Центр гуманитарных инициатив

Москва — Санкт-Петербург 2016

Серия MEDIAEVALIA: СРЕДНЕВЕКОВЬЕ КАК ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНЫЙ ФЕНОМЕН. [series minor]

© Кобрин К.Р., 2016

© Гладков А.К., составление серии, 2016

© Центр гуманитарных инициатив, оформление, 2016

Важнейшим источником по ранней валлийской (и шире — бриттской) истории и мифологии является сборник древних легенд Уэльса «Мабиногион». Сборник, включающий в себя 11 легенд, дошел до нас в составе двух рукописных сводов древней валлийской литературы: так называемых «Белой книги Риддерха» (ок. 1325 г.) и «Красной книги Хергеста» (ок.1400 г.)¹. Их тексты несколько отличаются друг от друга, что доказывает заимствование из общего, более раннего источника. Название «Мабиногион» дала им первая переводчица на английский Шарлотта Гест, издав в 1838–1849 г. в Лландовери книгу, озаглавленную «Мабиногион из Красной книги Хергеста и других древних валлийских рукописей»².

«Мабиногион» — множественное число от «мабиноги», хотя лишь первые четыре повести сборника носят название «Ветви Мабиноги» и связаны общим сюжетом и общими героями. Само слово «мабиноги» переводится обычно как «повесть о юности» (от валлийского “mаb”, или “ар”, или “uab” — «юноша», «отрок», «сын»), однако смысл такого наименования не совсем понятен и потому является предметом дискуссий³.

Язык отдельных легенд и сюжеты первых четырех «мабиноги» относятся к разному времени, но большинство специалистов считает, что они были записаны не ранее XI и не позже XII в.⁴ От себя добавлю — первые четыре ветви «мабиноги» записаны до 1134 г., т. е. до того времени, когда была создана «История бриттов» Гальфрида Монмутского.

В «Истории бриттов» можно уловить влияние этих ветвей. Остальные семь легенд записаны, на мой взгляд, значительно позже, т. к. в них уже чувствуется воздействие «Истории бриттов» и некоторых последующих сочинений «артуровского цикла». Столь подробное рассмотрение текстологических проблем необходимо для того, чтобы уяснить, как из одного текста в другой движется магистральный сюжет — «магическая эксгумация», и как этот сюжет соотносится с общим контекстом бриттской (позже — валлийской) политической мифологии.

Начало данного сюжета лежит во второй из четырех ветвей «мабиноги» — «Бранвен, дочь Ллира». Бендигейд Вран, сын Ллира, король всего острова Британия, был смертельно ранен в ногу отравленным дротиком в битве с ирландским королем Матолхом. Британцы победили, но в живых их осталось всего семеро⁵. Умирая, Бендигейд Вран приказал отрезать ему голову: «Возьмите мою голову, — велел он, — и отнесите ее на Белый Холм в Лондоне и похороните там лицом к стране франков. И вы должны долгое время провести в дороге. В Харлехе вы будете пировать семь лет, и птицы Рианнон будут петь вам. И моя голова должна быть с вами, как будто она на моих плечах. И в Гуэлсе в Пенфро вы должны находиться четыре по двенадцать лет, и вы останетесь там, пока не отомкнете дверь в Абер-Хенвелен и Корнуолл. И когда вы отомкнете эту дверь, вы отправитесь в Лондон и похороните там мою голову»⁶.

Здесь стоит сделать ряд пояснений. «Бендигейд Вран» переводится как «Благословенный Вран». Это фигура символическая и в смысле мифологических ее истоков (вторая часть его имени — «Вран» — относится к божеству потустороннего мира; ср. также с ведическим «Варуном»), и в смысле политической мифологии. В древнейшей валлийской литературе существует такой жанр как «триада», где имена и события группируются по тройкам. Триады имеются и на бытовые сюжеты, и на легендарные. Последние объединены в «Триады Острова Британия». Так вот, в 16 «триаде острова Британия» говорится о том, что Бендигейд Вран вместе со своим сыном Карадаугом был взят в плен римлянами и 7 лет прожил в Риме, где обратился в христианство и принес эту веру на остров, за что и был назван одним из Трех благословенных правителей⁷. Его важнейшее место среди мудрых и могучих правителей Британии подтверждают и другие триады. Антрополог-структуралист сказал бы, что Бендигейд Вран выполняет функции «первопредка».

Итак, голова одного из Трех благословенных правителей была захоронена на Белом Холме в Лондоне (кстати, позднее на этом холме был выстроен Тауэр). Зачем? Ответ на этот вопрос «мабиноги» не дает. Зато в 37 «триаде острова Британия» читаем следующее: «Три счастливых погребения и Три злосчастных выкапывания Острова Британия. / Голова Брана Благословенного, сына Ллира, зарытая на Белом Холме в Лондоне лицом к Франции. До тех пор, пока она оставалась там, как ее положили, саксонская напасть не приходила на этот остров»⁸.

Мы видим, что голова Бендигейда Врана, ведущего свое мифологическое происхождение от потустороннего мира, «благословенного» правителя Британии, связанного с Римом и принесшего (судя по 16 триаде) христианство на остров, стала гарантом безопасности Британии от саксонского вторжения. Магическая функция такого рода захоронения очевидна. Однако следует отметить, что триады (как и «мабиноги») создавались тогда, когда саксы уже пришли на остров и оккупировали большую его часть. Почему же не спасла зарытая в Белом Холме голова? Ответ можно найти все в той же 37 триаде. Среди Трех злосчастных выкапываний Острова Британии есть следующее: «Артур же выкопал из Белого Холма голову Брана Благославенного, ибо не желал, чтобы чья-то сила защищала этот остров, кроме его собственной»⁹.

Итак, магическая сила захороненной головы уничтожается эксгумацией. Здесь важны два обстоятельства. Во-первых, не кто-нибудь, а именно Артур, защитник христианской Британии от язычников-саксов, хранитель бриттского единства, сделал это. Можно двояко оценивать его действия.

С одной стороны, логично считать, что он выкопал голову Брана (или Врана), побуждаемый гордыней («ибо не желал, чтобы чья-то сила защищала этот остров, кроме его собственной»), за что был наказан и сам, и вся Британия — почти полным подчинением саксам. Но, с другой стороны, — действия Артура справедливо расценить как символическую замену, символическое перенесение функций правождя, властелина всей Британии, защитника бриттского христианства, с Бендигейда Врана на себя. Иными словами, с эксгумации врановой головы именно Артур становится ключевой фигурой бриттской политической мифологии.

Второе важное обстоятельство заключается в самом появлении в триадах имени Артура. Почти все «мабиноги» (позднейшие), где действует Артур, как уже говорилось, написаны под влиянием «Истории бриттов» Гальфрида Монмутского и континентальных рыцарских романов. Первое, достаточно случайное, упоминание Артура мы встречаем в «Истории» Ненния¹⁰. (Замечу, что здесь нас не занимает задача идентификации исторического Артура, если он вообще существовал). Развернутый образ Артура содержится в «мабиноги» «Видение Ронабви» и в сочинении Гальфрида. Время действия «Ронабви» позже даты выхода в свет «Истории бриттов»¹¹, поэтому влияние первого сочинения на второе исключено (в отличие первых четырех ветвей «Мабиногион» и триад). В «Видении Ронабви» Артур — могущественный бриттский вождь, однако не в прошлом, а в «параллельном» мире, куда попадает герой повествования Ронабви — валлиец середины XII в. В «Видении» можно обнаружить слабое влияние франко-нормандской литературы и, как мне кажется, значительное — «Истории бриттов». Образ Артура перекочевал в «Видение» именно в том виде, в котором он сложился в сочинении Гальфрида Монмутского.

Каков же Артур у Гальфрида? Фигура короля Артура является ключевой в «Истории бриттов» Гальфрида Монмутского (ок. 1100—ок. 1155 гг.). Ни одному из героев этой книги (включая прародителя всех бриттов — Брута) не посвящено столько страниц. Но дело не только в объеме.

Предшествующая появлению Артура часть «Истории» является как бы «увертюрой», где вкратце «проигрываются» основные темы «истории Артура». Важнейшая из них — «Британия и Рим». Брут, первый вождь бриттов, был праправнуком троянца Энея и (по другой линии) — потомком «царя Италии» Латина¹²; Брут женился на дочери «греческого царя» Инногене¹³. Таким образом, в его потомках, по Гальфриду, текла троянская, греческая и латинская кровь. Любопытно также прорицание, услышанное Брутом во сне:

(Заметим в скобках, что цитированный отрывок есть повторение с небольшими изменениями знаменитого пророчества из вергилиевой «Энеиды»:

Сопоставление этих двух отрывков позволяет сделать два заключения: во-первых, Гальфрид явно писал свою «бриттскую “Энеиду”», только вместо одного героя, Энея, у него герой коллективный — бритты; как мы увидим позже, воплощенные в образе Артура. Во-вторых, Бруту пророчество советует плыть к новым землям («острову»), а Энею — вернуться на землю предков. Для потомков Брута вернуться на «землю предков» значит «вернуться в Рим». Но, как мы увидим дальше, возвращение это чревато различными бедствиями.

Первыми такое «возвращение» совершили бриттские короли Бренний и Белин. Рим был завоеван ими. Белин вернулся в Британию, а Бренний остался в Италии и судьба его, судя по всему, была печальной. Вот что пишет об этом Гальфрид: «После разгрома римлян Бренний остался в Италии, неслыханно утесняя народ. Поскольку Римская история повествует о некоторых его поступках и о том, чем все это кончилось, я счел излишним останавливаться на этом, дабы не растягивать и не распространять мое сочинение…»¹⁶. Таким образом, получается, что «возвращение» бриттов в Рим не состоялось.

Через некоторое время уже Рим «идет» на бриттов. Юлий Цезарь оказывается в Британии и требует, чтобы король бриттов Кассибеллан покорился римлянам, т. к. оба эти народа происходят от Энея. Кассибеллан возражает, что, хотя и римляне, и бритты ведут свою историю от Приама, тем не менее, бритты не покорятся: они любят свободу, в отличие от римлян. В последовавшем бою Ненний, брат Кассибеллана, захватывает меч Юлия Цезаря, обладающий волшебной силой, но сам получает ранение этим оружием. Через 15 дней Ненний умирает, и в саркофаг к нему кладут этот меч, прозванный Желтой Смертью¹⁷. «Династическая связь» бриттов с Римом (через Брута) дополняется еще одной связью, символизированной мечом Цезаря. И в том, и в другом случае связь посредством «крови», но в то же время и «пролития крови», убийства: ведь Брута изгоняют из Италии за убийство отца¹⁸; Цезарь мечом смертельна ранит Ненния, но меч переходит к последнему и погребается вместе с ним. В дальнейшем повествовании «династические» связи Британии и Рима обновляются: король Арвираг женится на дочери императора Клавдия — Гевиссе¹⁹; император Константин был сыном сенатора Констанция и Елены, дочери Коеля, короля Коерколуна²⁰.

Вторым, после Брута, важнейшим персонажем «доартуровской» части «Истории бриттов» является Максимиан (Максим). Максимиан, внук короля Коерколуна, Коеля, имперский военачальник, пытается овладеть императорским титулом. Эта попытка «возвращения бриттов в Рим» заканчивается трагически и для самого Максимиана (он гибнет) и для бриттов. Во-первых, в Британии не остается воинов, так как претендент уводит их в Галлию и Италию. Во-вторых, в связи с предыдущим, на остров начинаются набеги пиктов и германцев. В-третьих, не в силах противостоять этим набегам, остров покидают римляне²¹. Таким образом, по Гальфриду, «возвращение» бриттов в Рим приводит к уходу римлян из Британии.

После этих событий беззащитные бритты обращаются за помощью к королю Арморики (Бретани) Альдроену. По версии Гальфрида, Арморика была заселена бриттами под командованием Конана из Корнуэлла, военачальника Максимиана; то есть, за неимением римлян, одна ветвь бриттов (младшая, континентальная) помогает другой (старшей, островной). Брат Альдроена, Константин, изгоняет германцев и правит в Британии 10 лет²². Именно сыновья Константина — Аврелий Амброзий и Утерпендрагон — последовательно выслушивают пророчества Мерлина о грядущем Артуре. Фигура Артура в пророчествах Мерлина — крепчайший римско-бриттский сплав. Вортегирну Мерлин говорит: «Вострепещет род Ромулов пред его свирепостью и будущее римской державы станет сомнительным»²³. Утеру Мерлин прорицает, что сын его будет «наделен величайшим могуществом»²⁴.

Как и Брут, Артур был внебрачным сыном. Его мать — Ингерна, жена короля Горлоя — происходила из Корнубии; Утер — из колонизованной бриттами Арморики. «Соединению» Ингерны и Утера способствовал Мерлин, некогда живший в стране гевиссеев (гевиссеем был и дальний предок Утера — Конан)²⁵. Таким образом, в Артуре соединилась кровь потомков Брута (гевиссеев), т. е. просто бриттов, корнубийцев-бриттов, потомков соратника Брута Коринея и армориканцев (континентальных бриттов). В нем символически объединился весь бриттский мир. Подобная позиция явно легализуется и уже упоминавшейся 37 триадой — рассказом о том, как Артур приказал выкопать голову Врана. Артур изгоняет с острова саксов и ирландцев, покоряет скоттов и пиктов. После этого он женится на Геневере, происходившей из знатного римского рода и воспитанной при дворе Кадора (короля Корнубии)²⁶. Так в семье Артура Корнубия и Рим воплощаются еще один раз. А побеждать врагов Артуру помогает его племянник Хоел, король Арморики²⁷. Бриттский мир снова объединяется. Брут воплотился в Артура.

В своих действиях Артур почти зеркально повторяет действия Максимиана: подчинив остров, он (по словам Гальфрида) «возгордился»²⁸ и принялся завоевывать соседние земли; только масштаб артуровых захватов больше: Ирландия, Готланд, Дания, Норвегия и Галлия, которую в свое время завоевал Максимиан. «Воплощение» Брута и Максимиана в Артура делает неизбежным последнее, решающее столкновение бриттов и Рима. Это столкновение закончилось гибелью бриттской державы: уезжая на войну с Римом, Артур оставил управлять островом своего племянника Модреда и королеву Геневеру²⁹. Римлянка Геневера изменила Артуру-мужу, Модред изменил Артуру-королю. Так Рим (и изменой римлянки, и очередным «оставлением» острова для похода в Италию) в очередной (и последний!) раз сыграл роковую роль в судьбе бриттов. Меч Цезаря поразил Ненния, но похоронен в саркофаге бриттского вождя; римлянка Геневера, погубившая Артура, похоронена, по твердому убеждению другого автора XII в., Геральда Камбрийского, рядом с мужем в аббатстве Гластонбери. Впрочем, в «Истории бриттов» утверждается, что Артур, тяжело раненный в битве у Камлана, был перенесен своей сестрой, волшебницей Морганой, на остров Аваллон³⁰. Там же (в т. н. «Пророчестве Мерлина») говорится, что Артур, исцеляющийся на Аваллоне, непременно придет и изгонит завоевателей³¹. Таким образом, Аваллон занял место Белого Холма, а Артур — место головы Бендигейда Врана; иными словами — центральное место в бриттской политической мифологии.

В «Истории бриттов» Гальфрида Монмутского на самом деле нет «истории». Несмотря на обилие «событий» там ничего «не происходит»; вернее, происходит одно и то же. Брут делает то же, что Максимиан, Максимиан делает то же, что и Артур. Об этой книге можно сказать словами Карла — Густава Юнга об «Улиссе» Джойса: «Вся книга напоминает червяка, у которого, если его разрезать на части, из головы вырастает хвост, а из хвоста голова»³². В «Истории» господствует циклическое время мифа. Событие, которое могло бы «развернуть» циклическое время в линейное — христианизация Британии — проходит у Гальфрида почти незаметным; оно не накладывает отпечатка на модель поведения главных героев.

Линейное время, собственно, «история» начинается там, где заканчивается «История бриттов» (например, валлийская «Хроника правителей» начинается как раз с года, которым кончается «История бриттов» — с 681 г. — поездкой Кадваладра в Рим и его смертью)³³. Знаменитое «пророчество» Мерлина состоит из нескольких аллегорий, описывающих один и тот же круг событий. В сущности, книга Гальфрида — глубоко нехристианское сочинение; внутренний сюжет ее — борьба Рима и Британии, борьба старшего и младшего братьев, сыновей одного отца (Трои). Это, собственно, завершение троянской эпопеи, эпопеи, созданной Гомером и Вергилием: Троя, за пределами самой себя, совершает самоубийство, причем, не один, а несколько раз (Бренний, Максимиан, Артур). То есть, это не однократное принесение себя в жертву (на чем построено христианство), а повторяющееся событие; парадоксально, но — это повторяющееся принесение себя в жертву есть своего рода форма существования. В связи с этим следует вспомнить, что сочинение Гальфрида Монмутского, особенно «артуровский сюжет», часто рассматривают как аллегорию борьбы бриттов против саксов, или бриттов и саксов против нормандцев. Но это не аллегория (столь часто встречающаяся в писаниях средневековых авторов, например, у того же Геральда Камбрийского). Это миф. Миф, отмечает А.Ф. Лосев, ни схема, ни аллегория³⁴. Именно этим привлек гальфридов Артур читателей и почитателей, как только «История бриттов» вышла в свет. Гальфридов (именно «гальфридов») Артур тогда был фигурой популярной, так как был фигурой «мифической», а миф, по определению того же Лосева, «всегда чрезвычайно практичен, насущен, всегда эмоционален, аффективен, жизненен. С мифом “живут”, вернее, в “мифе живут”»³⁵.

А с тем, в чем живешь, обращаешься запросто; так же «запросто», «по-свойски» обращались с гальфридовым Артуром разные авторы по прочтении «Истории бриттов» (например, Вас или Кретьен де Труа). И не только «авторы». Английский король Эдуард I, захватив к 1283 г. Исконный Уэльс, устроил там артуровский турнир и состязание бардов³⁶. Он же, четырьмя годами раньше, ввел в обращение монету в полпенни. Валлийская «Хроника правителей», повествуя об этом событии, отмечает: «Сбылось пророчество Мерлина, говорившего “Ценность монеты изменится, половина станет круглою”»³⁷. Наконец, подписывая в 1256 г. договор с партией шотландских баронов Комминов³⁸, разве не имел в виду гвинедский принц Лливелин ап Гриффид следующие слова из пророчества Мерлина: «Кадвалладр призовет Конана и примет в союз Альбанию (т. е. — Шотландию. — К.К.). Тогда произойдет избиение чужеземцев, тогда реки потекут кровью, тогда в Арморике наружу вырвутся родники и будут увенчаны короной Брута. Камбрия преисполнится радости и зазеленеют дубы Корнубии. Остров будет наречен по имени Брута и изникнет название, данное ему чужеземцами»³⁹? Или Овайн Глендур, разве он не ощущал себя новым Артуром, сражающимся с саксами, восстав в самом начале XV в. против англичан и ведя себя так, будто он — «император бриттов» (достаточно вспомнить его договор с французским королем и «парламент» в Маханхлете)⁴⁰? Глендуру повезло, и позже он стал такой же составной частью валлийской политической мифологии, как и Артур. Но это уже другая тема.

«Убить» миф можно только одним способом — превратить его в историю, «похоронить» его там, лишить актуальности, развернуть циклическое время мифа в линейное историческое. Миф о бриттском короле Артуре попытался подорвать младший современник Гальфрида Монмутского — Геральд Камбрийский. Геральд известен, прежде всего, как автор «Путешествия по Уэльсу» (1191 г.) и «Описания Уэльса» (ок. 1193 г.) — своеобразных обзоров экономической, социальной, культурной и политической жизни региона, его географических особенностей и обычаев местного населения. Геральд весьма скептически относился к труду Гальфрида, хотя усердно использовал в своих текстах, вплоть до скрытого цитирования. Представляется, что скептицизм Геральда-клирика (он был архидьяконом Брекона), одно время — королевского чиновника, относился не столько к подлинности гальфридова сочинения, сколько к его политико-мифологической концепции. Геральд попытался низвести этот миф к «истории», а Артура — ожидаемого валлийцами со дня на день избавителя — прочно замуровать в прошлом. Для этого Геральд Камбрийский совершил неожиданный шаг — дотошно описал эксгумацию останков Артура, произошедшую якобы в аббатстве Гластонбери. Вот этот отрывок из его сочинения “De principis instructione” (1192 г.): «Сейчас все еще вспоминают о знаменитом короле бриттов Артуре, память о котором не угасла, ибо тесно связана с историей прославленного Гластонберийского аббатства, коего король был в свое время надежным покровителем, защитником и щедрым благодетелем… О короле Артуре рассказывают всякие сказки, будто тело его было унесено некими духами в какую-то фантастическую страну, хотя смерть его не коснулась. Так вот, тело короля, после появления совершенно чудесных знамений было в наши дни обнаружено в Гластонбери меж двух каменных пирамид, с незапамятных времен воздвигнутых на кладбище. Найдено тело было глубоко в земле в выдолбленном стволе дуба. Оно было с почестями перенесено в церковь и благоговейно помещено в мраморный саркофаг. Найден был и оловянный крест, положенный по обычаю надписью вниз под камень. Я видел его и даже потрогал выбитую на нем надпись (когда камень убрали): “Здесь покоится прославленный король Артур вместе с Геневерой, его второй женой, на острове Аваллоне”. Тут на многое следует обратить внимание. Выходит, у него было две жены.

Именно вторая погребена вместе с ним, и это ее останки были найдены одновременно с останками ее мужа. Но в гробнице их тела положены отдельно: две трети гробницы были предназначены для останков короля, а одна треть, у его ног, — для останков жены. Нашли также хорошо сохранившиеся светлые волосы, заплетенные в косу; они, несомненно, принадлежали женщине большой красоты. Один нетерпеливый монах схватил рукой эту косу, и она рассыпалась в прах… И тело оказалось лежащим именно там, зарытое как раз на той глубине, чтобы его не могли отыскать саксы, захватившие остров после смерти Артура, который при жизни сражался с ними столь успешно, что почти всех их уничтожил. И правдивая надпись об этом, вырезанная на кресте, была закрыта камнем тоже для того, чтобы невзначай не открылось раньше срока то, о чем она повествовала, ибо открыться это должно было лишь в подходящий момент. Гластонбери, как ее называют теперь, звалась в прошлом островом Аваллоном; это действительно почти остров, со всех сторон окруженный болотами. Бритты называли его Инис Аваллон, что значит «Остров Яблок». Место это и вправду в старые времена было изобильно яблоками, а яблоко на языке бриттов — «аваль». Благородная Моргана, владычица и покровительница этих мест и близкая родственница Артура, после битвы при Кемелене переправила его на остров, что сейчас зовется Гластонбери, дабы он залечил там свои раны. Место именовалось в прошлом также на языке бриттов Инис Гутрин, что значит «Стеклянный Остров», и из этого названия саксы, когда они тут обосновались, и составили «Гластонбери», и на их языке «глас» значит «стекло», а «бери» — «крепость», «город». Да будет известно, что кости Артура, когда их обнаружили, были столь велики, будто сбывались слова поэта: «И богатырским костям подивится в могиле разрытой»⁴¹. Берцовая кость, поставленная на землю рядом с самым высоким из монахов (аббат показал мне его), оказалась на три пальца больше всей его ноги. Череп был столь велик, что между глазницами легко помещалась ладонь. На черепе были заметны следы десяти или даже большего числа ранений. Все они зарубцевались, за исключением одной раны, большей, чем все остальные, оставившей глубокую открытую трещину. Вероятно, эта рана и была смертельной»⁴².

В чем секрет цитированного отрывка? В нем есть все то же, что и у Гальфрида: Артур, Аваллон, Моргана, Геневера, битвы с саксами. Но это только на первый взгляд. Артур — не герой пророчеств Мерлина, а просто некогда «знаменитый король бриттов» исполинского роста, остров Аваллон вовсе не мистическое обиталище, а просто окруженное болотом гластонберийское аббатство. Артур безвозвратно, окончательно мертв и это доказывают раны в его черепе.

Итак, эксгумировав «исторического» Артура Геральд Камбрийский похоронил Артура «мифического»: настоящий мессия эксгумации не подлежит. Перестав быть «спасителем бриттов», Артур превратился в идеального рыцаря-космополита Средневековья. Это мы видим и в поздних «мабиноги», и в романах «артуровского цикла» (например в «Смерти Артура» Мэлори). Тем самым бриттская политическая мифология должна была лишиться центральной фигуры. Эксгумацию останков Артура в его сочинении можно с полным правом назвать «Четвертым злосчастным выкапыванием Острова Британия».

Подведем некоторые итоги. Эксгумация головы Бендигейда Врана и эксгумация тела Артура имели одно общее последствие: потерю магического статуса. Но смысл их был разным: в первом случае магическая функция была передана выкапывателю (Артуру), во втором — она исчезла бесследно (должна была исчезнуть), как только останки увидели свет (если быть совсем точным — как только эта эксгумация будет описана в тексте). Видимо, мы здесь сталкиваемся с двумя разными подходами к эксгумации: с традиционным бриттским и с характерным для универсалистской культуры средневекового латинского Запада. Впрочем, и в том, и в другом случае, выкапывая мертвое тело, его символически делают «мертвым».

Вышеизложенный сюжет имеет два направления для дальнейших размышлений. Во-первых, он вскрывает некоторые особенности мировоззрения бриттов, в т. ч. их представления о Жизни и Смерти, Том Свете и Этом Свете. Во-вторых, этот сюжет дает толчок к дальнейшей рефлексии над местом мертвого тела в европейской средневековой цивилизации (если мы рискнем некритически использовать данное понятие). Тогда было бы любопытно сравнить рассмотренные нами случаи эксгумации с эксгумацией и повешеньем останков Кромвеля, или с эксгумациями царских захоронений и святых мощей в ранний период советской истории. Может быть, станет ясно, что подобная практика была не столько местью угнетенных, сколько символическими актами, уничтожающими магическую силу мертвых тел.

Геральд Камбрийский (или Геральд из Уэльса¹) (1146–1223) — автор травелогов, житий, трудов по истории, каноническому праву, церковный и государственный деятель. Он родился в смешанной камбро-нормандской аристократической семье в юго-западном Уэльсе, получил превосходное, по тем временам и для тех мест, образование (в частности, дважды по несколько лет учился в Париже), управлял делами валлийской епархии Сент-Дэвидса, служил при королевском дворе, сопровождал наследника английской короны и архиепископа Кентерберийского в их поездках по Уэльсу и Ирландии, ввязался в многолетнюю борьбу, пытаясь вернуть Сент-Дэвидсу статус метрополии, четыре раза был в Риме, провел долгие годы в библиотеках Херефорда и Линкольна, работая над примерно двумя десятками сочинениями. В Линкольне же, по всей видимости, и умер. Он прожил по тем временам очень долгую жизнь — 77 лет.

Биография и сочинения книги Геральда Камбрийского — находка для исследователя: он был вовлечен в важнейшие события английской, валлийской, ирландской и отчасти французской истории, не говоря уже об истории церковной; щедрость, с которой Геральд описывал их в своих книгах, не может не вызвать благодарности историка. Его книги содержат огромное количество сведений историко-этнографического и топографического характера; быт и нравы народов он описывал с не меньшим воодушевлением, чем дела королей и церковных иерархов. Наконец, очевидные литературные достоинства делают Геральда небезынтересным автором для современного читателя.

В этом тексте мы сосредоточимся, прежде всего, на «ирландских» и «валлийских» книгах Геральда: «Истории и топографии Ирландии», «Завоевании Ирландии», «Путешествии по Уэльсу» и «Описании Уэльса»². Их можно отнести к первому, «раннему», периоду его писательской биографии; все последующие сочинения, сколь бы важным вопросам они ни были посвящены — от наставления правителей до статуса епископата Сент-Дэвидса — не снискали широкой известности при жизни Геральда, да и сейчас специалисты нечасто обращаются к ним. А вот «ирландские» и «валлийские» книги обсуждают не только историки и филологи; они являются важными аргументами в дискуссиях по поводу валлийской и ирландской «национальной идентичности». Автора нередко упрекали (и упрекают) в создании «черной легенды» о валлийцах и ирландцах³; впрочем, справедливости ради следует отметить, что его же, хотя и не столь часто, оценивают совершенно противоположным образом и хвалят за неслыханную для тех времен толерантность⁴. То же можно сказать и о фактической достоверности этих сочинений: историки признают их важнейшими источниками по истории Ирландии и Уэльса второй половины XII в., что не мешает некоторым из них весьма критически подходить к данным, приводимым Геральдом⁵.

Стойкий интерес к жизни и сочинениям Геральда Камбрийского возник лишь около 150 лет назад. С 1861 по 1891 г. в “Rolls Series” вышло в свет восемь томов его сочинений, подготовленных Дж. Брюером, Дж. Димоком и Дж. Уорнером⁶, до сих пор остающихся основной публикацией большинства книг Геральда. В середине позапрошлого столетия изданы переводы на английский ряда его работ⁷. Первая относительно полная биография Геральда Камбрийского была написана в начале прошлого века валлийским антикварием и краеведом Генри Оуэном в эпоху так называемого «кельтского возрождения» и носила характерное для того времени название «Геральд Валлиец»⁸. В 20— 30-х гг. XX в. проснувшийся было интерес историков к фигуре Геральда почти исчез: можно упомянуть лишь биографические очерки, написанные известным британским историком Ф. Пауиком⁹ и М. Хэйденом¹⁰, а также две любопытные, но узкоспециальные статьи¹¹. Не стоит, однако, забывать, что в эти же десятилетия был подготовлен ряд важных публикаций и переводов, прежде всего, англоязычная компиляция автобиографических отрывков из всех сочинений Геральда, составленная и переведенная X. Батлером¹².

Восьмисотлетний юбилей Геральда Камбрийского вернул его жизнь и труды в фокус постоянного внимания медиевистов. Прежде всего, отметим обстоятельнейший биографический очерк известного валлийского историка Конвэя Дэвиса «Геральд Камбрейский, 1146–1946», который не потерял своего научного значения отчасти и до сих пор¹³. В первые пять послевоенных лет появляется еще ряд биографических и тематических работ, — как на английском, так и на валлийском языке¹⁴; особенно стоит отметить книгу и две статьи Томаса Джонса, сторонника «патриотической валлийской историографии»¹⁵. В 50-е гг. к фигуре Геральда Камбрийского обращался английский историк церкви Дэвид Ноулз¹⁶. Начинается перевод и интерпретация наследия Геральда (особенно его «ирландских» работ) в Ирландии; во второй половине 40-х-начале 50-х гг. там выходят новое издание и перевод на английский его «Топографии Ирландии»¹⁷.

В последние сорок лет англоязычная историография Геральда Камбрийского пополнилась важными работами. В это время перед историками уже не стояли задачи «вводного» характера; биографическая канва жизни Геральда разработана; появилась возможность более глубокого и специального анализа его текстов и прояснения некоторых «темных» мест его биографии. Первый шаг в этом направлении был сделан немецким медиевистом Михаэлем Рихтером. Его «геральдиана» открывается статьей об одном малоизвестном агиографическом сочинении Геральда Камбрийского — «Житии Святого Дэвида»¹⁸. Основные проблемы, стоявшие тогда перед исследователями жизни и трудов Геральда, были сформулированы Рихтером в статье, написанной к 750—летнему юбилею смерти его героя¹⁹. Однако главной работой немецкого ученого стала написанная им по-английски биография Геральда, первое издание которой вышло в 1972 г., а второе, переработанное, — четыре года спустя²⁰. Уже само ее название «Геральд Камбрийский: развитие валлийской нации» многое говорит о подходах Рихтера к теме. Критикуя восторги «патриотической валлийской историографии» по поводу борьбы Геральда Камбрийского за независимость валлийской церкви, Рихтер все же прочно увязывает эти события с «ростом национального самосознания валлийцев» в середине ХII — начале XIII вв. Работа Рихтера положила начало современному этапу изучения биографии и трудов Геральда Камбрийского; хотя не все исследователи согласны с подходами немецкого медиевиста, обойти их вниманием невозможно. Михаэль Рихтер был также главным редактором превосходного перевода одного из поздних трактатов Геральда — “Speculum Duorum”, изданного в 1974 г.²¹ В 1979 г. он опубликовал статью, посвященную вышедшим в то время переводам валлийских и ирландских книг Геральда Камбрийского²². К сожалению, с восьмидесятых годов Рихтер отошел от этих тем и обратился к проблемам средневековой ирландской истории.

Среди работ 1970-х гг. следует также отметить несколько статей валлийского историка Дэвида Уокера²³, две работы, посвященные «ирландскому контексту» сочинений Геральда²⁴, и две важные статьи о биографических и литературных связях Геральда Камбрийского с его земляком и современником Уолтером Мэпом, автором знаменитого в свое время сочинения “De nugis curialium”²⁵. На рубеже 70—80-х гг. «ирландские» и «валлийские» книги Геральда становятся достоянием широкой публики: в серии “Penguin Classics” печатаются переводы Льюиса Торпа «Путешествия по Уэльсу» и «Описания Уэльса», а затем переиздается сделанный за тридцать лет до этого Джоном О’Меарой перевод «Топографии Ирландии»²⁶.

В 1982 г. выходят в свет сразу две биографии Геральда Камбрийского. В серии «Писатели Уэльса» — книга специалиста по средневековой литературе Бринли Ф. Робертса²⁷. Это сочинение можно рекомендовать как превосходное введение в биографию и библиографию Геральда Камбрийского. В оксфордском издательстве “Clarendon Press” печатается, на наш взгляд, лучшая научная биография Геральда Камбрийского, написанная Робертом Бартлеттом²⁸. Здесь — по сути дела, впервые — и жизнь Геральда, и его сочинения рассматриваются в широком европейском историко-культурном контексте; Бартлетту удалось преодолеть некоторую однобокость как «валлийского патриотического» подхода к этому автору (что, безусловно, обедняло его понимание), так и сугубо «позитивистского». Можно сказать, что новая эпоха в истории «геральдианы» началась именно с данной книги.

После бартлеттовской биографии появляется ряд работ, интерпретирующих некоторые важные проблемы геральдианы. Три статьи валлийского историка Хью Прайса, пожалуй, самые важные из них. Статья «В поисках средневекового общества: Дехайбарф в сочинениях Геральда Камбрийского»²⁹ ставит под некоторое сомнение веру в безупречность трудов Геральда как источников по валлийской истории. Анализируя «Путешествие по Уэльсу» и «Описание Уэльса», Прайс составляет своеобразный перечень того, о чем не написал Геральд; выясняется, что картина валлийского общества, представленная в «Путешествии» и «Описании», не только однобока (что подразумевалось и более ранними исследователями), но порой и абсолютно неверна. Остается сожалеть, что Хью Прайс не пошел дальше и не проанализировал, почему Геральд нарисовал именно такую картину, что за этим стояло: предубеждение, политический расчет или определенная традиция изображения «варварских народов»³⁰. Здесь же можно было поднять вопрос и об «идентичности» Геральда Камбрийского — как ее видел он сам, и как его оценивали современники и позднейшие исследователи; эта тема начинается именно здесь, с анализа картины валлийского общества, им нарисованной. Путешествию Геральда по Уэльсу в 1188 г. в свите архиепископа Болдуина посвящена вторая (не менее интересная) статья Прайса³¹. Автор сосредотачивается здесь на самой «агитационной поездке»³²: ее причинах, целях, маршруте и результатах. Вывод автора таков — истинная роль Геральда в поездке была далекой от того, как описывал он сам, да и в ее ходе возникали и решались многие проблемы, о которых Геральд по разным причинам не упомянул. Третья статья Прайса анализирует фигуру Геральда Камбрийского в контексте англо-валлийских (точнее, англо-нормандско-валлийских) связей того времени³³. Карьера, которую Геральд пытался реализовать, рассматривается как типическая для такого «пограничного» общества, коим был в те годы Южный Уэльс. Впрочем, следует отметить, что этой темы касался Дэвид Уокер в статье, посвященной способам приспособления к новым порядкам некоторых представителей англо-саксонской и валлийской знати в эпоху нормандского завоевания и последующих ста лет³⁴.

Следует упомянуть также об историке, который не писал специальных работ о Геральде Камбрийском; однако в своих исследованиях он не только часто обращался к этой фигуре, но и предложил несколько весьма важных интерпретаций политической и интеллектуальной истории Уэльса и всей Британии, основываясь на анализе «валлийских» и «ирландских» книг Геральда. Выдающийся валлийский исследователь Рис Дэвис — автор новейшей фундаментальной истории средневекового Уэльса³⁵ и ряда других основополагающих работ, продолжая линию, начатую Робертом Бартлеттом, ввел Геральда Камбрийского в этнокультурный контекст средневековой Британии, которому посвятил последние свои сочинения³⁶. Помимо прочих и весьма важных результатов, эта процедура сняла целый ряд проблем, поставленных «геральдианой» столетней давности. Можно сказать, что сочинения Риса Дэвиса отчасти закрыли вековой период «геральдианы».

Обычно употребляемое, если мы говорим о писателе, словосочетание «жизнь и творчество» во многом определило тематику существующих работ о Геральде Камбрийском. Необычным является сильный крен в сторону «жизни», что совершенно нехарактерно для типического средневекового автора, стремящегося если не к полной анонимности, то уж точно к тому, чтобы остаться в тени. История жизни Геральда, напротив, известна нам достаточно хорошо, даже неожиданно хорошо: и из многочисленных автобиографических пассажей его сочинений и из собственно автобиографических сочинений. Об «эгоизме», самолюбовании, эгоцентризме говорят почти все исследователи³⁷; некоторые из них даже предполагают, что именно благодаря этому Геральд более понятен и близок нынешнему читателю, нежели его современники. Так или иначе, с самого начала геральдианы «жизнь», биография Геральда Камбрийского изучается и анализируется с гораздо большим рвением, нежели «творчество», «труды». Так было до недавнего времени.

Прежде всего, речь идет о борьбе Геральда за инвеституру Сент-Дэвидса. Этот почти кафкианская история привлекла внимание практически всех, кто писал о Геральде. Подробнее всего она изложена у Конвэя Дэвиса³⁸, а ее церковно-исторический и политический контекст блестяще проанализирован Михаэлем Рихтером³⁹. В последнее время исследователей стали привлекать и иные периоды биографии Геральда Камбрийского; прежде всего, между 1194 г., когда он ушел с королевской службы, и началом в 1198 г. сент-дэвидской эпопеи. Особенно интересен вопрос о причинах его отставки: если Конвэй Дэвис, следуя за самим Геральдом, считает главной из них желание удалиться от суетного двора и в тишине церковных стен предаться ученым занятиям⁴⁰, то более поздние исследователи в один голос утверждают, что Геральд был вынужден уйти, т. к. в период отсутствия в стране короля Ричарда поддерживал сторонников принца Иоанна, так что после возвращения Ричарда ему ничего не оставалось делать, как подать в отставку⁴¹.

На самом деле, даже поверхностный анализ этих, казалось бы, сугубо «биографических» вопросов демонстрирует невозможность отделить «жизнь» Геральда Камбрийского от его «творчества». Почти все, что мы знаем о нем, мы знаем из его сочинений, поэтому совершенно очевидно, что с определенного момента биографические штудии наталкиваются на необходимость критического переосмысления трудов Геральда как в свете их ценности как источников, так и в более широком контексте. Последнее означает реконструкцию его взглядов на народы, среди которых он жил (и к которым он принадлежал), на правителей, с которыми имел дело и, конечно, на церковь, внутри которой он находился и делал карьеру.

Выше уже говорилось о работах Хью Прайса, питавшегося «верифицировать» данные Геральда. Остановимся же подробнее на проблемах самоидентификации Геральда, прежде всего, этнической, национальной; проблеме, которая была одной из главных в «геральдиане» прошлого века.

Как уже говорилось выше, ключевой здесь является биография Геральда Камбрийского, написанная Михаэлем Рихтером. Основная мысль этого исследования такова: в борьбе за инвеституру Сент-Дэвидса Геральд Камбрийский сражался против английской короны и Кентербери за «валлийское единство» и даже способствовал росту самосознания «валлийской нации»⁴². Поражение Геральда, по мысли Рихтера, привело к тому, что «Уэльс потерял одну из важнейших позиций для объединения усилий в борьбе против нормандских завоевателей»⁴³. Такой подход не может не вызывать сомнений. Во-первых, «Уэльс» берется здесь как субъект тогдашней политики, каковым он, конечно, не был, ибо на его территории существовало по меньшей мере три крайне нестабильных валлийских государственных образования и не менее десятка владений Марки. Уэльс был на рубеже XII–XIII вв. не «субъектом», а «объектом» политики, потому не мог ни потерять, ни приобрести от исхода спора вокруг Сент-Дэвидса. Рихтер новаторски исследует политический контекст, в рамках которого духовенство Сент-Дэвидса в XII в. пыталось освободиться из-под власти Кентербери и приобрести статус метрополии; вообще, эта часть его работы — лучшая. Однако и здесь он пытается свести богатство фактического материала к доказательной базе своих априорных позиций. К примеру, первым сент-дэвидским епископом, заявившим о претензиях на статус метрополии, был Бернард (1115–1148). Апеллируя к римской курии, Бернард пишет об отличии валлийцев от других народов (в частности, англичан и французов), что, по его мысли, дает им право иметь свою церковь возглавляемую своим архиепископом. Рихтер делает такой вывод: потому валлийцы как нация могли бы иметь право на архиепископство⁴⁴. «Отличия» не создают «нации»; здесь следовало бы строже подойти к понятийному аппарату (что автор, впрочем, периодически пытается сделать). Определение, даваемое Рихтером, скорее, внеисторическое; блестящий терминологический обзор понятий “patria”, “gens”, “lingua”⁴⁵ не убеждает, прежде всего, потому, что это очерк того, как в Средние века описывали другие народы, но не того, как эти народы описывали (представляли) себя. Иначе получается, что Бернард и Геральд Камбрийский сражались за права «нации», которую только они (из каких-то своих «ученых» соображений) считали таковой.

Слабость подобного подхода становится очевидной, когда Рихтер пишет, что примерно в то же самое время претензии шотландской или богемской церкви на аналогичный церковный статус подкреплялись тем, что Шотландия и Богемия являются королевствами⁴⁶. Но Уэльс не был королевством (или даже тремя королевствами в тогдашнем понимании этого термина); за спиной Бернарда или Геральда не было местного правителя, стоявшего во главе единого государственного образования. Обоим оказывали поддержку правители Гвинеда, но не следует забывать, что Сент-Дэвидс даже не находился на гвинедской территории⁴⁷!

Гипотеза Рихтера не находит подтверждения и тогда, когда мы обращаемся к фигуре самого Геральда Камбрийского. Главный вопрос, который задают уже более тридцати лет исследователи: кем считал себя Геральд, с какой этнической, — социо-культурной группой он себя идентифицировал? Рихтер пишет⁴⁸, что Геральда следует отнести скорее к типичной для Высокого Средневековья группе космополитически ориентированных образованных клириков, несмотря на то, что по происхождению он был на четверть валлийцем⁴⁹. Если это так, то почему же такой человек вдруг стал, следуя концепции того же Рихтера, самым неистовым сторонником «валлийской церковной (и не только церковной) независимости»?

С определенной долей уверенности можно утверждать лишь следующее: XII век был, конечно, новым этапом в истории валлийского общества. Эта была эпоха первых попыток его «феодальной модернизации», предпринятая рядом местных правителей от Гриффида ап Кинана до Риса ап Гриффида. В это же самое время было кодифицировано валлийское право, записаны т. н. «законы Хауэла Доброго». Одновременно растет интерес к прошлому Уэльса как у самих валлийцев (особенно у представителей ведущих династий, пытающихся обосновать свои претензии на особую роль среди других правителей), так и у англо-нормандцев. Английская корона нащупывает особый тип отношений с Уэльсом, довольно сложным конгломератом владений местной элиты и потомков нормандских завоевателей. Рост интереса короны к Уэльсу совпадает с появлением в самой Англии новой династии — Анжуйской, которая чувствует себя «безродной» и остро нуждается в «историко-мифологической легитимации». В это же самое время появляются книги Гальфрида Монмутского и Геральда Камбрийского, по-разному трактующие валлийское прошлое и задающие различные его мифологемы. Возникает неоформившееся поле идеологической борьбы, актуализируются (а то и просто сочиняются) мифы и пророчества. Роль Геральда в этой борьбе очевидна: сначала он пытается выступить при английском дворе «экспертом» по Уэльсу, с тем, чтобы сделать либо государственную, либо церковную карьеру именно в Англии. Когда это ему не удается, он включается в начатую за 50 с лишним лет до него борьбу за особый статус епархии Сент-Дэвидса. Борьба длилась всего четыре года, но именно они и создали в «национально-ориентированной» историографии второй половины XIX–XX в. концепцию «Геральд Камбрийский-валлийский патриот».

«Самоидентификации» Геральда посвящена и значительная часть его биографии, написанной Робертом Бартлеттом. Исследователь далек от того, чтобы называть Геральда «валлийцем» или приписывать ему участие в рождении валлийского национального духа. Скорее наоборот. Бартлетт, цитируя немецкого исследователя Карла Шмитта, сравнивает Геральда Камбрийского с Джонатаном Свифтом, тоже клириком и желчным полемистом, который в какой-то момент ненадолго стал ассоциировать себя с ирландцами⁵⁰. Бартлетт идет по стопам Рихтера и относит Геральда к космополитическому слою образованных клириков, неустанно разъезжавших по Европе по делам то государственной службы, то церковной, то просто за ученой надобностью⁵¹. Что же до проблемы «национальной» (или «национально-культурной») идентификации Геральда, то Бартлетт, вслед за многими биографами, называет его представителем довольно небольшой группы так называемой «аристократии Марки» — группы камбро-нормандских семей, которым принадлежал в центральном и южном Уэльсе, на основании особого права, Обычая Марки, десяток-другой владений⁵². Представители именно этой группы (кстати говоря, ближайшие родственники Геральда) составили первую волну завоевателей и колонизаторов Ирландии. Интересы фамилий Марки не совпадали ни с интересами короны или, собственно, английской аристократии, ни, естественно, с интересами правителей Исконного Уэльса⁵³. Это была, если рискнуть несколько модернизировать ту историческую ситуацию, «колониальная аристократия». Геральд как ее представитель ассоциировал себя, скорее, с местом, где он родился и служил архидьяконом (южный Уэльс), нежели с местным населением. Его патриотизм был — и это тоже характерно для Средневековья — «провинциальным»; его родина — отцовский замок Манорбьер, а не Уэльс или «вся Британия».

Ту же мысль развивает и Хью Прайс⁵⁴. Ученый еще более минимизирует «валлийский элемент» биографии Геральда Камбрийского. Несмотря на то, что Геральд может написать «наш Уэльс», он идентифицирует себя с местом, а не с населением. Самоидентификация Геральда — колониальная, он сам «создает» себе компатриотов, подчеркивает свое родство с древнейшей династией Уэльса, но не с нынешними валлийскими принцами. Что же до нормандцев, то он выделяет среди них только отцовскую линию — Геральдинов⁵⁵. В развитие темы можно даже, с известной долей осторожности, сказать, что Геральд Камбрийский «аппроприировал» ту часть валлийского и нормандского прошлого, которая была ему необходима для идентификации себя в мирах, в которых одновременно жил: валлийском, камбро-нормандском, англо-нормандском, французском, интернациональном церковном.

Итак, начав XX в. «валлийским патриотом», Геральд Камбрийский закончил его чуть ли не «уэльсо-фобом» и одним из авторов «черной легенды о валлийцах». Вряд ли второе определение будет вернее первого. Просто вопрос о «национальной» идентификации, о «патриотизме» или об отсутствии оного у средневекового автора был поставлен обстоятельствами не XII или XIII в., а ХХ-го. «Геральдиана» постепенно ставит совсем иные вопросы. В завершении статьи — несколько слов о том, какие они.

Как нам представляется, наиболее перспективный путь развития будущих штудий о Геральде — углубление и тематическая детализация анализа его сочинений. Не говоря уже о целом ряде «специальных» его книг (житий, исторических сочинений и проч.), не до конца изучены самые известные его труды — «валлийские» и «ирландские» труды. Они почти не рассмотрены в соответствующем контексте современных Геральду сочинений этого жанра (например, травелогов), да и степень влияния традиции (например, античной) пока выявлен недостаточно. Думается, что мы можем сильно изменить наши представления о том, что именно думал Геральд, например, о валлийцах, после того, как рассмотрим некоторые пассажи из его трактатов в контексте традиции античных и средневековых «описаний варваров»; это же поможет и в вопросе «верификации» его сведений. Неудивительно, если окажется, что Геральд Камбрийский не столько описывал кельтские народы, сколько воспроизводил известные ему по классическим описаниям других народов штампы⁵⁶. Продуктивным представляется также попытаться проанализировать всю библиографию сочинений Геральда, дабы выяснить место в ней «валлийской темы»; уже сейчас можно предположить, что место это будет скромным. В конце концов, «геральдиана» неизбежно из преимущественно «жизнеописания» почти полностью превратится в «анализ текстов»; ибо, как уже неоднократно говорили, жизнь Геральда Камбрийского мы знаем в основном из его сочинений.

В этом смысле, не претендуя на «прорыв» в «геральдоведении», попробуем показать, как именно анализ автобиографических текстов нашего героя мог бы дать нам некоторое представление о вопросе, интересовавшем почти всех исследователей его биографии и трудов. Речь идет о национальной (в данном историческом контексте — этнической и культурной) идентичности Геральда Камбрийского, которая, как мы видим, стала вопросом политическим не только для его современников, но и для историков XX в. Карьера Геральда как королевского клерка, советника Генриха II, Ричарда I и Иоанна I, вполне ожидаемая для одаренного и энергичного человека, обладающего столь глубокими познаниями в латинской литературе, каноническом праве, в валлийских династических делах, нравах, культуре и даже способе ведения войны в Уэльсе, не сложилась именно из-за того, что его смешанное этническое происхождение стало причиной глубоких подозрений в его политической лояльности короне. Как мы видим, Геральд Камбрийский оказался чужим везде: при дворе его считали «валлийцем», правители тогдашнего Исконного Уэльса на него смотрели, скорее, как на представителя англо-нормандского семейства колонизаторов, последние же явно с подозрением относились как к его фамильным связям с местной династией, так и к попыткам сделать карьеру при королевском дворе. Этническое происхождение переплетается с проблемой политической лояльности и до конца распутать данный клубок не удалось никому из историков XX в., писавших о нашем герое, потому, что установки (в том числе и политические) историографии прошлого столетия накладывались на очень сложную биографию Геральда. Прежде всего, это проявилось в попытке одарить его одной-единствен-ной «идентичностью», вполне в духе века массового общества и национально-государственных (или идеологических) мобилизаций. Между тем, в случае Геральда Камбрийского речь может идти, скорее, о «мерцающей идентичности», сформированной из нескольких не сливающихся в одно элементов: принадлежности к англо-нормандскому семейству Марки, династии правителей Дехайбарфа, валлийскому клиру, также кругу людей, получивших образование во Франции; не стоит забывать и о временной принадлежности к окружению нескольких английских королей и т. д. «Мерцающая идентичность» Геральда по-разному проявляется в разных конкретных ситуациях и — более продолжительно — в разные периоды его долгой жизни. Одной «точки сборки» здесь нет и быть не может; таких точек несколько и ни одна из них не является преобладающей, если брать масштаб всей биографии Геральда Камбрийского. Представляется, что именно поэтому в «Описании Уэльса» он дает советы как короне по поводу успешного завоевания Исконного Уэльса, так и валлийцам — как сохранить независимость.

В качестве примера подобной «мерцающей идентичности» возьмем два эпизода из времен начала церковной и государственной карьеры Геральда. В книге “De rebus a se gestis”⁵⁷ он описывает историю, случившуюся в 1176 г. во время исполнения им обязанностей архидьякона Брекона⁵⁸. Речь идет о конфликте вокруг церкви в Керри, на границе между диоцезами Сент-Азафа и Сент-Дэвидса. По версии Геральда, он узнал о том, что епископ Сент-Азафа Адам (Адам де Парво Понте, или Адам Парвипонтанус, назначенный на эту должность за год до этого) готовится прибыть с многочисленной свитой в Керри, чтобы объявить местную церковь находящейся под его властью. В “De rebus a se gestis” утверждается, что это было бы, во-первых, несправедливо, ибо, по мнению Геральда, Керри всегда находился под управлением Сент-Дэвидса, а, во-вторых, привело бы к тому, что население областей Мэлиенид и Элваел также оказались бы под церковной властью Сент-Азафа. И здесь, как мы видим, церковный спор по поводу границ влияния епископатов, перемешивается с династическим и политическим, т. к. речь идет о территориях, в основном находящихся под властью местных валлийских правителей (по крайней мере, в диоцезе Сент-Азафа на северо-востоке Уэльса; в диоцезу Сент-Дэвидса входили как земли местных династий, прежде всего, правителей Дехайбарфа, родственников самого Геральда, так и англо-нормандских лордов Марки, среди которых также были представители его семьи). Перед нами не спор валлийцев с англо-нормандцами (и, тем более, не конфликт местного смешанного населения и короны) и не столкновение традиционной валлийской церкви с унифицирующей властью Кентербери и Рима (а такое столкновение было, оно началось сразу с появления в регионе англо-нормандцев и длилось весь XII в.; сам Геральд был яростным борцом с нравами местного духовенства, сильно отличавшимися (как и в Ирландии) от принятых в католической церкви после григорианской реформы). Это очень сложный локальный (почти микроскопический) конфликт, где переплелись все вышеперечисленные политические и церковные обстоятельства; действия Геральда Камбрийского показывают разные аспекты его идентичности, по сути — разные его идентичности.

Итак, он спешит в Керри, чтобы оказаться в тамошней церкви раньше епископа Адама. Рассылает гонцов в близлежащие храмы, чтобы «мобилизовать» местных клириков; в то же самое время, он просит о вооруженной помощи валлийских правителей, как родственников из династии Дехайбарфа, так и представителей династии Мэлиенида. Последнее он объясняет тем, что епископ Адам движется в Керри в сопровождении валлийских воинов из Поуиса и Кедевайна, входящих в диоцезу Сент-Азафа. Спор из-за церковных границ происходит в контексте противоречий независимых правителей северо-западного и центрального Уэльса. При этом, следует помнить: епископы Сент-Азафа и Сент-Дэвидса признают власть Кентербери, фактически, им назначаются с санкции английского короля, и обе стороны конфликта апеллируют к папе. Наконец, в рассказе Геральда выясняется, что он и епископ Адам вместе учились в Париже и даже были приятелями (автор “De rebus a se gestis” специально отмечает это обстоятельство, оба участника конфликта апеллируют к недавней, на самом деле, студенческой дружбе). В споре из-за церкви в Керри Геральд Камбрийский выступает как, во-первых, защитник территориальных прав главного валлийского епископата Уэльса Сент-Дэвидса, во-вторых, как представитель местной правящей элиты юго-западного Уэльса, в-третьих, как безоговорочный проводник унифицирующей церковной власти Рима, наконец, в-четвертых, как один из космополитической иерархии церковного духовенства, получающей образование в разных европейских центрах учености. Все вышеназванные факторы влияют как на разворачивание конфликта, так и на его исход, который оказался благоприятным для Геральда — несмотря на то, что его соперник находился выше в церковной иерархии. Какую «идентичность» проявил здесь (и выказал значительно позже, записывая этот сюжет в “De rebus a se gestis”) Геральд Камбрийский: валлийскую? Англо-нормандскую? Солдата многочисленной космополитической армии католического духовенства? Одного ответа здесь нет и быть не может. В данном сюжете идентичность Геральда «мерцает» в рамках всего этого спектра; более того, она однозначно не рефлексируется им самим — ни в 1176 г., когда происходят события, ни несколько десятилетий спустя, когда он их описывает. Эта своего рода «ситуативная идентичность», которая может быть описана только в рамках сложной системы лояльностей (этнических, семейных, политических, церковных и даже дружеских), в которой существовал Геральд Камбрийский и, без всякого сомнения, некоторые его современники.

Следующая история, произошедшая примерно восемь лет спустя и тоже описанная в “De rebus a se gestis”⁵⁹, представляет собой несколько иную ситуацию, в которой «мерцающая идентичность» Геральда Камбрийского проявила себя в ином спектре. Геральд приглашен в дом Уильяма де Вере, епископа Херефорда, который принимал правителя Дехайбарфа Риса ап Гриффида (Лорда Риса), архиепископа кентерберийского Болдуина и юстициария Англии Ранульфа де Гланвиля. Судя по всему, дом епископа стал местом переговоров между представителями короля и самым могущественным в то время независимым валлийским правителем; Геральд в книге никак не объясняет свое присутствие, однако можно предположить, что оно не было случайным. В один из дней между архидьяконом Геральдом и Рисом ап Гриффидом, двоюродными племянником и дядей, дважды происходит обмен колкостями; позже данная история была доведена до короля Генриха II, который высоко оценил красноречие и остроумие Геральда (впрочем, это известно из его собственной книги) и даже пожалел о том, что принадлежность к валлийской династии не дает ему возможности сделать придворную карьеру. Что же произошло в Херефорде? За завтраком увидев Риса ап Гриффида, сидящего между епископом Уильямом и бароном Марки Уолтером Фицробером (оба из семейства Клари), Геральд сказал, что правитель Дехайбарфа имеет все поводы для радости, т. к. он находится между двумя великими представителями великого рода, наследство которого он удерживает (речь шла о валлийской области Кардиган, которая была захвачена Клари в начале XII в., а во второй половине столетия отвоевана Рисом ап Гриффидом). В ответ Рис остроумно заметил: хотя эти валлийские земли и были некогда завоеваны чужаками, для него огромная честь, что это сделали не пришельцы без роду и племени, а люди столь известные и славные. Неловкость сгладил епископ Херефордский, сказав: Клари потеряли эти владения, но его семья рада, что теперь они в руках столь хорошего человека высокого происхождения как Рис ап Гриффид. Днем обмен «любезностями» между Геральдом и Рисом продолжился. Валлийский правитель отметил, что Геральдины, семейство, к которому принадлежит бреконский архидьякон, происходящее от валлийской принцессы Несты, состоит из добрых и великих людей, однако все это (видимо, вся их слава) имеет отношение только к одному уголку Уэльса — Пемброку. На что Геральд очень подробно возразил, указав, что Геральдины, сыновья Несты, владеют семью областями в разных частях Уэльса, а дочери Несты были замужем за влиятельными местными баронами; среди членов его рода — епископ Сент-Дэвидса Дэвид. Наконец, родственники Геральда предприняли несколько лет назад поход в соседнюю Ирландию и захватили там немалые земли. Перечислив и подсчитав все владения Геральдинов, архидьякон отметил, что, таким образом, Рис ап Гриффид неправ, ограничивая славу и доброе имя его рода только Кардиганом. В то же время, съязвил он, сам Рис и его сыновья владеют несколькими областями исключительно в Южном Уэльсе и, хотя и претендуют на другие фамильные земли, не предпринимают попыток их вернуть.

Здесь Геральд Камбрийский выступает уже в качестве представителя одной группы — аристократии Марки; причем, несмотря на то, что спор ведется между родственниками, происходящими от одной и той же местной принцессы, перед нами столкновение представителя чисто валлийского политического сознания и колонизаторского. Геральд солидаризируется исключительно с камбро-нормандцами Геральдинами, захватившими земли в Уэльсе и Ирландии. Более того, перед нами не речи клирика, а воинственного аристократа. Чтобы понять эту «ситуационную идентичность» Геральда Камбрийского необходимо вспомнить обстоятельства этих двух споров. Разговоры ведутся в присутствии двух важнейших — после самого Генриха II — людей государства: архиепископа Кентерберийского и королевского юстициария, дело происходит в доме представителя одной из главных фамилий валлийской Марки, судя по всему, в ходе политических переговоров между представителями короны и местным правителем южного Уэльса. Стратегия поведения Геральда очевидна: он хочет показать себя, во-первых, истинным знатоком в делах региона, во-вторых, представителем могущественной камбро-нормандской фамилии, и, в-третьих (и что очень важно), «не-валлийцем», противником местных правителей. В ситуации вокруг церкви в Керри он с удовольствием воспользовался помощью этих самых правителей (а не Геральдинов или иных баронов Марки), здесь же он демонстрирует совсем иную идентичность — в том числе и самому себе. Не следует забывать, что мы обсуждаем историю, рассказанную много лет спустя в книге, которая сочинена уже в совсем иной ситуации — и в то время, когда уже давно стал очевиден крах всех попыток Геральда Камбрийского сделать карьеру при дворе английского короля (не зря же после описания разговоров в доме епископа Херефордского он отмечает: хотя король и порадовался его риторическим победам, тут же пожалел, что не будь Геральд валлийцем, тот удостоился бы высоких августейших почестей). Более того, автор с горечью напоминает о своих заслугах перед короной в Уэльсе (например, Геральд утверждает, что именно он предотвратил несколько рейдов войск Риса ап Гриффида на государевы владения). Не стоит забывать — во времена написания этой книги (после 1208 г.) Геральд проиграл еще одну битву за статус Сент-Дэвидса и совершенно разочаровался не только в перспективах любой из карьер (государственной, церковной), но и обрушил свой гнев на Анжуйскую династию. С его точки зрения, она была воплощением грехов, в частности, неблагодарности и несправедливости, как явствует из истории непризнания Плантагенетами Геральдовых заслуг перед короной. Поэтому не исключено, что в этой истории перед нами две разные идентичности Геральда Камбрийского: в момент перепалки с валлийским родственником в 1184 г. можно говорить о намеренном подчеркивании своей принадлежности к колонизаторской аристократии — в пику не только Рису ап Гриффиду, но и представителям короля (как известно, завоевание Ирландии первоначально было частным предприятием Геральдинов, после чего в дело вмешался Генрих II и «присвоил» плоды их побед). Двадцать с лишним лет спустя, со страниц книги перед нами предстает просто красноречивый оратор, искусный полемист, знаток Уэльса, принесший много пользы короне, но не получивший воздаяния из-за своей принадлежности к местному населению, т. е. валлийцам.

Представляется, что дальнейший подробный разговор о связи «идентичности» и «политики» в случае Геральда Камбрийского может состоять из обстоятельного анализа ситуаций, подобных вышеописанным, анализа, учитывающего не только политическую конъюнктуру в разные периоды жизни нашего героя, но и политическую конъюнктуру первых ста пятидесяти лет историографической «геральдианы».

«Ирландские» и «валлийские» книги, как мы уже отмечали, были и остаются самыми популярными среди многочисленных трудов Геральда Камбрийского¹. Интересно, что редкий специалист (кроме, пожалуй, Роберта Бартлетта) рассматривал «Историю и топографию Ирландии», «Путешествие по Уэльсу» и «Описание Уэльса» как цельные литературные произведения, имевшие определенные задачи. Почти никто не попытался дать ответ на вопрос: что же хотел сказать автор своими сочинениями? Представляется, что сейчас важнее постулировать в качестве объекта исследования книги Геральда Камбрийского «сами по себе», а не как источники правдивой или ложной информации по определенному историческому периоду в отдельно взятых кельтских регионах и, тем более, не как повод для общественных дискуссий на национальные темы. Следует попытаться последовательно вписать эти труды в биографическую канву, поместить в английский политический контекст последней трети XII в., в историко-литературную среду средневековых жанров «травелога» и «путешествия» и, таким образом, выделить пласты: «традиционные», актуально-политические и биографические. Иными словами, необходимо понять — как и зачем «сделаны» «История и топография Ирландии», «Путешествие по Уэльсу» и «Описание Уэльса». Но это цель большого комплексного исследования. Здесь же мы попытаемся решить лишь частную задачу: выяснить, какую роль отводил себе автор данных сочинений в «идеологическом обеспечении» имперской колониальной экспансии английской короны второй половины XII в.

Сначала о биографическом контексте. «История и топография Ирландии» была написана Геральдом после двух поездок в Ирландию — в 1183 г., когда он, по его же словам, «помогал дяде и брату советом и усердно изучал местоположение и природу острова, а также примитивное происхождение его обитателей»², и в 1185 г., в составе свиты принца Джона, будущего короля Иоанна Безземельного³. Материал, собранный во время пребывания в Ирландии, лег в основу книги, написанной, судя по всему, к началу 1188 г. Во время поездки по Уэльсу весной этого года, Геральд читал «Топографию и историю Ирландии» архиепископу Кентерберийскому Балдуину, с которым он путешествовал⁴. Это сочинение дорабатывалось автором в 1196 г., когда он жил в Линкольне; позже Геральд вносил изменения вплоть до самой смерти⁵. Первая версия «Топографии» (всего их четыре) посвящена английскому королю Генриху II, в годы правления которого и началось завоевание Ирландии. Как представляется, данная книга должна была способствовать карьере Геральда, который, учитывая его связи с первыми колонизаторами острова, видимо, намеревался стать «знатоком Ирландии, «экспертом по Ирландии» при королевском дворе. Поэтому для популяризации своего сочинения автор организовал невиданное доселе в Англии мероприятие: он устроил публичные чтения в Оксфорде, которые длились три дня; в первый он зачитывал отрывки из «Топографии» беднякам, во второй — самым ученым людям, в третий — дворянам и зажиточным горожанам⁶. «Карьерные задачи», поставленные автором, косвенно подтверждается и им самим. Много позже после неудачного завершения своей придворной карьеры, во вступлении к третьей версии «Путешествия по Уэльсу» Геральд отмечает: «Я совершенно зря потратил время, сочиняя “Топографию Ирландии” для Генриха II, короля Англии, и “Пророческую историю”⁷ для Ричарда из Пуату, его сына и наследника его грехов…»⁸

Материал для «Путешествия по Уэльсу» был собран во время поездки по стране весной 1188 г., которая была затеяна архиепископом Кентерберийским Балдуином как «агитационная» — готовился Третий крестовый поход. Первая версия книги, посвященная епископу Вильгельму де Лоншану, королевскому юстициарию⁹, закончена весной-летом 1191 г. Вторая версия (1197 г.) имеет посвящение Гуго, епископу Линкольна, другу и покровителю автора, третья (1214 г.) — Стефану Лэнгтону, архиепископу Кентерберийскому¹⁰. Сложно сказать, что именно побудило Геральда сочинить «Путешествие». Скорее всего, книгу следовало бы вывести из разряда написанных им для продвижения по королевской или церковной службе; это могло быть «чистое» литературное упражнение; с его помощью автор хотел снискать себе славу, хотя, возможно, им также двигало стремление увековечить память архиепископа Балдуина, который, в отличие от Геральда, отправился-таки в крестовый поход, в ходе которого и умер в 1189 г.

«Описание Уэльса» сочинено в 1193—начале 1194 г. и посвящено Хуберту Уолтеру, тогдашнему архиепископу Кентерберийскому. Геральд дважды переделывал книгу; последняя, третья ее версия от 1214 г. имеет (как и «Путешествие по Уэльсу») посвящение Стефану Лэнгтону¹¹. Геральд создал «Описание» буквально накануне своего ухода с королевской службы; поэтому некоторые специалисты считают, что оно сочинено еще в видах на продолжение придворной карьеры; в то время как другие предполагают, будто автор, потерпев неудачу на государственном поприще, уже рассчитывал на успехи в церковном. В этой связи следует отметить любопытную деталь: Геральд посвятил «Путешествие по Уэльсу» и «Описание Уэльса» Вильгельму де Лоншану и Хуберту Уолтеру незадолго до того, как они превратились в его злейших врагов; точнее — он сам превратил их в своих врагов, написав в 1195 г. жизнеописание архиепископа Йоркского Гальфрида, в котором обрушился с нападками на этих деятелей¹².

Несколько слов о жанровом своеобразии данных книг Геральда Камбрийского. Бринли Робертс помещает их в контекст сочинений, описывающих деяния крестоносцев и паломничества на Святую Землю¹³. Особенно в этом смысле важна «Топография и история Ирландии», ибо, как мы попытаемся показать в дальнейшем, в ней остров интерпретируется автором именно как некий аналог Святой Земли. Другая важнейшая для Геральда традиция — средневековые «описания», прежде всего, труды его современника Александра Неккама (1157–1217), автора сочинения «О природах вещей», которое отличалось избыточным аллегоризмом и богословской ученостью при рассказе о природных явлениях¹⁴. На фоне Неккама «Описание Уэльса» и, в гораздо меньшей степени, «Топография и история Ирландии» выгодно выделяется живостью непосредственного восприятия и попытками рационального объяснения природных феноменов. В чем причина заметной разницы подходов в «ирландской» и «валлийской» книге Геральда — чуть позже.

«Топография и история Ирландии» состоит из трех частей. Первая посвящена местоположению острова, его климату, флоре и фауне. Вторая часть описывает чудеса Ирландии, третья посвящена населению острова и его истории. Все они крепко связаны авторским замыслом. Замысел этот можно реконструировать лишь имея в виду обстоятельства биографического и политического контекста. «Топография и история Ирландии» пишется через 12 лет после первого появления отрядов англо-нормандских¹⁵ лордов на острове. Быстрые успехи «приватной» колонизации Ирландии вскоре были поставлены под некоторый контроль центральной власти: в 1171 г. Генрих II посетил остров, принял присягу у обосновавшихся здесь пришлых баронов и части местных вождей, а также объявил ряд территорий, например, Дублин, королевскими владениями. Несмотря на кажущуюся пустячность, эта поездка много значила для короля. Помимо естественного желания контролировать собственных вассалов, Генрих II счел необходимым на время уехать из Англии после событий конца 1170—начала 1171 г., связанных с убийством архиепископа Кентерберийского Томаса Бекета. Речь, конечно, пока не шла о полном искуплении грехов и примирении с папой Александром III, однако для короля было полезным представить начавшуюся колонизацию Ирландии как своего рода «крестовый поход», начатый согласно папской булле 1155 г. “Laudabiliter”¹⁶; поэтому неудивительно, что Геральд решился написать книгу об Ирландии, посвященную именно королю. Геральда можно считать если не непосредственным участником первоначальной колонизации острова, то хотя бы одним из тех, кто эту колонизацию «обеспечивал», в том числе и интеллектуально.

С упоминания поездки 1185 г. начинается вступление к «Топографии и истории Ирландии»¹⁷. Геральд пишет, что он, будучи послан королем на остров, лицезрел различные неведомые доселе чудеса и начал прилежно изучать природу и население Ирландии. Таким образом, сразу говорится о неразрывной связи между властью и учеными занятиями автора, а читателю с самого начала предлагается ключ к пониманию книги. Она должна стать одним из инструментов «овладения», «присвоения» короной Ирландии; если лорды обеспечивали военное завоевание и насаждение английских законов, то Геральд способствовал «символическому присвоению» острова, передавая в распоряжение власти «знание» о нем. В этом смысле, важнейшими частями «Топографии и истории Ирландии» являются первая и вторая, повествующие о природных особенностях острова и его чудесах.

Одна из основных тем сочинения: трактовка Ирландии как «предела Запада» — в противовес «Востоку» и его пределу. Эти понятия берутся во всем богатстве смыслов — географическом, историческом, мистическом¹⁸. Западный предел мира — самое подходящее место для многочисленных чудес. В противоположность «пределу Востока», «предел Запада» чист, в нем нет места для ядовитых животных (жаб, змей) и болезней. Здесь не нужны врачи: люди в Ирландии почти не болеют до самой смерти. «Предел Запада» мягок и умерен и это касается не только климата; «Восток» — ярок, пестр, изобилен, но зловреден¹⁹. Во второй части книги, посвященной чудесам Ирландии, противопоставление пределов Запада и Востока продолжается. Чудеса Востока знамениты, существует множество свидетельств о них, чего нельзя сказать о чудесах Запада, которые менее известны и почти не описаны, но от этого не менее важны или «чудесны» (Геральд разделяет все чудеса Ирландии на две категории, которые условно можно назвать «природными», «изначальными» и «производными от деятельности святых»²⁰).

Трактовка Ирландии как «предела Запада» и противопоставление этой благословенной земли «Востоку» нужна Геральду для того, чтобы превознести Генриха II, завоевывающего остров. Монарх, подчиняющий себе «предел Запада», имеет совсем иной статус, нежели обычный монарх-завоеватель.

В третьей части книги автор продолжает настаивать на исключительности Ирландии. Не без некоторого колебания Геральд называет остров, где изначально не было греха, местом, уцелевшим во время Потопа, землей, на которой поселилась внучка Ноя — Цезара²¹. Впрочем, история Ирландии и происхождение ее населения изложены здесь довольно бегло, да и сами эти события не производят впечатления значительных. По Геральду, остров был окончательно заселен лишь с пятой попытки; его земля, чистая от греха, изобилующая чудесами — как природными, имеющими важнейшее назидательное значение для христианина, так и чудесами, ставшими результатом деятельности местных святых, — несравненно важнее людей, которые на ней живут. Потому автор и не стремится особенно убедительно обосновывать претензии английской короны на Ирландию²²: ведь население острова пришлое, не исконное, и особых исторических прав у местных жителей нет, особенно имея в виду их порочность. На последнем Геральд особенно настаивает, утверждая, что ирландцы безнравственны и вообще нет народа менее приверженного вере, нежели они²³. Даже немногочисленные достоинства ирландцев не являются их заслугой — автор объявляет их «природными», а многочисленные грехи — приобретенными. Таким образом, выстраивается некая параллель между островом и его обитателями. Природные чудеса Ирландии соответствуют природным достоинствам ирландцев, т. к. их воспитывают не родители²⁴, а сама природа — уникальная безгрешная природа «предела Запада». Нет соответствия лишь святым христианским чудесам острова, ибо жители его погрязли в неверии, жестокости и прочих пороках. Отсюда напрашивается вывод, к которому методично подталкивает читателя Геральд: чтобы восстановить баланс, необходимо второй раз — после Святого Патрика и прочих местных святых — принести на остров истинную веру. Становится очевидным, что это, руководствуясь папской буллой “Laudabiliter”, должен сделать Генрих II. Функция английской короны окончательно приобретает мистический характер: восстановить божественный порядок на святой земле «предела Запада», установить торжество Нового Завета там, где пока царствуют ветхозаветные пороки²⁵.

Итак, Генриху II предлагается роль не только воина, который дошел бы до «предела Запада», как Александр Македонский некогда достиг «предела Востока» (Геральд именует короля «западным Александром»²⁶), но и величайшего христианского героя, свершения которого должны быть не менее значительны, нежели у тех, кто освобождает «гроб Господень». Генрих II, отказавшийся от участия в Третьем крестовом походе, совершивший тяжелейший грех, приказав убить Томаса Бекета, получает возможность полностью оправдать себя на другом — не менее важном — поприще, завоевав Ирландию. Геральд даже намекает, что сейчас, когда завоевание Востока и Испании отложено по ряду причин, следует обратиться к Западу²⁷.

Геральд также дает понять, что английское господство в Ирландии носит окончательный, вечный характер. Во вступлении он говорит, что его книга есть лучший дар из Ирландии, который только можно преподнести королю²⁸. Было бы более верным интерпретировать ее даже не как «дар», а как «дань», взятую с завоеванной страны. Вечность завоевания символически подчеркивается тем обстоятельством, что эта «дань» представляет собой «книгу», которую «время не может уничтожить»²⁹. Завоевание Ирландии претендует на вечность, т. к. оно закреплено символическим «присвоением» страны путем создания свода знаний о ней. «Топография и история Ирландии» становится важным инструментом колониальной политики английской короны.

«Валлийские книги» Геральда, прежде всего, «Описание Уэльса», на первый взгляд, преследуют ту же цель. Однако они во многом лишены торжественного завоевательного пафоса «Топографии и истории Ирландии». Особенно это касается «Путешествия по Уэльсу». В данной книге с моральной точки зрения все равны — англичане (точнее — англо-нормандцы) и валлийцы, а корона изображена как сила равноудаленная от них. Валлийцы, согласно Геральду, привержены разным порокам, однако автор находит для них достаточно и добрых слов³⁰. Немногим лучше выглядят англо-нормандские лорды Марки и сами английские короли, особенно Генрих II (книга написана после его смерти). Уэльс представлен в «Путешествии» совсем не так, как Ирландия в «Топографии»: Геральд, конечно, рассказывает о местных чудесах, но они здесь не столь многочисленны и не столь необычны. Само «великое прошлое» Уэльса, незадолго до этого изложенное в книге Гальфрида Монмутского «История бриттов», банализируется; именно «Путешествие по Уэльсу» содержит самый опасный выпад против этого исключительно модного тогда сочинения — оно обвиняется в безбожии и даже — в дьявольской природе³¹. Объяснить эти особенности «Путешествия по Уэльсу» можно лишь имея в виду, что, судя по всему, книга не была написана «на заказ» и что Геральд, желая именно «литературной славы», ставил перед собой собственно литературные цели — живо и непосредственно описать поездку по своей родной стране в компании с архиепископом Кентерберийским. Отметим очень важное обстоятельство — Уэльс описан автором, как его родина, а сам Геральд выступает в ней (как и в путешествии с архиепископом Балдуином) в роли «проводника» и «знатока страны».

«Описание Уэльса» носит несколько иной характер. Перед нами опять книга-инструмент, с помощью которой автор намерен решать задачи совсем не литературного свойства, а, прежде всего, карьерного. Другое дело, что, в отличие от ситуации восьмилетней давности, когда Геральд обращался прямо к короне, сейчас адресат «послания», заключенного в новом сочинении, неясен. Генрих II умер, Ричард, ставший королем, отправился в крестовый поход, а потом попал в плен в Германии, принц Джон, управлявший страной в период отсутствия брата, не имел прочных позиций и — после его возвращения — впал в немилость. Государственная служба Геральда, который после смерти Генриха II был послан в Уэльс, чтобы попытаться восстановить там мир и прекратить нападения местных правителей на англо-нормандские владения, сталкивалась с серьезными трудностями³². Недоброжелатели стали обвинять Геральда в предательстве интересов короны. Его происхождение и родственные связи с южноваллийской династией Дехайбарта в который раз помешали карьере. Все это, как мы уже говорили, стало причиной ухода Геральда Камбрийского в 1194 г. с королевской службы.

Впрочем, нельзя назвать «Описание» книгой с размытым, противоречивым замыслом. Уже то, как она организована, говорит о четкой авторской стратегии. «Описание Уэльса» поделено на две части. Первая повествует о положительных чертах валлийцев, вторая — об отрицательных. Любопытно, что описание местоположения страны, ее флоры и фауны, а также генеалогии валлийских правителей входят в первую часть и, соответственно, рассматриваются автором в ряду «положительного». Вторую часть завершают главы, содержащие как советы Геральда по поводу завоевания и управления Уэльсом, так и его рекомендации валлийцам как защищать свою страну.

Уже во «Вступлении» автор сравнивает свое сочинение с предыдущими, т. е. «ирландскими». Он говорит, что «Описание Уэльса» — книга о различии, а не о сходстве; иными словами, о валлийцах, которые непохожи на другие народы (в частности, на ирландцев)³³. Однако тут же Геральд начинает объяснять, почему предметом своих трудов он избрал такие «обычные», «непримечательные» страны, как Ирландия и Уэльс. Его мотивировка многое проясняет, как в характере самого «Описания Уэльса», так и вообще в творческой биографии Геральда. Он оправдывает себя в глазах читателей тем, что хочет спасти от забвения дела тех, кто поступал благородно, но эти деяния не были записаны. Речь здесь, конечно, идет о завоевателях Ирландии, прежде всего, о родственниках Геральда. Следует заметить, что в его «ирландских» и «валлийских» книгах почти нет рассказов о том, как «благородно» поступали ирландские вожди, валлийские принцы, английские короли и даже англо-нормандские лорды Марки. Второй пункт «апологии» Геральда таков: нет смысла описывать великие деяния, которые уже были изложены ранее (падение Трои и проч.)³⁴. Это тоже имеет отношение скорее к «ирландским» книгам, нежели к «валлийским»; последние описывают не столько «деяния», сколько «страну».

Уэльс для Геральда — «своя страна» и «родина», впрочем, он не отождествляет себя с народом, ее населяющим. Валлийцы, о нравах и обычаях которых он повествует, — чужие для автора. Отчасти поэтому Геральд заявляет о своем стремлении быть «объективным» и даже просит не обижаться на свои резкие, но правдивые высказывания³⁵. Валлийцы для Геральда Камбрийского (который, безусловно, следует за Гальфридом Монмутским) — древний народ благородного происхождения, родственный римлянам и франкам³⁶, но пришедший сейчас в упадок. Геральд называет природные грехи народа, из-за которых, по его мнению, тот некогда потерял Трою, а затем — Британию³⁷. Эти грехи, среди которых важнейшим является инцест, лишь усугубились вследствие нищеты; исключение составляет лишь гомосексуализм³⁸, наоборот, исчезнувший из-за все той же нищеты; однако на его место пришел другой порок: валлийцы верят в пророчества и тешат себя иллюзиями о возрождении былого могущества бриттов³⁹.

Таким образом, Геральд Камбрийский действительно пишет о различии, точнее — об отличии валлийцев от, например, ирландцев. Если ирландцы недостойны того острова, на котором живут, то валлийцы «выше», «благороднее» своей страны; в данном случае именно они, а не территория Уэльса, являются объектом символического «присвоения» английской короной. Тут следует обратить внимание на важнейшую деталь — речь не идет о «присвоении» одного народа другим, например, валлийцев — англичанами; Геральд подразумевает присвоение целого народа с его историей и страной, которую тот населяет, наднациональной короной, т. е. — присвоение империей, каковой королевство Плантагенетов, собственно, и являлось⁴⁰. Подчинив валлийцев, корона покорит потомков троянцев и укрепит свой имперский статус, став, некоторым образом, наследником Трои. В то время как захватив и колонизировав Ирландию, этот «Восток наоборот», мистическую Ультиму Туле, она совершит столь же важное, с символической точки зрения, деяние, как и те, кто дошел до пределов Востока. Таким образом, империя будет оправдана мистически. Именно поэтому ранние произведения Геральда Камбрийского можно вполне определить как «имперские», «колониалистские» сочинения.

С этой точки зрения наиболее интересны последние главы второй части «Описания Уэльса», содержащие и рекомендации английской короне, как завоевать и покорить валлийцев, и советы валлийцам — как сохранить независимость. Мы уже говорили, что автор пытается быть объективным и заявляет, что должен попытаться попеременно занять обе позиции. При этом, стилистически и содержательно, наставления валлийцам звучат более непосредственно, чем советы короне. В главе VIII Геральд утверждает, что тот, кто хочет покорить валлийцев, должен, прежде всего, использовать опыт англо-нормандских лордов Марки и кампаний Генриха II в Уэльсе. По мнению автора, лишь лорды Марки на самом деле во всех тонкостях знают, как вести войны с валлийцами⁴¹; впрочем, утверждает он, и наиболее искушенные в войне против ирландцев — англо-нормандские лорды Ирландии. Видимо поэтому в VIII главе можно обнаружить большой отрывок из «Завоевания Ирландии»; значительные заимствования из этой книги содержит также IX глава «Описания», посвященная способам управления покоренным Уэльсом⁴². В ней имеются не столько конкретные рекомендации, сколько воспроизведение сложившейся еще в Античности модели отношения имперского центра с покоренными варварами.

Значительно интереснее X глава, содержащая советы валлийцам. Здесь можно найти и призывы к валлийскому единству, и впечатляющий образ народа с великим прошлым, изживающий свои грехи в диком уголке собственных бывших владений, и эффектный финал, который можно вполне трактовать в проваллийском духе⁴³. Все это, на первый взгляд, не слишком вписывается в образ Геральда как «имперского автора». Однако «неожиданную» X главу можно трактовать и по-иному. Не пытается ли Геральд Камбрийский создать такой образ своей родины, который можно было бы поставить рядом с уже сложившимися образами таких стран, как «Англия», «Франция» и т. д.? Важно иметь в виду, что, как уже отмечалось, он описывает не только и не столько историю с географией, сколько «этническое», «особое» с точки зрения «имперского» и «универсального». Отсюда сугубая отстраненность, даже функциональность: вот так можно валлийцев завоевать, а вот так они могут сопротивляться. В 1194 г. Геральд Камбрийский был лишь потенциально ангажированным автором, лишенным всяких реальных мотиваций со стороны короны, поэтому «Описание Уэльса» можно определить как имперскую книгу, написанную без заказа власти.

А теперь несколько замечаний о месте сочинений Геральда в имперской традиции. В 1979 г. вышла в свет нашумевшая книга американского культуролога Эдварда Саида «Ориентализм»⁴⁴, в которой автор попытался сформулировать концепцию колониалистского дискурса, созданного Западом на заре Нового времени. Данное сочинение, изобилующее выпадами против западной цивилизации, установившей господство над «Востоком» с помощью ей же сформулированного концепта этого «Востока», обычно относят к публицистическим работам, порожденным очередным обострением ближневосточного кризиса в середине 70-х гг. и настроениями в американской университетской среде того времени. Часто переиздаваемый «Ориентализм» — в таком контексте — не потерял некоторой актуальности и до сих пор. Однако материал, собранный Саидом, и выводы, к которым он пришел, заставляют отнестись к его книге с большим вниманием. Если оставить в стороне политическую и идеологическую конъюнктуру, становится очевидно, что «Ориентализм» — не книга о концепте «Восток», созданном имперским Западом (который, между прочим, такой же концепт), а именно исследование колониалистского дискурса как такового. Таким образом, небезынтересно было бы попробовать рассмотреть некоторые черты «ирландских» и «валлийских» сочинений Геральда Камбрийского в контексте книги Саида.

Первая глава «Ориентализма» строится на анализе речи, произнесенной лордом Бальфуром в ходе дебатов о Египте в британской Палате общин в 1910 г. Бальфур пытается обосновать господство британской короны в этой стране «знанием ее великой истории и цивилизации»⁴⁵, что, конечно, заставляет вспомнить Геральда Камбрийского и задачи, поставленные им при создании «Топографии и истории Ирландии» и «Описания Уэльса». Эдвард Саид, в связи с утверждением Бальфура, отмечает: «объект такого знания изначально уязвим для изучения; этот объект представляет собой “факт”, который, даже если он развивается, меняется или трансформируется, как часто происходит с цивилизациями, все равно остается в основе своей, даже онтологически, стабильным»⁴⁶. Подобный вывод можно распространить не только на идеологические конструкции лорда Бальфура, но и на рассуждения Геральда о валлийцах: несмотря на все изменения, произошедшие с ними за V–VI вв. до последней трети XII в., это тот же народ, который потерял почти всю Британию и был вынужден поселиться на западной окраине острова. Главное — вовсе не постоянно меняющаяся реальность жизни народа, главное — наше представление, дающее власть над ним: «Иметь такое знание об этой вещи — значит доминировать над ней, значит иметь над ней власть. Власть означает в данном случае для “нас” — отрицать особость “этого”, восточной страны, так как мы знаем ее и она существует, в некотором смысле, только так, как мы ее знаем»⁴⁷.

Бальфур выступает не только от себя, англичан, западной цивилизации, но и как бы от лица египтян, ибо он знает их историю, культуру, нравы⁴⁸. Но то же самое делает и Геральд Камбрийский, когда дает советы валлийцам, как отстаивать независимость, причем он основывает их, в отличие от английского государственного деятеля начала XX в., не только на знании этого народа, но и на том, что сам — отчасти валлиец. Геральду вполне можно было бы приписать такой, например, пассаж Бальфура о египтянах: «Их великие моменты — в прошлом, они нужны в нынешнем мире только потому, что могущественные современные империи эффективно извлекли их из жалкого состояния упадка…»⁴⁹. Аналогичны представлениям автора «Описания Уэльса» и цитируемые Саидом слова лорда Кромера о задачах колониальной администрации: не навязывать «свою логику», использовать знание о подчиненном народе, чтобы управлять им (или чтобы держать под контролем)⁵⁰.

Совершенно очевидно, что описанная Саидом концепция не является основой некоего специфического «ориентализма», появившегося в начале Нового времени; уже хотя бы потому, что она практически не отличается от взглядов, изложенных в «ирландских» и «валлийских» книгах Геральда Камбрийского и, конечно, в десятках других сочинений Античности и Средневековья. Трактаты Геральда (как и речи Бальфура или книги Кромера) — частные феномены того, что можно было бы назвать «присваивающим дискурсом», который характерен для культур, построенных на принципе «знание-сила», сформулированном Фрэнсисом Бэконом. Описывая — получаешь власть, выводишь объект описания из тьмы хаоса на свет порядка. В ранних книгах Геральда Камбрийского этот «свет порядка», безусловно, исходил от английской короны.

«На следующее утро Крест проповедовали в Лландаффе. Англичане стояли по одну сторону, и валлийцы — по другую; многие из обоих народов приняли обет нести Крест»¹. Этими двумя предложениями открывается VII глава книги Геральда Камбрийского «Путешествие по Уэльсу». Данная книга стала знаменитой еще при жизни автора. Переписчики неоднократно снимали с нее копии (до сегодняшнего дня дошло семь списков). На языке оригинала «Путешествие по Уэльсу» было напечатано с 1585 по 1868 г. пять раз, с 1806 года книгу четырежды переводили на английский², причем последний из переводов издан (и переиздан) в популярной серии “Penguin Classics” в карманном формате. Однако речь здесь пойдет не о книге или ее авторе. Попытаемся понять, что происходило тем утром вторника 15 марта 1188 г. на юго-востоке Уэльса, в месте под названием Лландафф; постараемся прокомментировать как это событие, так и процитированный пассаж из книги Геральда Камбрийского и, поместив их в широкий исторический контекст, сделать некоторые предположения по поводу того, как соотносились в сознании европейца Высокого Средневековья понятия «граница» и «родина». Метод нашего исследования обратен наведению фокуса в подзорной трубе или микроскопе: он заключается не в наведении резкости на одну точку, а в последовательном расширении территориального и временного масштаба вокруг одного совершенно рядового исторического факта. Комментируя событие, мы не только объясняем его само; комментарии складываются в довольно отчетливую картину представлений средневекового человека о родине и ее границах.

Нижеследующий текст, собственно говоря, является последовательным ответом на три вопроса. Где конкретно (в широком историко-географическом, историко-политическом и историко-культурном смысле) происходило это событие? Что именно случилось 15 марта 1188 г. в Лландаффе? Почему Геральд Камбрийский описал (и именно так) это событие?

Начнем с первого. Лландафф расположен на юго-востоке Уэльса, рядом с нынешней столицей Княжества Уэльс — Кардиффом. В те годы он был на территории валлийской Марки, а именно в графстве Гламорган³. Это графство, в основном, совпадает с владениями древневаллийского королевства Морганнуг, которое было завоевано нормандцами в конце XI в. Во главе Гламоргана стоял близкий соратник английского короля Вильгельма II Роберт Фицхамо. К концу XII в., о котором идет речь, это было одно из самых колонизованных, богатых и стабильных владений Марки. Колонизаторы — нормандцы, французы, фламандцы, англичане — селились здесь (как и во всей Марке) только на равнине; за небольшим исключением — на довольно узкой полоске вдоль побережья Бристольского залива. Все, что находилось выше, на холмах и в горах, продолжало оставаться «традиционным валлийским миром». Англо-нормандцы периодически предпринимали попытки усилить контроль над местными валлийскими правителями; те, в свою очередь, пользуясь ослаблением пришлых лордов, совершали набеги на их владения. Да и в мирное время говорить о полном подчинении местных династий англо-нормандскими лордами нельзя. Так, например, валлийские правители маленькой территории Сенгеннид, расположенной всего в нескольких километрах от Кардиффа, были практически независимыми⁴. Политически графство Гламорган ослабло к интересующему нас 1188 г. — Вильям Глостер умер в 1183 г., не оставив совершеннолетнего наследника, его владения отданы под опеку короны, а в 1189 г. они перешли сыну английского короля Генриха II Джону, который женился на дочери графа Вильяма Изабелле и таким образом получил Гламорган⁵. Принц Джон (Иоанн) станет английским королем в 1199 г. после смерти своего брата Ричарда I Львиное Сердце и войдет в историю под именем «Безземельного». Соответственно, Гламорган будет коронным владением вплоть до самой его смерти в 1216 г.⁶.

Лландафф, в котором 15 марта 1188 г. англичан и валлийцев призывали отправиться в крестовый поход, был одним из четырех главных епископальных центров Уэльса⁷. Диоцеза Лландаффа охватывала два графства валлийской Марки — сам Гламорган и Гвент, иными словами — весь юго-восток Уэльса. Местные епископы соперничали с епископами Бангора, Сент — Азафа и, конечно же, могущественного Сент — Дэвидса. В 20-е гг. XII в. здесь была даже составлена т. н. «Книга Лландаффа», которая содержала исторические обоснования (практически все — сфабрикованные) претензий местных епископов на первенство среди других диоцезов Уэльса. Инициатором этого начинания был епископ Лландаффа Урбан — нормандец, назначенный на пост по инициативе английской короны; первый глава валлийской диоцезы, признавший верховную власть Кентербери в качестве церковной метрополии⁸. До Урбана епископами Лландаффа были местные уроженцы, которые настаивали на автономии валлийской церкви. В 1188 г. епископом был англо-нормандец Вильям, при котором напряженные отношения между диоцезами Лландаффа и Сент — Дэвидса сохранялись. Следует также отметить, что церкви, а в данном случае — Лландаф, были чуть ли не единственным местом, где пересекались два параллельных мира Марки; валлийский и англо-нормандский. Именно так произошло и 15 марта 1188 г.

Теперь о том, что же именно произошло в Лландаффе в тот день. Для этого следует отступить на три года назад. В 1185 г. Гераклий, патриарх Иерусалима, прибыл в Англию, чтобы склонить короля Генриха II к участию в новом крестовом походе⁹. К тому времени крестоносному движению было чуть меньше ста лет и его пик остался позади. Владения крестоносцев на Ближнем Востоке стремительно сокращались под натиском новой силы — турок-сельджуков, которых возглавлял султан Саладин. Саладин угрожал самому важному крестоносному завоеванию, Иерусалиму, с его главной христианской реликвией — Гробом Господнем. Чтобы остановить натиск турок, Гераклий отправился в Европу. Уже после начала его миссии в 1187 г. Саладин взял Иерусалим, и этот город был навсегда потерян для крестоносцев. Но вернемся в Англию. Генрих II сначала отказался отправиться на Восток, однако потом передумал и принял крестоносный обет вместе с сыном Ричардом. После этого тогдашний архиепископ Кентерберийский Балдуин отбыл в Уэльс проповедовать крестовый поход. Впрочем, поездка имела еще одну цель: Кентербери хотел еще раз продемонстрировать свой контроль над валлийскими диоцезами. Примаса в поездке сопровождал Геральд Камбрийский. Поездка по Уэльсу Балдуина началась 4 марта в Херефорде и завершилась там же 23 апреля — архиепископ объехал регион по периметру. Маршрут был составлен таким образом, что Балдуин смог проповедовать во всех четырех епископальных центрах Уэльса и встретиться практически со всеми важнейшими политическими фигурами — с лордами и валлийскими правителями Марки, а также с независимыми валлийскими принцами юга и северо-запада. Лландафф находился в самом начале маршрута. Балдуин со своими спутниками прибыл сюда из Кардиффа, где накануне они провели ночь. На следующее утро после проповеди 15 марта архиепископ отслужил в Лландаффе мессу и отправился дальше — в аббатство Маргам.

Перед тем, как перейти от события в Лландаффе к его описанию в книге Геральда Камбрийского, к его исторической интерпретации и к самому автору, — несколько слов в завершение сюжета с третьим крестовым походом. Английский король Генрих II не смог принять участие в походе в Палестину, т. к. был вынужден начать военные действия против собственных сыновей Ричарда и Джона, которые составили заговор против него. Преследуемый их войсками, Генрих умер во Франции, в Шиноне 6 июля 1189 г. Королем стал Ричард, на следующий же год отправившийся с войском на Восток в союзе с французским королем Филиппом II Августом и германским императором Фридрихом I Барбароссой. Геральд, который тоже дал крестоносный обет в 1188 г., был освобожден от него архиепископом Балдуином, т. к. новый английский король направил его с неким дипломатическим поручением в Уэльс. Сам Балдуин принял участие в экспедиции, где и умер в лагере крестоносцев, осаждавших сирийский город Акра. Печальные итоги третьего крестового похода известны: Фридрих Барбаросса утонул при переправе через реку в Сирии, а Филипп Август из-за разногласий с Ричардом Львиное Сердце покинул Восток и вернулся во Францию. Оставшись один, Ричард вел довольно успешные военные действия против Саладина, однако взять Иерусалим не смог. Заключив почетный мир с султаном, он решил вернуться в Англию, где за него правил брат Джон. Но на обратном пути английский король был заключен под стражу в Зальцбурге австрийским герцогом Леопольдом, который потом передал пленника новому германскому императору Генриху VI. Важнейшую роль в этом заговоре сыграл и старый недруг английского короля Филипп II Август. Ричард Львиное Сердце, в конце концов, был освобожден за гигантский выкуп. После возвращения он открыл военные действия во Франции и в 1199 г. был убит там при осаде замка¹⁰.

Но вернемся к пассажу из книги Геральда Камбрийского. «Англичане стояли по одну сторону, и валлийцы — по другую; многие из обоих народов приняли обет нести Крест». Во дворе церкви в Лландаффе стоят — отдельно! — англичане и валлийцы. Геральд, говоря о том, что на призыв Балдуина откликнулись многие из присутствующих, не забывает отметить — это были представители каждого из этих народов. Ситуация типичная для границы, для Марки — и для валлийской, и для испанской, и для любой другой: несколько «народов» рядом. Но что подразумевалось в те времена под словом «народ», и в чем виделось как различие между народами, так и принадлежность к одному из них? Тут следует сделать пространное отступление, хронологическое и географическое, и обратиться к процессам большего исторического масштаба и длительности.

Около 900 г. н. э. монах Регино из города Прюм так определил разницу между одним народом и другим: «разница в происхождении, в обычаях, в языке и законах»¹¹. В противоположность новому и новейшему времени, когда заговорили о «крови и почве», в Средние века существенными считались последние три различия из определения Регино; так что чисто теоретически можно представить себе средневекового человека, принявшего чужие обычаи, язык и законы и, тем самым, сменившего свою принадлежность к определенному народу. Поясним, о чем идет речь, когда мы говорим об «обычаях», «языке» и «законах».

Под «обычаями» понимали одежду, внешний вид, правила гигиены, кулинарию, привычки, манеру поведения и так далее. Все эти вещи воспринимались в Средние века как важнейшие — недаром тогдашние путешественники уделяли им много внимания в описаниях собственных странствий. С одной стороны, свои обычаи защищали от чужаков — известны законодательные запреты перенимать обычаи соседей. Особенно часто такие законы принимались в пограничных колонизованных землях.

Другим принципиальным пунктом дифференциации народов была разница языков. Средневековые церковные писатели, поддерживая, естественно, идею единого происхождения человечества, считали именно Вавилонское смешение языков исходным моментом формирования разных народов. Знаменитый энциклопедист второй половины VI — начала VII в. Исидор Севильский писал: «Народы произошли от разных языков, а не языки от разных народов»¹². Пограничные районы и различные Марки — районы, где в ходу было сразу несколько языков, так что там в самых маленьких селениях можно было услышать самую разную речь. Богемский хронист Петер из Циттау отмечает: «Многие наши люди говорят сейчас на улицах на разных языках»¹³. Речь здесь идет о Богемии, где местное чешское население соседствовало с немецким и еврейским. Во время поездки архиепископа Балдуина по Уэльсу ему пришлось нанимать переводчиков, иначе он не смог бы объясниться с валлийцами¹⁴. Заметим, что в валлийской Марке были люди, которые получали во владение землю в обмен на переводческую службу. Подобные примеры можно привести и в отношении других европейских приграничных территорий. Некоторые из правителей таких земель вынуждены были даже применять в государственном управлении двуязычие: последние чешские короли из династии Пржемысловичей носили как чешские, так и немецкие имена. Пржемысл Оттокар II даже имел сразу две королевские печати: одну для своих чешских владений (с чешским именем Пржемысл), вторую — для немецких (с немецким именем Оттокар)¹⁵. Естественно, во всех приграничных землях и Марках разные языки выстраивались определенным иерархическим образом: языки колонизаторов были выше языков колонизуемых. Однако подобная иерархия часто осложнялась разными побочными обстоятельствами; например, в Марке Уэльса территории, находящиеся выше определенного количества метров над уровнем моря, были, как мы уже отмечали, чисто валлийскими, и эти анклавы существовали внутри лингвистически смешанного равнинного общества. И, наконец, последнее обстоятельство, касающееся языков в пограничных землях. Иногда колониальные власти предпринимали попытки ограничить использование местного языка и даже в ряде случаев запретить его (как в случае деятельности английской администрации в Ирландии¹⁶), но все эти примеры относятся к времени после начала XIII в.

Третье принципиальное различие между народами, как это виделось в Средние века, — разница в законах. Еще с Раннего Средневековья само понятие «закона», «законодательства» носило ярко выраженный этнический характер — об этом говорят сами их названия: «Салическая правда», «Бургундская правда», «Русская правда». Соответственно, в приграничных землях, в Марках разные правовые обычаи сосуществовали рядом и чаще всего человека судили (за исключением преступлений против короны и церкви) на основании права того народа, к которому он принадлежал. Та же практика существовала и в валлийской Марке, а после завоевания остального Уэльса английским королем Эдуардом I в 1282—83 гг. — и в валлийских землях, отошедших к короне. Данный принцип (за одним, но очень важным исключением, о котором мы поговорим позже) отражен и в итоговом правовом документе этого завоевания: «Валлийском статуте» Эдуарда I¹⁷. Существовали, конечно, и исключения из правила: например, хартия города Зальцведель, основанного на славянских землях, гласила, что и немцы, и славяне будут одинаково отвечать перед одним законом. Но этот документ датируется 1247 г.¹⁸ и подобные случаи характерны, скорее, для XIII–XIV вв., нежели для более раннего периода. Колонизаторы, власти пограничных земель порой вводили и некоторые новшества — наперекор традициям; иногда эти новшества даже не воспринимались отрицательно (т. е. так, как обычно в Средние века относились к инновациям). Эдуард I ввел в «Валлийском статуте» право женщин на свою долю в наследстве — такого права в Уэльсе не знали. Подобное же новшество было принято немецкими администраторами в Пруссии XIII в. Наконец, можно привести целый ряд примеров того, как люди сознательно переходили из-под юрисдикции «своего» закона, закона своего народа под действие закона соседей. Тем самым, они делали решительный шаг в смене принадлежности к определенному народу.

Подводя итог нашим рассуждениям о существовании разных «законов», «правд» на пограничных территориях, в Марках, выделим три основных варианта их соотношения:

1. Случай этнически-юридических анклавов. Например, немецкие колонисты в славянских монархиях Центральной и Восточной Европы (в Чехии или Польше) обладали почти полным юридическим иммунитетом.

2. Случай, когда власти пытаются вытеснить местное право, не уравнивая население конкретной территории с колонистами, принесшими свои юридические нормы. Речь идет об Ирландии, точнее — той ее части, которая была колонизована английской короной¹⁹.

3. Случай долгого сосуществования разных «законов» и систем права. Так это было на валлийской Марке, отчасти даже после присоединения остального Уэльса к английской монархии.

Кратко остановимся теперь на еще одном важном аспекте жизни средневековых пограничных областей, всевозможных Марок — от валлийской до испанской. Имеется в виду институция, в которой и проходило событие, описанное в книге Геральда Камбрийского — церковь. В церковном отношении европейские приграничные области можно разделить на две категории: те, где живущие там разные народы принадлежали к разным религиям (например, в Испании и Прибалтике), и те, где они исповедовали одну религию. Впрочем, и во втором случае были свои различия — в церковной организации. В Уэльсе (в меньшей степени) и в Ирландии (в большей) это было различие между местной («кельтской») церковью и унифицированным иерархическим католицизмом с папой во главе. «Реформа церкви» — одно из важнейших идеологических обоснований захвата английской короной кельтских земель. Как уже говорилось выше, свое появление в Ирландии Генрих II объяснял ссылкой на папскую буллу 1155 г. “Laudabiliter” и представлял эту экспедицию чуть ли не как крестовый поход. Англо-нормандцы не только навязывали валлийцам и ирландцам иную церковную модель²⁰, они принципиально не назначали на высшие должности в реформированной церкви представителей местного клира. В высшей степени показательна здесь судьба самого Геральда Камбрийского.

И вот мы переходим к третьему вопросу, поставленному в начале нашего рассуждения. «Почему Геральд Камбрийский описал (и именно так) это событие?». Кто такой Геральд, уже много говорилось выше — клирик, ученый, церковный писатель, автор множества книг, потомок влиятельных валлийских и нормандских фамилий Уэльса, племянник епископа Сент — Дэвидса, архидьякон Брекона и т. д. Геральд Камбрийский существовал в языковом, политическом и культурном пограничье. Для этого, как сказал бы Жак Ле Гофф, «средневекового интеллектуала»²¹, который учился в Париже, довольно долго жил в Риме и служил английской короне, родиной была небольшая область, разделявшая английское королевство и кельтскую окраину Британии. Область, где бок о бок жили два (иногда и больше) разноязычных народа, каждый по своему обычаю, закону, однако такое соседство (чаще всего выражавшееся во вражде) создавало некое иное качество, резко отличающее эту территорию от соседних²². Англичане и валлийцы, порознь стоящие во дворе церкви в Лландафе, — очень точная и емкая метафора валлийской Марки. Геральд Камбрийский дал эту метафору, не подозревая, что она является таковой. Он просто описывал земляков, компатриотов, соотечественников — тех, для которых пределы родины были определены границами валлийской Марки, валлийской Границы. Но, в отличие от них, только Геральд осознавал, что именно Граница — вся, как феномен — является его родиной. Описав ее как родину, он в каком-то смысле изобрел родину для себя.

«… среди медиевистов весьма многие уважают Канторовича “платонически” — зная его труд в основном по пересказам, отдельным цитатам или отрывкам. Осилить несколько сотен страниц, наполненных знаниями весьма специального свойства, непросто, даже несмотря на юмор, которым Канторович пытается, в доброй старой англосаксонской традиции, иногда сдабривать свою работу. “Обычного” читателя может отпугнуть уже один только вид огромных “подвалов” с цитатами и ссылками на источники и научную литературу, украшающих едва ли не каждую страницу. Что касается академической публики, то справочный аппарат в книге Канторовича лишал дара речи американских, а позже и французских интеллектуалов своей пространностью, точностью и обстоятельностью. Уже из-за него одного о “Двух телах короля” нередко отзывались с восторгом как о недостижимом эталоне научного тщания. Правда, в Германии восклицаний такого рода не звучало — в тамошнем научном сообществе искони считалось само собой разумеющимся, что любое всерьез высказываемое утверждение следует снабжать исчерпывающими обоснованиями»¹.

М.А. Бойцов

Перед нами первая на русском языке книга Отто Герхарда Эксле¹, который, впрочем, хорошо известен в российском историческом сообществе (за последние полтора десятка лет переведено несколько его статей). Сборник включает 8 текстов, которые расположены, что очень важно, не по хронологическому, а по содержательному принципу и, таким образом, составляют некоторый сюжет. Впрочем, об этом чуть позже.

Отто Герхард Эксле родился в 1939 г., начал публиковать научные работы в 1967-м, с 1985 г. почти 20 лет возглавлял Институт истории им. Макса Планка. Он принадлежит к поколению европейских историков, которое начало свою деятельность на известном политическом и идеологическом фоне, определенном, с одной стороны, драматическими трансформациям в сознании западного общества в конце 60-х-первой половине 70-х гг., а с другой, — радикальными послевоенными изменениями в гуманитарных науках. Книга О.Г. Эксле «Действительность и знание: очерки социальной истории Средневековья» демонстрирует нам европейского гуманитария, занявшего очень редкую позицию в отношении этого контекста: Эксле принимает его к сведению, учитывает его, но не больше. В текстах исследователя сложно найти прямую полемику с господствовавшей в последние три десятилетия «теорией» (структурализмом, постструктурализмом, постмодернизмом, «новым историзмом», неважно), точно так же, как и открытую манифестацию солидарности с ней. В то же время, Эксле вовсе не «старомоден» (тем более, не «нарочито старомоден») — он точно указывает на теоретические положения, заимствованные у Макса Вебера (которому очень обязан), но это, конечно же, не эпигонство и не рабская зависимость. Перед нами уверенная интерпретация и развитие тех веберовских позиций, которые автор считает необходимым интерпретировать и развивать. Такое же отношение у Эксле к Марку Блоку и некоторым другим французским «анналистам» — что, кстати говоря, не мешает ему убедительно полемизировать с Жоржем Дюби в тексте, посвященном средневековым схемам истолкования действительности. И тут стоит отметить еще две особенности этой книги. Во-первых, осторожность и даже определенную «скромность» оценок и выводов Эксле. Подобный подход — удивительная и редкая в современном гуманитарном сообществе черта его исследовательского стиля, которая, помимо всего прочего, отличает Эксле от французских «анналистов» и социальных историков, работающих в известных традициях галльской риторики и красноречия. Во-вторых, отметим довольно необычную для континентального историка осведомленность в англоязычной историографии; Эксле ссылается на работы таких (не очень известных за пределами англоязычного мира) авторов, как Боуэн, Элбоу, Лоуренс, Лейзер и др., не говоря уже об использовании англо-саксонского и англо-нормандского материала в «Схемах истолкования социальной действительности в Раннее и Высокое Средневековье», «Средневековых гильдиях» и «Гильдии и коммуне». И первое, и второе обстоятельство дает нам понять, что перед нами — настоящий европейский ученый, воспринимающий гуманитарную европейскую традицию как «свою», вне зависимости от традиционных делений на «национальные школы». Об этом же говорят и многочисленные ссылки Эксле на работы А.Я. Гуревича.

Книга Отто Герхарда Эксле начинается с теоретической статьи, анализирующей «средневековые схемы истолкования социальной действительности», и заканчивается эссе «’’Образ человека” у историков». Между ними шесть статей, посвященных более конкретным историческим проблемам; но точно так же, как «теоретические тексты» основаны на интерпретации самого разнообразного фактического материала, «конкретно-проблемные» тексты являют собой образец авторефлексии историка в процессе работы с фактами. Так складывается сквозной сюжет книги: рефлексия историка над собственной рефлексией (и рефлексией коллег) по поводу своей работы — по мере производства самой этой работы. Иными словами, данный сюжет разворачивания образа «действительности» по мере создания «знания» о ней и, одновременно, разворачивания «знания» о «действительности», определенной развитием и фокусировкой того же самого «знания». В первой статье рассматривается релевантность средневековой «интерпретационной схемы» (определение Эксле — К.К.) «функционального трехчастного деления общества» самой социальной действительности. Сюжет классический для послевоенной историографии — особенно после известной работы Жоржа Дюби «Трехчастная модель, или Представления средневекового общества о себе самом» (1978). На первый взгляд, статья Экс-ле, написанная через 9 лет после этой книги, является полемическим жестом в отношении нее. Но это не так, или не совсем так. Эксле выступает против неверных, с его точки зрения, представлений о том, что «трехчастная схема» есть прямое отражение «социальной действительности» Средневековья и, более того, что она есть его непосредственное представление о себе самом (заметим в скобках, что, по нашему мнению, Дюби прямо этого не утверждает). Эксле ставит под сомнение «пассивность», «статичность» подобной модели взаимодействия. Если позволить себе кратко переформулировать рассуждение автора «Действительности и знания», то получается примерно следующее: «схемы истолкования социальной действительности» есть не статичное отображение чего-то, существующего само по себе, а процесс, который не только определен этой «действительностью», но и является составной ее частью (или даже трансформирует ее). Именно поэтому Эксле пишет: «… речь идет о том, чтобы отказаться от бесплодной альтернативы «’’копия” (“отражение") социальной действительности или “ирреальность" (“идеал")» (С. 45–46). Любопытно, что такой процесс, отбрасывающий ретроспективное влияние (задним числом объясняя что-то, бывшее до начала объяснения), в то же время направлен вперед, перспективно. Он конституирует, что социальная действительность и дальше будет устроена таким образом (или, хотя бы исходит из этой убежденности). Более того, с точки зрения современного наблюдателя, он (процесс, «схема истолкования») задает будущее понимание того прошлого, которое во многом определено им. Здесь как раз и находится источник недоразумения, в результате которого средневековая схема «трехчленного деления общества» была в XX в. принята на веру. Нынешний наблюдатель исходит из того, что данная схема статична и, в принципе, неизменяема, между тем, как она существовала более пятисот лет, — и уже сам этот факт ставит под сомнение то, что она была «копией», «отражением» тогдашнего общества. Ведь за это время общество менялось — и Эксле указывает на столь очевидное несовпадение (С. 46–47). Так или иначе, нынешний исследователь находится под влиянием этой схемы не в меньшей степени, чем ее средневековые воспроизводители; он, увы, часто не может занять позицию, внешнюю не только к «Средневековью», но и к «сегодняшнему мышлению о Средневековье» и, таким образом, отрефлексировать свое отношение к этим «средневековым схемам»².

Впрочем, не со всеми положениями статьи можно согласиться. Эксле пишет: «В современном обществе (Moderne) рефлексия об обществе больше не носит метафизического характера… И поэтому она больше не может задавать неоспоримые и общепризнанные нормы поведения» (С. 44). Но ведь достаточно вспомнить ту очевидную нынешнюю мифологизацию (и даже своего рода онтологизацию) т. н. «среднего класса», который давно перестал быть скромным топологическим определением и превратился в главного спасителя и опору современного западного общества и демократии, в опору, которую следует растить и укреплять. «Средний класс» сегодня имеет однозначно положительную коннотацию, именно он задает сейчас нормы поведения, его ценности преподносятся как единственно возможные и позитивные; в этом смысле, средневековый автор значительно объективнее (пожалуй, даже трезвее) современного социолога: для него все сословия хороши, потому как воплощают созданный Богом порядок.

Вторая и третья статьи книги Эксле посвящены т. н. «клятвенным сообществам», которые, по мнению автора, стали основой не только гильдий, но и коммун (сельских и городских). В такого рода «горизонтальных» социальных структурах (сообществах), которые параллельны существующим «вертикальным» (сословным) структурам, он видит одну из главных черт средневекового европейского общества (и не только средневекового, достаточно вспомнить название третьей статьи: «Гильдия и коммуна: о возникновении “объединения" и “общины" как основных форм совместной жизни в Европе»). Для специалиста, знакомого с творчеством Эксле, это, пожалуй, самый важный сюжет немецкого историка. Обратим поэтому внимание лишь на один аспект, сколь бы неожиданным он ни казался — на сам феномен «параллельности». Дело в том, что в истории периодически возникают не только параллельные «социальные объединения», но также политические и властные структуры. И те, и другие появляются как следствие неудовлетворенности уже существующими сообществами и структурами. Они могут возникнуть в ситуации военной опасности, роста беззакония и насилия (в какой бы области жизни это ни происходило), или же в условиях, когда встают новые государственные задачи. В качестве примера последнего случая укажем на начало царствования Николая I, когда предпринимались попытки создания параллельных государственных структур; при функционировании уже существующих ими стали отделения Его Императорского Величества личной канцелярии. Главный вопрос заключается в следующем: почему одни проявления недовольства (что очень важно, осмысленного и отрефлексированного) существующими структурами приводят к их вытеснению (или даже уничтожению), а другие — к созданию «параллели»?

Еще две статьи книги посвящены некоторым религиозным движениям Высокого Средневековья. Если в первой из них речь идет о том, как связаны идея (и практика) «добровольной бедности» с идеей «мира» (“pax”), то вторая («Бедность и призрение бедных около 1200 г.: к вопросу о понимании добровольной бедности Елизаветы Тюрингской») представляет собой, некоторым образом, иллюстрацию к первой и развитие отдельных ее положений. Последний из этих двух текстов можно было бы отнести к жанру «история контекста»: сам по себе «контекст» не имеет формы, «история» придает ему внутренний сюжет. Как почти всегда бывает у Эксле, сюжет этот скорее теоретический: соотношение «социально-экономического» и «религиозного», и (или) — «действительности» и «знания». Трактуя его в понятиях «действительности» и «знания», можно сказать, что речь идет как о нынешнем знании о той действительности, так и о знании современников Елизаветы Тюрингской об окружающей их действительности. Если же перейти от теоретического уровня к, так сказать, жанровому, то Эксле дает здесь удивительно тонкий психологический портрет героини. Он создает у читателя ощущение присутствия Елизаветы Тюрингской в своем сознании и мышлении; это нынешнее знание о психологической реальности жизни средневековой святой можно было бы назвать «производством (или — «воспроизводством») присутствия» — кстати говоря, именно такую задачу ставит перед историком другой гуманитарий, профессор Стэнфордского университета Ханс Ульрих Гумбрехт³.

Гумбрехт вспоминается и в связи с двумя статьями Эксле, посвященными различным формам памяти в Средние века, — мемориальной традиции Раннего Средневековья и аристократической “memoria” семейства Вельфов. Эти тексты можно рассматривать как диптих (между их написанием прошло почти двадцать лет): первый носит более теоретический характер, второй представляет собой конкретный анализ фактического (в том числе, и изобразительного) материала. Впрочем, мы знаем, что отделить «написание истории» и рефлексию по поводу этого занятия у Эксле невозможно — мы имеем дело с динамическим синхроническим процессом. Во второй из двух статей («Memoria Вельфов: домóвая традиция аристократических родов и критерии ее изучения») речь, казалось бы, идет о совсем другой разновидности “memoria”, нежели в первой («Memoria и мемориальная традиция в раннее Средневековье»). Однако не все так очевидно. Эксле вступает в полемику с Г. Альтхоффом, утверждающим, что в случае аристократической memoria мы имеем дело не с манифестацией самосознания самих аристократов, а с творчеством монахов, ученых клириков, которые могли быть враждебны этим знатным семьям (в данном случае, Вельфам). Эксле, помимо всего прочего, обращает внимание на то, что даже «сомнительные персонажи» из рода Вельфов (например, нортхаймский граф Отто) упоминаются только потому, что они в истории рода были (С. 279–289). Этого, с его точки зрения, вполне достаточно для того, чтобы развеять все сомнения в коннотации данного упоминания, сам факт которого уже говорит обо всем. И вот это соображение отсылает нас к первой из опубликованных в сборнике «мемориальных» статей, где говорится, что упоминание имени в “memoria” включает его в некое существующее сейчас сообщество. А это значит, что дело не в оценке деятельности и личности имярека, а в самом факте нахождения его в истории сегодняшнего аристократического дома, в его присутствии. В «Memoria и мемориальная традиция в Раннее Средневековье» Эксле, анализируя разницу между «памятью» и «воспоминанием», пишет: «Поэтому речь здесь идет не только о воспроизведении в настоящем прошлого, как отсутствующего во временном смысле, но и вообще о всякой форме воспроизведения присутствия в настоящем отсутствующего, прежде всего тогда, когда memoria имеет отношение не к делам или событиям, а к людям. Воспоминание как воспроизведение присутствия в настоящем — основная категория истории» (С. 248). И вот здесь опять можно вспомнить некоторые работы Гумбрехта, который как раз и выдвигает «производство присутствия» в качестве главной задачи современного историка. Как это «присутствие» может производиться, механизм «производства» он пытается показать в довольно экстравагантной (с сугубо академической точки зрения) книге «В 1926 году: на острие времени»; о теоретических предпосылках Гумбрехт рассуждает в другом своем сочинении — «Производство присутствия: Чего не может передать значение». Возникает даже любопытный интеллектуально-биографический сюжет, связывающий Отто Герхарда Эксле с Хансом Ульрихом Гумбрехтом. Рассказывая о том, как ему пришла в голову сама формулировка «производство присутствия», Гумбрехт пишет: «Если рассказ в эпизодах и лицах об эпистемологических сдвигах в гуманитарных науках содержит в себе какое-либо событие, то произошло оно на семинаре, который автор вел в университете штата Рио-де-Жанейро в середине 90-х годов. Едва лишь он добрался в своих лекциях до того — уже вполне усвоенного им — момента в повествовании, где он признавал, что не знает специфических (не связанных со значением) эффектов, производимых материальными факторами коммуникации, как вдруг один из студентов словно нечаянно заметил, что такие эффекты можно было бы писать как эффекты “производства присутствия”. Эти португальские слова до сих пор звучат в голове у автора — а вот сам неопознанный студент, своей репликой инициировавший для него настоящий интеллектуальный порыв, так и не появился больше в аудитории (вероятно, как будущий гений, он посчитал зряшным делом ходить на семинар к человеку, который годами безуспешно бьется в поисках того, что вполне очевидно ему самому)»⁴. Итак, словосочетание «производство присутствия» снизошло на Гумбрехта в середине 90-х гг., а до этого он годами бился, пытаясь найти формулировку. Если мы заглянем в конец статьи Эксле «Memoria и мемориальная традиция в Раннее Средневековье», где говорится о «воспроизводстве присутствия» в контексте «истории», то обнаружим дату «1976». Все-таки, надо чаще читать медиевистов.

Мысль — как я сейчас понимаю, довольно опрометчивая — написать этот текст пришла мне в голову, когда я перечитывал русский перевод «Апологии истории» Марка Блока. Второе дополненное издание 1986 г. сопровождается подробной статьей Арона Яковлевича Гуревича «М. Блок и “Апология истории”», где рассказана биография автора и интерпретируется его последний, незаконченный труд. Гуревич, сопоставляя «Апологию истории» с позднейшими трудами тех, кто «впал в (…) крайность иррационализма и субъективизма или вообще отрицания возможности исторического познания», сравнивая ее автора с «виднейшими представителями идеалистической историографии периода ее острого кризиса», пишет о Блоке: «… мы убедимся, с какой спокойной уверенностью смотрит он на возможности исторического познания» (С. 194)¹. Каждый раз, доходя до этой фразы в послесловии Гуревича, я начинаю нервно листать только что перечитанные блоковские страницы. Дело в том, что «Апология истории» вызывает у меня ощущение не «спокойной уверенности в возможности исторического познания», а, наоборот, крайней неуверенности, неспокойной незавершенности, даже своего рода тихого, пусть и хорошо скрытого отчаяния. Естественно, я всегда списывал свое расхождение с замечательным советским историком на собственное невежество и неумение понять довольно простой текст — но сейчас пришло время додумать до конца. А именно: почему, на каком основании мне представляется, что «Апология истории» совсем об ином, нежели кажется многим в историографическом цехе? Можно ли как-то объяснить — очевидную для меня — двусмысленность и даже неуверенность интонации этой книги? И, если мое предположение верно, то в какой именно плоскости лежат эти причины?

Затея довольно рискованная и действительно опрометчивая, прежде всего, имея в виду огромную литературу, посвященную Марку Блоку, его трудам и «школе Анналов». Один ее обзор может составить объемный том, а в дополнительные тома войдет критика и интерпретация написанного предшественниками. Более того, отношение к наследию «Анналов» очень разное, да и сами представители этой школы (на самом деле, словосочетание «школа Анналов», как мы знаем, также вряд ли имеет сегодня особый смысл) во многом друг с другом не были согласны. Даже пример самого серьезного, глубокого единомыслия — тандем Марка Блока и Люсьена Февра — демонстрирует, что противоречий здесь не меньше, чем единства; а уже о следующих поколениях «анналистов» и говорить нечего. Наконец, помимо внутренней рефлексии и критики — внутренней в смысле самой «школы», а также, чуть шире, французской историографии, гуманитарной мысли и культуры — существовала и существует внешняя. Это и иные «национальные школы историографии», и общие позднейшие интеллектуальные моды. Говоря о России, где широкое знакомство² с трудами и идеями Марка Блока, его коллег и последователей произошло с некоторым опозданием, отклики «моды» на них можно услышать до сих пор — несмотря на то, что авангард постсоветской российской историографии действительно находится уже далеко. В любом случае, серьезно говорить об «Апологии истории» в контексте «истории историографии», «истории школы Анналов» и так далее имеет смысл лишь в большой монографии — и с совершенно иной позиции, нежели предыдущие исследователи. У автора этого текста подобных претензий, конечно же, нет.

Ниже я попробую проанализировать намерение Блока приняться за «Апологию истории» в трех пересекающихся, но отдельных контекстах. Эти контексты таковы. Первый: история Франции, французского общества и французской гуманитарной интеллигенции в конце XIX-первой половине XX в. Второй контекст: история самого Марка Блока, его мировоззрения, миросозерцания и взглядов на историю. И, наконец, третий контекст: история исторической науки, или, как я бы предпочел выразиться (вслед за англо-саксонской традицией), история гуманитарного знания. Поэтому из необъятного корпуса текстов, посвященных этим проблемам, я буду выбирать только самые необходимые. Остальные же останутся не упомянутыми — в нарушение, увы, всех академических принципов.

Из трех вышеупомянутых контекстов следует определить главный для нашего рассуждения. Не в том смысле, что он важнее прочих, отнюдь, просто с помощью его нам будет легче ими оперировать. Иными словами, один из контекстов является как бы ключом для использования других. Таким ключом, безусловно, является контекст номер два, биографический, персональный контекст Марка Блока, сквозь который мы как бы «пропустим» и остальные. В конце концов, что бы ни говорили в предыдущие десятилетия о «смерти автора» и «исчезновении человека» как начертанной на морском песке фигуры, «Апология истории» сочинялась конкретным человеком в конкретным обстоятельствах его собственной и общественной жизни, этот труд имел определенную цель, которая, кстати говоря, недвусмысленно указана в авторском введении. На нем и сосредоточимся.

«Введение» следует за посвящением, которое открывает книгу. Сначала мы читаем фразу «Памяти моей матери-друга», а затем — большой абзац, адресованный другу, коллеге и соратнику Марка Блока Люсьену Февру. «Вместо посвящения» датировано 10 мая 1941 г., оно написано в городе Фужер, где Блок оказался после военной катастрофы 1940-го. Как известно, в начале Второй мировой войны Марк Блок, несмотря на немолодой возраст, пошел в действующую армию, летом 1940 г. оказался в Дюнкерке, вместе с британцами и некоторыми французскими сослуживцами был эвакуирован в Великобританию, но захотел (и смог!) тут же вернуться во Францию, чтобы соединиться с женой и детьми. В Фужере находился летний дом Блоков, там он в начале 1941 г. проводил часть времени, уехав из Парижа, работать в котором историк уже не мог по понятным причинам. Дальнейшая судьба Блока известна: Клермон-Ферран, Монпелье (за пределами оккупированной немцами французской территории, под властью вишистского правительства), а затем Лион. До Лиона Марк Блок работал в университете (сперва — в Страсбургском, переведенном после второй немецкой аннексии этого города в Овернь, а затем — в университете Монпелье), но после окончательной оккупации нацистами всей Франции он перешел на подпольное положение, вступив в Сопротивление. В конце весны 1944 г. Марк Блок был по доносу местного жителя схвачен гитлеровцами, отправлен в гестапо, его пытали и вместе с еще шестнадцатью узниками 16 июня 1944 г. расстреляли в окрестностях Лиона. Блок вел себя героически. Что касается его профессиональной деятельности, то после возвращения из Британии он, как уже было сказано, преподавал, писал для основанного им совместно с Февром журнала «Анналы» (но под псевдонимом) и сочинял две книги. Одна, состоящая из заметок и рассуждений о случившемся в 1939–1940 гг., написана в 1940 г., а издана в 1946-м уже после войны и гибели автора под названием «Странное поражение». Вторая, «Апология истории», своего рода трактат о ремесле историка, была начата весной 1941-го, но по каким-то причинам автор остановился на полпути³. В общем, перед нами почтенный известный историк, настоящий патриот и храбрец, который только что — вместе со своей страной и армией — испытал унизительное поражение и капитуляцию. Он не остался в Британии, где вполне мог рассчитывать на хороший прием в академическом сообществе (Блока островные медиевисты читали, сам он прилично изъяснялся на английском, так что, думаю, найти там работу в университете ему было бы несложно), вернулся в оккупированную страну, с парижской работы его изгнали, библиотеку разграбили, а основанный им журнал сменил название по требованию властей Виши с «Анналов экономической и социальной истории» на «Статьи по социальной истории» и убрал имя Блока с обложки4. Персональное унижение наложилось на национальное; изгнаннику из метрополии (в том числе, и из академической метрополии) пришлось работать в некогда родном Страсбургском университете, который был также изгнан из своего города, писать в собственный журнал под псевдонимами и, следует особо подчеркнуть, иметь все причины опасаться унизительной смерти в силу происхождения. Марк Блок был евреем, точно также, как и его жена Симона Видаль, дальняя родственница известного капитана Альфреда Дрейфуса⁵. Такова жизненная ситуация, в которой Блок принялся сочинять «Апологию истории». Как мы видим в посвящении, работа была начата в конце весны 1941 г., а из дошедших до Февра записей Блока мы узнаем, что 11 марта 1942 г. он закончил четвертую главу «Апологии» и начал пятую, которую никогда уже не завершил. До вступления в ряды Сопротивления оставался еще примерно год, поэтому нельзя утверждать, что книга не дописана из-за ухода ее автора в партизаны. Работу Блока остановило что-то другое, возможно, причины носили не внешний, а внутренний характер. Так или иначе, рукописи («три толстые папки») оказались после войны у Люсьена Февра, который привел материалы в порядок и опубликовал в 1949 г. «Апология истории, или Ремесло историка» (ее полное название) — книга известная, в каком-то смысле даже образцовая; ее слава подкрепляется трагическими обстоятельствами написания и судьбы автора.

«Люсьену Февру вместо посвящения» — так озаглавлен долгий абзац, открывающий «Апологию истории». Намерение Блока очевидно — имя друга и коллеги стоит на первом листе рукописи следующим за «матерью-другом»; более того, далее он пишет: «единственное упоминание, которое может позволить себе нежность, настолько глубокая и священная, что ее словами не высказать». Сама предваряемая книга названа здесь «простым противоядием», в котором автор «пытается найти немного душевного спокойствия». Казалось бы, все просто. Но, если вчитаться, то за обычной для французской словесности немного высокопарной риторической интонацией слышна если не обида, то хотя бы тень ее. Несколько странное упоминание «имени» друга, которое, согласно воле Блока, должно не просто «появляться здесь только случайно, в каких-то ссылках», а сразу, следуя за именем автора и упоминанием его матери — это, как представляется, намек на то, что сам-то Марк Блок был вынужден публиковаться в основанном им журнале под псевдонимом, а его журнал потерял свое оригинальное название и имя отца-со-основателя. Имя же Февра на обложке бывших «Анналов» по-прежнему фигурировало. Блок не упрекает Февра, он утверждает: «наше дело подвергается многим опасностям. Не по нашей вине», надеясь, что «настанет день, когда наше сотрудничество сможет полностью возобновиться, как в прошлом, открыто и, как в прошлом, свободно» (С. 5). Тем не менее, пусть в результате работы «большой истории» и по не зависящим от Блока и Февра обстоятельствам, дела на тот момент были таковы, что имя Февра в контексте французской «новой истории» существует, а Блока — нет. И в каком-то смысле «Апология истории» — попытка возобновить, вернуть тот период, когда оба имени были вместе. На страницах бывших «Анналов» это невозможно. Значит, — рассуждает Блок, — пусть это будет книжка, «наша книжка», в которой спрессован опыт «нашего сотрудничества». Иными словами, Блок намерен сконцентрировать, отжать, изложить максимально кратко историографический сюжет межвоенного периода в его и Февра интеллектуальной биографии, на какое-то время заменив «Апологией» хромающий на одну ногу журнал, написать «настоящие Анналы», но, воспользовавшись моментом, одновременно и подвести персональные предварительные итоги. Перед нами не «научное завещание» великого историка, а как бы отчасти профессиональный и даже экзистенциальный проект, попытка рефлексии нынешнего момента «науки о прошлом», из которого, как любил сам Блок, можно ретроспективно проводить самые разнообразные сюжетные линии в поисках причин, обстоятельств и даже закономерностей.

Гипотеза выглядит тем убедительней, если вспомнить последовательность сочинительских проектов Марка Блока времен Второй мировой. В самом начале, в период т. н. «странной войны» Блок, как утверждает Февр, тяготился праздностью, будучи прикомандирован к одному из эльзасских штабов. Там он принялся было за труд под названием «История французского общества в рамках европейской цивилизации», посвятив его памяти своего старшего коллеги, знаменитого бельгийского медиевиста Анри Пиренна. Напомню: Пиренн в годы Первой мировой оказался в Германии в лагере для военнопленных Лам он читал лекции по истории русским пленным, на основе которых и сочинял «Историю Европы». Марк Блок успел написать всего лишь несколько страниц, после чего ход и характер войны решительно изменились и работа над «Историей французского общества в рамках европейской цивилизации» была прекращена. Осталось лишь дюжина листков с предварительными методологическими рассуждениями и посвящением «Памяти Анри Пиренна, который в то время, когда его страна сражалась рядом с моей за справедливость и цивилизацию, написал в плену “Историю Европы”» (С. 115). Обратим внимание на несколько обстоятельств в связи с этим, казалось бы, не очень важным фактом. Прежде всего, название. История именно «французского общества» и именно в рамках «европейской цивилизации». Один из отцов «социальной истории» — Марк Блок — подтверждает свое кредо, говоря об «обществе», а не «государстве». Здесь все понятно и логично. Но вот использование термина «цивилизация» как оценочного, имеющего положительную коннотацию — вот это-то как раз странно. Марк Блок был не только одним из создателей «социальной истории», он — один из отцов «исторической антропологии», которая исключает применение подобных терминов иначе, нежели в нейтральном контексте и смысле. В наброске же Блока «европейская цивилизация» предстает несомненным благом, содержанием и одновременно целью европейской истории. Точнее — содержанием и целью ее как бы правильной, лучшей, главной ветви. И, безусловно, «французское общество» находится в рамках таким образом оцененной цивилизации. Иными словами, предполагается, что перед нами история поступательного развития, прогресса, которые имманентно свойственны французскому обществу. Французское общество имеет свое наивысшее воплощение в Третьей республике, возникшей после краха Второй империи — и, с другой стороны, — подавления Парижской Коммуны. В силу своего происхождения она как бы наследует всей истории Франции, монархической и республиканской, христианской и революционной⁶. В качестве таковой Третья республика противостояла в Первой мировой Германской империи, и победила. Отсылка к Пиренну, сочиняющему в лагере «Историю Европы», вполне понятна — он, находясь в плену варваров, составляет историю настоящей, «нашей», «цивилизованной» Европы, за которую в это самое время сражался сначала сержант, а потом лейтенант и капитан Марк Блок. Сейчас, осенью 1939 г., через четыре года после смерти Анри Пиренна — снова война, снова за «справедливость и цивилизацию» и снова против Германии. Таким образом, «История французского общества» должна как бы подвести исторический фундамент под нынешнюю войну с Германией.

Все рухнуло буквально через несколько месяцев после начала этого труда. Франция стремительно проиграла и позорно капитулировала. Для Блока, наверняка, это был страшный удар — не только человеческий и служебный (он в шутку называл себя «самым старым капитаном французской армии»); вся концепция «французского общества» как одного из базовых для самого существования европейской цивилизации, эта основа его собственного несомненного патриотизма была поставлена под вопрос. В «Странном поражении» Марк Блок пытается объяснить, что унизительный провал Третьей республики есть следствие провала французского общества, которое не было достойно себя и своей истории. «История» воспринимается Блоком как последняя ценность в этой ситуации; если общество подвело, а Республика рассыпалась при первом же дуновении, то вот прошлое подвести не может. Соответственно, следует внимательно посмотреть, а что же в конце концов мы можем знать о прошлом, какие у нас есть инструменты познания и так далее. Еще раз — «Апология истории» задумывалась не как завещание поседевшего в архивах историка, а в качестве придирчивой ревизии наличных способов работы с прошлым. Отметим еще одно обстоятельство. Под «прошлым», прежде всего, имеется в виду «прошлое французского общества», под «историей» — «наша история», главным образом, средневековая. Последний довод настоящего французского общества — не того, что капитулировало и замарало себя коллаборационизмом, а истинного, «здорового», идеалистически-республиканского и патриотичного — не пушки. Пушки были последним доводом королей, да и вообще все пушки давно отданы немцам. Последний довод — история, точнее, умение ее «добывать» из прошлого.

В таком ряду рождение замысла «Апологии истории» кажется логичным и закономерным. Столь же логичным и закономерным выглядит и подзаголовок «Ремесло историка». Но откуда слово «апология» в первой фразе названия? Почему «историю» нужно оправдывать? И перед кем?

Ответ можно найти в начале «Введения» к книге. Блок вспоминает: «Это было в июне 1940 г., в день — я хорошо помню — вступления немцев в Париж. В нормандском саду, где наш штаб, лишенный войск, томился в праздности, мы перебирали причины катастрофы: “Надо ли думать, что история нас обманула?” — пробормотал кто-то» (С. 7). Казалось бы, нелепое рассуждение. Если скверные генералы и слабое правительство при апатии немалой части населения сдают врагу собственную страну, то разве «история» виновата, разве ей, а не генералам, министрам и гражданам вообще надо предъявлять претензии? Но вот если мы подставим к слову «история» притяжательное местоимение первого рода множественного числа «наша», то смысл появляется — и исключительно любопытный. Здесь я предлагаю перенестись на пару десятилетий назад и поговорить о другой войне, о Первой мировой в связи с французским обществом и с интеллектуальной биографией Марка Блока.

Блок был призван в армию сразу после начала Первой мировой, провел почти год в окопах со своим пехотным полком (сначала в чине сержанта, потом — лейтенанта и капитана), затем оказался из-за тифа в госпитале, получил несколько ранений, некоторое время был расквартирован со своим же полком в Алжире, где вспыхнуло восстание местных кочевых племен, затем его вернули на фронт, там его и застало перемирие, а в конце и капитуляция Германии. Демобилизовался Марк Блок лишь в мае 1919 г., с января того года он был приписан к Министерству безопасности Эльзаса и Лотарингии, базировался в Страсбурге, выполняя функции офицера разведки и контрразведки. Период с 1914 по 1919-й характеризует молодого историка как образцового патриота и прекрасного офицера, что подтверждается и приказами по его части, а также отзывами сослуживцев и производством в более высокие чины. Блок испытал все прелести войны «маневренной», потом — войны нового типа, «окопной», поучаствовал в малоизвестном колониальном сюжете Первой мировой, жил среди солдат, а чуть позже — среди офицеров повыше⁷. Обратим также внимание на факт его послевоенной службы в Страсбурге. Как известно, Эльзас и Лотарингия были аннексированы Германской империей в результате войны 1870–1871 г. и реваншистские настроения французского общества сыграли немалую роль в подготовке и развязывании Первой мировой. После поражения Германии эти две провинции были заняты французами, которые принялись восстанавливать здесь свои порядки. В этой работе по ре-офранцуживанию Эльзаса Марк Блок принял самое активное участие — сначала как служащий Министерства безопасности возвращенных земель, а затем — как преподаватель Страсбургского университета, который стал (это отмечают все биографы Блока, начиная с Люсьена Февра) своего рода витриной лучших и наиновейших достижений французского гуманитарного знания. Блок перебрался из Страсбурга в Париж лишь в 1936 г., получив место в Сорбонне. Любопытно, что после капитуляции 1940 г. Марк Блок, как уже отмечалось выше, преподавал в том же Страсбургском университете, но переехавшем в Овернь. В самом Страсбурге немцы проводили в то время политику «разфранцуживания» и «ре-германизации».

«Страсбургская тема» в судьбе Марка Блока — семейная. Его отец, историк-антиковед Гюстав Блок был родом из расположенного неподалеку департамента Нижний Рейн и защищал Страсбург от немцев в 1870 г. После подписания мира и аннексии Эльзаса и Лотарингии он перебрался в Лион, не желая оказаться поданными германского императора. Если углубиться еще дальше в прошлое, то мы обнаружим прапрадеда Марка Блока, Габриеля, воюющего с пруссаками в 1793 г. в рядах французской революционной армии⁸. Марк Блок — французский патриот, отпрыск семьи французских патриотов, выполнял свой гражданский долг и в 1914–1919 гг., и с 1939 по роковую весну 1944 г… Собственно, он и погиб в бою, как истинный патриот, только в бою подпольщика. Во многих смыслах, значительная часть творчества Блока-историка тоже может характеризоваться как «патриотическое». Первая мировая сыграла огромную роль в сюжете «Марк Блок-французский патриот» и, в конце концов, определила отношение его не только к событиям 1939–1940 гг., но и к его профессиональной работе, что отразилось, как представляется, на замысле и содержании «Апологии истории», а также на отказе от завершения этой книги. Чтобы проверить наше предположение, попробуем разобраться в «содержании» патриотизма Марка Блока, в его типологии и сопровождающих исторических обстоятельствах.

Марк Блок причислял себя к т. н. «короткому поколению», выросшему между поражением в войне 1870–1871 г. и оправданием Дрейфуса в 1906 г. (и даже, быть может, чуть позже)⁹. Характерным для многих представителей этого поколения было сочетание «культурного патриотизма», идеалистического либерального республиканизма, веры в идеи просветителей, а также характерного для периода «конца века» космполитизма и представлений об «общей Европе». Добавим еще особое отношением «культуре», ее, если позволить себе такой каламбур, «культ», который можно проследить во взглядах большинства деятелей того времени. Кажется, именно тогда впервые под «культурой» стали понимать не просто набор артефактов и книг, но и стиль, устройство повседневной жизни и даже общества. Подобное отношение было характерно для представителей художественного стиля «модерн» («ар нуво», «сецессион»), которые смешали панэстетизм с левыми социальными (чаще всего социалистическими) идеями. В Британии главным пропагандистом такого подхода был известный художественный критик и теоретик Джон Рескин (1819–1900) и его наследники из «Движения искусств и ремесел». Этот набор идей, пусть в несколько ином виде, несомненно, оказал влияние и на Блока¹⁰.

Еще раз: патриотизм Марка Блока был наследственным. Как отмечает Финк, его отец Гюстав трактовал это качество как исключительно положительное, и непременно составляющее стержень народовластия, Республики. В «Римской республике» (1913 г.) Гюстав Блок как одну из причин гибели римской демократии называет растущую турбулентность и сервильность масс, «без удержу, без достинства и даже, можно сказать, без patrie»11. Поэтому историю Франции Блок-старший и Блок-младший — и их коллеги республиканских взглядов (особенно, подобно Блокам, еврейского происхождения) — рассматривали как процесс развития (или даже продвижения) свободы. Этот процесс, согласно их представлениям, был теснейшим образом переплетен с процессом формирования французской нации. К примеру, в статье, написанной накануне Первой мировой, Марк Блок увидел в истории «провинциального патриотизма в его величии и упадке… незаменимое введение» в историю французского патриотизма¹². И 17 лет спустя (в 1931 г.) Блок отмечает, что — в отличие от немецкой историографии и пропаганды — для французов важнее «этническое единство» французского народа, нежели «государство»¹³. Кэрол Финк подводит итог: государство для Марка Блока всего лишь средство или орудие, а не особая (концептуальная) ценность¹⁴. Для Блоков, старшего и младшего, важнее всего роль самих граждан, схожая с той, что была у граждан республиканского Рима, или в Средние века у представителей французского рыцарства, остававшихся не только «добрыми французами», но и «добрыми европейцами».

И вот здесь возникает концепция “noblesse” — слово, которое сложно перевести на русский. Это смесь качеств, которые приписали определенному социальному классу, «средневековому рыцарству», причем, далеко не сразу. Смесь «доблести» и «благородства» была основой блоковского патриотизма и представлялась как характернейшая черта именно граждан республики. В этой точке «Франция реймских коронаций» сходится с «Францией праздников Федерации», Франция монархическая, рыцарская, христианская с Францией республиканской, демократической, атеистической. Идея “noblesse” как именно психологической характеристики связана с социальным статусом (социальный историк Марк Блок не мог это отрицать, конечно), но очень опосредованно. Во втором томе «Феодального общества» Блок утверждает: культурная гегемония Франции в Средние века была основана на том, что в ней царило самое «предприимчивое рыцарское благородство» в Европе¹⁵. Поведение Блока выстраивалось в соответствии с его же представлением о “noblesse”. Блок, действительно, следовал пути “noblesse” как психологической характеристике. Это подтверждают многочисленные свидетели, знавшие его как в Первую мировую, так и позже, не говоря уже о героизме Блока в гестаповском застенке и перед расстрелом.

Еще одно важное обстоятельство патриотизма Марка Блока — то, что он происходил из еврейской семьи. Антисемитские традиции французского общества известны; даже если не вспоминать «дело Дрейфуса», которое чуть было не вызвало гражданскую войну в стране, стойкий антисемитизм аристократии, католического духовенства, части буржуазии и крестьянства делал жизнь французских евреев непростой. Тем не менее, большинство из них, особенно представители среднего класса и интеллигенции, считали себя истинными французами, а культуру и историю этой страны «своими». Об этническом происхождении они вспоминали редко; известна фраза Блока из «Странного поражения»: «Я еврей, но не вижу в этом причины ни для гордыни, ни для стыда, и отстаиваю свое происхождение лишь в одном случае: перед лицом антисемита»¹⁶. Патриотизм евреев-представителей «короткого поколения» не был попыткой скрыть свое происхождение, наоборот, происхождение давало им возможность свободно говорить о преобладании интересов общества, «французов» как таковых над интересами этнически ограниченного народа. Выбор французской культуры в качестве своей был сделан не ими, а их предками — и никаких связей с еврейством Восточной и Центральной Европы, с иудаизмом, с культурой идиша, а затем и сионизма они не ощущали. К примеру, для Франца Кафки еврейство было важным сюжетом его жизни, то благоприятным, то драматическим и даже трагическим, но если мы говорим о Марке Блоке, или, скажем, о Марселе Прусте, все было совершенно не так. В их случае социальное (средний класс, интеллигенция) и национально-культурное (Франция) определяли все, в том числе и политические взгляды (применительно к Блоку в гораздо большей степени, конечно).

Второе упоминание в этом тексте Марселя Пруста требует небольшого пояснения. Он был старше Марка Блока на 15 лет, но оба принадлежали к «короткому поколению», хотя Пруст явно тяготел к поколению предыдущему, тому, что появилось до 1870 г. Оба имели еврейские корни, оба принадлежали «среднему классу» (впрочем, Прусты были гораздо богаче семьи скромного историка Гюстава Блока, также они входили в высшее общество). Казалось бы, кроме вышеперечисленного никакого сходства нет. Один — литератор, другой — историк, один — принципиальный великосветский дилетант, второй — истинный профессионал, первый никогда и нигде постоянно не работал, второй — служил в армии и всю жизнь провел на педагогическом и исследовательском посту. Между тем, если оставить в стороне очевидные обстоятельства и присмотреться поглубже, мы увидим удивительную вещь. На самом деле, оба были и выдающимися историками, и тончайшими социальными психологами. Многие упускают из вида, что в «Поисках утраченного времени» — роман исторический. Действие его начинается лет за тридцать до публикации первого тома эпопеи и хотя оно с каждым томом «догоняет» время написания, временная дистанция сохраняется до конца. «В поисках утраченного времени» именно об истории, которая и есть «утраченное время» — более того, в качестве такового выступает belle epoque, довоенные салоны времен формирования и взросления Третьей республики. Там же во всей сложности представлена тема «Франции реймской коронации и Франции праздников Федерации». Первая Франция — это условные «Германты». В самом начале романа рассказчик говорит, что в Комбре из летнего дома родителей всегда было два пути — в «сторону Сванов» и в «сторону Германтов». Первый путь есть метафора Франции буржуазной, страны, возникшей в результате череды революций, Франция дрейфусаров. Второй — по направлению к Франции аристократии, королей и церкви, Франции средневековой, Франция антидрейфусаров. Мальчик Марсель очарован обеими Франциями, собственно, его Франция состоит из этих двух частей; много лет спустя повествователь Марсель тщательно распутывает социально-психологическую паутину этого очарования. В конец концов, миры, которые казались совершенно несовместимыми, оказываются одним миром, две Франции слипаются в одну, символом чего стала женитьба герцога Германтского на госпоже Вердюрен. Высокомерный аристократ соединяется с буржуазкой, салон которой принципиально противостоял «высшему свету» и одновременно исступленно ему завидовал. «История», «время» обретается в конце повествования тогда, когда все нити прошлой жизни распутаны, мотивы установлены, тайные желания вскрыты, довоенный мир объяснен исчерпывающе. Собственно, такая Франция и возникает в последних томах прустовской эпопеи. Роман, на первой странице которого читаешь, как герой-повествователь засыпает в детстве, видя средневековые, исторические сны о Франции¹⁷, роман, где уже через несколько страниц с невероятным тщанием и точностью описана средневековая церковь в Комбре, где десятки абзацев посвящены алчбе Марселя, обращенной к аристократическим титулам знакомцев Свана (ему кажется, что все эти фамилии ведут происхождение от эпохи Каролингов), кончается гигантскими пушками немцев, бьющими по Парижу, и всеобщим измельчением нравов, банальностью, триумфом посредственности и низкого порока. Такая «новая» Франция — даже ее прошлое — уже не «своя» для Марселя, она всеобщая, универсальная, как везде, она ничья. Очарование исчезло, осталась дистанция.

В 1924 г. 38-летний преподаватель филологического факультета Страсбургского университета Марк Блок публикует работу под названием «Короли-чудотворцы». Это одно из самых знаменитых исследований прошлого века, многократно проанализированное и, несомненно, оказавшее немалое влияние на развитие современного гуманитарного знания. «Королей-чудотворцев» многие считают отправной точкой т. н. «исторической антропологии», как нам представляется, совершенно справедливо. Жак Ле Гофф в предисловии к переизданию работы «Королей-чудотворцев» в 1982 г. приводит перечень авторов, повлиявших на «антропологический поворот» Марка Блока. Прежде всего, речь идет о тех, на кого ссылается сам Блок — Джеймс Фрэзер и Люсьен Леви-Брюль. К этим именам Ле Гофф добавляет Эмиля Дюркгейма, оказавшего, как признавал сам историк, огромное на него воздействие. Для того чтобы дополнить научный контекст «Королей-чудотворцев», Ле Гофф рассказывает еще о нескольких книгах, которые Блок не упомянул и, судя по всему, не читал. Речь идет о «Наброске общей теории магии» Марселя Мосса и Анри Юбера, а также об исследовании Арнольда Ван Женнепа «Обряды перехода»¹⁸. Нет ничего удивительного в том, что Блок, не считавший себя специалистом в области антропологии, не знал всех важных работ того времени. Нас интересует другое — тот шаг, который он сделал от просто «истории» (пусть и новаторской) к применению антропологических методов к истории. Ведь для того, чтобы совершить этот шаг, требовалась принципиально важная смена — отход от взгляда на «историю» как на «нашу историю» с последующим выстраиванием дистанции между собой и прошлым собственной страны, да и всей Европы тоже. Жак Ле Гофф в качестве заслуги Марка Блока в «Королях-чудотворцах» называет следующее: «Блок (…) избежал отождествления людей Средневековья с “дикарями”, на которое могло натолкнуть знакомство с идеями Леви-Брюля»¹⁹. Похвала довольно сомнительная и не очень оправданная, если вдуматься. Да, Блок был далек от того, чтобы счесть средневекового француза «дикарем» в оценочном смысле, т. е. человеком, не вкусившим еще всех плодов прогресса на новейшем витке цивилизации. Но дело в том, что «Короли-чудотворцы», которые исследуют чудо исцеления золотухи от прикосновения монаршей руки, посвящены анализу не «французской истории» как становления «нашего общества», а изучению (структурному и историческому) магического ритуала в некоем обществе. Смена точки наблюдения приводит к смене области знания, как таковой — от «истории» к «антропологии», пусть и «исторической». Антрополога интересует то, как устроено общество и каково поведение в нем людей. Его не занимает ни телеология этого общества, ни его «особая роль» в складывании сверхобщности — скажем, «Европы». Его не беспокоит вопрос «уроков» прошлого, которые данное общество преподает «нам». С этой тонки зрения антропологу все равно, с каким именно социумом он имеет дело — оно находится от него на том же расстоянии, что и остальные. «Исторической» такая антропология становится тогда, когда статический срез сменяется изучением распространенных ритуалов, обычаев и устройства жизни в ходе некоего времени; научные орудия историка выкладываются на стол рядом с уже лежащими там орудиями этнографа, антрополога и так далее. Сложно сказать, понимал ли до конца Марк Блок, что именно он сделал своей книгой; в любом случае, к подобному типу исследования он уже никогда не обращался.

У «антропологического поворота» Марка Блока, судя по всему, было три причины. Одна — биографическая и профессиональная, одна — мировоззренческая, даже философская, и одна, как представляется, этическая, возникшая в результате Первой мировой. Первая находится на поверхности. Марк Блок перед войной был стипендиатом Фонда Тьера вместе со своими друзьями, эллинистом Луи Жерне и синологом Марселем Гране. Европейские медиевисты вообще не отличались особенным интересом к Античности — и особенно к древностям других уголков Земли, не связанных прямо с Европой. Дружба и тесное общение Марка Блока с Жерне и Гране как бы открыли ему границы собственного исторического мышления²⁰. Но дело даже не в том, что всегда полезно сравнивать область, которую изучаешь, с другой, регион с регионом, один хронологический период с другим. Здесь важно еще и то, что Жерне и Гране как раз подошли к самой идее «исторической антропологии»; первый — в таких работах, как «Праздники и песни Древнего Китая» (1919 г.) и «Религия китайцев» (1922 г.). Луи Жерне, который имел несчастье оказаться на преподавательской должности в Алжире, был также близок к подобному исследовательскому подходу; не зря же выпущенный посмертно сборник его статей называется «Антропология Древней Греции»²¹. Позволю себе тут одно замечание, впрочем, довольно уязвимое: если для европейского ученого описывать китайские древности с точки зрения антрополога было не очень сложно²², то вот проделывать ту же операцию в отношении Древней Греции — уже совсем иное, учитывая, что «Античность» для человека западной культуры прочно занимает место «нашего основания» и «нашего истока»²³. Представляется, что для Марка Блока пример Марселя Гране и Луи Жерне был исключительно важен. Плюс к этому, Жак Ле Гофф в качестве фактора благотворного влияния на Блока — автора «Королей-чудотворцев» отмечает²⁴ атмосферу Страсбургского университета, куда после Первой мировой съехались молодые и не очень молодые гуманитарии разных специальностей; свежесть обновленного после победы в войне учебного заведения и относительная открытость позволили расцвести в Страсбурге междисциплинарным контактам. Судя по всему, в Сорбонне, да и в других «старых университетах»²⁵ такой возможности не было. Наконец, как проницательно отметил Ле Гофф, не следует забывать и чисто семейное влияние на «Королей-чудотворцев». Книга ведь посвящена ритуалу излечения от болезни; соответственно, сам (в те годы довольно редкий) интерес историка к медицинской процедуре, пусть и магической, мог возникнуть из разговоров с братом-врачом.

Вторая причина тоже довольно очевидная — это мировоззрение Марка Блока, его героический гуманизм, ведущий начало от просветителей и от французской республиканской традиции. Во главе всего стоит Человек, который в своем историческом развитии представляет главный, даже единственный интерес для исследователя. Человек и его «производные» — ритуалы, религии, экономические отношения, все остальное, общество, наконец. Как мы уже отмечали, антропоцентрическая вселенная Марка Блока была ограничена лишь его патриотизмом; под «человеком», чаще всего, негласно подразумевался «француз» или «европеец». В этом можно усмотреть нестыковку двух главных источников мировоззрения Блока — универсалистского Просвещения²⁶, которое видело «человека вообще», и националистического романтизма последующей эпохи. Стоило хотя бы ненадолго ослабнуть «патриотическому» (читай, романтическому) элементу этого мировоззрения, и на сцене тут же появился «человек вообще» с его странными ритуалами. А раз он «вообще», а не «француз», к примеру, то можно анализировать данные ритуалы не из точки нахождения «француза», а немного со стороны, т. е. антропологически.

Возникает вопрос: а при каких обстоятельствах вышеназванный «патриотический элемент» ослабевает? Когда и почему он ослабел в мировоззрении Марка Блока настолько, что тот взял и написал «Королей-чудотворцев»? Здесь следует вспомнить о последней, третьей причине — о Первой мировой войне. Нельзя сказать, что о том, как она повлияла на создание «Королей-чудотворцев» ничего не написано. Наоборот, об этом, помимо прочих, говорит и Ле Гофф в уже упоминавшемся эссе, и Кэрол Финк, и — особенно — Карло Гинзбург в предисловии к итальянскому переводу книги²⁷. Однако все они сосредоточены на том, как война «открыла» для Блока мир «устной истории», слухов, мир стремительной культурной архаизации — именно в том историческом, романтическом, прогрессистском значении, которое можно сюда вложить. Иными словами, речь идет о впечатлении, что произвела на Блока происходившая на его глазах деградация современного мира с его способами коммуникации, прессой, распространением информации. Все верно, если учесть, что после войны Блок даже написал статью под названием «Размышления историка о ложных слухах военного времени»²⁸. Но следует обратить внимание и вот на что. Деградация, которую Марк Блок наблюдал, сидя в окопах Первой мировой, была «культурной» не только в смысле нарушения привычных путей распространения информации, активизации слухов и прочего. Унизительный для представлений о человеческом достоинстве характер нового способа ведения войны, тотальный характер конфликта, его бессмысленность в политическом, экономическом и ином аспектах — все это оказало, как известно, гигантское влияние на сознание «короткого» и последующего поколений во Франции (и в Европе вообще)²⁹. Было бы неверным думать, что Марк Блок оказался от такого влияния закрыт. Конечно, он принадлежал к породе людей, не выставляющих наружу своих непосредственных реакций. Более того, он, кажется, действительно считал войну 1914–1918 гг. справедливой для Франции. Однако не различающий национальностей и культур, аннигилирующий, сводящий боевые действия к кропотливому неспешному перемалыванию живой силы противника способ ведения этой войны явно должен был склонить его в сторону более универсалистской концепции человека. Страдание, массовое уничтожение, смерть, которая равно приходит и к хорошему, и к плохому солдату, и к трусу, и к храбрецу — разве это не говорило в пользу того, что есть только «человек вообще», а не француз, немец и так далее? В любом случае, окопная деградация уж точно не была деградацией исключительно «французской современности». Именно в этой точке возникла возможность посмотреть на «нашу историю» как не на «нашу», а на «историю вообще», а точнее — как на комбинацию социальных механизмов, ритуалов и привычек некоего общества такого-то времени. Ле Гофф пишет: «Шарль-Эдмон Перрен вспоминает, что в феврале 1919 г., когда они с Блоком, еще не демобилизованные, вместе совершали поездку в Вогезы, будущий автор “Королей-чудотворцев” сказал ему: “Когда я покончу с моими аграриями, я займусь историей помазания и коронации в Реймсе”»³⁰. Только, в конце концов, это оказалась уже не «наша» коронация, а «их» ритуал.

Собственно, война изменила и Францию. Некогда центр цивилизованного мира стал столицей крупного, но не столь уж важного для жизни человечества государства. «Германты» и «Сваны», «Реймская коронация» и «Праздник Федерации» окончательно, до неразличения смешались в одно общество обывателей. Помимо всего прочего, это имело одно очень важное последствие. Тем, кому подобное неразличение не нравилось, стремились к своего рода «чистоте», двигаясь все быстрее и радикальнее к краям. Так возникли французский крайне правый национализм, антисемитский, протофашистский и французский коммунизм. Люди, вроде Блока, бывшие некогда в середине, в сознательном республиканском мейнстриме, почувствовали себя в этой ситуации страшно старомодными — «их» Франция довоенных времен осталась по ту временную сторону фронтов Первой мировой, она стала «утраченным временем». Из чего следовало два соперничающих между собой вывода: либо ностальгия, либо холодная дистанция, своего рода «новая трезвость». Собственно, последние тома эпопеи Пруста и колеблются между этими двумя точками.

Марк Блок тоже колебался. Сначала он сочинил «Королей-чудотворцев», а потом вернулся к обновленной версии своего предвоенного взгляда на историю как на «нашу». Создав поле для будущей «исторической антропологии», он покинул его. Причин тому было немало — прежде всего, как мне кажется, профессиональная и общественная эйфория, которая вернулась к нему, когда непосредственное впечатление от Первой мировой ослабло. В конце концов, Франция победила, немецкие варвары потерпели поражение, Страсбург возвращен и филологический факультет его университета прекрасен. История вновь становится историей Франции, феодальное общество — французским феодальным обществом, а «культурная гегемония Франции в Средние века была основана на том, что в ней царило самое предприимчивое рыцарское благородство в Европе». Судя по всему, Марк Блок действительно верил в то, что “nobless” (в его французском варианте) вернет современной ему Франции культурную гегемонию в Европе и мире, а история, написанная новым образом, станет пьедесталом для этой гегемонии. Вполне возможно, что «Анналы» — помимо чисто профессиональных академических целей — должны были решать культурную, общественно-политическую в каком-то смысле задачу. По инерции в самом начале Второй мировой Марк Блок принимается сочинять «Историю французского общества в рамках европейской цивилизации», но капитуляция ставит крест и на этой затее, и на породившей ее психологической инерции.

Если хотя бы отчасти принять вышеприведенную гипотезу, многое становится понятно- в творческих интенциях Марка Блока между июнем 1940-го и весной 1942 г. «Странное поражение» — попытка понять, отчего Франция-победитель («Франция» в широком, блоковском, культурно-историческом смысле, Третья республика как счастливая комбинация «Франции Реймской коронации» и «Франции праздника Федерации») не состоялась и так бесславно сгинула. «Апология истории» — попытка каталогизировать сухой остаток этой катастрофы — не военной, а мировоззренческой. Если «история нас обманула», то та ли это была «история»? Вдруг другая? Можем ли мы утверждать, что способны рассказать настоящую историю, которая бы не обманывала, историю, которая будет и «нашей» («французской»), и просто человеческой («универсальной», собственно, «исторической антропологией»). Оттого интонация и логический механизм первых пяти глав этой книги производят столь странное впечатление. Блок пытается с помощью здравого смысла продемонстрировать, что изучение прошлого возможно, но по-новому, ибо если по-старому, то это уже не история. Но если изучать историю по-новому, то она — что можно увидеть почти на любой странице «Апологии» — либо перестает быть «историей», превращаясь то в ту же антропологию, то в социальные науки и т. д., либо само рассуждение историка заходит в тупик, останавливаясь на смысловом многоточии. Блок утверждает, что сейчас покажет, как надо по-новому изучать историю, но каждый сюжет остается незавершенным, ибо никакого окончательного ответа ни на один из поставленных вопросов не возникает. Условное наклонение «новой истории» заменяет номинатив старой — ив книге, действительно, нарастает странная неопределенная интонация благородной, но растерянной «апологии». «Нашу историю» как часть «нашей» (французской, европейской) истории оправдать невозможно, ибо она рухнула по причинам, далеким от академических, она кончилась в июне 1940 г., что было следствием триумфа 1918-го. Мне кажется, Марк Блок, поняв это, бросил книгу на полдороге, ибо ему стало ясно, что сама проблема поставлена неправильно. Если Францию (неважно, какую) надо защищать, то не книгой, а оружием. И он ушел в подпольщики.