где урожай удался, — зерно; из Новгорода и Пскова — полотна, из центров народного творчества — те самые гжель и Хохлому, из Серпуховского уезда и Устюга — изделия из железа. А тут еще по Волге прибывают иноземные купцы — из стран Закавказья, из Персии, Средней Азии, Северной Индии. Давно ли Индия была страной невероятной и загадочной? Давно ли Афанасий Никитин открывал ее для московитов? А вот теперь индийские купцы торгуют здесь же, на Макарьевской ярмарке, и, чтобы увидеть живого индуса, не надо «ходить за три моря».

На Урале с 1647 года собирается ярмарка в пашенной и торговой слободе Ирбит. Сама слобода совсем молодая, основана в 1631 году, но это совершенно не мешает новой ярмарке набирать обороты стремительно — в очень уж удобном месте поставлена Ирбитская слобода. До построения Сибирской железной дороги, то есть до конца XIX столетия, оборот Ирбитской ярмарки устойчиво был вторым по объему после Макарьевской, потом Нижегородской. И в годы НЭПа, в 1922–1930 годах, эта ярмарка еще работала; это потом уже наступило время, когда «в СССР изменились структура и методы торговли».

«Как известно», допетровская Русь была страной очень дикой, отсталой и позарез нуждалась в реформах Петра и в просвещении ее Европой. Но вот интереснейшая деталь: Торговый устав 1653 года предусматривает полное уничтожение внутренних пошлин! С этого времени купец может везти товар из любого конца в любой конец Московии, преодолевать любые границы между бывшими княжествами или боярскими вотчинами, и никто не имеет права взимать никаких пошлин с его товара. Платится одна-единственная, универсальная торговая пошлина — 10 денег с рубля; притом что в рубле считали 200 денег, пошлина составляла всего 5 % с покупной цены товара.

А в «передовой» Франции того же времени торговлю невероятно тормозили внутренние пошлины! Королевское правительство сохраняло их вполне сознательно, чтобы дворянство, особенно крупные феодалы, могли бы кормиться за счет презренного «третьего сословия», паршивых купчишек. Эти внутренние пошлины составляли до 30 % покупной цены товара и существовали до самой Французской революции 1789 года. Чтобы уничтожить эти остатки Средневековья, потребовалось поднять восстание против короля, ввергнуть страну в страшнейший хаос, истребить до миллиона человеческих существ, поставить под сомнение само существование Франции как суверенного государства. А в Московии тот же самый переворот происходит совершенно бескровно, введением Таможенного устава, который «царь ввести повелел, а бояре приговорили», и притом при полном согласии всего остального народа.

Я не буду играть словами, пользоваться случаем, чтобы доказывать: Московия — более передовое государство, чем Франция! Разумеется, это далеко не так. Но хотя бы в некоторых отношениях Московия — государство, вовсе не так уж далеко отстоящее от самых передовых стран Европы. И уж во всяком случае, это «Новомосковское царство», государство первых Романовых, никак не средневековое государство. Это страна, правительство которой хорошо понимает выгоду торговли, помогает своим купцам внутри страны и ограждает их интересы от посягательства купцов других стран протекционистскими тарифами.

XVII век — время появления в Московии и крупного производства.

В Европе едва ли не важнейшим признаком развития капитализма стало появление мануфактур: крупных производств, где множество людей работало вместе, производя общий товар, и где началось разделение труда: производство продукции ловко разделялось на множество отдельных операций.

Скажем, тачание сапог… Ремесленник делает все — и раскраивает кожу, и замачивает ее, и вырезает каблук, и сшивает, и склеивает, и приколачивает готовый каблук. А в мануфактуре один мастер раскраивает кожу, другой замачивает, третий сшивает, четвертый клеит, и только пятый, работая совершенно независимо от всех других, приколачивает каблук. В результате люди специализируются, обучаются быстрее и быстрее производить одни и те же элементарные операции, и дело идет гораздо живее. В Италии XV века считали, что за то время, когда 10 ремесленников, работая каждый сам по себе, изготовят по паре сапог, 10 рабочих мануфактуры изготовят 15 или даже 20 пар.

Мануфактуры в Европе стали очень большим шагом к механизации производства, к введению машин: ведь заменить ремесленника, который делает сам все операции да к тому же сам покупает сырье и приносит на рынок продукцию, не сможет даже современный промышленный робот. Но заменить человека, который делает какую-то элементарную операцию, машина вполне в состоянии.

А кроме того, необходимость организовывать крупное производство мануфактур стала одним из шагов в развитии европейского капитализма.

В Европе государство давало капиталистам заказы и считало выгодным, если крупные мануфактуры поставляют порох, льют пушки или валяют сукно для государственных нужд: выходит дешевле, и к тому уже государству не нужно самому заботиться о налаживании производства, закупках сырья, поддержании дисциплины… То есть не нужна армия чиновников и можно сэкономить еще и на них.

В Московии государство могуче, а общество слабо. Государство само организует казенные мануфактуры. В начале XVII столетия на Пушечном дворе в Москве построили «кузнечную мельницу», чтобы «железо ковать водою», в двух каменных строениях вместо прежних деревянных.

Тогда же построены две казенные «пороховые мельницы», а давно существующие мастерские Оружейной, Золотой и Серебряной палат очень расширены.

При Михаиле Федоровиче заведены швейные казенные мануфактуры: Царская и Царицына мастерские палаты, ткацкая мануфактура — Хамовный двор в Замоскворечье, в Кадашевской слободе, и шелковая мануфактура — Бархатный двор.

Этот Бархатный двор быстро заглох, потому что царские чиновники не умели толком ни организовать производство, ни торговать готовой продукцией. Задумана-то мануфактура была как способ дать деньги вечно безденежной, постоянно нуждавшейся казне, да только получилось куда хуже, чем было задумано. Не случайно же и в те времена считалось, и сегодня считается, что всякое производство в частных руках эффективнее.

А вот Хамовный двор, ткацкая мануфактура, оказался куда как жизнеспособным. Появился даже термин «Кадашевское полотно», и считалось это полотно ничем не хуже, нежели голландское. Между прочим, так считали и сами голландцы!

За 76 лет, между 1613 и 1689 годом, возникло до 60 дворцовых мануфактур, из которых до конца XVII века дожило не более половины. Некоторые ученые полагают, что эти предприятия вовсе и не были мануфактурами: на них использовался принудительный труд подневольных дворцовых крестьян, у них не было стабильной связи с рынком. Но, во всяком случае, если даже мануфактуры были и «ненастоящие», это были крупные производства, и они уже своими размерами создавали совсем иное, вовсе не средневековое отношение к труду.

А кроме того, на Московской Руси появились и купеческие мануфактуры — уже совершенно такие же, как в Европе. Так сказать, мануфактуры без малейшего изъяна, самые что ни на есть доподлинные.

Такими мануфактурами стали в XVII веке традиционные промыслы Руси: рыбные и соляные промыслы низовьев Волги, Севера. Организовывали эти промыслы купцы, вкладывавшие свои капиталы и прекрасно умевшие объединять эти капиталы, делая «обчества» на паях. Эти «обчества», где учитывался вклад каждого и каждый получал доход по вкладу, только одним отличались от акционерных обществ Европы: менее строгим учетом, менее жесткой формализацией. На Западе предприниматели регистрировали новую компанию как юридическое лицо, вели протоколы заседаний, выпускали акции и спорили до хрипоты, кто и какие имеет права из вложивших больше или меньше, а биржа аккуратно следила, как поднимается или опускается курс акций каждой компании. Московитские же купцы не утруждали себя ведением протокола, сложностями юридического оформления и не имели никакого представления о процедуре выпуска акций или о работе биржи.

В данном случае это глубоко принципиально, потому что получается: начавшийся в Московии процесс укрупнения, акционирования капитала никак не мог бы завершиться. Без всей этой европейской премудрости он был обречен оставаться на том же уровне — на уровне частных договоров нескольких доверявших друг другу купчин.

Нет-нет, это вызывает только уважение — умение верить друг другу на слово, без расписок и даже без торжественных клятв! Умение сойтись втроем-вчетвером, обсудить дело и неукоснительно провести его в жизнь! Это все — совершенно замечательные качества, и, если в этом есть необходимость, я готов проговорить еще раз — ни личные качества купцов, ни их способы организации производства, ни их способы кооперации ничем не ниже европейских купцов. Подобное постоянно происходит в странах восточного христианства — начинается такой же в точности общественный процесс, как и в странах западного христианства. И, однако, из-за отсутствия дисциплины, четкости, определенности этот процесс не может перешагнуть самых начальных стадий!

Но отмечу: московитские купцы движутся в том же направлении, стремятся организовать предпринимательскую деятельность так же, как европейские. Как видно, мозги у них устроены принципиально таким же образом, и поднявшиеся на организации этих соляных и рыбных производств Г. А. Никитников, Я. С. Патокин, Д. Г. Панкратьев, Н. А. Светешников, В. Г. Шорин, О. И. Филатьев и множество рангом пониже ничем не отличаются от дельцов, собиравшихся в те же годы в лондонском кафе Ллойда или на улице Уолл-стрит, в голландской колонии Нью-Йорка — Новый Йорк.

А масштаб производств был громаден — в одной Соли Камской работало одновременно 200 соляных варниц, добывавших до 7 миллионов пудов (более 110 тысяч тонн) соли в год. Из Астрахани каждый год вывозилось до 300 тысяч пудов (4800 тонн) соленой рыбы и красной и черной икры.

Канатные дворы в Вологде и в Холмогорах возникли еще в XVI веке, и они быстро восстановились после разорения Смутного времени. Тогда же, при Михаиле Федоровиче, в Архангельске возник совершенно новый Канатный двор, которого там раньше не было. О масштабе этих предприятий говорит хотя бы число работающих на Вологодском канатном дворе — более 400 человек. А Холмогорский двор давал канаты для оснастки четвертой части кораблей английского флота — второго по размерам в мире (после голландского).

Это все — примеры производств, организованных совершенно «по-буржуазному».

Для канатных производств скупка сырья велась специальными приказчиками, которые «рядились» (то есть торговались) с крестьянами и порой давали им ссуды под урожай и под будущие поставки — совершенно так же, как это делалось в европейских государствах.

На соляные и особенно рыбные производства каждый год сходилось несколько десятков тысяч временных рабочих в летнее время. В наймиты шли посадские люди, черносошные крестьяне, частновладельческие крестьяне, холопы, в том числе и беглые, и, конечно же, «вольница».

Крестьяне обычно работали часть года, только чтобы поддержать отхожим промыслом свои хозяйства. Постоянные наймиты — это люди трех типов.

Очень часто это люмпенизированные нищие люди, практически без квалификации, занимающие положение разнорабочих.

Это разного рода специалисты, своего рода инженеры и мастера XVII столетия, мастера, умеющие произвести засол разных сортов икры и красной рыбы, знающие инструменты, которыми плетут канаты, или умеющие точно рассчитать количество воды, необходимой для растворения проходящего под землей соляного пласта.

И это организаторы производства — приказчики хозяина, его доверенные лица.

Историки дружно отмечают для всего XVII века возрастание роли вольнонаемного труда на купеческих мануфактурах и на транспорте — на Волжском, Сухоно-Двинском водных путях. Это отрыв производств от крестьянского отходничества, от мелкой крестьянской промышленности, то есть от положения чего-то второстепенного по сравнению с основным — земледелием. В XVII столетии вырастает класс людей, все слабее связанных с аграрным хозяйством, а следовательно, и с аграрным обществом, и с теми формами общественного сознания, которые порождены аграрным обществом.

Как оценить все эти явления? А очень просто — как развитие русского капитализма. Как развитие капитализма, протекающее совершенно автономно от европейского и пока что не испытывающего даже отдаленного воздействия своего европейского собрата.

Как ни реформируй само войско, необходимо, конечно, еще вооружение, и его приходится или покупать за рубежом, или производить самим. Иногда удавалось получать роскошные подарки! Например, когда Швеция после поражения Московии в Смоленской войне продолжала подталкивать Московию к войне с Речью Посполитой; в Швеции были очень заинтересованы в противостоянии Московии и Польши, и не случайно же королева Христина в 1634 году подарила Москве 10 пушек «со всем припасом» и 2000 мушкетов на общую сумму в 9043 рубля.

Но ведь не каждый же раз «обломится» такой подарок!

И не всегда найдутся в казне деньги на покупку 10 тысяч мушкетов и шпаг. Если страна хочет иметь современную армию — ей следует позаботиться о производстве вооружений.

При Михаиле Федоровиче в Московии появляются западные мастера. Уже упоминались голландские и немецкие ремесленники и организаторы производства, работавшие на Москве в 1620-е годы; рассказывалось и о стремлении правительства заманить на Русь как можно больше иноземных мастеров.

В 1636 году голландский купец Андрей Виниус пустил чугунолитейный и железоделательный заводы в Туле, получив за это льготы: денежную ссуду на 10 лет, право пользоваться трудом дворцовых крестьян на заготовке топлива и руды. Завод продавал казне пушки, ядра, металлические изделия.

В 1635 году заработал Духанинский стекольный завод Е. под Москвой… А впрочем, перечислять бархатные, полотняные, стекольные производства, начатые иностранными предпринимателями в Московии, — долгое занятие, да и ненужное. И так ведь уже все понятно.

Очень у многих заводов, организованных иностранцами, та же беда, что и у дворцовых мануфактур: работа не на рынок — на казну, подневольный труд дворцовых крестьян, очень низкий уровень разделения труда.

Из чего приходится сделать вывод: совсем не в отсутствии европейского опыта коренится главная беда Московии. Ее проблема — внутри; это проблема ее собственной архаичности, и ее не решить никакими припарками по западным рецептам: придется самим изменяться!

В XVII веке появились почти все новые для Руси растения, заслугу внедрения которых полагается приписывать Петру.

Одна из «пищевых новинок» — чай. В 1638 году монгольский Алтын-хан прислал Михаилу Федоровичу подарок — 4 пуда чайного листа. С тех пор чай завоевывает все новых поклонников, стремительно идет процесс, о котором уже говорилось не раз, — то, что началось во дворце, распространяется на все новые слои населения. В 1679 году пришлось заключить договор с Китаем о регулярных поставках чая. Ввозится чай через Кяхту, верблюжьими караванами, и его название восходит к названию этого напитка в Северном Китае.

С этого времени, с конца XVII века, в Московии появляются заварочные чайники (в том числе и гжельские), а на рубеже XVIII века — и самовары.

Другая новинка не встретит такого же единодушного одобрения — это табак. Иноземцы, появившиеся на Руси при Михаиле Федоровиче, иноземные солдаты и офицеры полковника Лесли курили. Соблазн был налицо: здоровяки в латах, у которых высочайше велено учиться, курят почти поголовно! Правительство пытается бороться с этим вошедшим в моду пороком, беспощадно конфискуя всякие запасы табаку у своих подданных и запрещая покупать его и потреблять. Курильщикам, нарушающим указы, угрожали кнут и ссылка, что само по себе плохое средство против моды, а тут еще иностранцам было можно, а русским в то же время нельзя!

Но уже при Алексее Михайловиче все эти ужасы забываются. Никакой политики поощрения табакокурения Алексей Михайлович не проводит (в отличие от Петра, приказывавшего «траву никоциану курить» под страхом все того же кнута), но и запрещать перестает. Курение все шире распространяется в обществе, в чем само по себе не несет ничего, кроме вреда; но ведь нет в этом процессе и ничего, отличающего Русь от остальной Европы.

Тогда же, при Алексее Михайловиче, в садиках появляются подсолнухи как декоративные растения, и очень скоро щелканьем семечек оглашаются посады, а потом и деревни. Как огородное растение разводят и кукурузу. Полевой культурой она стала только в начале XIX столетия, но уже в середине XVII века никого не удивляют ребятишки, лихо грызущие початки кукурузы, в том числе и в глухих деревнях, везде, где только позволяет климат.

Непонятнее всего дело обстоит с картошкой… Созданное в 1765 году Вольное экономическое общество связывало появление картофеля в России (ну конечно же!) с деятельностью Петра: будучи в конце XVII века в Голландии, Петр послал в Россию мешок семенного картофеля и тем самым познакомил московитов с новой культурой. А до того, как нетрудно понять, даже о самом существовании картофеля никто и не подозревал. Следующий виток разведения картофеля в Российской империи Вольное экономическое общество относит к 1765 году: тогда Сенат издал соответствующий Указ, и правительство стало ввозить семенной картофель из-за границы и рассылать по всей империи. Рассылали, кстати говоря, безо всякого объяснения, что это за культура и как надо сажать и потреблять картофель. В результате в одних местах его посадили так, что он вообще не взошел, и все усилия правительства, все потраченные валютные деньги ушли в песок. В других местах урожай был такой, что сколько клубней посадили, столько же и выкопали (в числе прочего никто ведь не знал о необходимости окучивать кусты). В третьих местах пытались есть не клубни, а ядовитые завязи картофеля, и были даже умершие от отравления. Были и картофельные бунты, и воинские команды лихо палили по бунтовщикам из ружей и пушек, восстанавливая спокойствие.

Вся эта история очень в духе Петра и его наследников. Главные участники всех историй этого рода — это темный и серый народ, который необходимо просвещать, и просвещенное правительство, «единственный европеец», не жалеющее для просвещения народа решительно ничего: ни валютных денег (полученных, впрочем, путем сбора налогов), ни усилий, ни пороховых зарядов.

Даже те, кого заставляют поморщиться применяемые правительством методы, все же склонны соглашаться с «исторической необходимостью» введения в России картофеля. А раз необходимость… Ну что ж… Надо.

Вот только как тут быть с речью патриарха Никона, который в 1666 году обрушился на тех, кто курит табак, лузгает семечки, употребляет в пищу «богопротивный картовь»? Никон боролся с курением табаку не потому, что познал вред и опасность этого занятия, и воевал с картошкой не потому, что не проникся еще пониманием, до чего же полезна эта культура. И табак, и подсолнечник, и картошка были для него «выходцами» из западных «неправедных» стран и подвергались гонениям только по этой причине (интересно, знал ли он, что растения эти американские?).

Но получается, картошка-то была! В очередной раз лжет бесчестная легенда, объявляющая московитов XVII века, допетровского времени, сборищем неучей и мракобесов. Выходит, не было необходимости Петру ввозить картофель из Голландии, и, если он все же ввозил (а он, судя по всему, ввозил), это может иметь три разных объяснения.

1. Петр не имел никакого представления о том, что в России уже сажают картошку. В этом случае окружение ему или подыграло, или все еще проще — никто не посмел повести царя в огород и показать ему там кустики картофеля.

2. Петр игнорировал то, что картофель в России уже давно есть. Ему необходимо было представить дело так, что это он ввез в Россию новую культуру, и остальное не имело значения. Петр творил легенду, навязывал стране и народу свою версию истории.

3. Петр хотел выращивать только голландскую картошку. Французская, немецкая, рязанская и прочая его не устраивали по вкусовым качествам.

Во всяком абсолютно случае, и Вольное экономическое общество, и все справочники и учебники XIX и XX веков участвуют в создании именно этой легенды про Петра-первопроходца, темный и дикий народ, необходимость и «историческую неизбежность» его просвещения.

Но это все ложь.

XVII век вошел в историю Московской Руси как эпоха грандиозных перемен. Справедливее будет даже сказать, что уже сами по себе самые общие, самые фундаментальные законы и принципы организации общества и государства, положенные в основу «Новомосковского царства», были настоящей революцией. Это государство уже изначально никак не было средневековым государством, и оно весь XVII век все дальше уходило от Средневековья.

Влияние Европы? Разве что косвенное — ведь под боком Московии находилось более сложно устроенное, более индивидуалистическое, более вооруженное технически европейское общество. Это общество было сильнее московитского и в экономическом, и в военном отношениях: оно бросало вызов даже без прямой агрессии — просто тем фактом, что оно существует. А ведь и за прямой агрессией дело не стало в Смутное время.

Но время перемен было таковым не потому, что Московию заставили идти в этом направлении, а потому, что ее общество само созрело для движения. И пошло.

Боюсь, что у читателя может возникнуть иллюзия легкой узнаваемости страны, государства и общества Московии XVII века — много, уж много очень похожих реалий, способных вызвать то умиление, то горькое покачивание головой: так-так, столько лет прошло, а с того еще времени, за сколько лет, не переменилось ничего! Сходство отдельных сторон жизни и правда может оказаться поразительным, и это вызывает иллюзию «знакомости». Но в том-то и дело, что резких отличий несравненно больше, и очень часто в тех сферах, где современный человек вовсе не ждет никакого «подвоха».

Один из любимых приемов фантастов — отправить современного россиянина в некое прошлое, отдаленное или не очень. Главное — отправить, и пусть он там познает на практике, в личном общении, реалии иной эпохи. Не будем давать волю фантазии, заставляя читателя или выдуманного героя разгуливать по улицам Москвы XVII столетия, но попробуем оценить с позиций современного человека эту Россию… Россию, которой не стало триста лет назад, после петровского разорения.

Маловероятно, чтобы современный россиянин почувствовал себя как дома в Московии XVII века. Слишком отличаются от привычных и ландшафты страны, и образ жизни народа, и обычаи, и нравы, и даже язык. Да, и язык!

Мы привыкли считать, что в XVII веке в Московии говорили на русском языке. Так-то оно так, но это представление нуждается, по крайней мере, в конкретизации — что имеется в виду под русским языком: ведь ни читать, ни писать, ни даже говорить на русском языке XVII века без специальной подготовки мы бы не смогли.

Начать с того, что русский язык XVII века нам все же придется учить: потому что и словарный запас, и грамматика сильно изменились. Не надо считать это «чисто русским» явлением — современные британцы не могут читать в подлиннике Шекспира. Приобщение к жемчужине британской литературы уже не первый век требует перевода на современный английский. Как бы ни восхищались испанцы сочинениями Сервантеса, как бы ни гордились, что у них, наследников великого Рима, уже в те времена была великая литература, а читать в подлиннике они этого писателя не смогут.

И даже овладев разговорным языком — выучив его как иностранный, мы говорили бы с довольно сильным акцентом (а московит XVII века говорил бы с акцентом на современном русском языке). Ведь что такое акцент? Это неумение произносить звуки чужого языка. Человек выучивает, скажем, английский язык и, в общем-то, вполне может на нем объясняться, его понимают. Но простейшие слова «mother» или «father» он произносит так, что все окружающие сразу видят в нем иностранца. Потому что в русском языке нет звука, который передается буквами «th». Рано или поздно россиянин научится произносить этот звук «правильно», почти как природный британец, но для этого ему потребуется немало времени — гораздо больше, чем выучить слова «mother» и «father». Сначала из его гортани будут вырываться вообще непотребные звуки, что-то вроде «мава» и «фава». Но даже очень долго после того, как он научится воспроизводить такой звук, а окружающие (в России) начнут восхищаться его произношением, британцы будут слышать акцент.

Точно так же и мы слышим иностранца даже тогда, когда он-то считает, что все в полном порядке. Стоит заволноваться эстонцу, который получил образование в Москве и ученую степень в Петербурге, и исчезает разница между «п» и «б» в его речи. А общение с грузинами, с которыми вы по-русски обсуждаете профессиональные проблемы, становится еще приятнее и увлекательнее из-за их гортанно-певучего «кавказского» акцента, притом, что они живут в России много лет, их знание грамматики, по меньшей степени, не хуже, а словарный запас, пожалуй, и побольше моего.

За три века в русском языке исчезло несколько букв — ижица, фита, ер, i, юс большой и юс малый, юс большой йотированный, юс малый йотированный. Ижица, скорее всего, передавала вполне современный звук «и», фита — звук «ф», но в словах греческого происхождения. Но тогда, получается, в русском языке XVII века было несколько звуков «и» — потому что была и такая вот буква — «i», и «ї» с двумя точками сверху — как в современном украинском языке, где и правда существует до сих пор несколько звуков «и». И несколько звуков «е».

А буквы «ер большой» и «ер малый» передавали два редуцированных звука, о которых вообще нельзя определенно сказать, какими они были.

Даже слова, которые как будто не изменились, произносились порой несколько по-другому. Например, в словах «книжного» происхождения — Господи, благо, благословить, благодать, благодарить, богатый — звук «г» произносился примерно так, как он произносится в современном украинском (ученые называют это «произношение фрикативного „г“»). Очень возможно, это следствие влияния ученых киевских монахов-малороссов.

В современном же русском языке есть буквы, отсутствовавшие в XVII веке: я, ю, ееее, ы.

Исчезновение или появление всех этих букв из алфавита доказывает ровно одно — изменился сам язык. В нем появились звуки, которых не было раньше, а другие звуки исчезли. Сменилась же чуть ли не треть алфавита без малого.

Кроме того, всякий образованный человек в Московии просто не может не владеть церковнославянским языком. С точки зрения людей XVII века, русский язык — это «простая мова», примитивный, мужицкий язык. Нормы этого языка еще толком не устоялись, грамматика неопределенная, и часто слово пишется в нем так, как слышится, как удобно.

Церковнославянский же считается совершенным языком, имеющим строгие, ненарушаемые правила. Это — священный язык, и некоторые договариваются даже до того, что на церковнославянском языке не может быть произнесена ложь. Все «высокое», тем более все священное должно быть выражено именно на церковнославянском. На этот язык переходят собеседники, как только речь заходит о важном — о государственных делах, проблемах Церкви или о привезенных из Малороссии и Польши книгах.

В своей «Русской грамматике» (1696) немецкий ученый В. Лудольф сообщает: «Чем более ученым кто-нибудь хочет казаться, тем больше славянских выражений (в смысле церковнославянских. — А.Б.) примешивает он к своей речи или в своих писаниях, хотя некоторые и посмеиваются над теми, кто злоупотребляет славянским языком в обычной речи».

Конечно, если «все люди, окончившие школы… на Руси, говорили на „древнеболгарском“ (церковнославянском) языке», то вовсе не обязательно знали его низы общества — те 99 % населения Московии, которые «гимназиев не кончали». В лучшем случае могли вставить несколько слов, ухваченных в церкви, вырванных из речи образованных людей.

Но и тут, при попытке имитировать речь этих людей, нас подстерегают свои трудности. Дело в том, что в каждой из областей Московии царит свой говор или говорок. Исключения — новые территории на юге и на востоке страны, где свои говорки попросту не успели сложиться (напомню еще раз, что юг — вовсе не исконная русская территория, а предмет споров между христианским и мусульманским миром и земля почти ненаселенная).

Но и на севере, и в центре страны, и на ее западе говорят на совершенно особых диалектах, и очень часто эти диалекты так расходятся, что уже и не понятно — не особые ли это языки?

Жутковатая и очень полезная нам для понимания языковых проблем история… В 1741 году Елизавета, дочь Петра I, ссылает и заключает свергнутую ею Анну Леопольдовну и ее мужа, Людвига Брауншвейгского, под стражу. Уже коронованного императора Ивана-Иоганна VI (ему не исполнилось и года) отделяют от семьи, и мать и отец никогда его больше не увидят.

Остальную семью содержат в крепости под Архангельском, в полутемном подвале, изолировав от всего внешнего мира, — ведь это семья законного императора! Очень опасные типы…

В заточении у супругов рождается несколько детей… Учить этих детей, возможных претендентов на престол, немецкому языку запрещено. Грамоте — тем более запрещено. Дети учат русский язык от солдат, охраняющих их, а отец (Анна Леопольдовна вскоре умирает) тайно учит их немецкой грамоте по оставленному у него молитвеннику. Вскоре умирает и он, так и не увидев солнечного света в отведенном ему подземелье.

Елизавета, восходя на престол, поклялась «не казнить смертию» ни одного человека, если ее переворот окончится удачно, и клятву сдержала. Екатерина, восходя на престол, перешагнула и через труп мужа, и через очень многие требования морали и элементарных приличий.

При ней погибает Иван VI, и до сих пор неизвестно, не стояла ли за его гибелью сама Екатерина.

Новая царица рада избавиться от членов брауншвейгской династии, и она принимает предложение датской королевы Юлианы, родственницы Анны Леопольдовны: отпустить этих несчастных в Данию. Отпускают, правда, заставив отречься от русского престола и взяв с датской королевы клятву — эти люди не будут проживать ни в Копенгагене, ни вообще в больших городах, а их общение с датским дворянством будет как можно сильнее сокращено…

Не маленькой Дании тягаться с могучей Российской империей; условия Екатерины принимаются, братья и сестры несчастного императора, давно уже взрослые люди, получают разрешение выехать в Данию. И вот тут-то оказывается, что разговаривать с окружающими они не могут! Не только датского языка, но и немецкого они не знают — этому языку их было запрещено учить. Говорить по-русски, через переводчика? Но и русские переводчики не понимают детей несчастной Анны Леопольдовны.

Сами-то эти бедняги искренне убеждены, что разговаривают по-русски, но учили-то их языку солдаты и унтер-офицеры, набранные из архангельских деревень и мелких городков. Эти люди общались на наречии, которое принято считать диалектом русского языка… И этот диалект так отличается от литературного русского языка, что общаться между собой люди, владеющие этим «диалектом» и русским языком, неспособны…

Напомню, что русский человек вполне может разговаривать с украинцем или сербом, который ни слова не знает по-русски: хотя бы общий смысл сказанного понятен. Автор лично присутствовал на докладе, который читал этнический серб на сербском языке, а слушали его русские ученые… Было вполне понятно практически все сказанное, и после доклада завязалась оживленная дискуссия на двух языках. Значит, в XVIII веке два «диалекта» русского языка различались между собой значительно больше, чем в наше время различаются русский и сербский языки.

Ну, и как же, на каком языке будет общаться наш предполагаемый «посланник в прошлое»?

Существует, конечно, этот самый «русский литературный язык», отдаленный предок русского литературного языка. Он, конечно, распространен только на части Московии, но все же на части довольно значительной, и уж конечно, в Москве и ее окрестностях. Это не просто «местный диалект», победивший остальные из-за того, что Москва подавила остальные княжества и стала столицей Руси.

В Москве, где сталкивались выходцы из разных частей страны, возникла особая форма устной разговорной речи, в которой сглаживались местные различия в языке.

Такая форма языка со времен Древней Эллады носит название «койне» («койне» — общий). Этим термином называют такую разновидность языка, которая служит для общения людей, говорящих на разных диалектах или даже на разных языках.

Койне служил средством общения для выходцев из разных греческих полисов; ведь в каждом из полисов был свой диалект древнегреческого, и необходим был койне для общения друг с другом. Койне учили иноземцы по мере того, как эллинские моряки создавали систему морской торговли, и всякий, кто хотел торговать, должен был научиться общению с греками. И эллин — выходец из любого полиса — тоже говорил на койне с персом, египтянином, сирийцем и жителем Кипра.

Языки, которые складывались в историческом центре Франции, Испании, Польши и Московии, тоже складывались как свои местные койне. Овладеть такой формой языка очень выигрышно, но есть опасность — не все поймут «московскую речь» и на севере (мы только что убедились — не понимают!), и на западе страны. Везде, где существуют свои собственные диалекты, свои речевые традиции.

То есть, конечно же, везде есть люди, вынужденные знать русский койне, — купцы, служилые люди, большаки обеспеченных семей, участвующие в самоуправлении. Но чем дальше в «глубинку», тем таких людей меньше, и есть риск в один прекрасный момент оказаться «без языка», как в совсем чужой стране.

Пока что мы говорили только о самом простом владении языком: о возможности на нем говорить, и только. Научиться говорить на русском языке XVII века так, чтобы не вызывать насмешки, будет непросто. Уж конечно, никакие шпионские штучки с попыткой выдать себя за русского никак не пройдут — с первой фразы все поймут, что вы иноземец.

Но будем считать, это мелочи… А вот как вы будете писать?

Возьмем даже чисто технический аспект — бумага, перья, чернила, промокашка. Как вы, дорогой читатель, собираетесь писать гусиным пером? Как им вообще пишут?

Вот по улице гуляет ничего не подозревающий гусь… Хватаем его, стискиваем шею, чтоб не щипался… Откуда надо рвать перья?! Большинство моих знакомых почему-то уверено, что из хвоста — там-де перья длиннее всего. Хвостовые перья действительно использовать можно, но за века и поколения установлено: это не лучший вариант; лучший — это маховые перья из крыльев.

Теперь надо сделать надрез, чтобы получилась узкая-узкая щелочка, в которую и будут собираться чернила из чернильницы. Да! Перед тем как делать надрез, не забудьте очистить перо от жира. Гусиный жир — отличное средство от ожогов и чудесное кулинарное снадобье, но этот гусиный жир вам вряд ли так уж пригодится на пере, на бумаге и на написанном тексте. Надо взять мелкого-мелкого песочка; чтобы отобрать нужный по размерам, его просеивают сквозь мельчайшее сито. Потом этот песок нагревают на печи, и в «сильно теплый», почти горячий песок суют на несколько минут кончики вырванных из гуся перьев. Опыт показывает, что это идеальный способ удалить весь жир с кончика пера полностью. Но, конечно же, необходимо знать все это не теоретически, как я здесь понаписал, а на практике: и как выдернуть перо, не сминая его и не испортив (и к тому же не искалечив и не напугав до полусмерти самого гуся — он еще пригодится, хотя бы уже для выдергивания других перьев). И как нагревать песок до нужной температуры (какая именно нужна?!). И сколько именно времени держать в песке кончики перьев. И как острым ножом сделать необходимую тоненькую-тоненькую щелочку.

Чернила? Будем считать, что нам их не нужно готовить самим… Хотя, вообще-то, очень многие люди в те времена сами готовили чернила — не хотели доверять покупному, базарному товару. Сами кидали в воду дубовые желуди и железные гвозди, ждали, пока выделится густая черная жидкость, которой можно писать. Опять же необходимо знать, сколько именно и чего кидать в какое количество воды — именно от этого зависит, насколько жидкими получатся чернила…

Но будем считать, что нас устраивает качество «базарного товара» и что чернила мы купили. Итак, как же мы будем писать? Бумага XVII века — это особая тема. Листы бумаги — пористой, серой, даже на вид очень скверной, по размерам примерно таковы же, как применяются и сегодня. А вот качество… Готовят эту бумагу не очень «аппетитным» способом — из старых тряпок. Замачивают в баке старое тряпье и ждут, помешивая время от времени, пока не образуется однородная масса. Эту массу выливают на специальный лист вроде противня с таким расчетом, чтобы толщина слоя не превышала толщины будущих листов бумаги.

Опять же, надо знать, сколько тряпок бросать и на какое количество воды, надо уметь расположить металлический лист так, чтобы зловонная масса разлилась по нему равномерно… Ну ладно — будем считать, что кто-то уже проделал все это и уже разрезал бумагу на листы стандартного размера (хотя многие пишущие люди в XVII веке тоже делают себе бумагу сами, не доверяя торговцам). Ну и как мы будем писать?

Современный человек привык писать шариковой ручкой — что удобно, но не очень эстетично: шариковая ручка оставляет везде одинаковый, ровный след… А вот еще автора сих строк в начале 1960-х годов учили в школе писать чернилами, макая в чернильницу, правда, не гусиное, а железное, но перо с узкой щелкой, в которой держится жидкость. Был даже специальный предмет — чистописание, и на уроках чистописания учили, с какой силой и как глубоко надо погружать перо в чернила, как вести перо по бумаге, чтобы получались ясные и красивые изображения букв. Да, и красивые тоже! Все буквы прописывались линиями разной толщины — от паутинной до жирной, с плавными переходами. Перед учеником клались образцы того, как в идеале должно было все это писаться… И мы старательно писали, писали, писали, но с очень разным результатом. Лично у меня этот самый результат был нулевой.

А образованный человек XVII века, естественно, должен был уметь писать красиво. Там, где пишут пером или кистью, чистописание становится своего рода одним из искусств. Не случайно же в Китае, в Японии искусство каллиграфии, умение изящно выписывать иероглифы, считалось точно таким же искусством, как живопись. В этих странах образцы каллиграфии, созданные известными художниками — Ци Байши или Цзян Шилунем, до сих пор выставляются таким же образом, как их же картины.

В русских книгах XVII века красиво писать тоже считалось необходимо. Буквы, особенно заглавные, в начале строки, украшались завитушками, декоративными узорами, а новую строку даже начинали тушью другого цвета — красной (отсюда и само понятие — «красная строка». Впрочем, с исчезновением реалии постепенно гаснет, исчезает и память о ней. Двадцать лет назад слова «красная строка» употреблялись так же часто, как и «новая строка»; теперь «новая строка» я слышу несравненно чаще).

У писарей, дьяков и подьячих вырабатывали даже стандартный почерк, чтобы легче было прочитать. Но читать эти тексты XVII века — все равно сущее наказание. Мало того, что язык полузнакомый и все время натыкаешься на не существующие в современном алфавите, почти незнакомые буквы. Так еще в те времена не делали пробелов между словами и применяли кучу всевозможных сокращений.

Писали и читали в те времена чаще всего стоя возле специальной конторки. На конторке стоял пенал с перьями, лежал остро отточенный нож — делать прорези в перьях. Тут же — чернильница; тут же, на чистой тряпочке, — кучка мелкого песку. В этом песке сушат перья, им же и промокают написанное, высыпая щепотки на текст.

Тут же и толстая свеча в подсвечнике — в домах полутемно, читать и писать без освещения можно только в яркий, солнечный день. А в пасмурный придется потратиться еще и на свечу, даже в середине дня, задолго до сумерек…

Непривычна и форма книги. Есть и настоящие книги, такой же формы, как и в наши дни: с красивым деревянным и кожаным переплетом, который чаще всего запирается. Есть книги, которые запираются на замок, и ключ хранится только у хозяина. А между досками переплета — исписанные страницы, которые надо перелистывать, как и в современных книгах. Только вот нумерации страниц в книгах нет и нет устоявшегося стандартного размера у книг. То они большие, то маленькие, и полка с книгами имеет совсем не такой аккуратный вид, как в наши дни.

А есть ведь еще и свитки… Очень часто исписанные листы подклеиваются снизу к исписанным ранее, по 5, по 10 и даже по 20 листов. Свиток туго сворачивают, и дьяки даже носят на боку специальные пеналы для свитков. Притом, что «писцовые книги» есть во всех приказах — ведь форма книги удобнее, чем свиток, свитки употребляются для записи царских указов, постановлений приказного начальства, приказов военачальников — для всех текстов, которые будут не только читать, но и слушать. Ведь больше 99 % мужского населения страны неграмотно, женское неграмотно практически поголовно, и узнать о постановлениях начальства люди могут только из выкриков глашатаев.

Наверное, это было очень красочное, торжественное зрелище: целая процессия дьяков и подьячих, которые поднимаются на Лобное место для оглашения царского указа. На каждом из «государевых людей» кафтан, шапка, штаны, кушак, рубаха разного, и притом яркого, цвета. На боку, прицепленные к кушаку, чернильница, наглухо заткнутая плотно притертой пробкой, пенал с запасными перьями, второй пенал со свитками — оглашаемыми текстами. За голенищем — остро отточенный нож: не против супостатов, а опять же для сугубо мирных целей — в первую очередь для подрезания перьев.

У писцов и подьячих перья торчат еще и за ухом — если надо будет что-то записать, чтобы не было далеко лезть. По этой детали, торчащему за ухом перу, можно уверенно судить о ранге «приказного» — те, кто чином повыше, перьев за ухом не носят. В прекрасном романе Ч. П. Сноу «Коридоры власти» (само название стало нарицательным) описывается, что опытный человек сразу же отличал «простого клерка» от джентльмена-начальника: у клерка из нагрудного кармана должна торчать ручка — вдруг придется что-то записать. А у джентльмена там никак не может быть ручки, там торчит уголок белоснежного носового платка — ведь джентльмен сам не записывает, он позовет того, кто должен записать все необходимое.

…Так и на Руси XVII века сразу ясен был ранг того, кто шествует оглашать царскую волю, разворачивать свиток и «орать во всю Ивановскую».

Свитки хранили на полках, в хранилищах. Менее важные — без пеналов, но вообще-то старались прикрыть даже их. А уж важные документы — обязательно в пеналах, потому что во всех хранилищах непременно водились мыши. Клей, которым склеивались листы, делался из кости, вываривался из коровьих жил и для мышей, как видно, представлял немалую ценность. Мыши рукописи грызли, и от них свитки надо было спасать.

В пеналы с каким-то «делом» могли складывать все доносы, доклады и «пыточные речи» по этому делу. Складывали как есть, с бурыми пятнами крови и с записями типа: «А после встряски бормотнул невнятно, костями хрустел да затих», или «под кнутом орала „ох деточки мои“, потом задергалась и стихла». XVII век, простота нравов; жестокость, которую никто и не думает прятать.

Совершенно подлинная история, когда студентка, проходящая практику в архиве, с диким криком отбросила свиток, а сама упала в обморок: из развернутого ею свитка вывалился коричневый, скрюченный, сухой и страшный человеческий палец. Это оказалось дело двух подравшихся на посту стрельцов. Подрались они, и первый второму откусил нос. Нет, это я не шучу! Я вполне серьезно рассказываю историю, тоже ведь характеризующую нравы. Итак, один другому откусил нос. А другой первому тогда оторвал палец, причем большой палец на правой руке.

Следователи «ругмя ругали» обоих, напирая на то, что дураки-стрельцы теперь «в службу стали негожи» и нанесли тем самым ущерб казне и царю. Но как ни ругай, а пальцы и носы от ругани приказных как-то не отрастают, и стрельцов отправили на окраины страны, в дальние гарнизоны — пусть дослуживают как есть, без носа и без пальца. А в свиток с делом аккуратно вложили «вещественные доказательства» — откушенный нос и оторванный палец.

Я так подробно рассказал о языке и письме, так сказать, о средствах коммуникации, потому что на этом примере особенно видно — на Руси XVII века мы оказались бы иноземцами… а то и инопланетянами.

Но так же непривычны и все остальные стороны московитского быта. Вроде бы уж одежда понятна — она почти такая же, как у нас сейчас. Но только «вроде бы». Рубашка? Но это слово употребляется в основном для обозначения мужской рубашки, у которой есть застежки — завязки или пуговицы. Длинная, до бедер, рубашка, которую надевают через голову, — это «сорочка», как и женская рубашка до пят. Сорочки красивые, украшены вышивкой, разноцветные.

Куртка? Но человек XVII века скажет, что это зипун, а слово «куртка» ему как-то и не очень понятно… Да и надевается зипун в основном под кафтан, и сравнить его можно скорее с жилетом, нежели с пиджаком.

Кофта?! Но это слово пришло из тюркского мира и означало исключительно мужское одеяние. Женская кофта — плотно облегающая тело, без рукавов или с короткими рукавами, — это душегрея.

Точно так же и шаровары — это чисто мужская одежда, и пройдет очень много времени, пока дамы на Руси, выходя в лес или в поле, станут надевать их под юбки — для тепла и для защиты от комаров и от веток.

Штаны? Это слово обозначает верхнюю нарядную одежду, очень часто красиво расшитую мехом, утепленную. А не вообще всякие «штаны», как сегодня.

Из глубин памяти всплывает уж точно древнерусское слово «порты»… Но прошли времена, когда это слово обозначало вообще всякую одежду. Теперь это — нижнее белье, причем исключительно мужское. Женщины не носят ничего подобного.

Сарафан?! (Еще одно спасительное слово.) Но и тут неувязка… До XVII века сарафаном называлась вовсе не женская, а мужская распашная одежда, которая застегивалась спереди. Только в XVII столетии сарафан становится исключительно женской одеждой.

Дома женщины ходят в одеяниях, которые нам показались бы очень знакомыми — мы теперь их называем халатами. Но тюркское, татарское слово «халат» и тогда, и вплоть до XIX века относилось только к мужскому халату, который не застегивается спереди на пуговицы, а запахивается и завязывается пояском. Женская одежда — это летник. Много позже на Русь придет французское слово «капот», а его, ныне полузабытое, вытеснит «халат». Но произойдет это, когда на женскую одежду перенесут это тюркское слово. Ведь если мужчины ходят дома в халате (или накидывают его поверх рубашки и штанов), то почему его нельзя применить к женской одежде, в которой тоже ходят дома?

Еще одно нововведение XVII века — юбка. Вот она точно такая же, как в наше время. Но носят юбку по большей части в городах, и шьют ее из парадных торжественных тканей: ведь юбка — одежда преимущественно «для выхода».

Вот еще знакомое слово — «кафтан». Его человек XVII века понял бы сразу, но наверняка попросил бы уточнить, какой именно кафтан вы имели в виду: русский? Турский (то есть турецкий)? Венгерский? Польский?

Турский кафтан шился свободным, с длинными рукавами, застегивался только у шеи.

Русский кафтан кроился «в талию», и сзади образовывались фалды, почти как у фрака.

Венгерский и польский различались покроем рукавов, нашивками и украшениями.

В прохладную погоду и мужчины, и женщины надевали однорядку — шилась она без подкладки, «в один ряд», откуда и название. Широкая распашная одежда с откидными рукавами и с проймами для рук имела специальные отверстия для рук у пройм. Получалось, что носить однорядку можно и с рукавами, и без рукавов — удобно, особенно в континентальном климате, где погода очень часто неустойчива.

Если однорядка шилась с широким отложным воротником — это уже охабень, чисто мужская одежда.

Зимой носили шубы, но если у простолюдинов шубы были чаще всего овчинные, то люди побогаче старались сделать себе шубу лисью или волчью, а бояре «строили» себе и домочадцам такие шубы из соболей или куниц, что стоили они «великие тыщи рублей». Эти шубы, стоившие целое состояние, обязательно упоминались в приданом богатой невесты и переходили от мамы к дочке и от бабушки к внучке.

Вот ферязь[4] — длинную, расширяющуюся книзу, украшенную дорогим мехом, вышивкой, драгоценными камнями ферязь носила только знать.

К тому же все ткани XVII столетия просто исключительно грубы: просто потому, что такова выработка, таков инструмент. «Кадашевское полотно», превосходившее голландское, ничем не лучше современной льняной ткани. Любят такую ткань не все — для них эти ткани «кусаются». А то полотно — домашней «кустарной» выработки, из которого шили сорочки, портки, сарафаны и летники, нам бы показалось ненамного лучше мешковины. Хотя дело, конечно, еще и в привычке…

На голову надевали шапку, причем в каждой волости шапки были разных форм, разного покроя и цвета. Опытный человек по одному только виду шапки сразу определял, откуда родом крестьянин или посадский человек. Шапки носили и летом, и зимой. Меховую шапку называли малахаем (слово татарское) или треухом, их покрой ничем не отличается от современного.

Зажиточные люди носили чаще всего колпаки, а в прохладную погоду — мурманки (или мормолки, мурмонки) — высокие шапки на меху, с расширяющейся книзу тульей.

Знать щеголяла в горлатных шапках — высокие, сделанные из меха, они расширялись кверху и выглядели необычно и торжественно.

На ногах крестьянина, как правило, были лапти, у горожанина — такие же знакомые нам сапоги… Непривычно то, что сапоги эти делали разноцветными — желтыми, красными, зелеными, вовсе не считая их чисто рабочей, скучной обувью. Такой обувью были бахилы — сапоги без каблука, которые крестьянин обувал осенью и весной, когда в распутицу надо было вести полевые работы. Носков не было — их заменяли портянки, обмотки.

Вот что было бы нам хорошо знакомо, хотя и показалось бы однообразным, — это прически. Косы у женщин; одна коса — девичья. Наутро после брачной ночи заплетали две «бабьи» косы. У мужчин — короткая стрижка «в скобку», «в кружок». И здесь XVII век принес свои новшества — раньше волосы на Руси носили длинные, подстригая чуть выше плеч.

Но в целом облик московита, его одежда не произвели бы на нас впечатления чего-то родного и знакомого. Даже детали туалета, о которых мы вроде «что-то слышали», — это знакомые незнакомцы. И в целом совершенно другая страна. Народ, одетый непривычно и странно.

И в доме почти все показалось бы нам незнакомым. Крестьянская изба, не разделенная на разные комнаты, в которой основное место занимает русская печь, нам бы уж точно не показалась ни особо знакомой, ни так уж сильно привлекательной. Глядя на это, в общем-то, небольшое пространство (даже богатой северной избы), всегда удивляешься — да как же они все тут помещались?! Несколько супружеских пар, принадлежащих к разным поколениям, куча ребятишек и подростков обоего пола, старики… И все эти десятки людей — на сорока, от силы 50–60 квадратных метрах?! А ведь помещались, помещались…

У туристов, впервые посещающих музеи под открытым небом, где хранятся памятники деревянного зодчества (они есть в Суздале, под Новгородом), обязательно возникает вопрос: что, отдельных комнат ни у кого вообще не было?! Нет, ни у кого не было. И… это… у супружеских пар не было?! Не было. А как же… А вот так. А дети?!

Но в том-то и дело, что никого в те простенькие времена особенно не волновало — видят дети чьи-то половые действия (в том числе и половые действия родителей) или не видят. Даже лучше, чтобы видели и учились. Дети и учились, и не только на примере всевозможных животных, домашних и диких, но и на примере своих ближайших родственников.

В традиционной русской избе веками топили «по-черному» — то есть без дымохода. Дым во время протопки выходил в двери, а сажу после протопки сметали веничками из крылышек кур или диких куриных — рябчиков, тетеревов, глухарей. Топить по-черному выгодно и удобно в том смысле, что при этом расходуется примерно втрое меньше дров — сплошная экономия!

В XV веке только самые верхи общества строили дымоходы. В XVI веке по-белому топят в основном в городах, и то лишь у верхушки населения. Теперь же, в XVII веке, практически все горожане и очень многие сельские жители заводят печи с трубами — по-видимому, их не смущает необходимость тратить больше дров. «Тратить больше дров» в бытовой практике означает необходимость чаще ездить в лес, совершать больше трудовых усилий или тратить больше денег, оплачивая труд других. И люди на это идут, что говорит об очень серьезных изменениях в общественном сознании.

Но и в XVII веке не так уж мало крестьянских изб топится по-черному, сохраняя эту старую традицию.

Разделенные на комнаты разного назначения, большие по площади дома богатых горожан уже больше похожи на то, что мы сами привыкли называть «домом», но и в них почти нет знакомой нам мебели.

То есть стол и скамейка — это родные, что называется, предметы. Хуже то, что в доме почти ничего другого нет… Не только шведской стенки или удобного современного кресла, не только дивана, на котором можно было бы свернуться и подремать после обеда, — изобретение этих обычнейших предметов таится в дали не познанных еще времен. Но и шкафы, шифоньеры, трюмо, кровати, письменные столы, стулья — всех этих элементарнейших, повседневно необходимых вещей нет в доме русского человека. Встретить их можно разве что в доме человека, близкого ко двору и привезшего их из зарубежных западных стран (скажем, у боярина Артамона Сергеевича Матвеева). Ну и в домах «немцев» на слободе Кукуй, конечно.

И любые «тряпки», и дорогие вещи, и запасы, и книги — все это складывают в сундуки. Спят на лавках, на тех самых, на которых сидят днем. К тому же в домах темновато — окна в них маленькие, и стоит набежать на солнце тучке, как становится совсем пасмурно.

Вообще, в доме как-то очень уж мало вещей, и они неудобные, грубые. Мы привыкли к вещам, соразмерным для нас, — маленьким и удобным. Привыкли, что поломавшиеся вещи легко и просто заменить. По современным представлениям все эти сундуки и скамейки добротны, надежны, прочны, но очень уж грубы и примитивны.

К тому же окна не открываются, нет форточек. И летом, когда в доме прохладно, и зимой, в натопленном доме, попросту говоря, душно. По-видимому, привычные московиты вовсе не испытывают от этого особых страданий, но с тем же успехом могу сказать — и в современной… ну, почти что в современной России, еще в 1970–1980-е годы, по крайней мере, некоторые сельские жители закупоривали на ночь свои дома так, что городской, привычный к форточкам человек в них попросту начинал задыхаться.

Не раз в различных экспедициях автору этих строк доводилось сталкиваться с ситуацией, когда «экспедишники» дружно вопили хозяину дома: мол, давайте наконец откроем окно! А хозяин качает головой и укоризненно говорит что-то типа: «Сквозняк же». А его супруга смотрит на бедных городских с выражением сочувствия и ужаса, как на рафинированных самоубийц. Причем только что эти милые люди сидели на лавочке и без всякого вреда для себя вдыхали свежий вечерний воздух, напоенный запахом цветущих растений, сохнущего сена и влаги. Но стоит им отправиться спать — и тут же появляется железная необходимость любой ценой отгородить себя от струй свежего воздуха, совершенно непостижимая и неприятная для городского «экспедишника».

Такую же точно ситуацию описывает Джеральд Даррелл в своей книге «Земля шорохов», где аргентинцы ложатся спать в горной хижине, только «тщательно прикрыв окно и двери, чтобы смертоносное дыхание ночи не проникло внутрь (между прочим, всю предшествующую ночь эти аргентинцы проспали на воздухе без всякого вреда для себя)».

Так вот, для современного россиянина (по крайней мере, для абсолютного большинства россиян) невозможность проветрить помещение была бы неприятной и даже попросту мучительной.

Как и обилие насекомых, особенно тараканов. «Искаться» — это обычнейшее занятие для сельских жителей еще в начале XX века. И что такое «искаться», вы знаете? А это вот что: один или одна ложится на колени головой к другу (подруге), а та перебирает волосы, выцепляя там насекомых, в первую очередь вшей. Выглядит не очень «аппетитно», согласен, но таких малоприятных деталей довольно много в жизни людей того времени. Искались ведь не только на Руси. В Европе этот обычай тоже бытовал все Средневековье, а уничтожила его урбанизация быта. Начиная с XVII–XVIII веков слишком много людей в Британии, Скандинавии, Голландии, Северной Франции начали жить в проветриваемых домах, мыться чаще, чем раз в неделю, следить за чистотой белья и получили представление о пользе мытья рук и чистки зубов.

До этого во всех аграрно-традиционных обществах очень много всего «неаппетитного». Описание, скажем, традиционного дома скандинавского крестьянина способно вызвать попросту тошноту, в том числе у современных шведов и норвежцев. Было в этом доме почти всегда холодно (экономили древесину для протопки) и сильно пахло несвежей мочой — в моче стирали, и потому в земляном полу делалось углубление, в которое мочились все домочадцы; так сказать, не покидая жилья, впрок запасали необходимое в хозяйстве.

А обычай молодых мам высасывать сопли из носа младенцев исчез совсем недавно; в Британии он отмечался в эпоху наполеоновских войн (как яркий признак некультурности батраков, мелких фермеров и прочих малообразованных слоев населения); в Германии он описывался в конце XIX века, а в России зафиксирован последний раз еще в 1920-е годы, уже перед коллективизацией.

В качестве навязчивого штампа из книги в книгу воспроизводится одно и то же, достаточно забавное утверждение: мол, на Руси жили чистоплотнее! «У них в Европе» и бань-то не было, жили грязнулями, а у нас что ни неделя, то в баню ходили!

Вообще-то, представления о гадких европейцах, погрязших в свинстве, пожалуй, все-таки нуждаются в разъяснении. Примерно до конца XIV века «банные» традиции Руси и остальной Европы почти ничем не различаются. А вот века с XV в Европе начинается самый настоящий экологический кризис: густые леса, еще в XII–XIII веках покрывавшие большую часть Франции, Италии и Британии, исчезают. То есть обеднение природы началось там и раньше — уже в V веке, на самом рубеже Средневековья и античного времени, в Галлии (будущей Франции) исчезает зубр, дикий тур, чуть позже — и дикая лошадь-тарпан. В X веке зубры исчезают и в Британии, а в XII столетии в Ирландии истребляют удивительное и прекрасное животное — большерогого оленя. Этот удивительный зверь с рогами-лопатами в размахе до четырех метров у крупных самцов — близкий родственник лани, но размерами превышал лося. Его и называли «ирландский лось»: быстро бегать он не мог, мешали колоссальные рога, и во всей Европе он исчез еще в доисторические времена. В Ирландии на колоссальных доисторических зверей охотились до XII века, а потом перестали их встречать.

На востоке Германии, в Польше и в XIII, и даже в XV веке еще много и зубров, и туров, и тарпанов, но западные области Германии, по Рейну, к XV веку тоже оказываются в зоне экологической катастрофы.

Нет лесов! А того, что есть, катастрофически не хватает на всех. Тогда и появляются классические сказки про дровосеков (очень почтенная профессия, между прочим!) и про «бедных людей», которые собирают хворост в лесу. Много ли смогут принести сушняка вдовы и сироты, да еще в местах, где у них полно конкурентов?! А вот получается, что многие «неполные семьи» без главного кормильца так зарабатывают на жизнь, потому что топливо стоит несоразмерно дорого.

Теперь и Робину Гуду, и отрядам восставших французских крестьян будет уже некуда прятаться, это вам не XIII век! Владельцы лесных угодий потирают руки, а в законодательство вносятся все новые статьи, все строже карающие за порубку чужого или общественного леса. Доходит дело до того, что свалить чужое дерево становится опаснее, чем совершить предумышленное убийство.

Даже приготовление пищи для большинства населения превращается в нешуточную проблему. Малоимущие слои населения, то есть основная масса тех, кто живет в Западной Европе, вынуждены перейти на пищу, которая или не требует вообще приготовления на огне, или требует самой малости — солонина, хлеб с маслом, лук, чеснок, всевозможные похлебки-«затирухи», сыр, копчености, сушености, соленое и маринованное.

Проблемы с отоплением жилья вызывают к жизни целую отрасль промышленности — добычу каменного угля. Ведь зима в Британии и Северной Франции короткая, но «самая настоящая» — с устойчивыми морозами, ледяными ветрами, нешуточными снегопадами. Совсем не топить просто невозможно,

В этот период, века до XVII, в основных европейских странах и правда начинают мыться очень мало, и причина этого — вовсе не патологическая нечистоплотность европейцев и не присущая им порочность, а элементарное отсутствие топлива для бани. То есть люди хорошо обеспеченные — верхушка города, богатые дворяне, они по-прежнему знай себе ходят в бани и даже усовершенствуют римский обычай — принимают ванны из специально нагретой воды. Но основная масса народа волей-неволей ограничивается плесканием в воде, когда позволяет погода, и самым простым умыванием «портрета» и рук в холодное время года — на большее у них нет средств.

«Холодный и грязный» период в жизни Европы окончился с развитием капитализма, ростом добычи угля, появлением посадок леса. Но от него многое осталось в культуре основных европейских народов — хотя бы установка на питание такими видами пищи, которые не требуют долгого приготовления, устойчивая привычка беречь дрова, горячую воду. Особенно многое изменилось в Британии, где достаточно холодно, а «топливный кризис XV века» сказался с очень большой силой.

В СССР над британскими традициями жить в очень плохо отапливаемых домах, воспитывать детей в умении переносить холод было принято смеяться, как над дурацкими выдумками и попытками вырастить побольше колониальных полковников. А особенно весело смеялась советская пресса над британцами, которые моются и моют посуду не в струе воды, а в замкнутой емкости (в Британии даже продаются специальные затычки — затыкать слив раковины и в ванной, и в кухне). Это все считалось проявлениями то ли ущербности европейцев, то ли «родовыми пятнами капитализма». Корни же — все в тех же событиях далекого XV века.

А с XVII века «холодный и грязный» период кончается, и никаких принципиальных различий в «уровне чистоплотности» найти при всем желании невозможно. К началу же XIX века преимущество оказывается на стороне Европы — мыло там гораздо больше распространено, чем в России…

Что же до Московии… Чистая правда — в Московии регулярно ходили в баню, это точно. Полагалось ходить в баню раз в неделю, что и осуществлялось. Более интересный вопрос: а как мылись в перерыве между банями? Так сказать, с субботы и до следующей субботы?

Ответ способен огорчить человека, приписавшего предкам больше достоинств, чем надо, и привести в полную ярость «патриота» образца чтецов «сокола Жириновского». Потому что ответ этот — нерегулярно, а то и попросту никак. Трогательная картинка — девушка, которая умывается из ручейка по раннему утру, на заре. Из мультфильма в мультфильм, из экранизированной сказки в сказку переходит этот милый образ… Только вот сразу вопрос: а как умываться людям постарше? Тем, кому не очень хочется наклоняться и плескать себе ладошкой в «портрет»? Что, если погода в этот день плохая? И вообще — как умывается та же девушка 7 месяцев в году, с октября по апрель? Не говоря о том, что до ручейка от дома может оказаться довольно далеко идти и каждый день, пожалуй, не находишься.

Стоит задать себе эти «непатриотичные» вопросы, и быстро выясняется — в Московии отсутствует культурная норма, предписывающая умываться каждый день. Грубо говоря, вне банных дней можно было мыться, а можно было и не мыться. Некоторые чистили зубы… а большинство — нет, не чистило.

Стало классикой зубоскалить по поводу грязных дам в рыцарских замках. «…Прекрасные дамы (бань не было)», — меланхолически отмечает В. Иванов. Но ведь и в Московии не было традиции ни умываться, ни мыть уши, шею или под мышками, не говоря о том, чтобы (тысяча извинений!) подмываться. Ну что поделать, если не было такой традиции, и вполне можно сопроводить любую романтическую историю соответствующими комментариями. В конце концов, почему снабжать такими комментариями «Айвенго» Вальтера Скотта можно, а сочинения все того же Валентина Иванова — категорически нельзя?! Это дискриминация!

Впрочем, давайте о чем-то более веселом! Например, о еде…

Дело в том, что в Московии нам была бы так же непривычна и еда.

С одной стороны, очень много еды, которая или вообще исчезла, или превратилась в редчайший деликатес, во что-то такое, чем лакомятся богачи, и то далеко не каждый день.

Вряд ли кто-нибудь в наши дни попробует, например, «можжевелового рябчика», то есть рябчика, который выкормился на чистых можжевеловых пустошах (в наше время этого ландшафта больше нет). Вряд ли кто-нибудь сможет отрезать кусок от хвоста осетра длиной 5 метров: нет больше таких осетров — ни в России, ни во всем остальном мире. И стерляди из Москвы-реки тоже поесть не удастся, потому что ни в Москве-реке, ни в Оке, ни в других притоках Волги давным-давно нет ни стерляди, ни другой красной рыбы. Я уже не задаю вопроса, когда последний раз читатель ел мясо зубра или даже обычнейшего благородного оленя, — тут уж все и всем предельно ясно.

В XVII же веке красная рыба, дичь, включая зубрятину, или красная икра — достаточно обычная часть трапезы, в том числе и самых малообеспеченных людей.

Но одновременно еда XVII века — простая и грубая, и деликатесы XVII века сводятся к кремам на взбитых сливках с сахаром или к жареным лебедям (то есть опять же — не к тому, что вкусно приготовлено и долго и сложно готовилось, а к тому, что трудно достать и что не у всех есть). Вкусное — это редкое, а не что надо готовить долго и любовно.

Повседневная же еда (не только низов общества) убийственно однообразна и превосходно описана в двух народных поговорках: «Щи да каша — еда наша» и «Надоел, как пареная репа».

Каждую еду надо готовить долго, это непростой процесс — каждый раз колоть дрова, топить печь, носить воду. Поэтому едят реже, чем сейчас, и классический совет диетологов XX века — есть поменьше и почаще — не очень понятен людям той эпохи, да и попросту невыполним. Им, совершенно независимо от вкусов и желаний, приходится есть редко, но «зато» очень помногу. Сколько дадут, столько съедать!

Ну и правила поведения за столом оставляют желать лучшего — они еще попросту не созданы, а в деревнях, где едят в основном вареное, причем из общего горшка, они и не очень-то нужны. Вот ложка — очень нужная вещь, и ее в путешествиях и походах полагается носить за голенищем.

Но если представить себе современного человека, отправленного, «засунутого», «внедренного», одним словом, надолго и всерьез попавшего в прошлое, уверен, все эти этнографические детали поражали бы его воображение не очень долго. В конце концов, все трудности чужого… почти чужого языка можно преодолеть, как и все трудности вживания в чужой быт. Имея в распоряжении «машину времени» и неограниченное количество энергии, чтобы «летать» взад-вперед, можно даже «слетать» разок в XVII век, в роли заведомого иноплеменника выяснить все неопределенные, непонятные вопросы — что, например, за звук обозначала буква «ер»? Уточнить, как именно должен вести себя «сын боярский», во всех деталях, и как выдать себя… ну, скажем, за дворянина из Вологды, чтобы его разоблачили не назавтра.

А уже при следующем «посещении», озаботившись подходящей легендой, можно попытаться выдать себя в Московии за своего: например, присвоив себе имя какого-нибудь помершего или несуществующего человека. Например, сына или внука какого-нибудь казанского или новгородского служилого человека, у которого на самом деле нет никакого сына. Или сына, который помер лет в 10. Именно так действовали британцы, внедряя свою агентуру в различные индусские княжества, — создавали таким образом своему агенту хотя и ложную до мозга костей, но внешне вполне «чистую» биографию.

Знакомясь с XVII веком, наш путешественник в другие эпохи будет вести себя и чувствовать себя примерно так же, как этнограф, живущий возле города или села и приходящий время от времени к тем, кого он решил изучать. Во время второго посещения этнограф превращается в разведчика — типа тех легендарных британцев, которые ухитрялись работать, выдавая себя за индусов разных народов и каст.

В любом случае, он должен научиться жить в изучаемой стране и той жизнью, которой живут изучаемые. Необходим своего рода период адаптации, чтобы можно было не думать о мелочах, получать удовольствие от этого образа жизни и заниматься сбором информации. Ассоциация опять же способна заставить налиться кровью глаза, как выражались Стругацкие, патриотически настроенных личностей, но именно так Миклухо-Маклай поселился и жил среди папуасов.

Так вот, все, сказанное выше, — это всего лишь трудности периода внедрения и сложности периода адаптации, не более. Рано или поздно нашему и этнографу, и разведчику предстоит начать жить как бы в двух временах, в двух цивилизациях сразу. Придется ему привыкать и к духотище в избах, и к антисанитарии, и к пользованию непривычными вещами; придется выучить язык и начать жить так, как будто ты здесь и родился.

Появятся и местные друзья… У ученых родился даже такой термин — «этнографическая дружба». В конце концов, как бы ни отличались объекты изучения от исследователя и его народа, но и они тоже люди. Их сознание подвержено страстям — если не таким же точно, как у этнографа, то очень похожим. Их жизнь протекает между рождением и смертью и сопровождается браком и рождением детей.

Некоторые из изучаемых проявляют самые замечательные душевные качества, высокоценимые во всяком обществе: они трудолюбивы, умны, порядочны, надежны, ответственны и так далее и тому подобное. Этих людей трудно не уважать, а кто-то из них окажется ученому поближе душевно, и он с ними захочет подружиться.

Принцип «народной дипломатии» основывается именно на этом — стоит людям начать жить вместе и знакомиться друг с другом в личном общении, и уж они найдут общий язык. Сразу выясняется, что расхождения в мелочах — в планировке жилищ, способе готовить поедаемые продукты, в планировке надеваемых тряпок и так далее — вовсе не мешают хорошо понимать друг друга. Можно научиться пользоваться любой утварью и любыми предметами. Можно привыкнуть к одежде и еде, поведению в доме и на людях. Гораздо важнее то, что между людьми разных цивилизаций обязательно оказываются гораздо более глубокие различия — психологические. Как справедливо пишет уже упоминавшийся Л. Б. Алаев, «у индийцев много пристрастий, которые нам не понять и не разделить».

Не пытаясь навязать что-либо нашему «путешественнику во времени», осмелюсь утверждать: в любом случае, у современного россиянина и московита XVII века есть два принципиальных различия в психологии и поведении:

1. Огромная несвобода.

2. Столь же огромная мера жестокости. Несвобода не только и не столько в том, что человека кто-то «угнетает» и его поведение определяется извне. Но в несравненно большей степени несвобода — в том, что сам человек не мыслит себя вне какой-либо группы. Для него естественное состояние — вовсе не самостоятельность и не свобода, а принадлежность к группе, клану, сословию, территориальной области, семье (той самой — десятки и сотни людей во главе с большаком). Даже оказавшись вне этих сущностей, московит, как правило, вовсе не хочет воспользоваться предоставленной ему свободой: как те посадские, которые на Земском соборе 1649 года охотно закрепостили сами себя.

Человека XVII века всегда контролирует государство, корпорация, община, род, семья. Человек обязательно входит в какую-то общность, и все окружающие воспринимают его вовсе не как самодеятельную личность, а как часть этой общности. Сам же человек не только не сопротивляется этой включенности, но и принимает ее с полным удовлетворением. Он не покоряется внешней силе, а просто существует по определенным правилам.

Эта невычлененность личности из группы подчеркивается даже такой, дикой для нашего современника деталью — отсутствием у множества людей особого, только им принадлежащего места для сна и собственной посуды для еды. Действительно, ведь нет никаких рациональных причин есть из отдельной тарелки, пить из отдельной чашки или кружки. По существу, мы имеем каждый свою посуду не потому, что никак нельзя иначе (предки как раз поступали иначе и не умирали с голоду), а потому, что мы привыкли быть каждый своей автономной личностью. Мы так привыкли к этому, что любое другое поведение за столом кажется нам дикостью… А в начале XVII века в Московии отдельная тарель (как тогда говорили) дается только царю и его жене. Остальные гости на царских пирах группируются возле блюд и тарелей, едят по нескольку человек из одной посуды. К концу правления Михаила Федоровича, и особенно в эпоху Алексея Михайловича, устанавливается новая дворцовая норма — каждому участнику пира ставят по отдельной тарели.

К концу XVII века в большинстве аристократических домов отдельная тарель — нечто совершенно обычное. Если учесть, что ложки и кружки для питья и раньше были у каждого свои, то получается: в придворно-аристократической среде индивидуальность каждого человека подчеркивается уже очень последовательно. Обычай же стремительно завоевывает себе сторонников в среде широких слоев дворянства, в том числе провинциального, приказных, купцов, посадской верхушки.

В среде же основного населения страны — крестьянства, посадских людей среднего и ниже среднего достатка — полностью сохраняется прежняя традиция — люди по-прежнему едят из общего горшка (обычай дожил до XX века) и очень часто не имеют определенного места для сна. Нет у них постели, отделенной от других постелей. Все спят вповалку, никто не выделен (как и за столом). Стоит ли удивляться, что многие люди настолько не отделяют себя от «своей» группы, что даже собственное тело не считают чем-то отдельным и особенным. Чем-то таким, что принадлежит только им самим и чем они могут распоряжаться только сами.

И уж конечно, субъектом, носителем права выступает вовсе не человек, а его корпорация. Если его обидели, ущемили какие-то неписаные, но и неотъемлемые права, старейшины корпорации заступятся за него так же, как заступится община за крестьянина. Если тебе что-то нужно, старейшины сделают так, что ты получишь все, что полагается тебе согласно обычаям и законам. Взяли слишком высокий налог? Община вступит в переговоры с властями, и, если ты прав, исправит несправедливость. Обидел купец при расчете? В другой раз будет иметь дело с выборными людьми из общины, и они заставят его платить правильно. Убежала жена? Вернут и сами же накажут, чтоб не бегала от законного мужа, не нарушала порядок. Не слушается сын? Собраться всем миром да посечь негодника, чтобы помнил установленное от века, не смел нарушать заповеданного никогда.

Если же на этот раз ты сам нарушил чьи-то права, кого-то обидел или поступил «неправильно», нарушая обычаи, — корпорация тебя накажет. Сойдутся люди, всерьез обсудят твою провинность, и если сочтут нужным — тут же обнажат, разложат на скамье и выдерут. Тут же деловито обсудят, пороть ли розгами или толстой палкой-батогом, вымочить ли прутья в соленой воде, кто будет бить и сколько раз. Сошедшиеся всерьез рассчитывают, что и виновный примет участие в обсуждении этих важнейших вопросов и, уж во всяком случае, покорно уляжется на лавке.

Обиды? Какие могут быть обиды на общину, на своих, почти семью?! Люди разойдутся с чувством выполненного долга, сделав важное общественное дело, а назавтра встретятся с тобой, сохраняя ту же меру уважения к тебе, какая была и до порки. Собственное достоинство? Вот его-то у людей этого общества и нет — по крайней мере, в нашем современном понимании. И человек для московитов того времени — вовсе не суверенная личность, не носитель прав и собственного частного достоинства. Не случайно же слово «наказывать» в русском языке происходит от «наказ», то есть «поучение», да о секомом очень часто так и говорят: мол, его «учат».

И этой власти общины и семьи человек совершенно не противится, совершенно не пытается из нее как-то выломиться; самое большее, что он пытается сделать, — это занять какое-то другое, более престижное или более удобное место в самой корпорации.

А вне корпорации положение в обществе и статус человека определяются меньше всего его личными качествами и в определяющей степени — репутацией «его» корпорации.

Почему большая семья (по сути дела, крестьянский род) не может допустить, чтобы «девка» из этой семьи вышла замуж «нецелой»? Да потому, что в этом случае весь остальной крещеный мир имеет право подумать: а может, в этой семье все девки такие нехорошие? Поступок одного — вовсе не частное дело; этот поступок прямо касается всех остальных. «Позор» одной «девки» становится семейным позором, и самое лучшее для семьи — «разобраться» самим и представить на суд общины уже готовое решение. Вот, мол, мы разобрались, знаем виновника; виновную достойно посекли, будут знать, а вот с ним, с обидчиком, сами не справимся, пусть вся община поможет.

И община обязательно вмешается! Потому что ведь и на всю деревню ложится «пятно»: если в одной семье из деревни Клюевки девки такие непозволительные, то получается, весь мир может считать: таковы же девки во всей деревне Клюевке! Деревня просто вынуждена принимать самые крутые меры, чтобы никто так не смел думать. Все должны понимать, что для Клюевки такое ужасное событие — исключение из правила и что деревня сама может принять необходимые меры!

Если страшный преступник, лишивший «девку» «невинности», живет не в этой же общине, снесутся с «его» деревней, и, конечно же, «та» община охотно поможет «этой» во всем разобраться. Потому что «той» общине совершенно не надо, чтобы ее репутация оказалась запачканной…

Если деревня (или деревни) не «разберется» и не накажет виновников, этим займется волость — ведь волости тоже не надо, чтобы все вокруг считали: в Зечетьевской волости все девки такие. Семья, община и волость просто вынуждаются «не проходить мимо» малейшего нарушения того, что считается нарушением обычая, порядка или общественной нормы. Вынуждаются вмешиваться, казалось бы, в самые что ни на есть частные дела людей, гласно обсуждать эти «разборки» и нести коллективную ответственность.

В этом отношении верхи общества почти ничем не отличаются от низов. В 1634 году князь Дмитрий Михайлович Пожарский со своим двоюродным братом Дмитрием Петровичем (тем самым — Лопатой) подал царю челобитную, в которой очень ярко проявилось все, что содержится в родовом строе.

«Племянник наш, Федька Пожарский, у нас на твоей государевой службе в Можайске заворовался, пьет беспрестанно, ворует, по кабакам ходит, пропился донага и стал без ума, а нас не слушает. Мы, холопи твои, всякими мерами его унимали: били, на цепь и в железа сажали; поместьице твое, царское жалованье, давно запустошил, пропил все, и теперь в Можайске из кабаков нейдет, спился с ума, а унять не умеем. Вели, государь, его из Можайска взять и послать под начал в монастырь, чтоб нам от его воровства вперед от тебя в опале не быть», — так писали царю главные мужчины рода Пожарских.

Ну, формулировка про «холопей», пусть и из уст спасителя отечества, начальника Второго ополчения 1613 года и кандидата в цари, — это, в конце концов, обычнейшая канцелярская форма. Но, как видите, дядюшки вполне могут приехать к племяннику, служилому человеку, и по месту прохождения службы вломить ему и даже заковать в цепи. Зрелище разъяренных родственников, лупящих по заду можайского воеводу, — это даже экзотичнее зрелища монаха, отнимающего оружие у профессиональных солдат! А Пожарские, как ясно видно уже из самого факта подачи челобитной, действуют вполне «по правилам», совершенно в духе своего общества.

Более того, всем духом этого общества, всем строем жизни они просто вынуждаются действовать именно так. Ведь спившийся Федька, заворовавшийся на службе и забросивший свое поместье, опасен не только для самого себя. Если сами Пожарские не смогут его унять и превратить в полезного члена общества, то получится: это все Пожарские такие! По крайней мере, всякий имеет право так думать, и треклятый Федька бросает тень на ведь род.

Вот Пожарские и пытаются принять необходимые меры, и общество вполне сочувственно наблюдает, как два пожилых дядюшки лупят и заковывают взрослого, самостоятельного племянника, не последнего из служилых людей Московии. Даже государство, всемогущее государство Московии, признает права рода над своим членом и отказывается от частицы своей власти, чтобы род мог осуществить свой собственный, родовой суд!

А когда унять Федьку «семейными средствами» оказывается невозможно, Пожарские — тоже вполне мотивированно — обращаются к царю. Все правильно: раз род бессилен, нужно, во-первых, передать слово верховному арбитру во всех делах — царю, а во-вторых, необходимо отмежеваться от поведения Федьки. Чтобы никто не мог сказать, что «все Пожарские такие», и чтобы царь не наложил опалу на весь род (о чем пишется, кстати, вполне откровенно). То есть кто-нибудь что-нибудь непременно да скажет, репутация рода все равно пострадает, но, если подать челобитную, все же репутация пострадает не очень сильно, ведь все видят, род принял меры, сделал все, что мог. И царской опалы на весь род тоже не будет…

Чем отличаются действия знаменитого рода Пожарских от действий любой крестьянской семьи, которая под контролем общины и волости «разбирается» с «нецелой» девкой или тем же запойным, забросившим свой надел парнем? На мой взгляд, совершенно ничем.

Власть рода над личностью человека сказывалась даже над царями, о чем неопровержимо свидетельствует личная жизнь московитских царей.

Алексей Михайлович, царь по заслугам знаменитый, родился в 1629 году, когда Михаилу Федоровичу было уже 33 года и он царствовал уже 16 лет. По тем временам 33-летний отец — это пожилой отец. Дело в том, что Михаил Федорович долгонько не мог жениться…

Меланхоличный, малограмотный (при вступлении на трон едва умел читать) царь был откровенно слишком молод, чтобы править самостоятельно. Царь очень нуждался в поддержке и долгое время ничего не предпринимал без согласия папеньки и маменьки. Филарет тогда еще был в плену в Речи Посполитой (он вернулся только в 1619 году), и после восшествия его на престол основную роль указующего перста играла его мать, инокиня Марфа, и Салтыковы — родственники его матери.

В 1616 году, когда царю было около 20 лет, он решил жениться и выбрал в жены Марию Ивановну Хлопову, дочь незнатного дворянина.

Салтыковы встревожились: если бы царь женился на Хлоповой, весь род Хлоповых «поднялся» бы, неизбежно оттеснив род Салтыковых. Салтыковы изо всех сил старались опорочить Марию Хлопову перед Марфой, зная ее влияние на царя.

Неожиданно царская невеста заболела. Ее лечение поручено было тоже Салтыковым; а они постарались представить дело царю и Боярской думе так, что Мария неизлечима.

Инокиня Марфа и не подумала проверить слова своего родственника и любимца. Теперь это было уже ее мнение, что Хлопова больна, и больна неизлечимо; раз так, то ведь и ее отец, и ее родня совершили преступление! Скрыли, преступники, что девица больна, пытались подсунуть царю хворую царицу! Инокиня Марфа потребовала удаления Марии Хлоповой, и Боярская дума поддержала ее, придя к выводу, что Мария «к царской радости непрочна». Невесту и ее родственников сослали в Тобольск.

Нельзя допустить женитьбы царя на больной невесте? Нужны здоровые наследники престола? Все правильно с точки зрения государственности? Наверное… Только вот Михаил Федорович (ему 20 лет, не забудем) успел полюбить Марию, загрустил. Но что характерно — ослушаться маменьки, плюнуть на приговор Хлоповым, даже самому проверить, на самом ли деле так тяжело больна Мария, не посмел (вот назидательный пример для всех юношей и на все времена!).

Несколько лет царь и слышать не хотел о женитьбе, наверное, его чувство к Хлоповой было по-настоящему серьезным.

В 1619 году вернулся из плена Филарет, и Салтыковых быстро удалили от двора — Филарет сам правил вместе с сыном. Даже в официальных документах упоминались сразу два государя: Михаил и Филарет, царь и патриарх. Годунову, который некогда велел постричь в монахи Федора Никитича Романова, небось, и не снилось, что он фактически так и будет править при сыне до самой своей смерти в 1633 году.

Филарет при своем крутом нраве был человеком справедливым. Он провел расследование и легко выяснил: Салтыковы оговорили Марию Хлопову. На самом-то деле немецкие «дохтура» ни звука не сказали про неизлечимую болезнь Марии, а обещали поставить ее на ноги за две-три недели и уверяли — приступы рвоты и обмороки у Марии больше никогда не повторятся. Есть даже такая версия — Мария на радостях попросту объелась сластями. Жирные и приторно-сладкие пирожные сделаны были из взбитой сметаны; сколько их съела 17-летняя Машенька Хлопова, история умалчивает. Любой человек, переедавший когда-либо жирного, знает: любые желудочные расстройства вызывают сильнейшую слабость, а ведь и в царском дворце форточек не было. В царском дворце было душно — в той же степени, как и в любом доме, в любой избе Московии, не больше и не меньше. Вот Маша Хлопова, объевшись сладостей, и упала в обморок, когда у нее забурчало, закрутило в животе.

Это, конечно, только версия, но версия вполне реальная. А вот что было доказано совершенно точно — что Марию Хлопову и ее родственников оклеветали Салтыковы. Вроде бы большак рода Салтыковых поспорил с отцом Марии о качествах какой-то турецкой сабли, и этот спор оказался роковым — они поссорились, и Салтыков действовал как заклятый враг Хлоповых.

Справедливость торжествует? Не совсем, потому что Марфа по-прежнему и слышать не хотела о Марии Ивановне как невестке. А царь, которому ведь уже 24 года (!) и который вовсе не забыл Марию, опять уступает матери! Мария Хлопова и весь род Хлоповых окончательно сходят с исторической сцены, чтобы никогда больше на ней не появляться, а Михаил Федорович женился на Марии Долгорукой. Вот она уже на самом деле «к царской радости оказалась непрочна» и умерла через три месяца после свадьбы, не принеся царю ни особого счастья, ни наследников.

В январе 1626 года Михаил Федорович женился вторично — на Евдокии Лукьяновне Стрешневой, и от нее-то пошли все остальные Романовы, в том числе и будущий царь Алексей Михайлович, который родился в 1629 году и стал царем в 1645 году.

Исторические источники ничего не сообщают, был ли счастлив Михаил Федорович с Евдокией, вспоминал ли Марию и считал ли он и по прошествии лет свое поведение правильным. У меня же наряду с этими вопросами возникает и еще один: а как, собственно, относилась к царю Мария… 17-летняя, потом 21-летняя Машенька Хлопова? Может быть, и для нее речь шла не только об интриге, о засветившей и пропавшей перспективе стать царицей, о каких-то карьерных делах, но и о потере любимого? Кто знает, не было ли тут еще одной трагедии? Предков, похоже, это совершенно не интересовало, в отличие от здоровья невесты и правдивости Салтыковых. Но вот в этом-то мы с предками не очень сильно совпадаем — нас интересуют и такие стороны жизни, как переживания и чувства людей.

С Алексеем же Михайловичем произошла почти такая история, как и с его отцом, когда в 1647 году 18-летний Алексей затеял жениться и выбрал в жены Евфимию Федоровну Всеволожскую, дочь касимовского помещика. Царю так понравилась девушка, что он тут же вручил ей кольцо и платок — знаки царского избрания. Казалось бы, дело решенное — царицу будут звать Евфимия.

Но в тот же вечер девушка, когда ее ввели в царские хоромы для официального наречения царевной, упала в обморок и надолго потеряла сознание! Тут же ползет, плывет по комнатам дворца поганый слух — мол, царскую невесту «испортили». И даже хуже — отродясь она «порченая», «некрепкая» и что подсунули ее царю «воровским умыслом».

Началось следствие, а у следствия есть такая особенность — если люди, верящие в колдунов, начинают искать колдунов, то эти колдуны и чародеи обязательно находятся. По официальным документам обвинен в порче царской невесты оказался некий Мишка Иванов, крестьянин двоюродного брата царя, Никиты Ивановича Романова. Обвинен был в чародействе, разводе и тайном оговоре в деле Федора (Рафа) Всеволожского. Сколько ударов кнутом и встрясок потребовалось для этого признания и применялись ли огонь и раскаленные клещи, неизвестно.

За то, что скрыли болезнь и порчу невесты, и саму Евфимию, и ее родных сослали в Тюмень, и только в 1653 году ее с отцом перевели в дальнюю деревню Касимовского уезда. Больше Алексей никогда не видел свою невесту.

Алексей опечалился, даже охота его не развлекала.

По поводу же «порченой невесты» есть русское известие, что царскую невесту испортили матери и сестры тех, кого царь не выбрал. Есть одно иностранное известие, что всю эту интригу затеял Борис Иванович Морозов, который невзлюбил Всеволожских и «метил на сестер Милославских».

Про нелюбовь Морозова к Всеволожским ничего не могу сказать определенного. А вот женить царя на одной из сестер Милославских он намеревался, это вполне достоверно. Дело в том, что был у Морозова такой помощник в делах, Илья Данилович Милославский, и были у него две дочери на выданье, Мария и Анна.

16 января 1648 царь Алексей Михайлович женился на Марии, а пожилой вдовый Морозов, несмотря на серебро в бороде, женился на ее сестре Анне. Вроде бы Морозов добился своей главной цели — стал родственником царя. Но вот незадача… Не могу, хоть убейте, не привести еще одного свидетельства — на этот раз свидетельства одного британского купца: мол, царь с женой жил согласно и дружно, и Мария Милославская родила ему нескольких детей, а вот у Морозовых вместо детей родилась ревность, которая познакомила молодую жену с плетью толщиной в палец.

Поразительно, но точно такая же история повторилась с Алексеем Михайловичем еще раз! После смерти Марии Ильиничны царь снова задумал жениться. В 1669 году ему было уже 40 лет; вроде бы особой зависимости от окружения быть не должно.

Из множества невест царь выбрал Авдотью Ивановну Беляеву, послушницу Вознесенского девичьего монастыря. Видимо, была она сиротой, потому что привел ее и отвечал за нее дядя — Иван Шихирев. И опять невесту оговорили, почти таким же способом! Правда, сознания она не теряла, но были доносы на Шихирева: якобы он вел разговоры с голландским «дохтуром», чтобы «дохтур» помог, не обратил бы внимания на физические изъяны невесты (на «не так» торчащий палец, если быть точным). По дворцу оказались разбросаны подметные письма с непригожими словами, и в этих письмах обвинили почему-то именно Ивана Шихирева… Одним словом, царь и на этот раз не женился на выбранной им девушке.

А царский любимец Артамон Матвеев провел свою кандидатуру — дочку своего подручного, Наталью Кирилловну Нарышкину, свою воспитанницу.

Комментарии нужны?

Мой же комментарий очень прост — мрачный колорит всех любовных историй, и отца, и сына, свидетельствует о том, до какой степени был зависим даже царь — живое божество Московии.

Кем должна быть женщина, деспотически решающая за сына, на ком ему жениться, — особый вопрос. Но как послушен сам царь! Как легко он соглашается с тем, что его судьбу решают за него другие!

Если уж чувствами самого царя можно было пренебречь до такой степени, если он был зависим до такой степени, то можно себе представить, какое значение имела эмоциональная жизнь любого другого человека в Московии! И как поступали со всеми остальными, даже формально не обладавшими правом выбирать себе жен.

А если уж мы о торжестве родовых отношений… Глава рода Салтыковых скрыл от царя и Боярской думы мнение немецких врачей и оклеветал Марию Хлопову. Сугубо индивидуальный поступок, и совершенный по отношению к конкретному человеку. Но сослали сначала всех Хлоповых, а потом точно так же и всех Салтыковых. Даже современные историки говорят таким образом: «Салтыковы оклеветали Хлоповых»; «Филарет отстранил от власти Салтыковых». И получается, что люди эти важны не сами по себе, а как глава и как представитель неких родов…

Никто не свободен от власти обычая, и в том числе несвободен и царь. Царь все-таки оказывался выделенным из остального населения, и все же выбирал сам себе невесту… Но и у царей на этом пути, как мы только что убедились, оказывалось множество препон.

А кроме того, сам процесс выбора царем жены был грандиозным ритуальным действием, в который втягивались полчища самого различного народа. Для начала выявлялись потенциальные царские невесты. По всему государству Московскому разъезжались уполномоченные — выяснять, у кого есть «пригожие» и здоровые дочери, по возрасту годящиеся в царицы. Поведение родителей? Оно очень различно. С одной стороны, соблазн велик — ведь родственникам царя обеспечена карьера, а если дочка, выйдя за царя, родит наследника, то уж его-то родственникам, царским, на судьбу обижаться никак не придется. Так уже при Петре I бледной поганкой взрастет некий Тихон Стрешнев — не за какие-то заслуги (их нет и в помине), не за личные качества (их тоже нет), а только за то, что он родственник «тех самых Стрешневых», из рода которых царь Михаил Федорович в 1626 году взял жену.

Но это одна сторона… А вторая состоит в том, что девиц-то соберут со всего государства очень много, а царицей-то станет только одна. А остальные куда? В монастырь. Ведь не может же быть выдана замуж девица, которая хотя бы теоретически могла бы стать царицей?! Даже думать о выдаче замуж за «простого» человека бывшей царской невесты было бы совершенно диким нарушением обычая, чудовищным неуважением к царствующему дому и чуть ли не государственной изменой.

Так что некоторые родители девиц выставляли и пытались сделать так, чтобы царские уполномоченные внесли в списки даже «негодящих» дочерей — хворых, некрасивых, глупых, ленивых. Лишь бы появился этот шанс — стать родственниками царя!

А другие, случалось, дочерей-то как раз прятали… «Сказывали» своих, вполне благополучных доченек больными и некрасивыми, лишь бы девушки избежали рискованной участи одной из сотен выбираемых. Да, из сотен! В 1647 году набралось в общей сложности 200 девиц без малого. Одной из них предстояло стать царицей, остальным — монашками.

И некоторые мамы и папы всеми силами старались увести дочерей от такой судьбы и тем самым совершали государственное преступление. Ведь они ни много ни мало препятствовали «царской радости» и ограничивали выбор царя…

Итак, 200 девиц собрано, кто-то уже сослан и казнен: кто за попытку внести в списки хромую и кривую дочь, кто за попытку не вносить в списки вполне «гожую». Все эти девицы свезены в Москву, осмотрены пожилыми дамами из ближайшего окружения царя. Все, так сказать, проверены на предмет способности составить счастье царя. В любом случае первый этап ритуала совершен, и царь должен сделать собственный выбор.

Тут, правда, есть две версии, и я не знаю, какая из них верна. По одной, царь так и выбирал прямо из 200 девиц. По другой, большая часть «невест» до самого царя не доходила. Окружение выбрало из 200 девиц всего 6, «отбраковав» всех остальных. Царь соответственно и выбирал из 6. По еще одной версии, выбирал царь, но «в два тура»: сначала выбрал шестерых, потом еще раз — и одну.

Какая версия верна, не знаю, но, во всяком случае, царь лично, сам выбирал… С платком, символом замужней женщины, и с кольцом в руках шел он перед шеренгой своих «невест» и выбирал…

Изменить ритуал он не мог; скажем, сказать что-то вроде: девочки, пошли пить чай! И выбирать себе жену уже в процессе чаепития, в ходе неторопливой беседы (в конце концов, даже от современных «мисс чего-то там» требуется хоть какой-то, но интеллект). Тем более царь не мог предложить «невестам» пойти с ним выпить пива или станцевать под оркестр. Царь не мог даже изменить набор предметов, с которыми он шел мимо шеренги перепуганных, напряженных девиц («вот сейчас… вот сейчас… в царицы или в монастырь…»). Сказано мудрыми предками, установлено обычаем, что царь должен идти не с чем-нибудь, а именно с кольцом и с платком?! Сказано! Значит, так он и будет идти.

То же самое касается и свадебного ритуала. Царь Московского царства обладал фантастически обширным диапазоном власти и просто невероятными правами по отношению к отдельному человеку, над его жизнью и смертью. Царь вовсе не «понарошку», а совершенно реально мог отрубить голову, велеть забить батогами или посадить на кол любого жителя Московии. Но он совершенно никак не мог нарушить даже самого маленького, самого завалящего обычая. Например, он никак не мог велеть, чтобы не исполнялись те песни, которые положено исполнять во время обряда, или чтобы молодых осыпали не снопами ржи, а допустим… ну, допустим, осыпали бы их пареной репой. Или моченой брусникой. Или свежими огурцами. Ведь обычай ясно говорил — рожью! И царь оставался бессильным отменить или изменить обряд хотя бы в самой маленькой малости.

Второй чертой общества XVII века, с которой вряд ли способен примириться наш современник, я бы назвал невероятную жестокость. Действительно, каждое общество может быть жестоко в каких-то случаях, но тот уровень насилия, который мы готовы признать «нормальным» или хотя бы «приемлемым», перейден в Московии XVII века многократно. Даже просто находиться в Москве… ну, скажем, в Москве вполне благополучного, 1650 года, нам было бы психологически трудно.

Я уже писал о государственной жестокости — следствии примитивности и общества, и государства. О том, что общество ничего не имеет против этой жестокости и даже считает ее полезной.

Общество само таково — в огромной степени оно стоит на подавлении воли человека, на навязывании ему силой того, что считает нужным для него и от него «обчество» и старшие лица в этом «обчестве» — от собственных родителей до выборных лиц в волостях и посадах.

В семье постоянные истязания жен и детей считаются не только общественной, но и религиозной обязанностью главы семьи. Если наш «путешественник во времени» женится в XVII веке — а для должной конспирации он не сможет долго ходить холостым, — ему придется иметь дело с женщиной, которая вовсе не в шутку, а совершенно серьезно исповедует принцип: «не бьет — не любит». Ему придется или взяться самому за плеть, или подвергнуться общественному осуждению, а то и вызвать подозрение — православный ли он: ведь, отказавшись бить жену, человек начинает отличаться от окружающих, вести себя не так, как предписывает обычай. А кроме того, такому «чистоплюю» грозят серьезные проблемы в отношениях с самой женщиной: ведь она ждет, что привязанность к ней муж проявит так, как полагается.

Жена в московитской семье в самом буквальном смысле задавлена самыми крайними формами патриархата. Достаточно сказать — за убийство жены муж подвергается лишь церковному покаянию. Жена за убийство мужа закапывается в землю по шею. Так и стоит, живьем закопанная, пока не умрет, а труп потом вешают за ноги, и он будет висеть, пока совершенно не истлеет.

Любому современному человеку, в том числе самому ярому поклоннику патриархата, это все покажется… ну, скажем так — перебором.

Так же точно истязание детей — необходимость, обязанность отца, ничуть не меньшая, чем обязанность прокормить или обязанность воспитать полезного члена общества.

Тут действует не евангельская мораль «Нового Завета», а мораль ветхозаветная, пришедшая из недобрых времен бронзового века — из времен строительства пирамид, создания первых империй с центрами в Вавилоне и Ниневии, войны между Египтом фараонов и Хеттским царством. «Учащай ему раны, ибо не умрет, а здоровее станет», как утверждал поп Сильвестр, автор «Домостроя», или «Наказывай сына своего, пока есть надежда, и не возмущайся криком его».

Это повседневное насилие над человеком, дикое унижение собственного достоинства вовсе не кажется кому-то крайностью или аномалией. Все нормально, все в полном порядке! Крик молодайки, которую муж «учит» плетью, крик ребенка, которому «учащают раны», чтобы он стал здоровее и умнее, — такая же повседневность, как звук колокольчиков на шеях коров, шорох соломы на крышах домов или мурчанье домашнего кота.

Точно так же никому не приходит в голову, что постоянное и наглое подчеркивание подчиненного положения холопов, применение грубого насилия, постоянные расправы сильного со слабым — по всей общественной лестнице, на всех ее ступенях (ведь даже царь пинками выгнал из Боярской думы тестя, Илью Милославского) — это не что-то естественное и само собой разумеющееся, а некое зло.

Такая мысль и не может прийти в голову людям, для которых правеж — обычный и нравственно приемлемый способ выколачивать недоимки. Правеж состоит в том, что ответственных за сбор налогов начинают избивать все время сменяющие друг друга люди. Бьют беспрерывно, час за часом, при необходимости — и день за днем. Устают одни — их заменяют другие, и так, пока не будет выплачено все, что висит на этих недоимщиках.

Еще раз подчеркну, что правеж — вовсе не эксцесс, не крайность, а самый обычный, повседневный способ для получения своих денежек и государством с налогоплательщиков, и боярином с крепостных. И никто не оглянется лишний раз; все привыкли, без преувеличения, с детства. Пустяки, дело житейское.

В Московии XVII века общество только начинает подходить к той морали, которая известна по одному из «текстов пирамид» — когда некий чиновник Среднего царства, живший примерно за 2200 лет до Рождества Христова, заклинает богов: «Я не бил слабого так, что он падал под моими пальцами». Пока чиновник гордится скорее тем, что бил. Иначе как он возвысится над остальными? И откуда они все увидят, что он — важный чиновник?!

В Московии только начинают понимать, что милосердие — не отвлеченный принцип, реализуемый разве что святыми и лично Господом Богом, а некий нравственный принцип, вполне доступный для любого человека… И даже несущий в себе некоторую выгоду и удобство.

Впрочем, эта жестокость общества и семьи опирается на государственную и даже межгосударственную жестокость. И если очень многие черты законодательства, семейной и общественной жизни в Европе — все же пройденный этап, то не в одной Московии, во многих странах в XVII веке считают войну естественнейшей частью политики.

Война — быт XVII столетия, и все общество признает ее чем-то совершенно обычным, естественным, не вызывающим протеста. Никому не приходит даже в голову, что война — событие само по себе глубоко ненормальное. Что война груба, жестока и все равно не помогает решать самых главных вопросов. Никто и не пытается думать о том, что самой победоносной войны лучше было бы избежать и что гибель людей неприемлема и с нравственной, и с религиозной точек зрения, и даже с точки зрения строительства государства.

Все это сказано не для того, чтобы осудить предков, так сказать, пригвоздить их к позорному столбу истории. Но нужно понимать очень четко: нашему современнику в Московии XVII столетия было бы невыносимо душно, а порой попросту страшно. Если же поймать московита и вывезти его на «машине времени» в наши дни, он долго не сможет понять: как именно, с помощью каких механизмов регулируется жизнь всего нашего общества? Если людей никто не заставляет вести себя должным образом, никто не следит за их поведением, не карает и не наказывает, не награждает собольими шубами и не опаляется на них, почему все еще не развалилось?! Идея того, что люди очень во многих случаях могут управлять сами собой, не нуждаясь в «управлении» вооруженного плеткой большака, ему вряд ли была бы понятна, а скорее всего — и неприятна.

Человеку же XX века, в том числе и россиянину, в Московии XVII века суждено оказаться пришельцом не просто из другой страны, иностранцом. Больше — мы пришельцы из другой Вселенной.

1 сентября 1675 года, в тогдашний Новый год, Алексей Михайлович «объявил» Федора своим наследником, будущим царем. Трудно сказать, было ли у него предчувствие, что осталось немного, или царь решил, что пора показать народу своего наследника, 13-летнего Федора.

Если было предчувствие, оно сбылось быстро, уже в 1676 году.

«В 1676 году, с 29 на 30 число января, с субботы на воскресенье, в 4 часа ночи, скончался царь Алексей Михайлович, на 47 году от рождения, благословив на царство старшего сына Федора».

Царь Алексей Михайлович отдал Богу душу в 1676 году, в возрасте всего 47 лет. То есть помирают, конечно, и раньше, но как-то очень уж быстро… Случилось это 4 января, а уже 26 января стал царем Федор Алексеевич. Никакой проблемы выбора царя не существовало, наследник не вызывал сомнений.

Существует, правда, сомнительная версия, что Артамон Сергеевич Матвеев, дядька Петра, пытался обойти старшего сына. Умирая, Алексей благословил на царство Федора, который тогда лежал больной, и назначил опекуном князя Юрия Долгорукова. Артамон Сергеевич, по сообщениям иностранцев, утаил смерть царя, подкупил стрельцов, чтобы они стояли горой за Петра, и только потом сообщил боярам о смерти царя. Когда же бояре стали собираться, Матвеев якобы стал уговаривать их отдать престол Петру — Федор болен, весь опух, вряд ли выживет. Но бояре, как и следовало ожидать, спросили патриарха и Юрия Долгорукова, который был при кончине Алексея Михайловича. «Кого благословил на царство Алексей Михайлович?» — «Федора».

И тогда, не слушая больше Матвеева, бояре кидаются в покои Федора. Приходится выломать двери, запертые изменниками-стрельцами; Федор и впрямь не может ходить — опухли ноги. Тогда бояре несут его в тронную залу на руках, сажают на престол и начинают подходить к руке, поздравляют с царством.

История эта содержит множество сомнительных деталей. И поведение стрельцов в ней какое-то странное — ну никак не могли стрельцы запереть двери к Федору (да и зачем их было запирать?!), а потом не оказать никакого сопротивления, не попытаться возвести на престол Петра… Робкая попытка остановить бояр запертой дверью уж очень не в духе стрельцов. И Матвеев в этой версии выглядит как-то странно, мгновенно растеряв весь свой талант придворного интригана, и как будто нарочно «подставляется».

Сомнительно все это и потому, что позже, при ссылке Матвеева, никто из придворных не вспомнил о попытке Матвеева обойти законного наследника. Обвиняли Матвеева в самых фантастических вещах — и что он, глава Аптекарского приказа, не допивал лекарства, выпитые царем (хотя обвинения в попытке отравления не выдвигается), вызывал духов, и этих духов, которых полным-полно стало в избе, видел своими глазами заснувший за печкой «карла» (то есть карлик) Захар. И что переводчик грек Спафари читал Матвеевым, отцу и его сыну Андрею, «черную книгу» и учил их обоих колдовать по этой книге. А вот истории, граничащей с изменой, истории, которая и впрямь могла привести в ссылку, независимо от любых интриг, Матвееву не припомнили.

Из этого я могу сделать только один вывод — история эта придумана, чтобы задним числом объяснить, почему у Матвеева отняли боярство, все его имение и сослали вместе с сыном в Пустозерск. А нуждаться в объяснениях этой ссылки могли только люди, очень плохо представлявшие себе «расклад» сил при дворе. За 14-летним царем стоял могущественный клан Милославских, особенно же Иван Михайлович Милославский, двоюродный дядя Федора, и почти такой же могучий клан Хитрово. Милославские, захватив власть, позаботились об отстранении от двора всех, кто имел хоть какое-то отношение к клану второй жены царя, Нарышкиных. И уж конечно, Матвеев, фигура наиболее крупная и влиятельная из этого клана, вызывал больше всего опасений. Чтобы понимать это, не нужна ни подлая интрига против Федора с подкупленными стрельцами и запертыми дверями, ни полная изба злых духов. Обычнейшая феодальная интрига, ничего больше! Та самая интрига, за успеваемость в которой дон Румата хотел ставить отметки. Ничего больше.

Кроме этого иностранного сообщения, нет никаких сведений о том, что переход власти к Федору происходил шумно, сопровождался эксцессами. Все, похоже, произошло как раз очень спокойно и плавно, в полном соответствии с известной французской формулой «Король мертв… Да здравствует король!». Не могу сказать, знали ли эту формулу на Руси, но, во всяком случае, действовали именно так: оплакали Алексея Михайловича и одновременно присягнули Федору Алексеевичу.

Не первый раз на престол всходил малолетний царь. 17-летним венчался на царство Михаил, 13-летним — Алексей. Но первый раз взошел на престол царь до такой степени интеллектуальный.

Желая видеть после себя Федора, царственный отец позаботился о его образовании, и его учителем стал один из ведущих русских ученых того времени — Симеон Полоцкий.

Федор свободно знал польский, латынь, древнегреческий язык, читал в подлиннике античных авторов. Он хорошо знал религиозную литературу, сочинения отцов Церкви, увлекался музыкой, особенно певческим искусством, и сам сочинил несколько духовных песнопений. Он вошел в историю как один из инициаторов создания Славяно-греко-латинской академии. Причем учитель царя Симеон Полоцкий и его ученик Сильвестр Медведев не ограничивались открытием Славяно-греко-латинской академии… Они вели подготовку к открытию первого русского университета.

Даже на фоне своего отца и деда, людей очень неглупых и образованных, он производил впечатление ярко выраженного интеллектуала. Одно из его излюбленных занятий состояло в том, что он «собирал художников всякого мастерства и рукоделия», платил им приличное жалованье, наблюдал за их работой и вел с ними долгие беседы.

По мнению С. М. Соловьева, на правлении Алексея Михайловича оканчивается период истории Древней Руси, а «годы правления обоих сыновей Алексея, Федора и Петра, принадлежат уже новой истории».

Трудно проводить так решительно границы между эпохами, и не очень понятно: в чем же такой значительный, такой заметный рубеж? Похоже, что если Сергей Михайлович и провел эту грань так решительно, то явно из-за некоего предубеждения: в те времена считалось, что история любой страны должна делиться на такие же принципиально отрезки, что и история стран Европы.

Откровенно говоря, такой резкой разделительной линии между правлениями отца и сына я не в силах усмотреть. В правление Федора в основном продолжалось то, чего недоделал Алексей Михайлович. Если и происходило нечто совершенно новое, то опять же то, что наметилось в предшествующее царствование.

В числе ближайших к Федору людей оказались худородные, принадлежащие к средним слоям дворянства: Иван Михайлович Языков и Алексей Тимофеевич Лихачев. Нарушение традиций? Как будто было нарушение. Но, во-первых, Языков был постельничим у царя (как Адашев у Ивана Грозного и как Ртищев у Алексея Михайловича), а Лихачев был комнатным стольником, тоже традиционно приближенным к царю лицом.

Во-вторых, Алексей Михайлович уже заложил своего рода новую традицию — «разбавлять» Боярскую думу «неразрядными», но умными и активными людьми. Оба, и Лихачев, и Языков, стали боярами в правление Федора, но вроде бы никак себя не показали. Может быть, не успели? Всего-то правления Федора было на 6 лет… Во всяком случае, мы не знаем, унаследовал ли Федор талант своего отца — находить способных людей.

Характерна история женитьбы… вернее, обеих женитьб юного царя. Весной 1680 года Федор во время крестного хода увидел девушку, которая ему страшно понравилась. Через Языкова царь стал выяснять: кто она? Оказалось, Агафия Семеновна Грушецкая, по происхождению полька. Незнатная девушка жила у родной тетки, жены думного дьяка Заборовского, и дьяку было дано знать, чтобы не выдавал ее замуж до указа.

Федор Алексеевич женился на ней в июле 1680-го, и это само по себе являлось совершенно чудовищным нарушением традиций. Во-первых, царь поступил как частное лицо, не обсудив с Боярской думой свое намерение, — поставил бояр перед фактом, и все.

Интересное сообщение — якобы Иван Михайлович Милославский, бывший в такой чести в первые годы правления Федора, пытался воспрепятствовать женитьбе на Грушецкой и стал чернить девицу и ее мать. Языков и Лихачевы легко обнаружили клевету и вывели на чистую воду Милославского… И тогда царь (ему было 19 лет!) запретил Милославскому являться ко двору, самым натуральным образом опалился на него, на близкого родственника по матери и, несомненно, преданного человека! Молодая жена не захотела, чтобы из-за нее кто-то пострадал, и уговорила мужа вернуть Милославского ко двору, но с этого времени он потерял всякое влияние. Но может быть, дело вовсе не в какой-то «истории»? Даже не в том, что Милославского поймали на вранье? Может быть, царь просто почувствовал себя взрослым, и попытка оклеветать будущую жену стала предлогом? Тогда, не будь именно этого предлога, появился бы какой-нибудь другой…

Насколько вообще история с интригой Милославского против Агафии Семеновны соответствует действительности, а насколько это только миф, призванный объяснить причину охлаждения царю к Милославскому, не знаю. Совершенно точно известно, что царь Федор вел себя порой очень решительно и заходил иногда много дальше в своих действиях, чем его отец.

Во-вторых, приняв решение жениться, он не исполнил ритуала, хотя бы относительно напоминавшего ритуал выбора жены его отцом.

В-третьих, женился на девице совершенно незнатной, «да еще» и польке. Проявилась ли в этом какая-то особенная склонность царя ко всему польскому, мне трудно судить.

Этим поступком царя устанавливалось какое-то особенное, непривычное для Руси правило — частная жизнь отдельного человека в огромной степени выводилась из-под контроля его общества и окружения. Получалось, что в столь важном деле неполномочны принимать решения ни старшие родственники, а ведь хотя Федор и был сиротой, старшие-то родственники у него были, ни самые знатные бояре, толпой стоявшие у трона.

Конечно, и Иван IV женился сам, не соблюдая никаких обычаев. Причем последние браки заключал он абсолютно незаконно — Церковь не считала возможным венчаться больше трех раз, и была даже «веселая» поговорка: «Первая жена — от Бога, вторая — от человека, третья — от дьявола». Соответственно, последние четыре брака Ивана IV, хотя и совершался ритуал венчания, Церковь не считала таинством, а венчавшихся — супругами.

Но этих двух царей и их браки сравнивать очень уж непросто, и сделать это можно разве что по чисто формальным признакам. Правление Ивана IV было растянувшимся на десятилетия эксцессом, надругательством и насилием и над традициями, и над всем обществом. Такой характер носили и его браки, похожие на плевки в физиономии окружающих.

Федор же никогда не был склонен ни к эксцессам, ни к пренебрежению мнениями окружающих. Брак этот был первым, заключен был, помимо всего прочего, для продления династии и ничем, кроме отступления от традиции, не мог вызвать неприятия окружающих. Но справедливости ради: до такой степени независимо, так откровенно вести себя как частное лицо мог далеко не всякий король Британии или Франции и не при всяких обстоятельствах. Так независимы были разве что польские выборные короли, своего рода пожизненные президенты, да и то не все и не всегда.

Агафии Семеновне приписывали «положительное влияние» на царя. Женские охабни, судебные жестокости он якобы отменил по ее просьбам. Мне трудно поверить, что эти разумные решения нужно было вводить под влиянием жены и вообще под чьим бы то ни было влиянием. Возможно, Агафия Семеновна и пыталась в чем-то убеждать мужа и просила его что-то изменить (хотя бы ужасный способ казни мужеубийц). Но никак не думаю, что только она одна говорила царю об этом зле. Как мы вскоре увидим, царя просили изменить закон многие лица, и духовные, и светские.

Да и оказался брак недолгим: 11 июля 1681 года у царственной четы родился сын Илья, 14 июля умерла родами царица Агафия, а через 6 дней умер сам Илья.

14 февраля 1682 года, ровно через 7 месяцев после смерти Агафии, царь Федор женился на Марфе Матвеевне Апраксиной — тоже «не по правилам» или, говоря точнее, по новым правилам. Некоторые историки подозревают в этом браке влияние Языкова: мол, он подталкивал к этому браку царя, да и была Марфа Матвеевна его дальней родственницей. Может быть, Языков и правда посводничал, но и этот брак заключен был совершенно нетрадиционно.

Детей от этого брака не было: 27 апреля 1682 года царь Федор умер на 21-м году жизни. Остается только удивляться, как много он сделал за короткие шесть лет своего правления. Уже в первые годы правления Федора сделано поразительно много (тем более памятуя о возрасте царя).

В 1678 году начата первая в истории Московии всеобщая перепись населения.

В 1679 году проведена реформа налогообложения и введено подворное обложение.

Проведена реформа официальной одежды — все государственные чиновники должны были носить польское платье. Официальные лица в старомосковской одежде в Кремль и в царский дворец не допускались. Рекомендовано брить бороды. Хочу подчеркнуть — не приказано, а рекомендовано.

Вообще, пропольская ориентация Федора Алексеевича не нуждается в доказательствах, «…на Москве стали волосы стричь, бороды брить, сабли и польские кунтуши носить, школы заводить», — говорили современники. А сам Федор принадлежал к кружку интеллектуалов, о которых говорили, что они «чтут книги ляцкие (польские. — А.Б.) в сладость».

Объяснять эту пропольскую ориентацию влиянием жены, по меньшей степени, наивно уже хотя бы потому, что ориентация появилась гораздо раньше, чем в царскую семью вошла Агафия Грушецкая. Интереснее попытаться понять: что же стояло за этой ориентацией? Только ли некое неосознанное тяготение ко всему польскому, так сказать, «полонофилия»? Или же культурные заимствования из Польши были только символом, внешним проявлением каких-то более глобальных явлений? Во всяком случае, получается так, что все эти польские заимствования расширяли зону свободы на самой Руси, а царь вводил их в такой форме, что подданным предоставлялся выбор, а их жизнь не только украшалась, но и разнообразилась, усложнялась.

Еще раз отмечу: молодой царь бывал и крут, даже очень крут, если считал это необходимым. Порой более крут, чем его отец. Именно по его приказу сожжен в Пустозерске Аввакум с несколькими сподвижниками, ухудшены условия содержания в монастыре бывшего патриарха Никона.

Но при всем этом Федор всегда старался разрешать, а не запрещать, и его реформы только в самой слабой степени основаны на борьбе с чем-то или на отрицании чего-то. Похоже, он не любил насилия, не любил запретов и старался их избегать, если получалось.

Свои самые замечательные реформы провел Федор Алексеевич в последние годы его до обидного короткой жизни: когда он сравнительно возмужал и когда уже не клан Милославских стоял за ним, а когда царь по собственной воле окружал себя, кем хотел, и, кому хотел, поручал те или иные дела. Когда первую скрипку при нем играли И. М. Языков, А. Т. Лихачев и князь В. В. Голицын, о котором речь еще впереди.

В 1679 и 1680 годах смягчена процедура суда и следствия, отменены судебные жестокости, в том числе отсечение рук и ног: «Которые воры объявятся в первой или в двух татьбах, тех воров, пытав и учиня им наказание, ссылать в Сибирь на вечное житье на пашню, а казни им не чинить, рук и ног и двух перстов не сечь, ссылать с женами и детьми, которые дети будут трех лет и ниже, а которые больше трех лет, тех не ссылать».

Мужеубийц по-прежнему закапывали в землю по шею, чтобы они так и умирали закопанные, но, как видно, общество уже стало более цивилизованным. В 1677 году во Владимире, на торговой площади, закопали крестьянку Жукову, которая отсекла мужу косой голову. Сутки пробыла она в земле, когда владимирское духовенство подало челобитную, чтобы ее вынуть из земли и постричь в монахини. Государь велел сделать то, что просят духовные.

В 1682 году был такой же случай в Москве: двух преступниц закопали, но они уже в земле попросили разрешения постричься в монахини, и царь велел их выкопать и постричь.

В 1679 году велено, чтобы мужья не имели права продавать и закладывать имущества жен, действуя от их лица. Основанием к этому указу тоже была челобитная — служилые люди просили царя вмешаться: мол, их родственниц избивают мужья, приневоливают, чтобы те отдали им свои вотчины.

В 1680 году велено было никого и ни за какие преступления в колодках и цепях долго не держать до рассмотрения дела, решать дела быстро.

Проведены церковные реформы, из которых главнейшая — отмена «собственных икон». До 1681 года в Московии в церквах висели вовсе не «общие» иконы. Каждая икона принадлежали данной семье, молиться на нее имели право только члены семьи или нескольких связанных родством семей — рода. Члены другой семьи или рода не имели права молиться на эту икону. Если они нарушали правило, их подвергали штрафу. Иконы рассматриваются не как изображение, а как своего рода воплощение святого. От них требуют исполнения желаний семьи и обещают жертву: украшают цветами, вешают яркие тряпочки; свечка тоже рассматривается как жертва. Бывали случаи, когда иконы мазали куриной кровью или салом. Если иконы не исполняли просьб, их наказывали: выносили из церкви, поворачивали лицевой стороной к стене, вешали вверх ногами, секли розгами.

Чем такое «христианство» отличается от идолопоклонства и чем такая икона отличается от вырезанного из дерева семейного божка-идола, я не очень понимаю.

К середине XVII столетия самые вопиющие пережитки язычества все-таки делаются крайностью, оттесняются в самые глухие районы. Но «собственные иконы», семейные идолища, остаются наряду с общими иконами, не принадлежащими всей общине и никому конкретно.

Теперь же «собственные иконы» велено или вынести из церкви и держать в красном углу у себя дома, или сделать их общим достоянием, чтобы каждый имел право молиться на эту икону.

В том же 1680 году отменена неприличная форма в челобитных: «Чтоб государь пожаловал, умилосердился как Бог», — писали тогда. А было велено писать: «Для приключившегося которого праздника и для его государского многолетнего здравия».

Тогда же издан указ, запрещавший требовать от священников раскрытия тайны исповеди и любых сведений о грехах кающихся.

В 1679 году отменены выборные лица: «горододельцы, сыщики, губные старосты, ямские приказчики, осадные, пушкарские, засечные, житницкие головы». Все их дела велено делать воеводам, то есть, конечно же, не лично воеводам, но их аппарату.

В это же время отменен обычай, согласно которому люди, бежавшие с поля боя, обязаны были показываться прилюдно только в женских охабнях.

12 января 1682 года Федор назначил чрезвычайное сидение с боярами, патриархом, архиереями и выборными начальниками монастырей. После долгой речи царь спросил присутствующих: «По нынешнему ли выборных людей челобитью всем разрядам и чинам быть без мест или по-прежнему быть с местами?»

Патриарх отозвался о местничестве: «Аки от источника горчайшего вся злая и Богу зело мерзкая и всем вашим царственным делам ко вредительству превосходило…» Впрочем, говорил патриарх долго, и все в том же духе, а в заключение благодарил «за премудрое ваше царское благоволение».

Думные люди тоже дружно говорили, что «в прошлые годы во многих ратных, посольских и всяких делах чинились от тех случаев великие пакости, нестроения, разрушения, неприятелям радования, а между ними богопротивное дело — великие продолжительные вражды». И даже: «Да погибнет во огни оное богоненавистное, враждотворное, братоненавистное и любовь отгоняющее местничество и впредь да не воспомянется во веки!» После чего царь «с просветленным лицом» велел предать огню все разрядные книги, в которые вписывались заслуги всех людей того или иного рода — «поместные росписи», кто кого выше или ниже и кому за кем сидеть или стоять. В передних дворовых сенях разложили огонь и тут же сожгли разрядные книги.

Картина может показаться чересчур уж идиллической — ведь Боярская дума как раз и была местом, где заседали потомки древнейших родов! Вроде бы странно ждать от нее такой необъяснимой ненависти к местничеству. Но тут есть два очень важных обстоятельства, заставляющих отнестись к общей готовности отменить местничество с доверием.

Во-первых, в Думе было не так уж много представителей знатнейших фамилий. Политика Алексея Михайловича, да и Федора Алексеевича привела к тому, что 35 из 57 членов Думы были выдвиженцами, которые сами сделали карьеру, и уж на них-то местничество никогда не «работало», а только мешало им и очень часто унижало.

Во-вторых, в Думу попадали если и «по великой породе», то ведь не всякий представитель сановного рода. Реально думные чины все чаще имели те, кто вполне мог бы их получить и без ссылки на разрядные книги. То есть и потомкам знатных родов, сидевших в Думе, очень часто местничество только мешало, не давало видеть их личные заслуги там, где они, может быть, и были.

Получается, что московитское общество вполне готово к отмене местничества, и царь — вовсе не насильник, принуждающий общество изменяться, а только его лидер, возглавляющий общее движение. Вероятно, именно поэтому «вековой обычай» оказался отменен «не железною волею Петра, но волею слабого, умирающего Федора».

На конец 1670-х — начало 1680-х приходится очень большая передвижка собственности, в том числе и земельной. Думские чины из «неразрядных» скупают собственность у «родовитых», и страна оказывается на пороге еще более масштабных перемен.

Наверное, создание Академии или университета странно называть «сомнительным» нововведением. Странно скорее, что интеллектуал желание царя завести в Московии университет воспринимает как нечто сомнительное.

Но судите сами. Славяно-греко-латинская академия была чисто учебно-научным заведением и в этом смысле — почти полным аналогом университета. А царь Федор Алексеевич планировал завести Академию, которая в главном была бы очень похожа на Академию, которую ввел Петр, — это должно было быть и научное учреждение, и одновременно учебное, и одновременно крупное ведомство, чиновники которого выполняют некую важную функцию в государстве. Только Академия Петра Алексеевича работала на государство и к религии оставалась совершенно равнодушной, а Академия Федора Алексеевича призвана была поддерживать официальную религию Московии — местную версию православия.

По планам царя в штате Академии будут учителя и блюстители. Если учителя — это преподаватели, пусть и идеологически выдержанные, то уж блюстители — чистейшей воды чиновники на должностях цензоров. Их функция вытекает из названия — блюсти то, что государство считает правильным.

В блюстители и учителя берут людей, исключительно благочестивых и от благочестивых родителей родившихся и крепких в вере. Кто будет определять их благочестие и крепость в вере, разъяснения не дается.

Новообращенные из римской веры, из лютерской, кальвинской и прочих ересей в учителя и тем паче в блюстители не допускаются. Даже если эти люди письменно утверждают крепость православия и даже если находятся «благочестивые люди», согласные подтвердить их крепость в православии. А то сперва они, новообращенные, притворяются православными, а потом в свои поучения «развратные слова всевают и непорочную целость веры нашей терзать начинают».

Если на место учителей и блюстителей претендуют греки, то и они должны быть уже в Московии «крепко в вере освидетельствованы».

Блюстители и учителя целуют крест на то, что будут крепко и нерушимо охранять православную веру от всех других вер и ересей.

В Академию допускаются люди всех сословий и возрастов. Преподаются все не запрещенные Церковью науки. Эта прогрессивная мера поддерживается тем, что правительство готово платить стипендию бедным успешным студентам. Царь обещает свое благоволение и любовь хорошим выпускникам, разовые выплаты за освоение курсов и за знание иностранных языков, а также, говоря современным языком, «хорошее трудоустройство» по окончании Академии: немаленькие чины в государственном аппарате.

Не научившихся «свободным наукам» в государские чины, в стольники, в стряпчие и другие не допускают никого, кроме благородных. Неблагородные допускаются только за явные заслуги на войне и в других государственных делах. То есть опять же — благородное сословие пополняется за счет выходцев из всех сословий, но Академия, в которую принимают людей всех сословий, дает дополнительный и нешуточный шанс выучиться и за счет этого стать «благородным».

В общем, бюрократическая идиллия на фоне изучения наук и искусств. Не очень понятно, правда, как быть с науками, которые вздумает запретить Церковь? Что, если ей не понравится, например, химия? Тем более что сразу, без всякого церковного решения по этому поводу, запрещается магия. Более того — всех учителей этой науки вместе с учениками надо сжигать. Опять же возможен вопрос: с какого возраста сжигаются ученики, как определяется степень их виновности и кто решает — магия это или не магия? А то ведь многие химические реакции могут наводить на самые разные мысли… Особенно людей, основным интеллектуальным багажом которых остается «крепость в православии».

Никто не смеет держать домашних учителей иностранных языков, потому что от таких учителей, особенно иностранных и иноверных, может быть принесена противность вере и разногласия. Кто хочет учить иностранные языки — ступай в Академию!

Все ученые иностранцы, приезжающие в Московию, подвергаются испытанию в Академии и только после него имеют право преподавать. Не получившие одобрения Академии изгоняются из государства.

Список новообращенных из других вер дается специальному блюстителю, который наблюдает за их поведением, и если они в вере пошатнутся, их надо ссылать подальше — на Терек, в Сибирь и т. д.

Блюстители и учителя должны заботиться, чтобы ни духовные, ни мирские люди не держали у себя книг волшебных, чародейных, гадательных, богохульных и вообще не одобряемых Церковью.

Людям неученым запрещено держать у себя и читать книги польские, латинские, немецкие, лютерские и кальвинские и вообще еретические. Запрещено обсуждать в них написанное и иметь между собою споры по этим книгам. Такие книги велено жечь или относить к блюстителям и учителям.

Государственная же библиотека передается в сохранение Академии, блюстителям и учителям.

Если какой-либо иностранец или русский будет обвинен в хуле на православную веру, он отдается на суд блюстителям и учителям. Если обвинение подтвердится, то его надо сжечь. Также сжигать надо всех, кто перешел из православия в другую веру.

Того, кто перешел из католицизма в лютеранство, надо сослать в ссылку.

Еще раз согласимся с С. М. Соловьевым: Федором Алексеевичем «наука призывается с практическою целию: разница в том, что при Федоре она призывается на служение Церкви, а при Петре — на служение государству».

Пожалуй, надо отметить еще одно важнейшее обстоятельство — Академии придаются не только функции государственного ведомства, блюдущего «идеологическую чистоту» подданных московского царя, но и инквизиционного трибунала. Наивные люди искренне считают, что для Православной церкви совершенно несвойственна инквизиция и что костры с еретиками полыхали исключительно в Европе. Увы, но это далеко не так. И примеров крутой расправы с «еретиками» на Руси можно найти немало, вплоть до сожжения живых людей. И примеров использования государством вполне инквизиторских методов тоже куда больше, чем хотелось бы.

В случае же с Академией, задуманной Федором в кругу придворных интеллектуалов, просто не знаешь, к худу или к добру то, что осталась она на бумаге и не была воплощена на практике. С одной стороны, реальная возможность получить образование всякому, кто хочет этого достаточно сильно, — за 60 лет до Ломоносова! Очень легко могло сложиться так, что институт блюстителей так и не развился бы настолько, чтобы чиновники могли реально следить за каждым «подозрительным» и «вольнодумным», — скажем, не хватило бы денег на все сразу и царь начал бы развивать именно учебное заведение. Или не удалось бы найти блюстителей достаточно рьяных и злобных. Или изменилась бы позиция самой Церкви…

В общем, есть много механизмов, при действии которых Академия превратилась бы в самый обычный европейский университет, не хуже и не лучше иноземных.

Но возможен и другой поворот событий: царь делает выбор не в пользу учителей, а в пользу блюстителей. Или Церковь тут же использует возможность еще сильнее подчинить себе общество. Или постепенно «линия блюстителей» государственного инквизиционного трибунала, «министерства любви» XVII века, считается все более важной, и пусть даже развивается университет — он болтается ненужным привеском возле государственного ведомства, и его главная функция — поставлять образованных и оттого особенно рафинированных блюстителей.

Вот потому мне и кажется идея создания Академии, по крайней мере именно этот проект, чем-то довольно сомнительным. Не сомневаюсь, что намерения и у царя Федора, и у Сильвестра Медведева были самые наилучшие, но слишком уж много было у Академии шансов превратиться в совершенно жуткое учреждение.

Много раз правители поумнее, поактивнее пытались реформировать приказную систему так, чтобы сделать ее эффективнее, стройнее, рациональнее.

При Алексее Михайловиче созданы приказы Тайных дел и Счетный, которые контролировали деятельность остальных приказов и подчинялись непосредственно царю, — что-то вроде «личные Его Императорского Величества Канцелярии» XIX века.

В 80-е годы XVII века Федор, а потом Софья с Голицыным попытались провести целую приказную реформу: свирепо боролись с коррупцией, пытались сконцентрировать однородные функции в одном ведомстве, определяли границы компетенции каждого приказа… Похоже, им просто не хватило времени для действительно масштабных изменений.

Дело в том, что приказы создавались в разное время, от случая к случаю, и главной проблемой стало разделение функций и определение границ компетенции каждого приказа и каждого стола. Но если решить эту проблему (а она успешно решалась!), приказы становились очень эффективной формой работы государственного аппарата. Каждый приказ мог разрастаться, создавая новые подразделения — столы. Уже тогда было понятие «столоначальник», дожившее до XX века. Приказы стремились подбирать самых образованных людей и умели использовать их ум и талант. Приказы имели подчиненные им учреждения на местах. Разрядный приказ имел подчиненные ему разряды — военные округа. Рейтарский, Стрелецкий, территориальные и финансовые приказы (Сибирский, Казанский) — подчиненные центру учреждения-«избы» на местах.

Приходится признать, что приказы были своего рода министерствами и представляли собой шаг не назад, а вперед по сравнению с петровскими коллегиями. Это ведь как раз коллегии не имели подчиненных учреждений на местах.

В последние годы жизни Федор вынашивал проект об отделении гражданских чинов от военных и об упорядочивании чинов. Все чины, и военные, и гражданские, разделялись на семь «степеней», от высших до низших. Проект этот очень сырой, корявый, и его внедрение в том виде, в котором он обсуждался, вряд ли могло бы привести к чему-то хорошему. Но ведь Федор правил всего 6 лет… Если уж он начал совершенствовать систему управления страной и пытался ввести первый, первобытный вариант Табели о рангах, он ведь мог бы и довести дело до конца…

А кроме того, при Федоре завершена военная реформа, начатая еще Уставом 1621 года. И связано это, конечно же, с войной с Оттоманской империей 1676–1681 годов. Отказаться от этой войны не было ни малейшей возможности — слишком уж далеко зашло дело на Украине. Может быть, кто-то и готов был отказаться от приобретений в этой сложной стране, из-за которой воевали Речь Посполитая, Швеция, Московия, а теперь еще и Турция. Но сделать это Московия не могла под угрозой утраты уже не завоеванной было территории (что само по себе не так страшно, территория это еще не была ею освоена), а международного престижа.

Уже ко времени войны 1676–1681 годов сложились некоторые принципы формирования войска. На удивление передовые и современные принципы, надо сказать!

Во-первых, сложились разряды — своего рода военные округа XVII века. Разряд — это группа уездов, во главе каждого из которых стоит боярин знатного рода, в подчинении которого находятся буквально все вооруженные люди на этой территории. Все! И помещики с их частными отрядами и отрядиками, и внутренние войска-стрельцы, и все части иноземного строя, размещенные на этой территории. В 1645 год создан Белгородский разряд, а из него впоследствии выделились Севский, Псковский, Новгородский, Смоленский. Число разрядов росло, к 1670-м годам вся страна была поделена на такие разряды, Казанский, Томский, Тобольский, Владимирский и т. д. И это очень облегчало мобилизацию — тыловые разряды вели комплектование и подготовку армий, которые потом только отправлялись в район боевых действий.

Во-вторых, сложилась очень удобная смешанная система набора войск. Специалисты называют такую систему «наемно-милиционной», потому что при ней часть военных людей мобилизуется на время, пока идут военные действия. Ведь «милиция» в своем первоначальном значении и означает вооруженный народ, а вовсе не полицейские части. Большевики стали так называть создаваемую ими и преданную их идеологии полицию, но это смешение понятий пусть остается на их совести. Нас так учили, и трудно привыкать к мысли, что слово «милиция» на самом деле означает вовсе и не то… Это ведь, как говорили Стругацкие, уже совсем другая история.

Итак, милиция, «даточные люди», призываемые на время войны от сохи или от своего ремесла. Московия жестоко страдала оттого, что эти люди шли на войну необученными — но кто, собственно, мешал обучать их достаточный срок? Ко времени войны с Турцией это уже решилось. И когда в 1678 году проводили набор даточных людей, число брали точно такое же, как и в 1634 году, — по 1 из 20–25 дворов. Но обучение этих людей и новобранцев 1634 года различалось, как день и ночь, потому что солдат регулярно собирали на военные сборы. Крестьяне же очень охотно шли служить, потому что служба делала их «государевыми людьми», обеспечивая неприкосновенность и личности, и их имущества.

Наемными были в первую очередь военные специалисты, например пушкари. И пушкари полковые в походной артиллерии (их учили по-европейски и числили в полках «нового строя»), и пушкари тяжелой осадной артиллерии, которые продолжали служить по-старомосковски, — все это служащие без срока, наемные воинские люди.

Если качество артиллерии было высоко и не нуждалось в нововведениях, то количество стволов быстро росло. Если Иван IV под Казанью имел 150 орудийных стволов, то в 1633 году под Смоленском их было уже 256, а в 1679 году — 400. Соответственно росло и число пушкарей.

Кроме того, наемными, постоянными военнослужащими являются все офицеры, сержанты и корпоралы — так назывались в те времена капралы.

Наемно-милиционная система XVII века точь-в-точь соответствовала принципам формирования тогдашней британской территориальной армии. А в наше время идею наемно-милицейской армии вынашивал в Российской Федерации генерал А. И. Лебедь. Так что система это и эффективная, и вполне современная.

В 1680 году состав вооруженных сил Московии был таков:

Этой совершенно новой армии соответствовал и новый генералитет, выросший вместе с ней. Да, генералитет! Федора Федоровича Волынского только историки задним числом величают первым русским генералом. При жизни он, воевода и стольник, этим новым чином не величался. Теперь же в русской армии оказывается целая плеяда самых настоящих генералов.

Первым из них по справедливости следует назвать Григория Григорьевича Ромодановского. Родом из князей Стародубских, родственник Пожарских, он был двоюродным братом «во все дни пьяного» Федора Юрьевича Ромодановского, князя-кесаря Всешутейшего собора, по-собачьи преданного Петру. К сожалению, в современной России о князе-кесаре знает почти каждый, а вот о Григории Григорьевиче — почти никто. Хоть убейте, но это глубоко несправедливо!

Впервые он выделился, дал о себе знать еще во время Украинской войны и с 1658 года стал главой Белгородского стола Разрядного приказа, первого и самого важного из территориальных разрядов, и командиром Белгородского разряда. Царь Алексей Михайлович характеризовал его со свойственной его письмам красочностью: «Самого истинного сатаны сын и друг диаволов в своей невиданной спеси и строптивости». Очень может быть, всех этих эпитетов Г. Г. Ромодановский и заслуживал, но называли его еще и мужественным, и образованным… тоже заслуженно. Весьма типично для Алексея Михайловича — даже не любя человека, ругая его на чем свет стоит, сохранять его в службе и давать ему все новые и новые чины.

Во всяком случае, именно Григорий Григорьевич стал выдающимся организатором обороны южных границ, уверенно вмешивался в избрание угодных Московии гетманов на Украине. Многогрешный и Брюховецкий были избраны не без его активнейшего участия.

А во время войны с Оттоманской империей Григорий Григорьевич стал организатором отпора колоссальной турецкой армии, главнокомандующим всей армией вторжения. В 1677 году на Украину, под Чигирин, под командованием Г. Г. Ромодановского двинулись 89 тысяч московитских солдат: 41 солдатский полк, 26 рейтарских и драгунских при 250 стволах артиллерии.

Всего же в армии было 116 тысяч человек и, помимо полков действующей армии, 21 стрелецкий полк, 4 казачьих, 340 рот дворянской конницы. И получается, что две трети всей армии и все самые боеспособные части (из чего, помимо всего прочего, приходится сделать вывод: как бы ни обзывал Ромодановского Алексей Михайлович, но и он сам, и Федор Алексеевич ему абсолютно доверяли).

После Чигиринских походов генерал, организатор и активнейший проводник военной реформы, Григорий Григорьевич Ромодановский служил на придворных должностях. По существу, он был в числе самых влиятельных лиц в государстве. 5 мая 1682 года герой Чигирина, боевой генерал Григорий Григорьевич Ромодановский был убит во время Стрелецкого восстания. Турецкие и казацкие пули как-то миновали его, князь ни разу не был даже легко ранен. В центре же Москвы пьяные стрельцы насадили его на копья, а потом долго топтали — неизвестно, еще живого или мертвого.

Приведу краткие послужные списки еще нескольких генералов Московии XVII века.

В 1663 году громит Запорожскую Сечь с отрядом драгун. Ходил за Днепр в Западную Украину и за Днестр на Балканы, а в Крыму сжег крепость Перекоп.

В 1666 году совершает глубокий рейд в Западную Украину, наносит колоссальный ущерб полякам.

В 1671 году ему поручено поймать Степана Разина. Очень возможно, Касогов и выполнил бы приказ, но казаки сами повязали и отдали ему Разина.

В 1672 году берет штурмом Азов, открывая дорогу к морю.

В 1674 году руководит постройкой флота под Воронежем и его действиями в Черном и Азовском морях.

О флоте… Это не были, конечно, корабли класса голландских или английских фрегатов и бригантин. Эти парусно-гребные суда, галеры и скампавеи, напоминали скорее тот флот Венеции, который в 1571 году наголову разбил турецкий флот при Лепанто. Уже из этого факта нетрудно сделать вывод — парусно-гребные галеры вовсе не были таким уж безнадежно устаревшим видом кораблей (впрочем, в битве при Лепанто и у турок было много галер). И даже в Северной войне Петр активно использовал галеры — в узостях проливов, среди мелких островков галеры оказывались куда эффективнее океанских судов: они меньше зависели от ветра, и, когда паруса линейных кораблей беспомощно обвисали, галеры уверенно шли на абордаж или поворачивались бортом для залпа.

А в задачу Григория Ивановича как раз и входили переброска войск по рекам до Азовского моря, действия в узостях мелкого Азовского моря и в прибрежных частых приливах и отливах Черного. Флот Касогова — эскадра в 60 вымпелов — эти задачи выполнил великолепно, перевозя войска под Азов и нанося удары по турецким и татарским крепостям на побережье Крыма. Он же внимательно изучил одну особенность течения Дона… Дело в том, что некоторые реки при впадении в море растекаются очень широко, скорость их течения падает, и в устье их глубина меньше, чем на большей части русла. Эта особенность Дона прекрасно была известна и россиянам, и казакам, и туркам. Из-за нее турки никогда не вводили в Дон крупных кораблей и, если Азов осаждали, помогали крепости на малых судах или на плоскодонных галерах.

Правительство Московии интересовало, можно ли все-таки вывести из Дона в Азовское море крупные корабли, типа голландских боевых судов или типа каспийского трехмачтового буса. Мне не удалось установить, кто конкретно дал задание Касогову, но, во всяком случае, Петр, когда начал строить флот под Воронежем, точно знал — в Азовское море эти корабли смогут выйти!

В 1676 году кавалерийский корпус генерал-майора Касогова берет Чигирин — столицу казачьей Украины.

1678 год — генерал-майор Касогов прорывает турецкую блокаду Чигирина и ведет подкрепление осажденным.

1687 год — в I Крымском походе В. В. Голицына действует на правом фланге, разгромил Белгородскую орду, взял Очаков, вышел к морю и начал строить крепости на Черном море.

1689 год — отправлен в ссылку одновременно с Василием Голицыным, где и умер.

1658 год — начал службу в рейтарском полку.

1660–1670-е годы — формировал московский гвардейский полк, за что и был дан ему чин генерала.

1676–1678 годы — отличился при осаде Чигирина. Его пехота отбила все турецкие атаки.

1689–1700 годы — якутский воевода, где и умер.

С полком же Кравкова (он же Бутырский) возникла история странная, почти неприличная, но чрезвычайно в духе того времени. После ссылки Кравкова в Якутск полк остался как бы «выморочным» — не было у него командира. Тут и ударил Петру челом Франц Лефорт: мол, позволь, государь, взять себе этот полк! Петр разрешил, даже с охотой, и с тех пор Бутырский гвардейский полк назывался еще Лефортовским — по имени командира, как это было принято в Европе.

1658 год — командир солдатского гвардейского полка в Польском походе.

1677 год — его солдатская дивизия отличилась в боях за Чигирин.

1678 год — участвовал в большом сражении у Чигирина, где лично водил солдат в атаки, держа шапку на высоко поднятой шпаге, чтобы издалека было видно.

1688 год — смерть, скорее всего, естественная. Успел. Таким, как он, осталось служить всего год…

1649 год — начал служить в рейтарском полку. 1656–1661 годы — в войне со Швецией получил генеральство.

1660–1670 годы — сформировал Тамбовский драгунский полк, формировал полки и учил солдат в Вятке.

1676–1681 годы — всю войну с Турцией был в зоне боевых действий, командовал кавалерийским корпусом.

Первый русский «полный генерал» и активнейший участник разработки военной реформы царя Федора 1679–1682 годов.

С 1689 года, с воцарением Петра, подвергался гонениям.

1697 год — смерть в Москве.

За генералами шли молодые (до 35 лет) полковники и «маеоры», порой очень талантливые, и иностранцы (Хартли, Лесли, Монтгомери), а в качестве примера русского по происхождению полковника приведу хотя бы Воейкова, и Василий Голицын, и Григорий Ромодановский считали его исключительно перспективным, и не его вина, что, как пришло время становиться генералом, настали другие времена. Не его времена и не таких, как он.

Интеллектуальным лидером этой группы генералов и высших офицеров стал Василий Васильевич Голицын — сподвижник, правая рука Григория Григорьевича Ромодановского. Молодой — моложе Касогова и Змеева, примерный сверстник Кравкова и многих полковников — родился в 1643 году.

Выдвинулся В. В. Голицын при Федоре как военный и как дипломат. В 1676–1677 и в 1680–1681 годах его посылали на Украину как воевать против турок, так и вести переговоры с казаками и поляками. И воевал, и вел переговоры он, по всем отзывам, на очень высоком уровне. Г. Г. Ромодановский очень ценил Василия Васильевича, а Голицын был одним из немногих сослуживцев, который оплакал Ромодановского.

В 1676–1680 годах Голицын — начальник Пушкарского и Владимирского судного приказов, а в 1682-м он глава выборной группы дворян, которая и предложила царю упразднить местничество.

Уже в последние годы правления Федора Алексеевича В. В. Голицын разрабатывает проект реформы всей системы управления государством… А по сути дела, и реформы общественных отношений. О сути реформы — в свое время, но пока отмечу: о проекте знает царь, проект активно поддерживают верхушка армии, генералитет и высшее офицерство.

Как легко заметить, боевой путь всех этих генералов очень сходен — все они начали службу в «полках иноземного строя» и ни единого дня и даже часа не прослужили в частях старомосковского образца. Все они прошли путь от младших офицеров до генералов. Силами именно этих генералов и полковников была выиграна тяжелейшая война 1676–1681 годов — война с Оттоманской империей. Это благодаря им Чигиринские походы вошли в историю как славная страница в истории русского оружия. Это они сделали так, что Турция потеряла под Чигирином треть (!) своей стотысячной армии, а московитская армия — вдвое меньше солдат и офицеров. Это им спасибо, что в 1681 году был заключен Бахчисарайский мирный договор, по которому султан признавал, что Левобережная Украина вошла в состав России.

Все они стали заниматься политикой, уже сделавшись генералами, то есть завершив свою профессиональную, военную карьеру. Все они были учениками и выучениками Г. Г. Ромодановского, сослуживцами В. В. Голицына, сторонниками Федора Алексеевича и Софьи Алексеевны. Это и определило их судьбу и судьбу высшего звена офицерства: все первые русские генералы и многие полковники отправлены в ссылку Петром в 1689–1694 годы — все они разделяли программу В. В. Голицына и были близки к нему. Все они сосланы в свои имения без права служить.

И более того — ни один поручик, капитан или майор из армии царя Федора (из армии, выигравшей войну 1676–1681 годов!) при Петре генералом не стал. Карьера у всех у них, независимо от их личных и служебных качеств, сложилась крайне скромно. А генералами в начале XVIII века стали пьяницы из Всешутейшего собора.

Федор Алексеевич процарствовал совсем немного, шесть лет, и помер в 1682 году, на двадцать первом году жизни. Вроде бы здоровьем он и правда был слабоват. Вполне возможно, что умер естественной смертью; по тем временам люди умирали от таких заболеваний, о которых в наше время говорить всерьез никто не будет.

Но, с другой стороны, ходил по Москве, особенно в придворной среде и среди стрелецких офицеров, упорный слух — «извела» юного царя мачеха, Наталья Кирилловна, «скормила» царю Федору яду. Слух-то слухом, дело это недоказуемое, но ведь, по мнению иностранных медиков, Федор не страдал никакими смертельными, опасными всерьез недугами. Он был болезненным, физически хилым, и только, но жить мог очень, очень долго. Это был тот самый случай, о котором у Агаты Кристи говорится: «Эта смерть удивила лечащего врача». Смерть Федора удивила врачей.

Справедливости ради — смерть, а тем более ранняя смерть никогда не казалась нашим предкам чем-то естественным. Если умер человек — значит, дело вовсе не в его возрасте, болезнях, не в состоянии здоровья; значит, кто-то его «испортил», наколдовал, «извел», что-то подсыпал. Нет, пожалуй, ни одного русского царя, о смерти которого такой слух не ходил бы. Но в свете того, что произошло дальше в Москве, в царской семье и в России, этот слух уже не кажется чем-то обычным, дежурным.

Судя по всему, что мы о ней знаем, вполне могла Наталья Кирилловна и подсыпать яду, «помочь» пасынку расчистить ей дорогу для Петра. Не буду ни на чем настаивать, но очень допускаю — была в смерти Федора какая-то мрачная тайна, не раскрытая до сего времени.

Юный царь помер в апреле 1682 года; сохранилась легенда… Или все же не легенда? Когда умирал царь, отходил в другой мир, губы его зашевелились, послышался шепот. Наклонились: Федор Алексеевич наизусть читал стихи Овидия.

Стоило ему замолкнуть навеки, и вот тут-то началось… Кого ставить царем, сделалось совершенно не понятно, и страна в одночасье оказалась на грани междоусобицы, резни, гражданской войны.

Ситуация в стране и впрямь сложилась не особенно понятная. Ситуация, которая заставляет в очередной раз задуматься о слабых сторонах монархического строя (при всех его несомненных преимуществах). Действительно — всего-то две ранние смерти, отца и сына, в апреле 1682 года поставили Московию на грань междоусобия, гражданской войны и вообще страшно сказать, чего — чуть ли не новой Смуты.

До апреля 1682 года на престоле сидел законный монарх, законней некуда, выбирать никого не надо, все стабильно… Но стоило умереть юному царю, и не стало однозначной ситуации. Действительно, ну кого надо провозгласить царем?!

От брака с Милославской Алексей Михайлович имел пять сыновей и шесть дочерей: Евдокию, Марфу, Софью, Екатерину, Марию и Феодосию. Но мальчики как-то не жили в этой семье. Старшие сыновья Димитрий и Алексей умерли при жизни родителей. В марте 1669 года умерла Марья Ильинична, за нею последовал царевич Симеон.

К 22 января 1672 года, ко дню, в который Алексей Михайлович женился на Наталье Нарышкиной, дочери капитана из Смоленска, живы были двое его сыновей: Федор и Иван.

От второй жены Алексей Михайлович имел дочерей Наталью и Феодору, а будущий царь Петр Алексеевич родился в 1672 году, от пожилого, 43-летнего тогда Алексея Михайловича и Натальи Кирилловны Нарышкиной — ей исполнился уже двадцать один год (немало по понятиям XVII столетия). Как бы ни было почетно для девицы из рода Нарышкиных выйти замуж за пожилого царя, но детям от этого брака царствовать не было суждено: у Алексея Михайловича уже было двое взрослых живых сыновей от первого брака, с Марией Ильиничной Милославской: Федор 1661 года рождения и Иван 1666 года рождения. Да еще несомненные способности показывала Софья 1658 года рождения. Если сажать на престол законное царское дитя по старшинству — надо царевну Софью, но ведь женщин на престоле пока не было… То есть в других странах были, в том числе и несколько императриц в Византийской империи. Но в России правящих цариц пока не было, и совершенно не понятно, как отреагируют на такое новшество пресловутые народные массы… Они у нас консервативные!

Кстати говоря, если брать по достоинству, по личным качествам, то и в этом случае надо было бы сажать на престол Софью Алексеевну. Умная, властная, хорошо образованная женщина, она беседовала с братом и Василием Голицыным по-польски, с учеными монахами из Киево-Печерской лавры вела сложные беседы о религиозных догматах, читала книги из Европы, разбиралась даже в таких «мужских» науках, как военное дело и фортификация.

Позволю себе согласиться с А. Бушковым: трудно сказать, кто послужил прототипом царевны Софьи для знаменитого портрета на картине Ильи Ефимовича Репина «Царевна Софья», но, во всяком случае, этот портрет никак не может служить достоверным изображением знаменитой царевны. Правда, Александр Бушков почему-то приписывает эту картину Сурикову… Но, в конце концов, с кем не бывает. А в главном он прав совершенно — судя по всем оценкам современников, в том числе и иностранцев, Софья Алексеевна была весьма привлекательна. Выбор в качестве натурщицы здоровенной мужеподобной бабищи я могу объяснить только одной причиной: Илья Ефимович заранее «знал», что царевна Софья была именно такой — мужеподобной, грубой, неприятной (примерно как в романе Алексея Николаевича Толстого «Петр Первый»). «Знал» он это настолько точно, что в самостоятельном изучении источников попросту не возникало необходимости. Ведь «все знали», что Софья и внешне неприятна, и в политике реакционна, и вообще мешала Петру прийти к власти и проводить свою прогрессивную политику на благо народа и на радость всем любителям прыгать из первого месяца беременности в девятый. Вот И. Е. Репин и рисовал в соответствии с тем, чему его учили, что поделать.

Вот только выбор человека, сыгравшего огромную роль в жизни Софьи, никак не свидетельствует ни о глупости, ни о пресловутой «реакционности». Говорит этот выбор скорее об уме и незаурядных личных качествах самой же Софьи, потому что Василий Васильевич Голицын был в числе культурнейших и образованнейших людей всей тогдашней России и к тому же откровенный «западник». Руководя Посольским приказом, В. В. Голицын, знавший несколько иностранных языков, пользовался огромным уважением иноземных послов и всего тогдашнего дипломатического корпуса.

По всем статьям быть бы Софье царицей после смерти Федора… тем более что младшие братья не показывают особого совершенства. Ивану шестнадцать, и, по общему мнению, он «дурачок». В деревнях такие, как он, становились подпасками, в городах прибивались к церквам как юродивые или нищенствующие «Христа ради». Царские бармы спасали от такой судьбы Ивана-царевича, но как претендента на престол сколько-нибудь всерьез его никто не рассматривал: слишком уж явно недотягивал. Десятилетний Петр никогда не готовился к тому, чтобы занять царский престол: так, дикий мальчишка, которого до сих пор никто тоже не принимал всерьез. Даже в самом лучшем случае слишком уж было непонятно, что вырастет из него, из Петра.

Так почему же не Софья?! Раз уж на ее стороне и право старшинства, и личные качества. Если быть циничным политиком, то на ее стороне еще и клан Голицыных, с его огромными связями, капиталами, должностями; не говоря о том, что один Василий Голицын стоил целой армии, знаете ли.

Тем не менее ни один голос не прозвучал в пользу Софьи, и объяснить это я могу только одним способом — все-таки вручить власть женщине Россия не была готова. Может быть, почти готова… Но именно что «почти», а не совсем. После смерти Федора Боярская дума высказалась за то, чтобы собрать Земский собор из представителей всех сословий и всей Русской земли, и пусть Земский собор и выбирает, кому быть царем — Ивану или Петру (кандидатура Софьи никем ни разу не называется). По законам того времени так и надо поступать — собирать Земский собор. Только вот клан Нарышкиных разыграл собственный сценарий…

В этом сценарии очень большую роль играл патриарх Иоаким. Злые языки говаривали уже в то время, что именно патриарх Иоаким — настоящий отец царевича Петра, потому он так в его пользу и радеет… Этот слух оказался настолько устойчивым, так много людей вполне серьезно отстаивают его справедливость, что ученые пытались даже сопоставить антропологические данные Иоакима и Петра — форму ушей, лицевой части черепа… Принято полагать, что существуют формулы соотношения частей лица и черепа, позволяющие «совершенно точно» устанавливать физическое отцовство. По отношению к Иоакиму, правда, надежных данных не получено… Еще одна тайна, которая вряд ли когда-нибудь однозначно откроется, разве что восстанет из гроба Иоаким и поведает ее во всех подробностях.

Попрощавшись с покойным царем и подойдя к руке и Ивана, и Петра, патриарх с архиереями спрашивают у бояр: кто же из двух царевичей должен сделаться царем? Заметим, что кандидатура Софьи не обсуждается и даже не ставится. Бояре отвечают, что решать это должны «люди всех чинов Московского государства», то есть напоминают патриарху то, что ему прекрасно и так известно, — что царей в Московии выбирают Земские соборы.

Тогда патриарх Иоаким делает следующий ход… По одним данным, тут же, прямо с дворцового крыльца, по другим данным, назавтра, во время богослужения, он вышел на церковное крыльцо и спросил, крикнул в толпу: мол, кого «народ» желает видеть на царстве, Ивана или Петра?!

Достоверно известно, что в толпу уже заранее запустили специальных людей в железных панцирях и с ножами. Тех, кто кричал «Хотим Ивана!», резали, и было несколько убитых. В результате толпа почти единогласно проорала, что «хочет Петра!» Переворот? Нет, еще вовсе не переворот, потому что толпа могла орать все, что ей вздумается, и никакой законной силы ее вопли не имели, разумеется. Так же в наше время не будет иметь никакой законной силы «решение» толпы об избрании своего «президента» или, допустим, о прекращении полномочий Государственной Думы. Мало ли кто и что болтает… Земский собор — это встреча людей, выбранных и уполномоченных своими землями и своими сословиями; это легитимный орган власти, отправляющий важнейшую государственную функцию. Земский собор — это ни в коем случае не «такая толпа»; это аналог любого выборного органа власти типа Генеральных штатов во Франции или парламента в Англии.

Нарышкины сорвали созыв органа власти и спровоцировали действия толпы. То есть фактически начали гражданскую войну — пока «холодную». «Горячей» ее сделали стрельцы.

С осени 1682-го и до осени 1689 года установилась сложная, половинчатая и совершенно незаконная формула власти: Иван — «первый царь», Петр — «второй царь», а Софья стала над ними «правительницей». Иногда говорят, что, мол, Софья была «регентшей», временной правительницей на срок, пока Петр не станет взрослым… Эта байка придумана позже именно для оправдания претензий «партии Петра» на власть, и только. Никогда Боярская дума не указывала никаких сроков, в которые Софья должна передать власть Петру или получить всю полноту власти. Формула, в которой все трое детей Алексея Михайловича получали какой-никакой, а кусок властного пирога, была как бы «вечной». По этой формуле Петру досталось меньше всех, но борьба или интриги феодальных кланов тут ни при чем: будь все трое детьми одной матери, ему все равно полагалось меньше всех как самому младшему. Феодальная, но справедливость!

Но, конечно же, ситуация оставалась неопределенной, и «формула власти» отражала не желательное и не нормальное положение вещей, а сложившийся баланс сил. Пока ни Милославские не могли удавить Нарышкиных, ни Нарышкины не могли перерезать Милославских, вот и приходилось делиться.

Но, конечно же, половинчатая и неясная политическая ситуация рано или поздно должна была перейти в стабильную и определенную. Вопрос, в какую именно…

«Первого царя», Ивана, никто не принимал всерьез, реальных претендентов было двое. Нет, вовсе не Софья и Петр, а Софья и Голицын — на одной стороне и клан Нарышкиных — на другой. Даже во время переворота 1689 года Петру было 17 лет; в начале этих событий — 10. Разумеется, он не принимал, да и не мог принимать в политической борьбе совершенно никакого самостоятельного участия. Реальным вожаком его партии была и осталась до конца своих дней его мать, Наталья Кирилловна Нарышкина.

И уж конечно, переворот совершился никак не в пользу консерваторов, любителей старины. У власти стали Милославские, и огромную роль играл Василий Голицын. Так что перемены в эти семь лет продолжались, хотя и не такие бурные, как при Федоре Алексеевиче.

Династическая ситуация остается непонятной, и трактовать ее можно по-разному. Земский собор так «благополучно» и не собрался, и власть висит между двух кланов — кому-то достанется?

Софья в этой ситуации знай укрепляет свою власть, и это у нее получается — вот и экономику после всех рывков и гражданских неурядиц удалось все-таки стабилизировать, и вся знать страны охотно-неохотно, а подчиняется Софье…

Очень мешает ей свой пол… А еще больше, пожалуй, невозможность выйти замуж за Василия Голицына. Дело даже не в том, что Василий Голицын женат и его жена совершенно не собирается помирать. В таких случаях женам и головы сворачивали, и в монастырь их постригали… И сами жены, поняв намек, быстро шли в монастырь, пока им головы не открутили.

Тут другая проблема — невозможность чисто политическая. Выйти замуж за Голицына означает стать Голицыной, войти в его семью, княжескую, но не царскую, не имеющую прав на престол. Всяческие сложности, понятие морганатического брака, составление брачного договора — это все кроется для Руси 1682–1689 годов в такой туманной дали времен, что и говорить смешно.

Это в Великобритании XIX века королева Виктория вышла замуж за Альберта, составив сложный брачный контракт, чтобы не делиться с мужем властью. Альберт получил забавное название «принца-консорта» и никогда не претендовал на власть. Брак оказался удачным; королева Виктория была в восторге от мужа; она ставила ему памятники и называла в его честь озера в Африке, но властью не поделилась, и Британия такое положение вещей приняла.

В России XVII века пока все серьезнее и мрачнее. Дочери царя, как правило, обречены на безбрачие, на стародевичество и монастырь — ведь отдать иноземным правителям дочку православного царя нельзя — они религиозно нечисты и попросту недостойны. Отдать своим тоже нельзя — они слишком низкого происхождения, даже князья Рюриковичи. Для Софьи, получается, и выйти замуж, и взять власть — все это колоссальное нарушение традиций, а уж так, чтобы все это сочетать…

Софья, конечно же, не отказывается от милого друга Василия Голицына, не без его советов и его помощи потихоньку сосредоточивает в своих руках все больше власти и все больше усиливается.

Постепенно она и в официальных документах, и на уровне символики все яснее претендует на положение царицы и делает это по-женски — постепенно и тонко. Например, стала называть себя «Великой Государыней», то есть реально титуловаться так, как титулуется правящий царь. Заказала гравюру, где ее изображали в шапке Мономаха, то есть опять же с царскими атрибутами. И никто в России не упал в обморок, не измучился мыслями: а можно ли женщине занимать престол?! Фактически все эти семь лет женщина и занимала престол русских царей — впервые в истории! И ничего не стряслось с Россией, а массовое сознание вполне нормально восприняло событие. А почему бы и нет? В конце концов, всего через 36 лет престол опять займет женщина, но уже отнюдь не «великого ума и самых нежных проницательств, больше мужеска ума исполненная дева», а просто публичная девка. И Россия тоже промолчит.

Умнейшего человека, обладателя огромной библиотеки Голицына иностранцы в своих записках нередко называли «великим мужем», а польский посланник Невилль, несколько увлекшись, назвал даже «великим мужем, словно восставшим из хроник древних римлян». Увлекся, не спорю, но ведь и причины к тому были. Словом, В. В. Голицын — это совсем не тот человек, роман с которым для юной девы так уж непригляден и так уж необъясним. Не тот человек, от общения с которым дочерей и юных сестренок надлежит столь уж отчаянно оберегать.

Правда, ко времени судьбоносной встречи был тридцативосьмилетний Василий Голицын давно женат, а Россия — далеко не Франция и Московский Кремль — отнюдь не Версаль и не двор какого-нибудь итальянского герцога, где все сожительствуют со всеми, с кем только не попадется, и никого это не удивляет. Роман с Голицыным Софье был очень даже в упрек. И тем более интересно, что для репутации правительницы ее откровенный, всем известный роман вовсе не послужил поводом для каких-то изменений в ее положении. Как видно, «кондовая» допетровская Русь вполне оказывалась готова и к тому, что женщина будет сидеть на престоле, и к тому, что она способна распорядиться собой по собственному усмотрению — не батюшкиному, не матушкиному.

Тут, конечно, есть и другой вопрос: а куда смотрел сам Василий Голицын? Он ведь не мог не понимать шаткости и двусмысленности своего собственного положения. Почему не действовал он — опытный, умный, взрослый, талантливый? Что мешало ему отправить свою жену в монастырь (не травить же ее, в самом деле…) и обвенчаться с Софьей Алексеевной, стать новым московским царем? Могло не получиться, нет спора! Но в конце концов, род Голицыных ничем не уступает в древности и почтенности роду Романовых, а время сложное, переломное… Шанс был? Несомненно, шанс был, и встает недоуменный вопрос: почему Василий Васильевич Голицын даже не попытался использовать этот шанс?

Сомнения в верности Софьи или в том, что она выйдет за него замуж? Приведу выдержку из письма Софьи. Если говорить откровенно, обычай историков лезть в частные дела людей и с умным видом рассуждать, любила ли Наталья Гончарова Пушкина и был ли Пушкин неверен Наталье, или же он обожал Анну Керн строго на расстоянии, мне не особенно приятен. Но уж раз зашел такой разговор, без этого лазанья по чужим постелям и душам не обойтись. Итак, письмо, посланное Голицыну после отражения атаки крымцев, в мае 1689 года:

«Свет мой, Васенька! Здравствуй, батюшка мой, на многие лета! И паки здравствуй, Божиею и Пресвятой Богородицы милостию и своим разумом и счастьем победив агаряне! Подай тебе Господи и впредь враги побеждать! А мне, свет мой, и не верится, что возвратишься; тогда только поверю, как увижу тебя в объятиях своих, света моего. Что же, свет мой, пишешь, чтобы я помолилась: будто я верно грешна перед Богом и недостойна; однакож, хоть я и грешная, дерзаю надеяться на его благоутробие. Ей! Всегда прошу, чтобы света моего в радости видеть. Посем здравствуй, свет мой, на веки несчетные».

Письмо это написала не восторженная гимназистка 16 лет, а женщина, которой уже исполнился 31 год, умудренная разным, в том числе и горьким, опытом. Женщина, которая похоронила отца и брата, которая смогла сама, без мужчин своей семьи (они умерли, увы!) «разрулить» все, происходившее в Москве летом 1682 года, казнить Хованского и привести стрельцов к покорности.

Что же мешало Голицыну взять замуж эту милую женщину? Действительно — жену в монастырь, Софию — под венец, новый царь на престоле, смена династии, полный порядок…

Попытавшись дать ответ, я, несомненно, рискую — читатель вправе сделать вывод, что я приписываю несуществующие заслуги и даже несуществующие качества симпатичному мне герою. Но если я не прав, найдите другие причины! А мое предположение в том, что Василий Васильевич был для государственного человека непозволительно порядочен и честен. Обратите внимание — все цари-интеллектуалы, цари, следовавшие рыцарскому кодексу чести, или не удерживались на троне (Дмитрий Иванович, вошедший в историю как «Лжедмитрий», Павел I), или все свое правление метались, страдали, никак не могли сделать то, что им хотелось (Федор Иванович, Александр I).

Самых лучших результатов добивались те цари, которые умели окружать себя интеллектуалами, слушали их, сами учились, хотя бы о чем-то говорили с учеными людьми на равных, но сохраняли психологическую возможность действовать по совсем другим правилам — рубить головы, подсылать тайных убийц, применять силовые методы, интриговать, используя страхи и комплексы других людей (Алексей Михайлович, Александр II).

Не буду спорить, «стоит ли Париж обедни», а Москва — пострижения в монахини постылой, но жены, матери твоих детей. И где проходит грань между средством, оправдывающим великую цель, и обычнейшей бытовой гадостью, скажу честно — я этого тоже не знаю. Но история учит совершенно определенно: чересчур щепетильные, слишком приличные люди редко оказываются в состоянии захватить власть, а даже захватив — ее удержать. Василий Голицын попросту был неспособен использовать свой шанс — для этого ему предстояло, во-первых, погубить пусть постылую, но законную, венчанную жену (предать ее он не мог), а во-вторых, совершить многое такое, что он считал презренным, мелким и недостойным.

Еще отмечу, что Голицын и Софья даже не пытались накормить или напоить маленького Петра чем-нибудь таким, после чего конкурент исчез бы сам собой. Притом, что возможностей было множество, а лет с 15 Петр повадился один или с двумя-тремя сопровождающими ездить в Немецкую слободу. Трое-четверо отчаянных людей, несколько часов рискованной операции, и можно уже не бояться! Что им стоило, этим сильным и умным людям, один из которых водил стотысячные армии и заключал договоры с турками и поляками, а другая останавливала буйных стрельцов, почти как отец в 1648 году!

С одной стороны, жаль — такая возможность открывает путь к более счастливому варианту русской истории, без Петра. Но с другой стороны, отправив жену в монастырь и подослав Петру доверенного человечка со «скляницею» яда, Василий Голицын перестал бы быть самим собой. Тем достойнейшим человеком, который вызывает уважение даже через триста лет.

Формально Василий Васильевич в 1682–1689 годах стоял во главе разных приказов, но фактически был примерно тем, кем является в наши дни премьер-министр.

Поставить Голицына во главе государственной политики было крайне разумным ходом. Независимо от того, действовала ли Софья, унаследовав талант отца разбираться в людях, или чисто по-женски осыпала милостями любовника, выбор это был совершенно правильный.

В 1683 году он добился подтверждения Кардисского договора со Швецией. Что характерно, со Швецией воевать собирались, но не сейчас… и подтверждение договора было удобно на время, пока Московия собирает силы.

В 1686 году Василий Голицын, проявив исключительное дипломатическое искусство, заключил с Речью Посполитой «Вечный мир». По 33 статьям договора о «вечном мире» Речь Посполитая соглашалась отдать Московии Левобережную Украину, Северскую землю с городами Стародубом и Черниговом, Запорожье, Смоленск с его окрестностями, Киев с городками… Все это соглашалась вернуть Речь Посполитая за согласие России участвовать в войне европейской коалиции с турецким султаном. Это был колоссальный успех! Московия не только закрепляла за собой свои захваты времен Смоленской и Украинской войн, она входила в число европейских держав. Входила на равных, ей совершенно не было нужды в пресловутом «окне в Европу». Зачем, скажите на милость, сигать в окно, если одна из европейских держав широко распахивает парадную двустворчатую дверь?!

Два похода Голицына на Крым полагается называть то «неудачными», то «малоудачными». Мол, Крыма все равно не взяли, только зря тратили время и погубили множество людей… В романе «советского графа» Алексея Толстого «Петр Первый» походы Василия Васильевича расписаны так устрашающе, что становится странно, что из них кто-то вообще вернулся. Ну и описываются всевозможные страсти, вроде десятков тысяч людей, умерших от голода и жажды.

Боюсь, что и в этом случае, как и во множестве других, «советский граф» повторяет зады пропаганды еще времен Петра. Погубив одну армию во время Первого азовского похода и потеряв половину своих людей во время Второго, Петр остро нуждался в оправдании. Тогда и поползла байка о колоссальных потерях и о ничтожных результатах походов Голицына.

Но, во-первых, походы позволили Московии с честью выполнить союзнический долг. Благодаря этим походам крымские татары не смогли принять участия в боевых действиях против Речи Посполитой и против Австрийской империи. Международный авторитет Московии резко возрос — как державы, способной остановить такого опасного врага, как крымский хан.

Во-вторых, кто сказал, что походы не имели последствий для самой Московии?! С этого времени Московия перестала платить Крыму, наследнику Золотой Орды, дань. Опять же возрос ее международный авторитет.

В-третьих, что-то вызывает сомнения тезис о чисто военном неуспехе походов. Во время похода 1687 года войско собиралось слишком долго, вышло поздно, а в конце июня попало в полосу сожженных степей. По одной версии высохшую степь зажгли татары, чтобы не пустить к Крыму московитское войско. По другой версии подожгли степь украинские казаки — им тоже не хотелось, чтобы Москва завоевала Крым. Ведь только находясь между воюющими между собой мирами христианства и ислама, казаки могли вести привычный им полуразбойничий образ жизни. Завоевание Крыма и прекращение войн их совершенно не устраивало.

Во всяком случае, кто бы степь ни поджигал, встретиться с врагом не удалось, до Перекопского перешейка не дошли. Поражение? Неуспех? Как сказать… Василий Голицын умел извлекать полезные для него уроки.

Перед следующим походом приняли меры, чтобы выйти пораньше, до того, как просохнет степь. Ратным людям велено было собраться не позднее февраля 1689 года. Врагов у князя хватало — и завистников его «фавора» у царевны, и завистников его талантов и достижений. То в сани к нему прыгал убийца, и слуги князя с трудом его удержали и скрутили. То у ворот его дома находили поутру гроб, и в гробу записка, что если новый поход будет такой же безуспешный, то гроб этот ждет Голицына. То поймали некоего Ивана Бунакова, который «вынимал след» Голицына, то есть вырезал его след в земле ножом; так делали колдуны, чтобы творить над следом чародейные действа. Многие верили, что, прочитав над следом заклинания, можно овладеть человеком и заставить его идти, куда хочется колдуну. Под пытками Бунаков показал, что «взял землю в платок и завернул его для того, что ухватила меня болезнь; и прежде того бывало, что где меня ухватит, там землю и беру».

В общем, «Большого полка дворовый воевода, царственные большие печати и государственных великих посольских дел сберегатель», князь Василий Голицын прекрасно понимал, что, не победив внешнего врага, не победит и внутреннего.

В феврале выступили в поход с армией в 112 тысяч человек при 400 орудий, и 20 марта Голицын отписывал в Москву, что «походу чинится замедление за великой стужею и за снегами». В середине мая встретились с татарами и отбили их атаку огнем артиллерии и ружейными залпами. Интересно, что во время «дела» стрельцов поставили в центр как «пехоту плохого качества».

20 мая подошли к знаменитому Перекопу. Укрепленный замок защищен глубоким рвом, брать его трудно. А главное, если даже, положив много людей, взять Перекоп, то что дальше? В самом Перекопе всего три колодца с пресной водой, ее не хватит на большое войско. А за Перекопом на десятки и сотни верст — точно такие же безводные степи, даже страшнее.

Через два года после похода был выкуплен из крымского плена смоленский шляхтич Поплонский и рассказывал: «Когда государевы ратные люди подошли к Перекопи, Нураддин-Салтан говорил отцу своему хану: для чего он против тех ратных людей из Перекопи нейдет, а если он, хан, идти не захочет, то он бы велел ему, Нураддину, выйти; и хан сказал: присылал к нему князь Василий Голицын для договору о мире, и он для того против тех ратных людей нейдет, а если это их желание не исполнится, то они, татары, его князя Василия и со всем войском, если станет приступать, в Перекопь пустят и без бою всех поберут по рукам, а иные и сами от нужды перемрут».

Как видно, Голицын это вовремя сообразил и решил второй раз отступать, и так много людей погибли в страшную жару в начале июня. На военном совете было решено воевать иначе — строить целую систему крепостей и в этих крепостях накапливать воду, продовольствие, фураж для лошадей, снаряжение — все, что нужно для большой армии.

Ведь уже и в 1687 году генерал-майор Касогов разгромил Белгородскую орду, взял Очаков, вышел к морю и начал строить крепости на Черном море. Уверен, что, если бы у Голицына было хотя бы еще несколько лет и он смог бы строить крепости и, опираясь на них, давить Крым, «крымский вопрос» он бы решил, и без особенных потерь.

Что же до нежелания брать Перекоп любой ценой, не обращая внимания на потери, то тут ведь тоже могут быть два мнения. Согласно одному из них, важен только поставленный результат и совершенно не важна его цена. Если исходить из этой системы ценностей, то Василий Голицын не прав. Однако есть и другая система ценностей, и в ней как раз очень важно, какова цена достижения. В конце концов, солдата растить и воспитывать надо долго, армия стоит дорого, и уже из этих соображений не имеет никакого смысла взять Перекоп, но при этом загубить армию, созданную реформой 1679–1681 годов и уже испытанную Чигиринскими походами. В этом случае, если исходить из такой системы ценностей, Василий Голицын совершенно прав, что не стал брать крепости. Кстати, тезис о больших потерях в этих походах — наиболее лживая часть пропетровской пропаганды: Голицын привел назад практически всю армию.

Какой системе ценностей отдать предпочтение, пускай решает сам читатель.

Но не одними ратными делами славен Голицын. Годы правления Софьи (а фактически — Голицына) — это годы активнейшей борьбы с приказными злоупотреблениями, взяточничеством и воровством. Это годы поддержки частного предпринимательства, когда в одной Москве частные лица возвели больше 3000 каменных домов.

«Правление царевны Софьи началось со всякой прилежностью и правосудием и к удовольствию народному, так что никогда такого мудрого правления в Российском государстве не было. И все государство пришло во время ее правления в семь лет в цвет великого богатства, также умножились коммерции и ремесла, и науки почали быть латинского и греческого языку… и торжествовала тогда вольность народная», — так писал в своих записках князь Б. И. Куракин, вообще-то виднейший и убежденный сторонник Петра.

Так что не стоит верить и разговорам о злом Голицыне, разорившем Московию для того, чтобы воевать в Крыму. Государство и народ одинаково процветали при Софье и Василии Голицыне.

Возможно, внимательный читатель не забыл, что еще в начале 1680-х годов, в годы правления Федора Алексеевича, Василий Голицын разрабатывал некую реформу… Собственно, и ее он провести не успел. Ну, всячески пропагандировал профессионализм во всем. В том числе в военном деле. Ну, добился разрешения отдавать детей служилых людей в польские школы, приглашать поляков-гувернеров. Ну, отправил нескольких «недорослей» учиться в Польшу, в том числе и в Ягеллонский университет в Кракове. Не так и много для семи лет правления!

Но проект реформ у Василия Васильевича был — это совершенно определенно. Судить об этом проекте трудно, потому что все бумаги князя после переворота 1689 года были захвачены сторонниками Петра, и бог знает, где они теперь, если не уничтожены. Известно, что в его библиотеке находилась рукопись под названием «О гражданском бытии, или О поправлении всех дел, яже надлежат обще народу». Известно, что Голицын читал свои записки и Софье, и некоторым из бояр, и, уж конечно, своим сотрудникам, преданным ему лично, незнатным, но очень дельным людям: Касогову, Украинцеву, Неплюеву, Змееву. Кое-что читал он и знакомым иностранцам и, на наше счастье, много говорил с польским посланником Невиллем совсем незадолго до своего падения. Беседовали они весь вечер и часть ночи в роскошном доме В. В. Голицына, где на стенах висели картины, портреты польских королей, географические карты и гравюры. Говорили они по-латыни, в библиотеке, где В. В. Голицын собрал несколько тысяч книг на русском, немецком, польском, латинском языках.

Благодаря Невиллю мы и знаем достаточно много о проекте В. В. Голицына. Был это довольно обширный и, судя по всему, хорошо продуманный проект реформ, касавшихся и административного, и экономического, и сословного устройства государства.

Голицына не устраивало качество солдат, которые получались из даточных людей. Мало того, что холопы и тяглые люди — плохие солдаты! Их земли остаются без обработки, падает хозяйство… Нет, пусть крестьянство занимается своими прямыми обязанностями — возделывает землю. Для содержания государственного аппарата и армии надо их обложить умеренной поголовной податью. Владельческие крестьяне для государства скорее вредны — они ведь платят гораздо меньше. Уже поэтому их надо вывести из подчинения помещиков.

Армию В. В. Голицын хотел бы видеть полностью профессиональной, с регулярным строем и чисто дворянской по составу. Пусть дворяне служат под началом дворянских же офицеров, получивших хорошее образование. Поместные войска в его планах полностью уничтожались вместе с помещичьим землевладением.

Начать преобразования князь Голицын планировал с освобождения владельческих крестьян и обложения всего тяглого населения единой подушной податью. По его расчетам, это должно было сразу же увеличить доход государства почти вполовину, и из этих денег он планировал платить дворянской армии более крупные оклады. Так, получалось, крестьяне все же вынуждены были оплатить свое освобождение, пусть и в косвенной форме, в виде повышенного жалованья дворян за службу.

А одновременно тяглые слои населения становились лично свободными — все поголовно, кроме холопов! И вместо не стесненного почти ничем произвола помещиков, дикой эксплуатации ими зависимых крестьян возникала единая для всех, одинаковая рента в пользу государства… ничуть не мешающая, а косвенным образом даже способствующая частному предпринимательству, деловой активности. Ведь если все платят одинаково, независимо от дохода, то выгодно зарабатывать побольше.

Получается, что если привилегированное положение дворянства Голицын «подсмотрел», скорее всего, в Речи Посполитой, то уж организация жизни тяглого населения у него несравненно более передовая, чем в Польше с ее тяжелым крепостным правом.

Алексей Толстой в своем «Петре Первом» крайне иронично выводит самого Василия Голицына — эдакий смешной паркетный шаркун, отвлеченный и вредный теоретик, ничего не смыслящий в реальной жизни. Невилль тоже подан крайне насмешливо, как некий нелепый иностранец, по определению не способный ничего понять в жизни непостижимой для него России. Цель А. Толстого понятна — завуалированно, но вызвать у читателей ассоциацию между «книжным червем» Голицыным и таким же «гольным теоретиком» Троцким, которого тоже высоко оценивали на Западе. Вторая ассоциация — это, конечно же, «чисто национальный», по-народному правильный и «знающий, как надо» Петр и такой же умозрительно постигающий простонародную «правду жизни», природный вождь Сталин. Стоит ли удивляться, что «Петр Первый» при всей его вопиющей антиисторичности рекламировался в СССР как настольная книга молодежи, и представление об эпохе большинство современных россиян формировало именно по этой книге.

Но если отвлечься от писаний человека, которого Дж. Оруэлл называл коротко и ясно — «литературной содержанкой», нам придется заключить: проект реформы Василия Голицына очень в духе его общества и очень естественно вытекает из политики правительства, начатой еще при Алексее Михайловиче, — сажать служилое сословие на жалованье, формировать профессиональную армию, стараться не давать новых поместий. И нет никаких оснований считать этот проект невозможным или фантастичным. Опять же — не хватило времени. И еще одно — точно так же, как при реформах Алексея Михайловича и Федора Алексеевича, при реализации проекта В. В. Голицына количество свободы в московитском обществе возросло бы.

К сожалению, мы очень мало знаем о проекте Голицына, кроме сказанного. Отзывы Невилля отдают крайней восторженностью настолько, что их трудно принимать всерьез: «Если бы я захотел написать все, что узнал об этом князе, я никогда бы не кончил; достаточно сказать, что он хотел населить пустыни, обогатить нищих, дикарей превратить в людей, трусов в храбрецов, пастушечьи шалаши в каменные палаты».

Правда, тут можно уже кое-что предположить… Например, известно вполне достоверно, что Голицын хотел окончательно завоевать Крым и построить на Черном море несколько сильных крепостей. Если бы это удалось, возникла бы та же самая ситуация, что и через сто лет — во времена Григория Потемкина: русские люди смогли бы заселять и осваивать роскошные черноземы Дикого Поля. Вот вам и население пустынь, и обогащение нищих, появление каменных палат там, где раньше были одни пастушеские хижины. А просвещение крымских татар (как это опять же и состоялось спустя сто лет) делает совершенно реальным превращение смертельно опасных дикарей в нормальных, вполне цивилизованных людей всего за одно-два поколения.

Вполне можно предположить, что Василий Васильевич просил гостя не распространяться именно об этой части его замысла — ведь завоевание Крыма, освоение побережья Черного моря, заселение Дикого Поля — все это факторы международной политики, и чем позже узнают об этих замыслах в Речи Посполитой, Австрии и Швеции, тем лучше.

Но и понятно, почему «великий Голицын», «муж ума великого и любимый от всех», произвел такое впечатление на Невилля. В его оценках опять же очень легко найти преувеличения и отнестись к ним иронически. Но вот беда, Голицын входит в очень небольшое — да что там! — исчезающе малое число государственных людей, за которыми их подчиненные шли в ссылку. Жены ведь и то, как правило, ссылки с мужьями не разделяли. Некрасов воспел пятерых жен декабристов — да, пятерых! Но сослано-то было не пятеро декабристов, а 135 человек! И получается, что из 135 женщин в ссылку поехало 5. Соотношение пусть высчитывает тот, кто хочет.

Не знаю, как вела бы себя Софья, будь у нее возможность выбирать, — не исключаю возможности, что и поехала бы с Голицыным. Но вот Касогов действительно уехал в ссылку с Голицыным без всяких «бы» и умер в своем поместье, но не пошел служить Петру. Впечатляет… Может, и правда он был великий человек, этот Василий Голицын? «Мужем ума великого и любимым от всех»?

Тут необходимо оговорить еще одно важное обстоятельство. К концу XVII века ярко проявляется если и не общая, то массовая, разделяемая многими уверенность в том, что европеизация Московии — вещь совершенно неизбежная и притом очень полезная и нужная.

Переводчик Посольского приказа Фирсов в 1683 году переводит Псалтырь. Он пишет: «Наш российский народ грубый и неученый; не только простые люди, но и духовного чина люди истинные ведомости и разума и Св. Писания не ищут, ученых людей поносят и еретиками называют».

«Мысль о необходимости такого (практического, способного преобразовать Россию. — А.Б.) знания с конца XVII века становится господствующей идеей передовых людей нашего общества, жалобы на его отсутствие в России — общим местом в изображении ее состояния».

«…Можно подивиться изобилию преобразовательных идей, накопившихся в возбужденных умах того мятежного века. Эти идеи развивались наскоро, без общего плана; но, сопоставив их одни с другими, видим, что они складываются сами собой в довольно стройную преобразовательную программу, в которой вопросы внешней политики сцеплялись с вопросами военными, финансовыми, экономическими, социальными, образовательными.

Вот важнейшие части этой программы: 1) мир и даже союз с Польшей; 2) борьба со Швецией за восточный балтийский берег; 3) завершение переустройства войска в регулярную армию; 4) замена старой сложной системы прямых налогов двумя податями, подушной и поземельной; 5) развитие внешней торговли и внутренней обрабатывающей промышленности; 6) введение городского самоуправления с целью подъема производительности и благосостояния торгово-промышленного класса; 7) освобождение крепостных крестьян с землей; 8) заведение школ не только общеобразовательных с церковным характером, но и технических, приспособленных к нуждам государства, — и все это по иноземным образцам и даже с помощью иноземных руководителей».

В этих высказываниях трудно не согласиться с В. О. Ключевским: ведь перед внимательным читателем уже прошли образы многих ярких и интересных людей, крупных личностей, которые полностью или почти полностью разделяют эту стихийно сложившуюся «программу преобразований». Но, с другой стороны, мы ведь не можем не понимать двух важнейших обстоятельств.

1. Что все эти «настроения» — достояние вовсе не всего народа, а тех нескольких десятков тысяч, к самому концу XVII века — от силы полутора сотен тысяч служилых людей, а в основном — их верхушки (то есть буквально нескольких тысяч человек). Жизнь абсолютного большинства населения определяется чем угодно, только не идеями и не книгами на латинском языке, а традициями и обычаями.

2. Что и в рядах служилого сословия есть очень сильная оппозиция этим стихийным «настроениям». Оппозиция тоже чисто стихийная, но она есть, и ее нельзя сбрасывать со счетов.

В какой-то мере это признает и сам В. О. Ключевский: «Как трескается стекло, неравномерно нагреваемое в разных своих частях, так и русское общество, неодинаково проникаясь западным влиянием во всех своих частях, раскололось».

У меня часто возникает опасение, что Владимир Осипович склонен был несколько преувеличивать роль, влияние и возможности «прогрессивных людей» и что он чересчур прямолинейно считал каждого «прогрессивного человека» (Ордин-Нащокина, Матвеева, даже Голицына) своего рода предтечей Петра I.

«Легко заметить, что совокупность этих преобразовательных задач есть не что иное, как преобразовательная программа Петра: эта программа была готова еще до начала деятельности преобразователя. В том и состоит значение московских государственных деятелей XVII в., они не только создали атмосферу, в которой вырос и которой дышал преобразователь, но и начертали программу его деятельности, в некоторых отношениях шедшую даже дальше того, что он сделал».

Вот тут-то я позволю себе совершенно категорически не согласиться с Владимиром Осиповичем! Петр I вовсе не воспринял эту программу и не руководствовался ею. Он действовал по какой-то совершенно иной программе, и нам еще предстоит попытаться понять, по какой.

Рано или поздно половинчатая ситуация в стране должна была взорваться, и произошло это в августе 1689 года. Строго говоря, что именно произошло — история не то чтобы умалчивает, а скорее говорит слишком много. Сторонники Софьи обвиняли «Медведиху» в том, что она подослала убийц к Софье: пойманы были трое негодяев с ножами, шатавшихся по Кремлю. Под пыткой эти трое показали, что их подослала Наталья Кирилловна с заданием убить Софью и Василия Голицына. Нарышкины, разумеется, отрицали свою причастность, и даже если причастность и была — доказать ее очень трудно.

Странная это история — вдруг посреди Кремля оказываются трое бродяг с ножами за голенищем… Во время Стрелецкого бунта, «Хованщины» 1682 года в Кремль кого только не носило, но теперь-то ведь никакого мятежа и бунта нет, Кремль — резиденция правительства, «первого царя» и «правительницы», на воротах стоят вооруженные стрельцы и кого попало не пропустят. Откуда же трое бродяг?! Может, постарались агенты Нарышкиных, то ли подкупленные люди, то ли их тайные сторонники? Очень возможно. Но не менее возможно и другое — что сами убийцы от начала до конца подложные и сторонники Софьи «нашли» их посреди Кремля ровно потому, что сами туда провели.

Сам факт, что были такие, шатались по Кремлю, доказывает мало что. Ну, может быть, и готовили эти людишки человекоубийство. Может, хотели прирезать и Софью — потом можно было очень дорого сбыть ее голову Нарышкиным… Но очень может быть, никакого отношения к этим людям Наталья Кирилловна и в самом деле не имела. Не доказано ведь совершенно ничего, никак не прослежены их связи, а сами пойманные вскоре исчезают.

Может быть, конечно, что исчезли они вовсе не для современников, а для нас с вами — просто одна часть документов известна, а другие пропали, не дошли до нас и нам неизвестны. В изучении истории такие вещи происходят на каждом шагу, что поделать. Но если пойманные «гулящие люди» и впрямь исчезли без следа — это очень и очень подозрительно. В этом случае похоже, что сторонники Софьи пытались «слепить дело», а когда не получилось, не потянулась однозначная, для всех очевидная ниточка к Нарышкиным, поспешили спрятать концы в воду. Необязательно все должно было кончиться для бродяг плачевно; совершенно не могу исключить вариант, что где-нибудь в Белгороде или Курске объявился вскоре странный человек с поясом, набитым золотыми. И если не болтал лишнего, постепенно вышел и в купцы…

Они сами сознались? Тоже недоказательно, потому что мало ли какие фантастические вещи показывают люди под пытками! Скажем, несчастные «ведьмы» у немецких инквизиторов давали такие показания, что только диву даешься: и на шабаш они летали, и с дьяволом совокуплялись, и недород, ураган, наводнения организовывали.

Одним словом, темная история.

А через несколько дней происходит еще одна, не менее темная: прибегает в Преображенское некий человек с криком, что, мол, там в кустах сидят вооруженные люди, хотят извести царя. По другим сведениям, прибежал не «человек незнаемый», а стрелец из караула: мол, остальные караульщики баются со злоумышленниками, давайте подмогу, спасайте царя!

Эта история еще темнее первой, потому что этих-то злоумышленников вообще никто в глаза не видел. Сидели, мол, в кустах, ждали царя… Почему именно царя? Кто сказал, что вообще кого-то ждали? И были ли они вообще, эти загадочные люди, под вечер засевшие в кустах?

История с засланными от Софьи убийцами важна потому, что стала спусковым механизмом для важных исторических событий. Дело в том, что Петр, только что вернувшийся из Немецкой слободы, Кукуя, и завалившийся спать, смертельно перепугался этих загадочных убийц. В одной рубашке, с перекошенным лицом, кинулся Петр бежать, спасаться, куда глаза глядят. Издавая дикие вопли, судорожно дергая лицом и всем телом, еле взобрался он на лошадь, и бедное животное рвануло под обезумевшим седоком. Петр прискакал в Троице-Сергиеву лавру, под защиту могучих стен, отдался на волю монахов — вот, святые отцы, спасайте, меня убивают! Судя по всему, он и правда был невероятно перепуган. Впрочем, и потом множество раз в ситуации малейшей опасности будет повторяться эта реакция — истерика, эпилептический припадок, сдавленные вопли, паническое бегство куда глаза глядят.

Уже утром в Троицу приезжает Меншиков, привозит «милому другу» портки и какую-никакую одежду: Петр ведь ускакал буквально в нательной рубашке, едва прикрывшись. Петр отказывается выйти из-под защиты колоссальных стен монастыря-крепости, и весь его двор из села Преображенское перемещается именно сюда. По всей стране звучит призыв ко всему дворянству, ко всем государственным чиновникам, к армии — собираться сюда, к Троице-Сергиевой лавре! Собирать дворянское ополчение, двигаться всей силой против изменщиков, пытавшихся убить «второго царя».

Разумеется, Софья от своего имени и от имени «первого царя» тоже созывает дворянское ополчение: всем идти в Москву, в Кремль, — звучит ее грозный приказ!

Что не выдержали нервы у Петра, очевидно, кто спорит, но очень уж похоже — не у него одного, у обеих сторон попросту не выдержали нервы. Может быть, дело тут в женитьбе Петра: по тогдашним русским обычаям женатый парень становился взрослым, и наследник престола, женившись, уже получал право сесть на престол. Вот и не выдержали нервы и у Софьи, и у сторонников Петра.

И в конце августа 1689 года страна оказывается в ситуации пока холодной, без пальбы, но совершенно реальной войны — гражданской и династической. Два правительства в стране: одно — в Москве, другое — в Троице-Сергиевой лавре, и каждое требует лояльности от каждого сколько-нибудь заметного в стране человека. Требует явиться «конным, людным и оружным», изъявить свою лояльность и высказаться в пользу именно этого правительства.

Страна выбирает Нарышкиных. Со всей огромной страны медленно, но неуклонно течет ручеек в Троице-Сергиевую лавру. Из Москвы, из лагеря Софьи, течет точно такой же ручеек, вплоть до последних, казалось бы, на сто рядов проверенных людей. Разумеется, множество людей выбирает лавру не потому, что в чем-то убеждены, что-то считают или на кого-то полагаются. 90 % дворян, не говоря о рядовых солдатах и стрельцах, руководствуются не соображениями о судьбах России, а собственными эгоистическими стремлениями, страхами и расчетами. А очень часто — и прямыми приказами благодетелей, начальников или сюзеренов.

Но и выбор, несомненно, есть, уже хотя бы выбор тех, кто полномочен приказать этим 90 % или убедить их в чем-то. Расчет на милости, если Нарышкины победят? Но ведь и Милославские не поскупятся для тех, кто посадит Софью на трон. Прямой подкуп? Но никаких невероятных богатств, никаких возможностей раздавать придворные чины нет у Нарышкиных, или, вернее, их не больше, чем у политических конкурентов; они не богаче Милославских и их сторонников, да и сам претендент на престол с их стороны все-таки более «неказистый» — «второй царь», а вовсе не первый и не правитель…

Почему же страна все-таки выбирает Нарышкиных?

Одна причина проста — это пол Софьи. Представим себе, что на ее месте была бы не дочь царя Алексея Михайловича, а сын. Скажем, ну, тот же Василий. Пусть даже не наделенный всеми талантами и достоинствами Василия Голицына, но и не дурачок, не ничтожество, не трус… Скажем, нечто среднестатистическое, эдакий человек средних талантов и способностей (как основатель династии Михаил, например). Или человек с теми же способностями, что сама Софья, но только мужчина?

Странно, что эта мысль до сих пор не приходила в голову нашим историкам, она вообще-то ведь элементарна. Но все, кого я спрашивал: а что, если бы на стороне Милославских сидел бы на престоле не Софья Алексеевна, а сын… назовем его хотя бы Василий Алексеевич, и пусть он будет тех же лет (в 1689 году Софье был 31 год)? Иван Алексеевич, болезненный и неумный, «головой скорбный», — это, конечно, не знамя. Ну, а если бы знамя все-таки у Милославских имелось бы? И все, с кем я обсуждал такую возможность, единодушны — в этом случае у Петра не было бы ни одного шанса. Ни единого!

Вот и получается, что страна готова была признать женщину правительницей, по мере привыкания к ситуации, и правящей царицей. Но именно что не выбрать, а признать, раз уж сложилась такая ситуация; смириться с положением вещей, раз уж нет лучшего претендента; согласиться с тем, что женщина сидит на престоле по старому доброму принципу: «на безрыбье и рак рыба». А вот выбрать женщину в цари, взять на себя ответственность за то, что она будет сидеть на престоле, отдать ей власть — к этому Россия готова еще совершенно не была.

Но это — только одна и, очень может быть, далеко не основная причина. Допускаю, что это прозвучит невероятно, даже дико, но похоже, власть досталась Петру именно потому, что и он лично, и Нарышкины олицетворяли собой самый кондовый застой.

Все знают, что Софья и Голицын — это реформы, это движение. А Петр — это стоящая за ним «Медведиха» с ее кланом людей неидейных, умственно некрупных, совсем не рвущихся что-то делать. В самом Петре ничто абсолютно не позволяло разглядеть преобразователя.

Да, к этому времени у Петра уже было две или три тысячи «потешных войск». Но ведь «полки иноземного строя», офицеры-иностранцы, команды на голландском и немецком, вполне «иностранный» вид армейских соединений к тому времени вовсе не были в России чем-то необычным, чем-то, вызывающим удивление и интерес. В Преображенском и Семеновском полках вовсе не было чего-то, выгодно оттенявшего их, заставляющего выделить из всех остальных «полков иноземного строя», а ведь вся русская армия с 1680 года состояла из регулярных полков с европейской выучкой.

Какие-то европейские вещи, которые любил Петр? Учение у европейцев?

Во-первых, ну кто в России знал, чему и у кого учится Петр? И кого это интересовало?

Во-вторых, не было у Петра никакого такого «европейского учения». То есть и глобус ему показывали, и всяческие приборы, и карты. Но показывали не больше, чем должны были показать любому русскому принцу, да к тому же не из числа «основных наследников». Федора, «первого наследника престола», учили несравненно серьезнее и куда более по-европейски.

Трубка во рту? Пьянки в Кукуй-слободе? Дружба с Францем Лефортом? Но это ведь уж никак не говорит о программе преобразований, а свидетельствует разве что о готовности перенимать худшие стороны жизни европейцев. В самом же приятном случае говорит все это о мятущейся юности, стремящейся все на свете попробовать, во всякой гадости хоть немного да поучаствовать, хотя бы из любопытства. В худшем случае буйства Петра свидетельствуют о его развращенной и грубой натуре. Но уж никак все эти поступки не свидетельствуют о желании что-то в стране менять по существу.

К тому же 17-летний Петр никогда не высказывал своей приверженности к преобразованиям, не говорил о желании разрушить старину. Позже ему будут приписывать ненависть к боярству, к «византийщине», к старомосковской старине… Но все это чистой воды выдумки, потому что сам Петр никогда ничего подобного не говорил; по существу дела, он вообще ни о чем серьезном никогда не говорил, ничем определенным не интересовался, никаких проектов не строил. Василий Голицын мог кого-то пугать (или привлекать) своими масштабными программами, но вот у Петра-то их как раз нет и в помине.

В определенной степени для захвата власти это даже и хорошо… С одной стороны, не привлекает Петр активных людей, преобразователей, дельцов, а с другой — как раз не отпугнет людей пассивных, не склонных куда-то мчаться (а их-то всегда большинство). И, судя по выбору, который делает Россия, большинству ее правящего слоя как раз важнее «не отпугивать» перспективой реформ.

Приходится сделать вывод, что сторонников европеизации в России 1689 года немного, и «спокойный» вариант изменений, без «вскидывания на дыбы», возможен в основном тогда, когда у государственного кормила стоят люди, пришедшие к власти законным путем, но и без прямых выборов, например те же законные наследники престола. И считаться с ними приходится, и в то же время как бы стоят они у власти помимо воли каждого отдельного человека… Если потребуют они, эти законные монархи, участия в реформах, изменения образа жизни — что ж, придется подчиниться! Но не выбирать же самому, по доброй воле то, что делать в любом случае будешь из-под палки, морщась и проклиная все на свете…

Как только Россия смогла выбрать — она выбрала лагерь, меньше связанный с преобразованиями страны.

В Лавре, когда в нее уже начали съезжаться бояре и дворяне, мать и патриарх специально уговаривали Петра вести себя так, как от него ждут: ходить тихими шагами, говорить скромно и кротко, побольше проводить времени в церкви, обо всем спрашивать мнения старших…

А в-третьих… Кто сказал, что, приезжая в Троице-Сергиеву лавру, россияне выбирали Петра?! Петра и видно не было, и слышно. Ну, бегал такой по Преображенскому и Семеновскому, играл в войнушку, безобразничал в Кукуе… ну и что? Кто знал Петра? Кто с ним говорил, кто считал его серьезным фактором политики?

А никто. Знали не его, а мать, Наталью Кирилловну, «Медведиху». Знали ее брата, Льва Кирилловича, их дальнего родственника Никиту Стрешнева. Знали патриарха, знали Федора Юрьевича Ромодановского, который хорошо относился к Петру. Вот эти люди были в политике важны, и именно они шли к власти. Они и вели переговоры, обещали места, расставляли альянсы, уговаривали и запугивали.

Эта коалиция, клан Нарышкиных, и получила власть в конечном счете.

До самой своей смерти 25 января 1694 года Наталья Кирилловна Нарышкина не то что не передала Петру всей полноты власти… Она и близко не подпускала его к принятию сколько-нибудь важных решений. Более того, есть серьезные основания полагать, что именно она развивала в Петре самые дурные наклонности — к пьянству, к разврату, к безумствам разного рода, лишь бы он занимался потешными, войной, любовницами, приятелями, собутыльниками, флотом, женой — чем угодно. С женой она его тоже умело и целенаправленно ссорила, и тоже с понятной целью — чтобы сын не имел тыла в собственной семье, не мог бы начать с ней серьезную войну… Впрочем, куда уж ему!

Так что к власти шел никак не лично Петр, а позиция Натальи Кирилловны была хорошо известна в России — никаких перемен! Позиция странноватая для воспитанницы видного «западника» Матвеева, для дочери капитана в «полку иноземного строя», но что тут поделать?! Да, вот такая позиция. В первые годы правления Петра, до смерти матери, никакие перемены в управлении страной и не происходили. Уж конечно, не была никак реализована затея Василия Голицына, и даже немногое, что успели сделать Федор и Софья, уничтожилось.

Запрет носить старомосковскую одежду в официальных ситуациях забылся напрочь. Местничество подняло голову — хорошо хоть, разрядные книги уже сожгли, не было старого позорища в прежних масштабах. Обычай надевать на «трусов» женские охабни восстановился. Театр уничтожен, позже его по новой, на голом месте, воссоздаст царевна Наталья, любимая сестра Петра, через несколько лет после смерти матери.

Федор и Софья с Голицыным придавали огромное значение справедливости правосудия, прекращению мздоимства и взяточничества чиновников. Они старались платить должностным лицам побольше, чтобы они были нечувствительны к предложениям хотя бы мелких взяток и обрели бы чувство собственного достоинства.

Теперь же установилось, по словам князя Бориса Куракина, «правление весьма непорядочное», «мздоимство великое и кража государственная», «судейские неправды» и прочие безобразия.

Все зависело от клана Нарышкиных, где заправляло несколько человек. Первой, разумеется, была Наталья Кирилловна, по словам все того же Куракина, «править была некапабель (от французского ne capable — неспособна), ума малого». Самый умный из ее «конфидентов», князь Борис Голицын, был человек неглупый и хорошо образованный, но «пил непрестанно» и, руководя Казанским дворцом, совершенно разорил Поволжье.

Лев Кириллович Нарышкин, родной брат царицы, человеком оказался беззлобным, не подлым и даже не сводил счеты с Милославскими за прежние унижения. Человек «взбалмошный, недалекий и пьяный», он делал много добра самым случайным людям, «без ризону, по бизарии своего гумору». Никакими государственными делами он себя не прославил, никому не был особенно нужен, и кличку ему дали «Кот Кириллович».

Свойственник обоих царей по бабушке, Тихон Стрешнев оценивается Куракиным как «человек недалекий», но лукавый и злой и «великий нежелатель добра кому угодно».

Клан Лопухиных так и не выдвинул ярких лидеров или представителей, так и остался в истории слепым пятном с надписью: «Лопухины». Было их человек до тридцати, «людей злых, скупых ябедников, умов самых низких».

Эти «господа самого низкого и убогого шляхетства», самая жалкая клика, или, чтоб было приличнее, — эта компашка и пришла к власти, оттеснив Боярскую думу от принятия любых решений, и первые аристократы Московии «остались без всякого провоира и в консилии или в палате токмо были спектакулями».

Служилое и приказное общество было вполне под стать пришедшей к власти клике. Эту публику и «чистить» не пришлось, достаточно было снять внешнее давление, страх опалы, разжалования, наказания. Видимо, отвращение московитов к «приказным крючкам» все же имело под собой некоторое основание.

Судить об этом обществе можно хотя бы по запискам окольничего Желябужского, наблюдателя и даже участника многих дел в те годы. В этих записках длинной вереницей проходят самые разные лица — от бояр и окольничих до обычных приказных дьяков, судимых за самые разнообразные… скорее, пожалуй, за довольно однообразные преступления: женоубийство, оскорбление девичьей чести, подделку документов, «неистовые слова» про государя, «непристойную брань» во дворце, за кражу золотых монет с помощью Тихона Стрешнева.

Самое яркое преступление совершил, пожалуй, князь Лобанов-Ростовский, который на Троицкой дороге разбоем отбил царскую казну. Зачем ему, владельцу нескольких сотен крестьянских дворов, было это нужно, история умалчивает. За разбойное нападение князя били кнутом, и тем не менее через шесть лет, в Кожуховском походе, он уже упомянут как капитан Преображенского полка.

По справедливому замечанию В. О. Ключевского, «в этом придворном обществе напрасно искать деления на партию старую и новую, консервативную и прогрессивную: боролись дикие инстинкты и нравы, а не идеи и направления».

Возникает естественный вопрос: почему же все, что делали Федор, потом Софья и Голицын, так обрушилось?! Тем более так легко и так мгновенно обрушилось?!

Что поделать! Московия оставалась очень молодым примитивным государством, где все очень непрочно, неустойчиво уже из-за отсутствия устоявшихся традиций государственной жизни. Где все легко разрушить, потому что вся-то государственность держится на преданности буквально нескольким людям и на трудовых усилиях буквально нескольких человек.

Я уже постарался показать, как невероятно узок круг всех, кто может в Московии вообще принимать хоть какие-то решения. Несколько десятков, от силы сотен человек определяют жизнь десятков тысяч. Все лично знают всех, все отношения патриархальны и просты. Под этой пирамидой миллионы людей живут практически вне государства. То есть они помогают ему, участвуют в его делах, но нерегулярно, и для них, может быть, важнее жизнь их семьи и общины, чем Московского государства.

Если устраняются «верхние» несколько человек, возглавлявших властную пирамиду, вполне могут пойти насмарку их усилия что-то перестроить, изменить или улучшить. Потому что остальные служилые десятки тысяч честно исполнят приказ, но сами они вовсе не несут в себе тех идей, которые вынашивают верхушечные несколько сотен.

Царь и его приближенные заставляют не брать взяток, не тянуть с делами и вообще вести себя прилично? Приказные и будут вяло, но старательно выполнять монаршую волю, тем более что и вынужденно честным приказным быть все же лучше, чем вылететь со службы, а то и угодить под следствие.

Нет усилий царя и приближенных? И их самих тоже нет? Тут же сто дьяков и тысяча подьячих начинают воровать вдвойне и втройне, вознаграждая самих себя за «воздержание» времен Софьи и Голицына. А это, в свою очередь, отражается на жизни уже десятков тысяч людей — почитай, всего служилого сословия.

Знала ли Россия обо всем этом, когда ехала не в Москву, к Софье, а в Троице-Сергиеву лавру, к Нарышкиным? Ну конечно же, знала, а если и не могла выразить словами, то чувствовала, понимала не словесно, а на уровне эмоций. Да и как можно было всего этого не знать?!

Ну, вот он и сделанный выбор…

Ах да! А как же загадочные «мужики в кустах», от которых ускакал перепуганный Петр? А их так и не нашли, этих мужиков, и совершенно не понятно, были они вообще или нет. Те трое бродяг, пойманных посреди Кремля, — те точно были, их видели многие люди. А вот затаившихся убийц юного Петра, посланных врагами, чтобы лишить Россию ее трепетной надежды, уже не видел никто, кроме принесшего весть: мол, затаились и ждут… И возникает уже совершенно нешуточный вопрос: а были ли они вообще, эти невидимые никому посланцы Софьи? Тут возможно несколько предположений.

1. Покушение было, но по каким-то причинам не удалось, и преступники, обнаруженные караулом, убежали.

Я далек от мысли, что Софья была столь благородна, столь уж и не допускала мысли о подосланных к братцу убийцах. Но почему тогда они не воспользовались его отлучкой в Кукуй? Ведь Петр как раз вернулся из Кукуя очень незадолго до того, как к нему вбежали, рассказали о поджидающих убийцах. Ездил он чаще всего один или с очень небольшим числом людей, и, если устраивать покушение, трудно найти лучшее время и случай. А знали о поездках в Кукуй многие, и вычислить маршрут не было никакой сложности.

Можно, конечно, пуститься в художественную литературу, рассказать историю позанятнее — как прогрессивные стрельцы получили реакционное задание убить Петра, но были не в силах лишить Россию ее опоры и надежды и специально показали себя караулу — чтобы и задание провалить как бы нечаянно, и всеми любимого прогрессивного монарха уберечь.

Но если не ударяться в такого рода «психологические» бредни — в общем, маловероятный вариант.

2. Караул столкнулся с какими-то бродягами или разбойниками, но эти бродяги или разбойники не имели никакого отношения к Софье и никакого задания убить Петра отродясь не получали.

Такой вариант уже как-то более вероятен; по крайней мере, его можно рассматривать всерьез, и очень может быть, так оно и было.

3. Наталья Кирилловна сама организовала крики об убийцах, о столкновении патруля с вооруженными и затаившимися. Зачем? Тут имеют право на жизнь как минимум две версии.

Одна — чтобы попугать сына, заставить больше думать о своей безопасности, ездить в Кукуй с вооруженной компаний, а не вдвоем с Меншиковым или даже вообще одному. Если так — последствия ее воспитательного хода оказались много сильнее ожидаемых.

Вторая версия — что «Медведиха» как раз очень хорошо просчитала все возможные последствия своего хода и получила как раз то, чего хотела. Действительно, ведь ситуация созрела! Петр женат, передать ему власть уже можно, и пора расчищать дорогу к трону. Как расчищать? Лучше всего — провокацией! Потому что попросту напасть на войска Софьи — это очень уж сомнительный поступок. Он и нравственно ущербный, а ведь правителю нужна хотя бы тень права, чтобы он мог спокойно наслаждаться властью. Он и политически ущербный, сомнительный и очень легко может обернуться как раз тем, что дворянское ополчение примет сторону обиженной Софьи и нанесет удар как раз по Петру и Наталье Кирилловне.

Организовать дело так, чтобы кончить все одним мгновенным ударом? А если не получится одним? А как быть потом, когда Петр воссядет на еще теплый после Софьи трон? Нет-нет, правителю нужно основание стать правителем, нужна хотя бы тень права, почивающая на его державе…

В общем, самое лучшее — это не планировать военную операцию (да и не женское это занятие), а планировать как раз хитрую интригу, чтобы это Софья напала бы первая или, на худой конец, «напала» бы… В этой игре нервов, в постоянном ожидании каждым участником событий какой-нибудь гадости очень легко могли поверить буквально в любую, самую примитивную подначку, а не то что в убийц, притаившихся за околицей. Убийц-то как раз ждали чуть не каждый день…

И уж конечно, не было ничего проще напугать до полусмерти не вполне вменяемого, невротизированного до предела Петра — как раз в нужный момент и как раз в нужную меру.

Итак, в 1682 году Петр формально стал «вторым царем», но над ним стояла «правительница Софья». С 1689 года никакой Софьи над ним не было. С 1694-го не было над ним и матери, а «первый царь» Иван V Алексеевич отродясь брату не мешал, ни в 1682-м, ни в 1689 году.

И вообще вскоре помер. Петр оказался единственным царем Московии. Не потому, что он готовился к династической войне и сумел ее выиграть, а потому, что был знаменем победившего клана; сыном матриарха этого клана и, очень может быть, отравительницы его брата. Не потому, что готовился к царствованию, и, уж конечно, не потому, что намеревался провести какие-то реформы.

Называя вещи своими именами, Петр I стал царем случайно, после ранних смертей нескольких своих родственников и как следствие этих смертей.

Случилось то, что случилось, и именно младший сын Алексея Михайловича Романова сделался русским царем и в этом смысле — судьбой Московии и всей России.

Зададимся вопросом: кто же оказался этим царем?

Человек с какой подготовкой и с какими личными качествами? Ведь теперь от личных качеств его, неограниченного монарха, зависело невероятно многое. Но об этом — наша следующая книга…