Медленно тянется в больнице время. Нутром Бакшеев чувствовал: спишут. Но, как и всякий живой человек, не терял надежды. «Не может такого быть, чтобы вот так, сразу, признали негодным, — размышлял он. — Если начнут в сорок лет списывать, что же тогда получится? Для государства сплошной убыток. Подготовить летчика — огромных денег стоит. Об этом они, поди, тоже думают». Когда приходили с обходом врачи, он пытался разузнать что-нибудь о себе, но они, будто сговорившись, разводили руками: «Ваше дело у главврача Максима Ефимовича Зелинского. Он и решит».

— А где он? — спрашивал Бакшеев.

— Болеет.

«Врачи и те болеют, а что остается нам, простым смертным?» — думал Бакшеев.

Через неделю он узнал, что наконец-то главврач вышел на работу, и с нетерпением стал ждать очередного обхода.

Зелинский вошел в палату неожиданно. Не останавливаясь у порога, он что-то спросил у сопровождающих его врачей, подошел к Бакшееву.

— Как вы себя чувствуете?

— Как тот поп, которому вот-вот дадут в лоб, — пошутил Бакшеев. — Хорошо себя чувствую, вон даже прибавил в весе.

Зелинский попросил снять тенниску, стал слушать. Иван тоже стал тревожно прислушиваться к себе, пытаясь проникнуть в себя самого. Но все было, как и прежде — чувствовал он себя неплохо, та режущая боль, которая полоснула его в Тугелькане, ушла, забылась, как забылись и все прежние боли.

— Максим Ефимович, вы мне скажите, — неожиданно Бакшеев уловил в своем голосе просительную интонацию, — вы мне прямо скажите, сяду я за штурвал или нет?

Зелинский глянул куда-то мимо Бакшеева, снял очки, достал носовой платок и стал протирать стекла. Бакшеев молча ждал. «Спишет, — подумал он, — и не дрогнет». Зелинский наконец вновь надел очки и только после того глянул на Бакшеева.

— Ничего я вам пока сказать не могу. Соберем комиссию — решим. А сейчас пока лежите и отдыхайте. Вот посмотрю я на некоторых пилотов — хорошие ребята, а к своему здоровью отношение, мягко говоря, наплевательское. Губят сами себя. Ходили бы в спортзал или по улице прогуливались. Нет, сидят, курят, в преферанс играют. В выходной — пьют. Так самый здоровый организм можно за год угробить.

Попрощавшись, Зелинский вышел из палаты. Следом за ним роем, точно бабочки-капустницы, выпорхнули сопровождающие его врачи.

«Спишут, — подумал Бакшеев, проводив Зелинского взглядом. — Подпишут бумаги — и топай, Ваня, на все четыре стороны». Но разве он виноват, что электрокардиограмма дала сбои? И как же так, на любой другой работе — пожалуйста, вкалывай, никто тебе слова не скажет. А в воздух — шиш!

Да, хорошо, все понятно, все правильно, рассуждал он. Человек, ответственный за жизнь других, должен быть здоровым, это же воздух, туда не вызовешь «скорую». Но, с другой стороны, списанный на землю летчик теряет все, а, скажем, больной Зелинский может до конца дней своих заведовать поликлиникой. Выходит, единственной ценностью, которой он обладал, было его здоровье. Не опыт, не мастерство, а самое обыкновенное здоровье. А берегли он его? Не щадил себя, как не щадили и его. Но разве не учила его жизнь предусмотрительности? Разве он не знал, что профессия летчика требует жесткого отбора? Знал, но попался, на чем попадаются многие, полагая, что любая неприятность, беда, несчастье могут произойти с кем угодно, только не с ним. Прав Зелинский, чего теперь искать виновных.

— Если можно, называйте меня Ольгой. Мне так удобнее, — поглядывая на Порогова, сказала она, когда они выехали на трассу.

— Как скажете.

— Знаете, Николай Михайлович, извиняюсь, я ведь тоже летала. В аэроклубе у Славы Цветкова. На Як-52. А потом ушла на телевидение. Делала передачу «По городам и весям». Зрителям вроде бы нравилась. Сейчас я хочу сделать совсем иную программу. Чтобы она охватывала не только пространство, но и время. Чтоб она была познавательной, воспитывающей, как для подростков, так и для взрослых. Авиация, покорение полюса, высадка на «Крышу мира» папанинцев. Спасение пассажиров парохода «Челюскин». Забытые экспедиции Седова, Русанова, Брусилова, Колчака, Санникова. Полярные перелеты Чкалова, Громова. Тайна гибели «Святой Анны», самолета Леваневского. Попытаться понять, о чем думали эти люди, что ими двигало. Это же так интересно. Ребята подсказали, что планируются кроссполярные пробные и коммерческие полеты. Чем сейчас пичкают телезрителя? Мыльными операми, бесконечными репортажами из Думы. Есть «Поле чудес», «Что? Где? Когда?». Да вот оно, поле чудес, реальное продолжение что, где и когда в истории России. Белое безмолвие и человеческий дух. Бороться и искать, найти и не сдаваться. Так, кажется, написал Вениамин Каверин в «Двух капитанах».

— Это слова английского поэта Альфреда Теннисона, — сказал Порогов. — С этим девизом шел к Южному полюсу Роберт Скотт. Кстати, у него в экспедиции было двое русских. Но его опередил на месяц норвежец Амундсен. Скотт погиб на обратном пути. На месте его гибели установлен дубовый крест. На нем слова: «Бороться и искать, найти и не сдаваться».

— Откуда вам это известно? Нет, вы меня удивляете все больше и больше.

— А еще живы прекрасные полярные летчики. Они, кстати, почти все работали на перегонке самолетов с Аляски. Например, Федор Перов. Перов вывез в Антарктиде из сгоревшего лагеря бельгийских полярников и получил высший орден Бельгии — Золотого Льва. Наверное, еще жив Петр Гамов. Он перегонял по ленд-лизу американские «кобры» с Аляски. Однажды ему пришлось, спасая самолет, взлетать с коротенькой льдины. Американцы говорили, что они бы бросили самолет. А он взлетел, и самолет тот попал на фронт и громил немцев. Жорж Шишкин с Михаилом Кузнецовым в условиях полярной ночи спасли полярников на станции «Северный полюс-25», с малой высоты выбросили им продукты, топливо. А после, под руководством Бориса Грубия, был совершен бросок к Южному полюсу с посадками на станции «Молодежная». Тогда планировалось за два дня снять полярников и привезти их домой в Ленинград. И они это выполнили. Кузнецов, кстати, летал на нашем сверхзвуковом самолете Ту-144 и снимался как каскадер в фильме «Разрешите взлет». Вот какие у нас летчики. Они опередили не только американцев. Они опередили свое время. А вообще мне, Оля, нравится ваш настрой. Только я не уверен, что ваше начальство одобрит это направление. Здесь же нет секса, порнухи. История авиации, полярные экспедиции — это взлет нации. А сегодня в потребе падение, самокопание, страсть к наживе. У вас не будет спонсоров.

— Ничего, найдем. Ребята носятся с проектом воссоздания и постройки легендарного АНТ-25, на котором Чкалов и Громов летали через Северный полюс. Опыт уже есть. Слава Цветков, еще в советское время, по старым чертежам построил по заказу «Мосфильма» точную копию «Ильи Муромца». Представляете, как это было непросто сделать. Кагэбэшники делали все, чтоб разогнать самодельщиков. Но ребята вопреки всему довели дело до конца. На ней они с космонавтом Игорем Волком даже подлеты делали. Когда на международной конференции по аэронавтике в Париже внуки Сикорского узнали, что в Союзе строят копию «Ильи Муромца», то пообещали два миллиона долларов на тот проект. Но наши гордо отказались. Когда киношники увидели «Илью Муромца» в натуре, они обалдели. Сейчас его забрали в музей, в Монино. А началось все с американского Чкаловского комитета. Они прислали факс с предложением построить для них АНТ-25. И подтвердили готовность выделить два с половиной миллиона долларов. На том факсе была подпись самого вице-президента Соединенных Штатов Альберта Гора. Ребята пораскинули мозгами: ну хорошо, закажем мы самолет и передадим американцам. Россия с того, как всегда, ничего не получит. Тогда они разработали собственный проект «Престиж России». В нем уже предполагается воссоздание двух самолетов. На Саратовском заводе нашли те самые двигатели, на которых Чкалов с Громовым летали в Америку через полюс. Нашлись и конструкторы, они готовы по сохранившимся чертежам сделать пару точных копий АНТ-25. Ребята планируют перевезти самолеты в Анадырь. Там собрать и перелететь в Ванкувер. И участвовать в авиационных шоу на территории Соединенных Штатов, а после у нас в Жуковском. Один самолет передать американцам. Сегодня мы ищем спонсоров с нашей стороны, написали письма в Государственную думу Селезневу. Он поддержал проект. Строев тоже — за. Сейчас мы все документы решили передать в правительство Илье Клебанову. Он курирует авиационную промышленность. Моя задача снять фильм об этом перелете. Думаю, он окупит все расходы. Но для начала, для рекламы, мы решили привезти американцам фильм о полетах по ленд-лизу.

— О-о-о! Да у вас серьезные намерения! И люди за вас хлопочут солидные.

— А вы думали, что я головой только по мячу могу попадать, — рассмеялась Ольга. — Мы разыскиваем старые американские самолеты, которые во время войны перегоняли на фронт и которые по пути потерпели аварию. Говорят, некоторые из них до сих пор лежат в сибирской тайге. Американцы готовы заплатить большие деньги, чтобы они были у них в музеях.

Наконец-то за последние годы Порогов вновь как бы вернулся в свою родную стихию, когда он мог говорить и вспоминать события, фамилии, факты, как свои собственные победы и достижения, потому что и сам в какой-то мере был причастен к небу и к полетам на Севере. И самое главное: Ольга с удовольствием поддерживала этот разговор.

— Вот что, давайте зайдем ко мне, — предложил Николай, когда они подъехали к его дому. — Я вам покажу фотографии тех самых летчиков, которые перегоняли самолеты из Аляски по ленд-лизу. Это займет немного времени. А то, как правило, на улицах Москвы разлук не видят встречи. Разлук не узнают бульвары и мосты…

— Постойте, постойте, ведь это же стихи. Напомните следующую строчку…

— Что-то вроде того, что на Пятницкой свернул я в переулок. Толпу разлук оставил до поры.

— Вспомнила: со всех сторон я слышал ровный шорох. Угрюмый шум забвений и утрат. И было им, как мне, давно за сорок…

— И был я им давным-давно не рад, — улыбнувшись, закончил строчку Николай. — Так что, зайдем и вспомним остальные?

Поколебавшись немного, Ольга согласилась зайти.

Уже в подъезде он стал лихорадочно вспоминать, в каком виде оставил квартиру, не разбросаны ли вещи, не оставил ли на столе немытыми кружки. А то полез наводить порядок в чужом багажнике, а дома черт ногу сломит.

Нет, все было на месте, чисто и прибрано. Ольга, оглядев прихожую и увидев на стене огромную полетную карту, с неподдельным интересом стала ее рассматривать. Карта осталась у Николая от прежних времен, он повесил ее неподалеку от входа, чтоб завесить пустую стену. На ней красными флажками были обозначены города, где ему довелось побывать, а черной тушью нанесены трассы, по которым ему пришлось водить самолеты. Под картой в углу стоял выпиленный им из поваленного в парке дуба стол. Столешницу Николай собрал из трех круглых, плотно подогнанных плит. Глядя на него сверху, не сразу можно было догадаться, что плиты соединены между собой потайными шпонами. Поверхность стола была обработана шлифовальной машиной и напоминала красноватый ребристый лепесток. Этим столом Николай гордился и, честно говоря, когда приглашал Ольгу, ему хотелось показать не только фотографии, но и свою столярную работу. Он читал, что Бунин для настроения засыпал в ящики стола антоновские яблоки. Ему нравилось, что от его стола пахнет деревом и рукам приятно прикасаться и лежать на гладкой и теплой поверхности. Чуть выше над столом висели фотографии из Боснии: Радован Караджич, Ратко Младич, Николай с автоматом.

— А это где вы сфотографировались? — спросила Ольга, увидев фотографию обнимающих Порогова космонавтов Андриана Николаева и Виталия Севастьянова.

— Да мы работали одно время в одной комиссии. Поднимали отечественную культуру.

— И вы, зная таких людей, пилите бревна!

— Каждый делает то, что умеет, — сказал Николай. — Да вы присаживайтесь. Сейчас я чайку организую, а вы пока посмотрите фотографии.

Он принес из комнаты альбом, Ольга взяла его, провела ладошкой по гладкой поверхности стола.

— Я увидела вот эти годовые кольца на срезе и подумала, что там есть мое кольцо, ваше, моего сына.

— Там есть и более старые. Этому дубу было больше двухсот лет. Его, пожалуй, видели цари. Он появился, когда о нас не было ни слуху ни духу. Странно, что вы об этом заговорили. Когда я растапливал вам баню, меня посещали те же мысли. Я подумал, что, наверное, в человеке есть такие же кольца, которые держат в себе всю информацию о каждом годе. Какая была погода, что с ним происходило? Так что, Оля, иногда и древесный спил может навести на некоторые размышления.

Разглядывая аляскинские фотографии, Ольга, увидев Шуру Романову, поинтересовалась:

— Это ваша жена?

— Нет, эта жена вот этого человека. — Порогов показал на Сергея Полищука.

— Странно, а мне показалось, что это ваша жена. Красивая женщина. На снимках она везде рядом с вами. А где ваша жена?

— Моя? — Николай даже растерялся от такого вопроса. — Она сейчас в Анталии с сыном. У нас, знаете ли, такое получилось распределение обязанностей.

— Вы с ней разошлись? — догадалась Ольга.

— Почему вы меня об этом спросили?

— Я это почувствовала.

— Да, так вот получилось, — не желая и дальше играть с Ольгой в прятки, развел руками Николай. — Она не смогла вынести монотонного и грубого звука бензопилы.

— Бывает, — ответила Ольга. — Мой муж тоже укатил, только в Америку. Снимает там фильмы. Говорит, что преуспевает.

Выпив кофе, она достала две стодолларовые бумажки.

— Вот вам гонорар за сегодняшнюю работу, — сказала она. — И не вздумайте отказаться. Вы нам столько сообщили информации. Я уверена, первая передача будет с вашим участием.

— Это гораздо больше, чем платят канадским лесорубам, — вспомнив Антона, сказал Николай. — Может, возьмете меня пилотом на вновь отстроенный АНТ-25. И махнем через полюс к американцам.

— А что, идея, — засмеялась Ольга. — Держите нос по горизонту, не читайте грустных стихов и все получится.

— Идея хороша, но деньги я с вас взять не могу. Не поверите: общаясь сегодня с вами и вашими друзьями, я будто вновь побывал в кабине самолета. Вновь запахло керосинчиком.

— Скажите, а почему вы сейчас не летаете? — положив бумажки на столик, перевела разговор Ольга. — И каким образом вы попали в Москву?

— Случайно. Прочитал, что здесь пильщики в дефиците.

— Вы все отшучиваетесь. Знаете, а я вам, кажется, могу помочь с работой. Здесь в Москве открылась фирма «Дакона-Байкал». Они подбирают людей. Вы же их человек. Давайте ваш телефон. Я поговорю с кем надо.

— Поговорить можно, — задумчиво произнес Порогов. — За разговоры, кроме телефонных, пока еще денег не берут.

Оставшись один, Николай прибрал со стола, помыл кружки. Затем сел на то место, где сидела Ольга, и стал заново смотреть аляскинские фотографии.

Вот они с Шурой стоят у отеля, перед тем как поехать в аэропорт. Тогда, по пути в аэропорт, Рон де Толли позвонил в диспетчерскую службу по телефону, согласовал вылет или, как бы сказали в России, поставил самолет в план. Оказалось, что он хочет покатать гостей на своем реактивном, чем-то похожем на Як-40 самолете-салоне «Джет Стар», который мог без посадки преодолевать около четырех тысяч миль. Салон был рассчитан на двенадцать человек, с мягкими креслами и баром и круглым выдвигающимся столом посередине. В салоне, как очень важные персоны, расположились Полищук, Гордеев, руководители перелета. Стюардесса тотчас же подала им пиво и виски. Рон провел Николая в кабину, сел в левое кресло и жестом указал Порогову на правое.

В кресло второго пилота Порогов сел не сразу, ему нужна была пауза, чтобы ознакомиться с кабиной, посмотреть на расположение приборов, уловить те особенности, которые есть в каждом самолете. Николай понимал, что де Толли несет полную ответственность за весь этот эксперимент. Ему хотелось знать, насколько он готов доверить ему выполнение полета. Усевшись в кресло и подогнав педали по росту, Порогов подозвал Шуру, задал Рону несколько обычных в таких случаях профессиональных вопросов. На какой угол должен перед взлетом выпустить закрылки, какая скорость отрыва, кто будет подавать команду на уборку шасси и закрылков. Со стороны, наверное, это выглядело примерно так же, как в оркестр приходит новый исполнитель и, прежде чем выйти на сцену, согласовывает с музыкантами темп и тональность, кто будет работать первым номером, а кто вторым. Рон де Толли сказал, что доверяет взлетать Порогову, а сам он будет на подстраховке. Николая это вполне устраивало. Из своего прежнего опыта он знал: машина, она хоть и железная, но понимает и чувствует, кто сел за штурвал.

Запускал двигатель и выруливал на старт Рон де Толли. Николай смотрел за действиями, привыкал к приборам, которые давали показания не в метрах, а в футах, и чувствовал, что все его существо постепенно сливалось с машиной, сознание постепенно подлаживалось под эту непредвиденную ситуацию, а тело привычно настраивалось на предстоящую работу. На старте, установив самолет для взлета, Рон, подняв руки, показал, чтобы он взял управление на себя. Николай двинул рычаги газа вперед, и самолет точно пришпоренный, вдавливая его в кресло, понесся вперед. Хоть он был и американским, но был вполне послушен и уже через несколько секунд отзывался на малейшее движение.

После отрыва Порогов для страховки прижал его к полосе, а после почувствовал, что этого можно было и не делать. Полупустой самолет чуть ли не свечой пошел вверх. Они быстро набрали двенадцать тысяч футов, и де Толли через связь голосом Романовой попросил Николая сделать несколько виражей. Здесь главным было сохранить заданную высоту, величину крена. «Шарик должен быть в центре», — любил говорить его инструктор. И Николай добросовестно, точно фигурист на обязательной программе, крутанул несколько виражей, а после по команде Рона де Толли сделал для обзора окрестностей большой круг и начал снижение. Все команды, поступающие с земли и от Рона де Толли, синхронно переводила Шура. Она сидела чуть сзади на месте штурмана с наушниками и держала его в курсе всего, что было слышно в эфире. В салоне Полищук и коммерческий директор «Северовостокзолота» выпивали и поглядывали на заснеженные вершины гор. Николай знал, что главным моментом, когда будет оценено его мастерство пилота, будет посадка.

Рон де Толли мог и не знать, что в своей работе Порогову чаще всего приходилось садиться на горбыли размокших полос в Якутии и Сибири. Бывало, что там не только на самолете, на тракторе проехать было сложно. Порогов притер машину к полосе так, что в стоявших на столе рюмках вино не шелохнулось. Рон поднял вверх большой палец, а после, уже в офисе, где отмечали полет, сказал в честь Николая короткую прочувствованную речь. Порогов поблагодарил де Толли за возможность полетать на американском самолете и пригласил того на Байкал, где ему — Николай глянул в сторону Полищука — будет предоставлена такая же возможность. Полищук скривился, затем попросил слово и сказал, что Порогов бывший его второй пилот и что азы летного мастерства постигал под его началом.

— Сегодня мы ощутили истинное американское гостеприимство и широту, — сказал Полищук. — Конечно, хорошо быть щедрым за государственный счет, но мы в России бережем каждую копейку и не можем, как господин де Толли, предоставить самолет. Но все меняется, и, возможно, с приходом к власти Бориса Николаевича Ельцина будут приняты такие законы, которые разрушат между нашими странами «железный занавес», и предвестником тому пусть послужит сегодняшний полет.

Рон де Толли поаплодировал Полищуку, сказал, что приятно иметь дело с таким здравым и трезвым русским боссом, и пригласил на другой день слетать на частном самолете к нему в загородный дом, прогуляться на катере по озеру и попариться в сауне. Когда рассаживались в машины, Полищук сказал Шуре, что поедет с представителями «Северовостокзолота» к ним в отель, чтобы провести переговоры.

— Знаю я твои переговоры, — тяжело вздохнув, ответила Шура. — Ну хоть бы здесь потерпел.

В гостинице, перед тем как попрощаться и уйти к себе в номер, Романова остановилась и совсем неожиданно сказала:

— Смотри, на улице совсем как днем.

— Это и здесь, на Аляске, наступил полярный день, — покрутив головой, ответил Николай. — Помнишь, как мы с тобой в такие ночи бродили по Якутску?

— Конечно, помню. Ты бы знал, как я сегодня за тебя переживала.

— Я не мог тебя подвести, — шутливо ответил Порогов.

— При чем тут я, ты за всех нас отдувался.

— Рад столь лестной для меня оценке, — он посмотрел на ее расстроенное лицо, вспомнил, как она стояла в проходе рядом во время всего полета. — Может, зайдем ко мне и обмоем этот полет? У меня остался армянский коньяк.

— Если бы ты предложил мне брусничного сока, — глядя куда-то в коридор, отстраненно сказала Шура. — За последнее время я, Коля, сильно устала. Знаю, надо бы отдохнуть, и все некогда. И тебе бы не мешало. Завтра Рон хочет вновь усадить тебя за штурвал. Это только мой муж может пить до утра. Поехал к магаданцам добирать.

— Завтра будет завтра. А сегодня можно найти и сок, — сказал Николай. — В Америке есть все. Уж больно день был хорош. Ты зайдешь?

— Ну, разве что на минуту, — усталым голосом сказала Шура.

Закрывая за собой дверь, он говорил себе, что выпьют по рюмке коньяку, поговорят, как старые добрые друзья, и ничего больше. Но все произошло не так, как он предполагал. Очутившись в полутьме гостиничного номера и услышав дверной щелчок, она повернулась и, потянувшись к нему, точно заранее зная, что будет дальше, прошептала:

— Свет не включай, здесь и так светло как днем.

Он осторожно, чтобы не обидеть, чуть-чуть отвел голову, глядя в глаза, улыбнулся ей как старому и все понимающему другу. И Шура все поняла. Не привыкшая получать отказа, она тем не менее тонко подыграла ему, убрала какую-то невидимую соринку с его плеча, затем, как ни в чем не бывало, прошла в комнату, по-хозяйски расположилась в кресле.

— Давай угощай своим московским коньяком, — как-то уже по-новому, нервно сказала она. — Я сегодня и так пьяна. Но хочу выпить за тебя, Коля, за твои успехи.

Действительно, на другой день уже на другом самолете, «Сессне», они полетели на озеро. Шура оказалась права, Рон де Толли вновь посадил Николая за штурвал. Сзади, в пассажирской кабине, разместились Гордеев и Романова. Полищук лететь отказался, у него должна была состояться, как он говорил, важная встреча с товарищем по училищу, который обучался местным секретам управления в Анкоридже, Романом Плучеком, и американским предпринимателем Марком Бондом. Он хотел, чтобы с ним поехала Шура, но она сказала, что не может разорваться. Выяснилось, что Марк Бонд неплохо говорит по-русски, и семья Полищук на короткое время распалась.

От частного аэродрома до озера летели двадцать минут. Рядом с озером, на его берегу, стоял охотничий дом, и чуть подальше была крохотная посадочная площадка. Место было живописное, но ничто не напоминало Америку, такие же лиственницы и осины, как и по всей Сибири. Походив по округе и полюбовавшись озером, Рон де Толли пригласил желающих сходить в сауну. За обедом он поднялся, произнес спич и торжественно вручил Николаю сертификат годности полетов на территории Соединенных Штатов.

— Сейчас, когда рушится «железный занавес», мы как самые близкие соседи могли бы быть полезными друг другу, — переводила Шура Романова. — Надо использовать ваше географическое положение. Через вас проходит самая короткая прямая из Северной Америки в страны Юго-Восточной Азии. На пять часов мы сокращаем время полета. Это и экономия топлива, средств, времени доставки пассажиров и груза. Мы могли бы стать участниками совместного проекта с условным названием «Северный воздушный мост», который, кстати, начинали ваши знаменитые пилоты Чкалов, Громов и другие. Ваше географическое положение уникально, у вас под боком Байкал. Мы бы могли помочь построить там современный аэропорт, гостиницу, всю инфраструктуру. Но нужно согласие местных властей. Кроме того, мы готовы помочь вам приобрести самолеты компании «Боинг» по лизингу.

— У нас свои самолеты есть, — сказал Порогов.

— Я встречался с вашим коллегой Плучеком, который учится в школе менеджмента. Он говорит, что Россия может и хочет летать на американских самолетах.

— Они сегодня встречаются с Марком Бондом. Будут прорабатывать и эти вопросы, — сказала Романова.

Услышав фамилию Бонда, Рон де Толли сделал удивленное лицо и, медленно подбирая слова, что-то начал говорить Романовой. Та слушала и изредка качала головой.

— Он сказал, что Бонд еще ничем не зарекомендовал себя и к таким людям надо относиться осторожно, — сказала Шура. — Он вроде бы как предупреждает. А мне кажется, это борьба с конкурентом.

Николаю запомнилось, что в отличие от других встреч гуляли на том озере вполне по-русски. Парились в сауне, прыгали в холодную воду и снова бежали в парную. Гордеев принес из кабины самолета аккордеон и начали петь вперемешку русские и американские песни. А после русской водки и байкальского омуля, когда Гордеев запел «Дунайские волны», на суровом, будто вытесанном топором лице Рона де Толли пробежала вполне славянская слеза, и он, обняв Петра Яковлевича, сказал, что обязательно организует гастроли русского летчика-виртуоза Гордея по Америке.

— Не поеду я к вам, мистер де Толли, — махнув рукой, сказал Гордеев. — Лучше вы приезжайте к нам на Байкал. Вот там попоем по-настоящему.

Уже на обратном пути подсев к Николаю, Гордеев начал делиться своими новыми впечатлениями об Америке:

— Мы для них вроде этих еще непуганых туземцев. Я опоздал на завтрак, решил зайти в местный ресторанчик. Заказал кофе и блинчики. С меня двадцать четыре доллара слупили. Вот так-то! Зато видеоаппаратуру можно купить по дешевке. У нас за видак видеосалонщики «жигули» отдают. Кстати, Полищуки уже взяли. В Номе наши рубли американцы меняют один к трем, а потом летят в Магадан и там скупают финские шерстяные костюмы фирмы «Вильмарк». У нас они чуть дороже двухсот рублей, а у них тянут на тысячу долларов. Здесь обыкновенная хлопчатобумажная блузка стоит тридцать долларов. А у нас такую можно купить за пятерку. Так что альтруистов в Америке нет. Они практичные люди. А по-нашему — барыги. Конечно, здесь и заработки другие. Можешь пойти и покосить траву на газонах. Шесть долларов в час.

Николай глянул на лежащие стодолларовые бумажки, которые оставила ему Ольга, и усмехнулся. За эти деньги на Аляске ему бы пришлось косить траву целую неделю. А в собачьем парке не заплатили бы и за месяц.

Через день Ольга позвонила Николаю и сообщила, что вопрос с трудоустройством надо согласовать с Марком Бондом, хозяином авиакомпании «Байкал».

— Было бы неплохо, если бы вы переговорили с кем-то в Иркутске и они порекомендовали бы вас в «Дакону-Байкал», — сказала она. — Кроме того, я навела о вас кое-какие справки. Вы еще, оказывается, и книги пишете.

— Это самый большой мой недостаток, — пошутил Николай. — Люди, как только узнают, что пишу, так сразу же начинают от меня шарахаться.

— Я бы и сама от таких держалась подальше, — засмеялась Ольга. — Говорят: корову надо бояться спереди, коня сзади, а пишущего человека со всех сторон. Так что звоните в Иркутск, и, я думаю, все будет о’кей.

Впервые за последние годы Порогову пришлось звонить в Иркутск — генеральному директору Роману Плучеку. Тот, выслушав Николая, сделал паузу и посоветовал прилететь и на месте переговорить с Бондом. Он как раз должен был прилететь в Иркутск из Лондона. Билет до Иркутска оказался кусачим. Вспомнив сборы своей бывшей жены, Николай подумал, что за эти деньги можно было слетать в Турцию и вернуться обратно. Но выхода не было, он взял билет на «Боинг-757», после этого позвонил Ольге и сообщил, что для решения вопроса о трудоустройстве должен вылететь в Иркутск.

— Николай Михайлович, нам надо встретиться, — сказала Ольга. — Если вы не возражаете, я отвезу вас в аэропорт. У меня для вас появилась новая информация.

— Хорошо, я вас жду, — ответил Порогов.

Через час по Кольцевой дороге они уже мчались с нею в Домодедово.

— Вы знаете, для меня Иркутск что-то особенное, — возбужденно говорила она. — Но я там еще ни разу не была.

— Так надо съездить.

— Вы, наверное, слышали про летчика Отто Артуровича Кальвица?

— Кто его не знает! Он и Галышев, — первооткрыватели сибирских трасс. Кальвиц — финн. Разбился в Якутии возле Сангар. В Иркутске у входа в центральный парк стоит памятник погибшим в том полете летчикам.

— Так вот, я его дальняя родственница, — сообщила Ольга. — А моя бабушка во время войны была интернирована на Чукотку. Работала там в лагере врачом.

— Кто бы мог подумать! — удивленно воскликнул Порогов. — Финны — такой уравновешенный, спокойный народ. Мне кажется, что они никогда не нарушают дорожных правил.

— У меня хорошая реакция, — заметила Ольга. — Так что можете не опасаться за свою жизнь. Кроме того, меня интересует личность верховного правителя России адмирала Колчака. В молодости он был руководителем полярной экспедиции, воевал на Дальнем Востоке с японцами. Как говорят, был одним из лучших командующих в Первую мировую. Венчался в Иркутске. Там, собственно, и закончились его дни. Мне бы хотелось посмотреть место его гибели. Странная, но такая знаковая и трагическая для России история. Вот почему имя его стало на долгие годы чуть ли не проклятием? А ведь он столько сделал для России! Все знают, что за декабристами поехали в ссылку их жены. Об этом пишут книги, снимают фильмы. За адмиралом поехала не жена, а возлюбленная Анна Тимирева. Добровольно пошла за ним в тюрьму, прошла лагеря и ссылку. Пережила его на полвека и написала вот эти строки:

Порогов удивленно посмотрел на Ольгу. Он вспомнил, что эти стихи однажды в Иркутске, когда они проезжали мимо стен Знаменского монастыря, уже читала ему Шура Романова. Она часто удивляла его, говорила, что Серебряный век русской поэзии — это не только Блок, Брюсов, Ахматова, Бальмонт, Бунин, Волошин, Саша Черный. Но даже любовница адмирала Колчака могла написать строки, которые и сегодня волнуют ее. Выходит, они волновали не только Шуру. Вот и Ольга читает ему те же самые строки.

— Адмирал был расстрелян у стен Знаменского монастыря по приказу Ширямова, там, где Ушаковка впадает в Ангару, — сказал Порогов. — Нынче на улице Ширямова находится здание, в котором размещается штаб аэропорта. Кстати, от стен Знаменского монастыря начиналась самая протяженная в мире гидроаэролиния, связывающая Иркутск с Якутском. И вообще, наши считают Иркутск серединой земли.

— Для начала я хочу побывать на Байкале. Посмотреть это чудо.

— Полетели вместе. Я свожу вас на остров Ольхон. Обычно гостей возят в Листвянку. Но бухта Песчаная, Ольхон — это нечто. Остров — святое место для бурят. Везде существует обычай в день свадьбы обсыпать молодых зерном. У нас в таежных поселках молодых обсыпают кедровыми орехами. А после бани подают квас из березового сока или кружку брусничного сока. Кстати, бруснику у нас хранят не так, как здесь, в России. Первая, наполовину белобокая, идет на продажу. А для себя собирают уже перед самым снегом. Ее засыпают в бочки. Кто не ленится и знает хорошие места, тот в урожайный год заготавливает ведер по двадцать. Водой, как это делают здесь, не заливают. Хранят в замороженном виде. С виду она напоминает красную картечь. Приносят в дом, она оттаивает и дает сок, без всякой там воды. Лучшее природное лекарство от многих болезней: простуды, гриппа. Хорошо понижает температуру.

— Как это здорово — кружка брусничного сока! — воскликнула Ольга. — Я бы хотела попробовать. А теперь о деле. Предполагается очередной полет ветеранов по маршруту ленд-лиза. Будут москвичи, сибиряки. Я хочу слетать на Аляску и сделать фильм. Но перед этим мне предлагают поехать в Якутск, повидаться с оставшимися летчиками той легендарной трассы, поснимать натуру. Если мне удастся, то на обратном пути я залечу к вам в Иркутск. Мне хотелось бы встретиться с вашим губернатором. Возможно, они согласятся быть спонсорами фильма. Кстати, когда у вас выборы?

— Где-то следующим летом.

— Перед выборами они становятся ласковыми и сговорчивыми. Мы бы им сделали неплохую рекламу. Протянули бы временную нить от Сперанского и Муравьева-Амурского к нынешним лицам и делам. Да и Плучек обещал помочь в создании фильма. Мне нужны документы, старые фотографии.

— Да, работать вы умеете. Бьете по самому чувствительному — человеческому тщеславию. Если надумаете объявиться в Иркутске, то можно позвонить вот по этому номеру. — Николай достал записную книжку, вырвал из нее листок и написал телефон. — Кстати, а как звали вашу бабушку?

— Людмилой.

— Я, кажется, знаю человека, который был знаком с вашей бабушкой.

— Не может этого быть. Тогда я обязательно прилечу к вам. Кто этот человек? Как его зовут?

— Его зовут Петр Яковлевич Гордеев. Мы с ним когда-то вместе летали. Он участник полетов по ленд-лизу. Отличный, я вам скажу, мужик. Вот кого надо бы поснимать. А как он поет! Американцы предлагали ему гастроли по Аляске. Он отказался. Говорит, приезжайте на Байкал. Я вслед за ним говорю то же самое — приезжайте.

Шагая по длинной наклонной трубе, где вместо пола был пупырчатый резиновый коврик, Порогов прошел прямо в салон «боинга». И там, несмотря на всю импортность, его встретил все тот же привычный запах дегтярного мыла, который даже в эпоху перемен, казалось, не в силах были перебить другие самолетные запахи. За всю свою летную практику Николай подметил одну характерную особенность: пассажир любого транспорта, заняв кресло, старается расслабиться. Но только не авиационный. Перед стартом одни крестятся, другие читают про себя молитвы, упрашивая Всевышнего спасти их и пронести беду, третьи, добравшись до кресла, судорожно затягивают себя привязными ремнями и обреченно начинают прислушиваться к гулу набирающих силу турбин, как пациент в стоматологическом кабинете к приближающемуся свисту бормашины.

Вместе с ним домой в Иркутск возвращались «челноки», их можно было узнать по огромным, как вагоны, клетчатым сумкам, спортивным костюмам да еще по кожаным кошелькам-поясам. В основном это были с поношенными лицами и загнанным взглядом женщины. Они, как мураши, наживая грыжу, катили, тащили по каменному полу свои заморские трофеи. Одна из них, чтобы заплатить поменьше, возле регистрационной стойки, бинтуя свой баул скрипучим скотчем, предложила летевшему налегке Порогову взять на себя часть ее груза и гонорар — полета рублей. Скупость ее, как и баулы, была безмерной. Николая позабавило, что он, оказывается, тянет всего-то лишь на бутылку. Едва самолет оторвался от земли, они со своей товаркой достали выпивку, и Николай подумал: как бы их в прежние времена отчитала бортпроводница! Порогов не летал уже несколько лет и с интересом присматривался к незнакомым для себя приметам, и с некоторой грустью вспоминал то время, когда он поднимался на борт не пассажиром, а командиром корабля.

Он вдруг ясно почувствовал, что под привычный гул турбин прошлое явочным порядком восстанавливает свои права, возвращая его в те дни, где все было подчинено полетам, взлетам и посадкам, чаще всего в северных аэропортах, где задержки рейсов были так же привычны, как и переполненные гостиницы, где умение играть в преферанс считалось обязательным, а редкие выходные, казалось, давались не для того, чтобы передохнуть, а чтобы напомнить, какой пресной и неинтересной будет жизнь, когда все это закончится. В том расписанном для него, казалось, до последней минуты графике Москва вовсе не значилась. Он, как и все провинциалы, недолюбливал ее обитателей, считая, что настоящая, полнокровная жизнь проходит вне ее пределов. Авиация давала ему ощущение свободы, недоступной многим, и все, что ложилось под крыло, Порогов считал своей собственностью.

Николай знал, что любимое детище империи — авиация — почти в точности копировало систему, ее создавшую, и фактически было государством в государстве. Недаром гражданские летчики шутили, что они работают не в фирме, а в системе Аэрофлота. Она вобрала в себя все: аэропорты, агентства, зарубежные представительства, гостиницы, профилактории, пансионаты, санатории, базы отдыха. Была отлаженная система управления, связи, обширнейшая инфраструктура местных воздушных линий. Основой ее был летный отряд, который, как матрешка, копировал свою прародительницу.

После московских авиаотрядов старейшим в стране считался иркутский, слава о его летчиках гремела еще со времен челюскинской эпопеи. На долгие годы длинная и серая, как плаха, бетонная полоса иркутского аэропорта, которая одним концом уперлась в подступающий город, а другим — в прибайкальскую тайгу, стала для него чем-то вроде трамплина, взлетев с которого Порогов попадал в привычную среду, где все определялось полетным заданием. В середине пятидесятых годов полосу выложили за два месяца на колхозном поле для приема первых реактивных пассажирских самолетов. На прежней, кирпичной, расположили стоянку для Ан-24 и Ил-14, которую соединили с новой двумя рулежными дорожками. Денег не жалели, шутка ли сказать, ранее до столицы добирались неделями, а тут появилась возможность домчаться за несколько часов. Одними из первых иркутяне освоили реактивные пассажирские самолеты Ту-104, или, как их тогда называли, «Стрелы», затем пробились на международные линии. А после, для «Авиаэкспорта», подготовили экипажи для перегонки самолетов в зарубежные страны.

Дружить с авиаторами считалось почетным и престижным. Многие корреспонденты старались написать очерки о представителях крылатой профессии. Впрочем, интерес к летчикам был оправданным. Летали много: днем и ночью, зачастую с риском. Все понимали, что без авиации, имея огромную территорию, где почти не было дорог, обойтись было невозможно. Жители таежных поселков говорили, что без крылатых помощников обходиться — все равно что вернуться в каменный век. Ранним утром сотни самолетов и вертолетов, как пчелы, поднимались в небо и уходили по заданным маршрутам, везли в Якутию и далекие таежные поселки и города пассажиров, грузы, необходимое оборудование и снаряжение для экспедиций, инструменты, лекарства, врачей. Газетные статьи, рассказывающие о работе авиаторов, писали о тысяче и одной профессии пилотов. Выполняя казенную, необходимую работу, авиаторы и о себе не забывали. Были рейсы проходные и выгодные, которые стремились получить все. Для этого надо было иметь хорошие отношения с начальством, которое планировало работу. Тут срабатывало вечное, как жизнь, правило: ты — мне, я — тебе. Не секрет, что, кроме почета и уважения, летная работа давала возможность привезти домой то, о чем другие и мечтать не смели. Наиболее разворотливые и расторопные по смешным ценам везли с Дальнего Востока красную рыбу, лососевую икру, с Ледовитого океана — свежемороженую нельму, ряпушку, чир и муксун, летчики малой авиации — с острова Ольхон — омуль и сигов, с бодайбинской тайги — речную рыбу, орехи, бруснику, чернику, из Средней Азии, Крыма и Кавказа — фрукты, дыни и арбузы, марочный коньяк и вино. У вертолетчиков на праздничном столе можно было отведать таежные деликатесы: сохатину, медвежатину, козлятину и мясо изюбря. Осенью с таежных аэродромов везли гусей, уток, рябчиков и глухарей, меняли у охотников спирт на соболиные, беличьи и ондатровые шкуры. Нередко в домах авиаторов можно было увидеть на полу и на стенах медвежьи шкуры. А их жены зимой щеголяли в расшитых бисером унтах из оленьих камусов. Авиация кормила, поила и давала неленивому, пробивному человеку все, что плавало, летало, росло не только в сибирской тайге, но и везде, где садились самолеты. Кроме того, летчикам ежегодно полагался бесплатный льготный билет, по которому можно было слетать в любую точку, куда летают самолеты Аэрофлота.

Впрочем, время от времени улететь на самолете пытались люди, отнюдь не нуждающиеся в льготах. Бывало, с самолетов снимали пассажиров, которые везли с бодайбинских приисков контрабандное золото. Однажды после взлета в аэропорту Мирный из ниши Ан-12, куда убирается передняя стойка шасси, выпал человек. Когда его подняли, то в телогрейке обнаружили спрятанные в вате алмазы. Контрабандисты нередко предлагали и летному экипажу войти в долю. И некоторые клевали на эту удочку. Но после того как прямо в аэропорту спецслужбы сцапали вертолетчика Артамонова, который пытался сбыть золотой песок, среди экипажей были проведены профилактические меры, и попутная, попадающая под уголовный кодекс подработка была сведена на нет. Но зато расцвела подпольная торговля. В горбачевскую перестройку бортпроводники и бортпроводницы, как заправские «челноки», начали возить с Дальнего Востока, Благовещенска в огромных клетчатых сумках китайские пуховики, кофты, трикотаж, чтобы потом перепродать втридорога на северах. Не думали и не гадали, что вскоре это станет основной деятельностью авиаторов. Когда полеты сократились до минимума, они стали зарабатывать на жизнь уже не полетами. Стала привычной схема: сумка, таможня, Китай, набитый баул, самолет, таможня, вещевой рынок на «шанхайке».

После взлета к Порогову подошла молоденькая, отглаженная, точно сошедшая с рекламного проспекта бортпроводница.

— Николай Михайлович, вы меня помните? — спросила она.

Лицо было знакомым, но Николай никак не мог связать это милое, улыбающееся лицо, эту форму бортпроводницы с соседской девчушкой Юлей.

— Юля, неужели это ты? Вот не ожидал.

— Уже месяц как я летаю, — с гордостью сообщила она. — А помните, как мы с вами в футбол играли?

— Как не помнить. Конечно, помню. Тебя тогда все в шутку Марадоной звали. Молодец. Ну что, нравится тебе летать?

— Еще бы. Вчера мы прилетели чартером из Барселоны.

— Поздравляю.

Новым было для Николая многое. После взлета начали разносить пиво, вино и коньяк. Юля все с той же милой улыбкой предложила ему полный набор.

— Нет, мне, пожалуйста, соку, — попросил Николай. — Небо любит трезвых. Кроме того, я до сих пор играю в футбол. Только с другими ребятами.

— Это здорово! — воскликнула Юля. — Мы тогда так сдружились! До сих пор перезваниваемся.

— Юленька, ты мне не подскажешь, кто командир?

— Иван Дмитриевич Хлебников.

— Ванька, ты смотри, уже на «боинге» рассекает! — с некоторой ноткой зависти воскликнул Порогов. — Если бы я не занялся политикой, то, глядишь, тоже бы летал на этой технике.

Минут через двадцать после ужина он решил пройти в кабину пилотов, ему хотелось посмотреть оборудование кабины, приборную доску, поговорить с Иваном, с которым не виделся давно, пожалуй что, с того полета на Аляску. Самолет был заполнен пассажирами, как говорится, под завязку, ни одного свободного кресла. Но в бизнес-классе сидело всего трое пассажиров. Они, не обратив на Порогова никакого внимания, смеясь, рассматривали картину. Николай успел увидеть, что на картине в позе Данаи была изображена оголенная смазливая девица, рядом с нею, напружинясь, стояла стая кобельков. Такие картины Николай частенько видел на Старом Арбате. Охотнее всего их покупали иностранцы. Сидевшей в бизнес-классе троице больше всего нравилось, что на животе девицы была нанесена советская символика. Были они уже явно навеселе и, не стесняясь, тыкали пальцем в места, которые обычно женщины прикрывают. Порогов прошел к кабине пилотов, постучал в дверь. Открыл бортмеханик.

— Проходи, — почти не удивившись, сказал он. — Что, в родные края потянуло?

Хлебников глянул на Порогова через плечо, и Николай вдруг почувствовал, что точно таким же взглядом на него у регистрационной стойки смотрела женщина-«челнок», предлагая полусотню за провозку лишнего груза.

— Проходи, проходи, познакомься, — сказал он, окидывая хозяйским жестом приборную доску «боинга».

Собственно, ничего нового для себя Порогов на приборной доске не увидел. Примерно то же самое, что и на «Джет Стар», когда он летал с Роном де Толли. И разметка приборов была та же — не в метрах, а в футах. И Хлебников за то время, когда они летали с ним на Аляску, не стал моложе и веселее. Но по всему было видно: уж больно ему хотелось, чтобы у Николая осталось впечатление, что в левом кресле первого пилота сидит значительный и важный человек, ну почти американец.

Вскоре незнакомая Николаю бортпроводница принесла экипажу обед, сказала, что сейчас принесет и Николаю, но Порогов решил не докучать своим присутствием экипажу и пошел на свое место в пассажирский салон. Едва за ним захлопнулась дверь, он увидел, как, зажав в углу бортпроводницу, кучерявый пассажир из бизнес-класса ее тискает. Порогов знал, что бортпроводницы частенько сами провоцируют пассажиров на ухаживания, но до определенной черты. Николай с усмешкой подумал: раз в салоне пассажирам во время полета предлагают водку и коньяк, то, может быть, появился и такой вид воздушных услуг. И тут он увидел искаженное страхом и стыдом Юлькино лицо. Она судорожно отталкивала от себя кучерявого и жалобно всхлипывала.

Порогов похлопал его по плечу.

— Молодой человек, не пугай девушку, — громко сказал он.

Кучерявый, не оборачиваясь, смахнул руку, и тогда Николай взял его за руку и резко рванул к себе.

— Успокойся, дружок, здесь вообще-то не бордель, а салон самолета. Лучше бы тебе сесть на свое место.

Кучерявый оставил бортпроводницу и попытался освободиться. При этом он свободной рукою уперся Порогову в подбородок. Николай перехватил руку в запястье и, сжав, опустил ее на уровень груди. Кучерявый мгновенно понял, что это не ручонки бортпроводницы. В это время кто-то сильно и резко ударил Николая по затылку. Он отпустил кучерявого и оглянулся, наткнувшись надуло пистолета. Перед ним стоял сосед кучерявого по бизнес-классу.

— Руки за голову, — сказал он. — Я из ФСБ.

— А я из абэвэгэдэ, — нашелся Порогов. — А ну, спрячь пушку. Такими вещами на высоте не шутят. Кстати, покажите ваше удостоверение!

Фээсбэшник левой рукой достал удостоверение и сунул Николаю под нос. Он не ожидал, что Николай выхватит у него удостоверение. Глянув на фотографию, он сунул документ себе в карман.

В это время открылась пилотская дверь.

— Что здесь происходит?

— Да вот купили билет в бизнес-класс и думают, что им позволено все. Этот субъект, — Николай кивнул на кучерявого, — перепутал самолет с борделем. А его подельник пушкой размахивает. Что, нынче это разрешено? Я на всякий случай возьму удостоверение, чтобы хорошенько ознакомиться с ним где надо. По-моему, он такой же фээсбэшник, как я игрок олимпийской сборной по футболу.

— Верни удостоверение! — с угрозой в голосе процедил «фээсбэшник».

— Коль, верни удостоверение, — попросил Хлебников. — Зачем тебе эти неприятности?

— А это видел? — Николай с двух рук показал сразу же две фигушки. Одну «фээсбэшнику», другую Хлебникову. — У тебя в самолете пассажиры нажрались и руки начали распускать. Как это понимать?

— Передайте на землю. Пусть к самолету вызовут ОМОН, — приказал «фээсбэшник». — Этот тип напал на нас и отнял у меня удостоверение.

— Коль, верни документ, — вновь попросил Хлебников. — А то я буду вынужден вызвать милицию. У тебя ведь тоже нет права забирать чужие удостоверения.

— Вызывай, вызывай, там разберемся, — сказал Николай.

У самолета их действительно ждал ОМОН. Николая и «фээсбэшника» пригласили в машину, отвезли в комнату милиции. Уже в машине он услышал, как Хлебников, проходя мимо, сказал своему бортмеханику:

— Он, видимо, думал, что его всю жизнь «роллс-ройсы» встречать будут. А я ведь его предупреждал. Сам нарвался…

В милиции Николаю было предъявлено обвинение в нападении на пассажиров. Приглашенная для разбора заплаканная Юля сказала, что она ничего не видела и ничего не помнит. А Хлебников в основном подтвердил то, что говорил «фээсбэшник». Порогова попросили подписать протокол, но он, как и в самолете, показал ментам две фиги.

— Я на себя ничего подписывать не буду. Не на того нарвались. Кстати, этот субъект выдает себя не за того. Вы посмотрите. Там у него действительно служба безопасности. Но частная. А это, как говорят в Одессе, большая разница. Видали мы таких. Не считайте, что в провинции одни дураки собрались.

— Ничего, посидишь недельку-другую и не то подпишешь, — процедил «фээсбэшник».

В это время в комнату, где шел разбор инцидента, вошел знакомый капитан, которому Порогов когда-то дарил свою книгу. Дежурный офицер коротко доложил ему суть дела.

— Хоть мы тебя, Порогов, и знаем, но засадим в СИЗО, — пообещал капитан. — Будешь там свои вирши сокамерникам читать.

Николай смотрел на капитана, на его потертый форменный пиджак, на эмблемы и значки уже не существующего государства, на усталые и как бы выцветшие глаза. Только тут до него дошло, что на погонах у капитана уже майорская звездочка. Но это сути дела не меняло. Николай опять влип в неприятную историю и хорошо, что среди представителей власти появилось знакомое лицо. Рядом с ним важный, с пьяными и наглыми глазами стоял «фээсбэшник». Стараясь не встречаться с Николаем взглядом, он время от времени из пластмассовой бутылки наливал в стакан воду и жадно по-собачьи пил. В комнате было жарко и душно, в воздухе висел удушливый запах пота и водочного перегара.

— Ты хоть знаешь, с кем ты схлестнулся? Это же президент совета директоров авиакомпании Марк Бонд! — отозвав Николая в коридор, шепотом воскликнул вызванный для разбора воздушного инцидента Сергей Полищук. — А его спутник работал в КГБ, а нынче он директор московской «Даконы». Мне Плучек говорил, что ты звонил ему из Москвы насчет работы. И мы были готовы похлопотать за тебя. Надо было тебе влипнуть в эту историю. Теперь тебе «Даконы» не видать как своих ушей. И если говорить честно, я бы на твоем месте от греха подальше смотался отсюда. Москва — большой город. Найдешь себе занятие.

— Может, ты еще мне и билет выпишешь? — усмехнувшись, спросил Николай.

Полищук посмотрел на него внимательно, подумал и сказал:

— Ты же остаешься акционером авиакомпании. Значит, тебе положен раз в год бесплатный билет. Но с этим делом сам отмазывайся. Нам пришлось из-за тебя поднимать высокое милицейское начальство. За такие вещи, как нападение в воздухе на пассажира, по головке не гладят.

— И ты веришь, что все было так, как сказали?

— Николай, есть свидетели. Бортпроводница, командир экипажа.

— Бортпроводницу они запугали. Она же подневольный человек.

— А кто сейчас свободен?

— Хорошо, если тебя не затруднит, выпиши мне такой билет, — усмехнувшись, попросил Николай, — чтобы улететь отсюда и не видеть вас всю свою оставшуюся жизнь.

— Но ты не горячись. Думаю, все уладится. Мне этот Бонд вот где, — Полищук, оглянувшись, постукал себя по шее.

— Так ты сам его себе туда посадил.

— Посадил, но как ссадить, не знаю. — Полищук оглянулся на дверь. — Вцепился мертвой хваткой.

Через некоторое время, распрощавшись с «фээсбэшником» и Полищуком и поговорив с кем-то по телефону, капитан отпустил Порогова на все четыре стороны с поэтическим напутствием:

— Эх, люди русские, никак с собой не разберетесь. Как встретитесь, так сразу раздеретесь.

Не думал и не гадал Николай, что все его иркутские надежды встроиться в современную жизнь и хоть каким-то образом снова жить в авиации оборвутся самым банальным способом. Пылинки надо было, оказывается, стряхивать, а не кулаками махать. Скандал был ему совсем не нужен. Уж что-что, а такие новости разлетаются быстро. Хотя, когда по всей стране бардак, можно было и чихнуть на Бонда и его компанию. Как говорится, не жили богато, а с этими лучше и не начинать…

Из милиции он приехал к своей, теперь уже бывшей, теще Варваре Егоровне. После ухода Лизы у Николая с нею оставались добрые родственные отношения. Раньше он частенько смеялся, что ему надо было жениться на Варваре Егоровне, а не на ее дочери. Теща не только понимала его с полуслова, но и считала, что во всем виновата ее непутевая дочь, и надеялась, что, может быть, все образуется, и они вновь начнут жить вместе. Все старые вещи Порогова она хранила, протирала и переставляла книги в его библиотеке, и он был благодарен ей за это. Когда Николай зашел в подъезд, и без того неважное настроение испортилось окончательно. Вход в пещеру, да и только; темный, уходящий ступеньками вверх полутемный тоннель. Стекла в подъезде были выбиты, рамы вытащены, вместо них куски фанеры и картона, по почтовым ящикам будто били кирпичами, стены исцарапаны, исписаны призывами. Самое скромное — «Бей фашистов!».

«Конечно, видно по всему, что здесь их последнее убежище», — подумал Николай, нащупывая в полутьме лестничные ступеньки.

Позвонил в квартиру, и, как это уже бывало не однажды, на пороге встретила его Варвара Егоровна, по щекам покатились слезы: наконец-то приехал, а то она уж не чаяла дождаться. Тут же у порога сообщила, что свету нет, в электропроводку попала вода. Соседи уехали на дачу и оставили краны открытыми. Вода текла полдня, не могли найти сантехника и перекрыть стояк. Сейчас перекрыли, но теперь ни воды, ни света.

Она смотрела на Николая, как на избавителя: наконец-то в доме появился мужчина, и теперь все наладится и пойдет, как в прежние времена. Но, узнав, что он приехал ненадолго, вновь запечалилась, спросила про Лизу и внука Алешку. Услышав, что она вместе с ним отдыхает в Турции, сказала, что могла бы не шляться по заграницам, соседка говорила, там можно подцепить какую-нибудь заразу. Затем начала выкладывать все дворовые и городские новости. Когда-то Варвара Егоровна работала в аэропортовской кассе, и в части добывания и хранения новостей ей не было равных. Впрочем, она говорила, что их ей несли сами. Кто в чем нуждается, тот то и получает.

— Не аэропорт стал, а мотель или бордель, — быстро, с одышкой, говорила она. — Никакого порядка. Людей выгоняют. Пенсию не плотют. Это когда было видано, чтобы летчики сторожами подрабатывали. А некоторые вообще спились. Борзова видела, совсем от водки почернел. Прямо беда. Люди ни во что не верят. А депутатов готовы разорвать, мол, устроили всем козлячью жизнь. Думали, привезут сюда Америку, а попали на барахолку. Над собой смеются, говорят у них — Билл, а у нас — дебил.

Все эти причитания и рассказы Варвары Егоровны были как бы частицей его прошлой порушенной жизни, только здесь эта частица дополнялась новыми подробностями. Но сам дух ее сохранялся в первозданном виде. Казалось, Варвара Егоровна консервировала все, что попадало в ее сферу, для истории. И сама-то она была частицей истории их совместной жизни с Лизой. Отсюда он собирался и уезжал в командировки, возвращался, нагруженный сумками, обратно. Привозил гостинцы: рыбу, ягоду, мясо, все, что в городе в те времена считалось дефицитом. Он и сейчас по старой привычке открыл сумку и начал доставать московские гостинцы: халат, тапочки и теплые, вязанные из козьего пуха носки. Варвара Егоровна начала охать и ахать, примерять обновки. Николаю была приятна ее суета, она входила в привычный, такой необходимый и почти забытый в московской жизни ритуал. Полюбовавшись на себя в зеркало, Варвара Егоровна ушла на кухню, готовить для него обед.

Николай переоделся в свою старую, сохраненную для него одежду, достал инструменты и начал восстанавливать порушенное народное хозяйство. За те годы, что Николай провел в столицах, у Варвары Егоровны расшатались и развалились все стулья, на которые не то что садиться, смотреть было страшно. Но сохранился весь его инструмент и необходимые для ремонта запчасти. Николай достал моток проволоки, спросил, где текла вода, и стал вскрывать электропроводку. «Хорошо еще, что током не убило, — размышлял он, отыскав перегоревшие провода. — Вообще весь дом мог сгореть». Все это были осколки его прошлой жизни. Что-то делал, латал, перестраивал. Теперь латать было некому.

— Я вызывала электрика, — точно догадавшись, о чем он думает, выглянув из кухни, начала оправдываться Варвара Егоровна. — Они пришли с Гришкой — сантехником. Тот еще с осени обещал краны заменить, текут они, как решето. Походили по комнатам, говорят, готовь, бабка, пять сотен. А где я им такие деньги найду? Это вся моя пенсия. Да и ту не плотют. Ушли, хватилась я, а они из ванной одеколон стащили. Ни стыда ни совести у людей нет. Особливо теперешних. Многие теперь тебя вспоминают. Порядок в подъезде был. И то, что ты про Ельцина говорил, все подтвердилось. Только кому сегодня докажешь? Вон, погляди, что со двором сделали. На его месте хотят дом построить. Теперь здесь ни прогуляться, ни посидеть. Одни каменные стены смотреть будем.

Иркутский двор был уменьшенной копией московского собачьего парка. Только вместо дубов — высоченные тополя. Сюда выводили прогулять собак, возле песочницы собирались по вечерам старушки. Чуть далее меж деревьев была площадка, на которой мальчишки гоняли мяч. За неделю до приезда Николая во двор приехали панелевозы, и с них краном стали выгружать бетонные плиты. Оказалось, что их привезли для того, чтобы огородить площадку для строительства жилого дома. Получалось все, как в Москве. Только там решили зарыть гараж в землю, здесь же предполагалось кроме двора, деревьев и спортплощадки оттяпать небо. Первыми бросились восстанавливать свои права и справедливость старушки. Рабочие стали угрожать, что подавят их плитами. Тут им на подмогу высыпали жильцы близлежащих домов, мужики и бабы помоложе. Завязалась потасовка, была вызвана милиция. Больше всех досталось Петру Яковлевичу Гордееву и тренеру детской спортивной школы Валерию Абрамовичу. Когда милиционеры начали выпихивать с площадки, куда должны были разгружать плиты, севших на землю старушек, Гордеев, размахивая удостоверением участника войны, кинулся отбивать соседа, но его скрутили и отвели в милицейскую машину. Но тут подоспели дети Абрамовича, дочь, соседи. Поднялся крик, и милиция была вынуждена ретироваться. На вечернем собрании жильцов было принято решение создать инициативную группу, которую вызвался возглавить Гордеев. Как и во время предвыборной кампании, Петр Яковлевич принялся задело азартно и основательно. Он начал собирать подписи жильцов.

О приезде в город Порогова Гордеев узнал от Варвары Егоровны и тут же пригласил в гости. Николай приготовил и для него гостинцы — бутылку московской водки и набор рыболовных принадлежностей. Петр Яковлевич торопливо поблагодарил его за подарки, сказав, что зря он тащил в такую даль бутылку, поскольку продукция местного «Кедра» гораздо качественнее московской, и что приготовленную на байкальской воде водку «Байк» покупают даже американцы. Сделав Порогову свое патриотическое внушение, тут же начал говорить о наболевшем.

— Ты посмотри, что они с нашим двором сделали! — воскликнул он. — Надо их срочно останавливать!

Николай помнил, как они с ребятишками делали там спортплощадку, ровняли бугры и засыпали ямы, как вкапывали столбы для волейбола. Жильцы дома гордились, что их двор не каменный мешок, что здесь вечером можно посидеть на лавочках, погулять с детьми. Всем хватало места: и детям, и взрослым. Вся эта история как две капли воды походила на московскую. Порогов понимал: раз начали строить, то и здесь замешаны большие деньги. Конечно, можно было отказаться, сказать Гордееву, что он давно уже здесь не живет, что это не его война. Подумаешь, двор, здесь страна разваливается, распродается оптом и в розницу. Но он не мог отказать своему бывшему бортмеханику. Уже имея некоторый опыт в таких делах, Порогов попросил у Петра Яковлевича бумагу и по всем правилам начал составлять письма в администрацию, прокуратуру, депутату района. Петр Яковлевич изредка вставлял свое слово.

— Здесь и наши аэропортовские крепко замешаны, — торопливо говорил он. — Одних летчиков выгоняют на пенсию, другие тем временем пользуются моментом, хватают чем только можно. Одни на бутылку сшибают, другие машины из Японии везут, барахло из Китая. Сейчас это самое прибыльное дело. Многие уже и магазины свои пооткрывали. И знаешь, на что идут? Заказывают, скажем, чартером самолет в Китай, а там нашим экипажам предлагают взять груза сверх нормы и деньги тут же наличными — экипажу. И те идут на такую сделку, перегружают самолеты тоннами. Наше начальство знает об этом, но глаза закрывает. Потому что само от этого имеет. Здесь выстроилась целая цепочка, начиная от таможни до пограничников и авиаторов. Рука руку моет. Но ведь могут грохнуть самолет с перегрузкой! Он же не трехжильный. Себя погубят и горе родным и близким принесут. Вот ведь люди, прошлое костерят, плохо, мол, там все было. Так откажись от всего прошлого. Не пользуйся электричками, не езди в метро. Откажись от самолетов. Какой там, стараются выдавить из техники все, что только можно.

— Из людей тоже. Но кто сегодня об этом думает, — заметил Николай. — Все ведь как рассуждают: один раз живем. Что схватил, то мое. Другого раза может и не быть. Ну а навар пытаются реализовать в недвижимость. Строят дачи шикарные, под европейский стандарт, квартиры.

— Ты вот мне скажи, Николай, что там говорят в Москве. Скоро уберут этого пьяницу? Ну сколько можно над людьми измываться, страну позорить. Я поначалу большие надежды на Рохлина возлагал. Но его убрали. Другие по кустам разбежались, холуяжем занимаются. Я вот каждый вечер смотрю телевизор, как, думаю, им не стыдно.

— Петр Яковлевич, как говорил один булгаковский герой, не читайте сегодняшние газеты и не смотрите телевизор, — смеясь, сказал Порогов. — Там все в точности до наоборот. Можно смотреть только одну передачу: «По городам и весям». Там хоть моя знакомая работает. А так, в столицах нравы те же, что и здесь. Одни воруют, другие, как и у нас в таможне, взятки берут. Третьи по мусорным ящикам шарятся. А молодежь — спивается. Просвета, как говорится, нет. Но ведь еще остаются такие, как ты, как Юрка Романов. Значит, есть надежда.

— Да если брать меня, то надежда совсем слабая, — усмехнувшись, сказал Гордеев. — Вот мне бы лет пятьдесят сбросить, тогда куда бы ни шло. А насчет Юрия ты верно заметил. Правильный мальчишка, надо бы его подключить. Он юридически грамотный человек, такой нам может пригодиться.

Через пару дней со своими воспитанниками улетел на сборы в Анапу Валерий Абрамович, уехали в летние отпуска и другие жильцы. Строители, видимо, узнав, что основных сопротивленцев нет в городе, решили поставить жильцов перед фактом. Ранним утром подъехали рабочие, начали выкапывать и вырубать деревья. Приехали не одни, а, как и в первый раз, в сопровождении милиции. Пришлось Николаю поднимать народ по тревоге. Первым на площадку, запыхавшись, пришел Гордеев. Решили использовать уже проверенный опыт и садиться под деревья. Милиционеры начали поднимать и отводить кого на скамейку, кого в машину. Заломили руки и Гордееву. Порогов бросился выручать Петра Яковлевича.

— Не трожь старика! — крикнул он молодому сержанту. — Не трожь, говорю!

— А ну попридержи-ка этого дедка, — попросил сержант своего напарника, — а я сейчас с этим вьюношей разберусь.

Передав Гордеева напарнику, он бросился к Порогову. Николай сделал вид, что готов подчиниться грубой силе, но, услышав, как эта сопля в милицейской форме материт его, сделал ложное движение и, подставив ногу, уложил представителя власти на газон. Но тут подоспели другие блюстители порядка, размахивая дубинками, окружили Николая, пару раз врезали ему по спине и, заломив руки, впихнули в милицейскую машину. По дороге в отделение Николай почему-то вспомнил Москву и разгон первомайской демонстрации, когда омоновцы, избивая дубинками ветеранов, загнали их во двор. И тогда, в свою очередь озверевшие демонстранты, вспомнив революционные традиции своих предков, решили дать отпор, разобрали кирпичную детскую площадку и стали забрасывать ретивых преследователей. Не удержался тогда и Порогов. Остановил его знакомый журналист. Увидев возбужденного Николая, с ехидцей сказал: «Что, кирпич — теперь уже оружие депутата?»

«Ну вот, до седых волос дожил, а от дурных дворовых привычек не избавился, — почему-то вспомнив крик Антона в собачьем парке, начал ругать себя Николай. — Драться с милицией — последнее дело». Он бы и не стал, если бы не задели Гордеева.

В отделении он вновь столкнулся со знакомым майором. Николай подумал, что тот вновь, как и в прежние времена, одарит его своими виршами. Но у майора в этот день не было поэтического вдохновения.

— А-а-а! Это опять ты? — хмуро сказал он. — Рецидив! Приехал сюда людей баламутить, московские порядки устанавливать? Предупреждаю: не добили в Белом доме, добьют здесь. За сопротивление милиции триста восемнадцатая статья. Срок до пяти лет. Солидный человек, книги пишете, побывали в коридорах власти, и такие выходки. В вашем возрасте больше о душе думают, а не устраивают беспорядки.

— Ну, это мое дело, о чем мне думать, — хмуро сказал Николай. — Устроили произвол да еще нотации читаете.

— Вот это не по адресу. Все вопросы властям. Наше дело маленькое — следить за законностью.

— Да здесь сплошное беззаконие!

— Такие вещи доказывают не здесь, а в других местах. Схлопочешь срок, и потом доказывай, что ты не верблюд.

Но и на этот раз ему повезло. После того как Николая запихнули в машину и увезли в отделение, во двор приехали корреспонденты, местные депутаты. Они начали звонить в администрацию, выяснять причину конфликта, задавать неудобные вопросы. Для городских властей ситуация была новой, они совсем не ожидали здесь далеко в провинции подобного поворота событий. Составив протокол, Николая вскоре отпустили. Видимо, поняли, что пока лучше не поднимать шум, поскольку дворовая эпопея перестала быть дворовой. И неизвестно, как еще повернутся события.

Из отделения милиции Николай поехал к Юрию Романову. Тот работал старшим следователем в областной прокуратуре. В последний раз они разговаривали с ним по телефону более года назад. Тогда Юрий звонил ему в Думу с просьбой выйти на контакт с кем-то из московских чеченцев и попытаться вызволить из чеченского плена Виталия Людвига. Николай вспомнил, что в той команде, где Юра Романов был капитаном, Людвиг был вратарем. В конце восьмидесятых благодаря его блестящей игре они стали обладателями городского приза «Кожаный мяч». Тренировал ту команду Порогов. По словам Романова, Людвиг попал в плен раненым и, судя по всему, был еще жив. Николай переговорил с бывшим председателем парламента Чечни Юсупом Сосламбековым; с которым был хорошо знаком и поддерживал дружеские отношения. Юсуп поднял на ноги своих людей, и через месяц Людвига обменяли на какого-то боевика.

— Какими судьбами, Николай Михайлович, — обрадовался Юрий, выходя из-за стола. — А я то думал, вы навсегда в Москве прописались. Спасибо вам за Людвига. Он после того ушел из армии. Устроился в авиакомпанию охранником.

— Это хорошо, что все у него обошлось, — сказал Порогов. — Кинули пацанов в пекло, а сами в кусты. Я-то сейчас свободный художник, перелеты совершаю. Вот опять приземлился в Иркутске. Приехал к бабуле, тут-то меня и разыскали. Помнишь футбольную площадку возле нашего дома? Ее обнесли бетонным забором, хотят, не спрашивая жильцов, во дворе элитный дом для «новых русских» построить. Люди, конечно, начали возмущаться. Но куда ни сунутся — везде стена почище бетонной. Уже снесли деревянный дом, которому полторы сотни лет. Это же история города. Но строителям наплевать. И на жильцов им наплевать, людей с милицией гоняют. Пробовали обратиться к депутату Тену, так он и слушать не захотел.

— Знаю я эту историю, — нахмурившись, ответил Юрий. — Кстати, в число пайщиков, для которых строят дом, входят ваши бывшие коллеги — авиаторы. В этот дом они вложили деньги, и немалые. Место строительства им было объявлено заранее. Пайщиков это устроило. Ну а нынешние депутаты — это уже всем известно — представляют и защищают интересы крупного капитала. Или сами, как Тен, являются таковыми. Строительство дорог, мостов, домов — это бюджетные деньги. Но там крутятся и теневые. Под благовидным предлогом идет отмывание и «грязных» денег. Кто же сегодня, когда все стоит, будет против строительства новых домов? В вашем случае они совсем не рассчитывали, что кто-то может встать поперек дороги.

— Ну пусть бы строили там, где есть свободная площадка, — сказал Николай. — Зачем рыть котлован в нашем дворе?

— Сейчас найти другое место для дома — это дополнительные расходы. А сюда уже вложены деньги. Их им никто не вернет. К тому же здесь центр города, рядом автобус, трамвай, плюс коммуникации. Теновщина — это новое явление в нашей жизни. Смесь демагогии, обещаний и жесткого прагматизма. Если им выгодно, пообещают и кинут. Потом иди жалуйся ветру в поле. Такие, как он, депутаты не останутся в Белом доме, чтобы защищать закон. Ваше время, время политического романтизма ушло в прошлое. Все идет, как идет. А народа хватает только вот на такие дворовые бунты.

Порогов смотрел на Юрия и не мог возразить ему. Романов говорил то, о чем он сам в последнее время думал не однажды. Он вспомнил, как в октябре девяносто третьего, когда Белый дом обнесли колючей проволокой, Юра Романов со своим товарищем приезжал в Москву на защиту депутатов. Встретив его среди ополченцев, Порогов поинтересовался, знает ли о том, что он здесь, Романова.

— Нет, не знает, — ответил Юрий. — Я приехал сам. Ельцин нарушил Конституцию. Если другим все равно, то мне не безразлично, в какой стране я буду жить. Мы с ребятами из прокуратуры спорили. Они говорят, раз ты получаешь деньги, то должен служить той власти, которая тебе их платит. Когда я им говорю, что я служу прежде всего государству и закону, то они говорят: тогда нужно уходить. Я им в ответ, что в них живет неистребимое желание служить хозяину, каким бы он ни был. Вот и вся их жизненная философия.

— Прежнюю власть сметали с лозунгом защиты прав человека. И сегодня отнимают у людей последнее, — сказал Николай. — Вот я и решил прийти к тебе. Если можешь, помоги.

— Мы хвосты ментам прижмем, — подумав немного, ответил Юра. — Но надо бы задействовать средства массовой информации. Хорошо бы в какой-то центральной газете статью опубликовать. Кстати, чем закончился ваш инцидент с Марком Бондом?

— Да ничем. Составили протокол, я его отказался подписывать. Нажрались и давай в самолете права качать. Марк к бортпроводнице начал приставать. Да ты ее знаешь, Юлька Солуянова.

— Она у меня была, рассказывала. Испугалась она, ей же пригрозили с работы уволить. Наши аэропортовские, освободившись от своих начальников, пригласили управлять собой американских хозяев. Бонд прихватил московских помощников. На всех ветках уселись прожорливые обезьяны. Как председатель совета директоров авиакомпании Марк Бонд брал на себя обязательства инвестировать в авиакомпанию финансовые средства. На Кипре, подальше от наших глаз, была создана компания, куда перечислялись все средства, заработанные летчиками авиакомпании, работающими в Китае. Из тех денег Марк Бонд часть долларовой выручки перечислял на счет компании в виде инвестиций. Другая часть уходила неизвестно куда. Еще один филиал компании был создан в Узбекистане. Схема хищений была та же. Кроме того, была создана компания «Арфик». Через нее взяли в лизинг «Боинг-757», оформили его на временный ввоз. В Москве была открыта дочерняя компания «Дакона». На «боинге» мы выполняли рейс из Иркутска до Москвы. Чтоб самолет там не простаивал, его заряжали ночным чартерным рейсом до Барселоны. Доход от этого рейса перечислялся на счета «Даконы». Иркутские летчики тех денег так и не видели. В аэропорту не нашлось толковых юристов-международников, сумевших разъяснить, как следует оформить договоры, просчитать все последствия, гарантии. Вернее, договоры и заключались, но так, чтоб было легче украсть. Но ничего, и им хвост прижмем. Уж больно вольготно им здесь живется. Попали в страну непуганых идиотов. За Марком это уже не первый такого рода скандал. Недавно в «Интуристе» напился, устроил дебош, разбирались. У себя в Америке он бы такое не позволил. Там они смирные. Полицию за версту обходят. А здесь можно все. Вот и выкобениваются. Они здесь хозяева, хотя и понимают, что не надолго. Так что передайте соседям: прокуратура на вашей стороне, то есть на стороне закона. Держитесь! Если бы у нас все вот так же отстаивали, защищали свои права, то такого беспредела в стране не было бы.

С этого момента по вечерам у недостроенной бетонной стены стали собираться жильцы ближайших домов. На собрания приходил Гордеев, приносил схему двора, другие бумаги и сообщал последние новости, показывал ответы на те заявления, которые он рассылал по разным инстанциям. Затем разворачивал снятую на ксероксе схему и показывал на ней коварные замыслы строителей. Женщины поглядывали на его орденские колодки, обсуждали, что предпринимать дальше. И решили: на возведенной стене от имени детей, живущих и играющих в футбол на дворе, написать обращение к городским властям. Напомнить, что не за горами и выборы. А уж они-то сделают все, чтобы испортить властям настроение. Утром все жильцы дома, окна которых выходили во двор, увидели, что вся стена стала напоминать плакат, с которым хоть сейчас можно было идти на демонстрацию. Но власть отреагировала на это спокойно. Она ее просто не заметила.

Но те, кто уже вложил деньги в строительство дома, не прекращали попыток добиться своей задачи. Только теперь они решили действовать похитрее: вскоре ночью кто-то сжег вагончик-бытовку, которую успели притащить строители во двор. Приехали из милиции и начали опрос жильцов. Порогову передали, что кое-кому очень хотелось связать поджог с возвращением Николая в Иркутск: мол, по его наущению сделал это кто-то из дворовых пацанов.

Порогов позвонил Романову, рассказал о поджоге и визите милиционеров. Тот уже знал о случившемся и просил не предпринимать никаких действий, которые могли бы обострить ситуацию.

— В прокуратуре готовится постановление о приостановке строительства дома, — сказал он. — Многие разделяют вашу позицию. Но не надо давать противной стороне козыри в руки.

О том, что Порогов, едва прилетев, уже пару раз побывал в милиции, в аэропорту узнали сразу же. Говорят, такие вести сорока на хвосте носит. Не знали только одного, что этого меньше всего хотел сам Порогов. Но что случилось, то случилось. Узнав, что Николай в Иркутске, ему начали звонить те, кто еще вчера готов был поставить его к стенке. По телефону они сливали ему свои обиды на начальство, кляли себя за доверчивость, припоминали какие-то незначительные, но приятные эпизоды из прежней летной жизни, при этом, словно снимая с себя грехи, материли Плучека, Полищука. Николай узнал, что в авиакомпании уже почти не осталось самолетов, все продали и проели, из семидесяти единиц техники остались считаные единицы, что многие пилоты отправлены на пенсию, что в службах началась грызня из-за того, чтобы усидеть, сохранить всеми правдами и неправдами свое место, что самолеты в последнее время падают чаще, чем взлетают, что Иркутск стал чуть ли не Бермудским треугольником.

«Где же вы, мои милые, раньше были? Чем думали, когда вам предложили разделиться? — думал Порогов. — Теперь каждый пытается спастись в одиночку. Интересно получается. Одни бьются, чтобы вновь построить АНТ-25 и как бы переписать историю отечественной авиации заново, поднять к ней общественный интерес, другие, сами себе отрезав голову, плачут по волосам. Вот уж действительно к плохому, как и к хорошему, привыкают быстро. Когда-то из обломков храма Христа Спасителя в Москве построили Дом на набережной. В Иркутске похожая история произошла с кафедральным собором. Но никого и ничему эти истории не научили. Может статься, что из обломков еще летающих самолетов и воссоздадут еще одного „Илью Муромца“, сделают из него балаган или пивнушку, и он так и не увидит неба. Тогда зачем ломать копья и говорить, что человек не свинья и не может смотреть только в подставленное ему корыто».

За последнее время у него была всего одна хорошая новость: из Боснии позвонил его черногорский друг поэт Зоран Костич и сказал, что у Николая в Баня-Луке выходит книга на сербском языке.

Неожиданно Николаю позвонил Полищук и, поговорив о том о сем, сказал, что ему как бывшему работнику авиакомпании он готов выписать до Москвы бесплатный льготный билет. Что ж, с его стороны это был хороший ход. Оставаться здесь и выслушивать стенания коллег Николаю надоело, подумав немного, он решил: пока не посадили в кутузку, надо брать билет и улетать отсюда.

Порогов шел по знакомому коридору, по которому ходил тысячу раз. Но вместо полетного задания в руках у него было требование на выдачу льготного билета. Уже не было прежней страны, поменялась вывеска на здании, теперь здесь размещался не авиаотряд, а компания «Байкал». Лишь линолеум в коридоре был прежним, каким его положили еще в последние годы советской власти. Он потрескался и задрался по краям. Его не меняли, скорее всего, из-за отсутствия средств на ремонт. Как и везде в брошенных на произвол судьбы организациях, на него глядело лицо перестройки и приватизации. Николаю было известно: дела компании шли плохо, но, только запнувшись о торчащий край линолеума, убедился, что дела шли хуже некуда. Подписывая требование на билет у внешнего управляющего, он встретил в приемной многих своих старых знакомых, тех, с кем летал прежде. Они жаловались, что когда их выталкивали на пенсию, то пообещали по пятнадцать тысяч рублей. Сейчас им приходилось днями обитать в приемной в надежде вызволить обещанное. Николаю затевать разговор на эту тему не хотелось, он пришел сюда, чтобы подписать требование у бухгалтера, сходить в кассу, получить билет. И разбирайтесь вы со своими проблемами сами! Каждого в семье с детства учили, что наказания без вины не бывает.

Его раздражало, что они по-прежнему готовы были винить всех, только не самих себя. И больше всех доставалось тем, кто сумел как-то и чем-то зацепиться в этой жизни. Поглощенный своими думами, он добрался до кабинета главного бухгалтера и, удивившись, что к такому важному и всегда нужному человеку нет очереди, толкнул дверь. Глаза ослепило солнце.

За столом сидела та, кого он меньше всего ожидал и больше всего не хотел бы сейчас видеть, — Шура Романова. Она разговаривала по телефону. Николай всегда поражался умению женщин делать вид, будто они тебя не видят, хотя знал: когда надо, они могут видеть затылком. Порогов смотрел на нее и старался определить, заметила она его или нет. Из обрывков разговора понял: кто-то на кого-то наезжает, и это каким-то образом касается Романовой.

Наконец-то она перестала говорить, положила трубку, но продолжала сидеть так, будто Николая вообще не было в комнате. Тогда он решил напомнить о себе и, сделав шаг, положил на стол требование. Она мельком глянула и раздраженно произнесла:

— Я же сказала, что никаких бумаг я подписывать не буду. Компания летит ко всем чертям, а тут лезут с этими требованиями. Неужели непонятно — всё, отлетались. Или вы считаете, что вы исключение из правил?

Честно говоря, до этих ее слов Порогов считал, что он как раз исключение. Неужели Сергей не согласовал с нею этот вопрос? Тогда чего было переть на рожон.

— Вообще-то по отсутствию посетителей я должен был догадаться, что соваться сюда не следовало, — спокойным тоном сказал Николай. — Вы, видимо, не тот человек, за которого я вас принял. Я думал, здесь сидит бухгалтер, но, по всему видно, попал в антикризисный штаб по спасению компании. Извините. Не подскажете, где мне найти бухгалтера?

Романова подняла на него глаза. Глаза у нее были прежними, усталыми и чем-то недовольными.

— Извини, я тут совсем зарапортовалась. — Она пододвинула к себе требование и размашисто подписала. — Когда собираешься улетать?

— Да вот, если позволите, побуду еще немного и улечу, — по инерции пробурчал Порогов. — Чего доброго, еще скажете, что это я развалил компанию.

— Да ты, Коля, не обижайся. Мы сейчас здесь все как ошпаренные. Мне надо с тобой встретиться и поговорить.

— Так мы вот встретились, в чем вопрос?

— Нет, нет, только не здесь. Ты вечером свободен?

— Для тебя я всегда и везде свободен.

Голос его прозвучал фальшиво.

— Ты знаешь бар «Охотничий домик»? Это на Цымлянской. Давай встретимся там. У меня к тебе очень важный разговор.

— Я не помню, чтобы там был какой-то бар, — стал припоминать Николай. — Но домик так домик. Найду. Во сколько мне там быть?

— В семь вечера.

Даже пообещав Шуре прийти в бар, Николай не знал: правильно он поступил или надо было отказаться. Но, подумав, решил: раз пообещал, надо идти. Все-таки для него Романова по-прежнему кое-что значила в этой жизни. Тогда, после девяносто третьего, когда он впервые остался без работы, она по-настоящему выручила его. К тому времени у него в издательстве лежала рукопись книги. Но не было денег, чтоб оплатить типографские расходы. Он знал: просить деньги — портить отношения. Но у кого и под что просить? Один раз дать могут, второй — вряд ли, да и просителей развелось — раком до Москвы не переставишь. С помощью книги он надеялся поправить пришедшие в полный упадок финансовые дела.

Узнав о его денежных затруднениях, Шура нашла ему богатого армянина, который, как она говорила, имел в городе сеть шашлычных и ресторанов и который, по ее словам, знал, что Николай, сочувствуя армянам в Сумгаите, чуть не проиграл выборы. Встретившись с ним, Порогов сказал, что для рекламы фирмы и имени мецената он на первой странице поблагодарит его за оказанную помощь и поддержку, более того, пообещал, что в случае успешной распродажи вернет деньги. Бизнесмен, поглядывая на Шуру, спросил, сколько будет стоить книга, и попросил привезти счет.

Однако продать книги оказалось не менее сложно, чем издать. Книготорговцы поставили на нее такую цену, что Николай понял: на этом деле не заработаешь. Тогда Порогов решил продавать книги сам. Знающие люди посоветовали, что лучше всего делать это на конференциях, соревнованиях, всевозможных презентациях, там, где предполагалось большое число потенциальных покупателей. Нагрузившись книгами, Николай шел на эти симпозиумы и турниры, договаривался с администрацией, отыскивал свободный столик, раскладывал свою печатную продукцию. Рядом с нею выставлял картонку. На ней синей тушью было выведено — десять рублей. Столько же в соседнем киоске стоила бутылка пива. Люди подходили, читали аннотацию и, пролистав пару страниц, клали книгу обратно. Николай замирал, когда к столу, за которым он стоял, подходили знакомые. Если была возможность, то он делал вид, что попал на распродажу собственных книг случайно. В такие секунды ему казалось, что его самого выставили на продажу. Впрочем, некоторые вполне серьезно интересовались книгой, долго разглядывали ее, затем начинали рыться в кошельках. Вообще, как известно, лишних денег никогда и ни у кого не бывает. Если человек был одет бедновато, то Порогов не выдерживал и говорил, что денег не надо, подпишет, мол, книгу и так.

Лишь через какое-то время он понял, что бутылка пива и книга для покупателей были неравноценным товаром. Пиво было для них удовольствием, а книга? Ну кто хочет платить деньги за то, чтобы работать? В конце концов ему надоело прятаться, он взял у торгующих соседей пустую коробку из-под обуви, на картонке крупными печатными буквами написал название книги и цену. Вспомнив московские подземные переходы, ставшие сценой для исполнителей песен, Николай воспользовался их отработанным психологическим приемом; сыпанул в коробку мелочь, затем, подумав, положил туда несколько десяток, отошел в сторонку и начал наблюдать. Люди подходили вертели в руках книгу, она, как желтый цыпленок, распахнув картонные крылышки, взлетала к лицам, чтобы через несколько секунд плоско и грубо плюхнуться обратно на стол.

Нет, смотреть на это было невыносимо. Как назло, знакомые шли косяками, но книгу не брали, а если и брали, то тут же находили его глазами и шли к нему, чтобы Николай поставил автограф, после чего старались лично ему вручить десятку. Николай, испытывая угрызения совести, начинал говорить, что давно мечтал подарить книгу, но все как-то не попадал на глаза. Вскоре торговать собой ему надоело, и он решил свернуть лавочку. Заглянув в коробку и пересчитав деньги, сведя дебет с кредитом, обнаружил, что в нынешнее демократическое время люди честнее не стали.

Трижды был прав его дед, который говорил, что всегда и во все времена нужен учет и контроль. «Бизнесмен липовый, торгаш книжный! — ругал себя Николай, собирая оставшиеся книги. — Господи! Да я лучше бревна буду пилить, чем книги продавать!» Увидев команду приехавших из области на соревнования футболистов, он подозвал капитана и сказал, что на память о соревнованиях хочет подарить им книги. Ребята с удовольствием окружили его. Отдельно он подписал книгу тренеру. А после они пошли с ним в буфет пить пиво. Вскоре вокруг них собралась незнакомая, но приятная во всех отношениях компания. Многие из них знали Порогова как автора книг о летчиках. Николаю было все равно: знают его или слышат о нем впервые.

Ему было хорошо сидеть с ними, вспоминать знакомые еще с детства фамилии футболистов. Через некоторое время разговор переметнулся на другое, где было больше политики, и они уже пили не только за очередную победу иркутской «Сибсканы», но и за генерала Рохлина, который взял Грозный, за Ратко Младича, который дает жару в Боснии. Разглядев среди тренеров азербайджанца, Николай предложил выпить за полковника Сурета Гусейнова и пожелал, чтобы тот взял Баку. Через час уже на выходе из спорткомплекса Порогова взяла милиция. Но и среди них нашелся человек, капитан, который любил отечественную литературу. Николай подарил ему свою последнюю книгу.

— Таланты русские, откуда вы беретесь. Как встретитесь, так сразу надеретесь! — с чувством продекламировал капитан чьи-то бессмертные строки и на дежурном «уазике» распорядился подвезти Николая до подъезда дома.

И это было как нельзя кстати. В карманах Николая не было даже мелочи на дорогу.

Утром, глянув за окно, Николай понял, что жизнь продолжается, и надо думать, что делать дальше. И тут его вновь выручила Шура. Она предложила реализовать книги через ветеранский киоск.

— А если не получится, то постараемся приобрести у них оптом. Будут праздники, мы их нашим ветеранам подарим, — сказала она. — С советских времен известно: книга — лучший подарок.

Имея в кармане требование на бесплатный билет, напевая про себя «Дунайские волны», Николай в темпе вальса вышел на улицу и неподалеку от остановки, миновав мостик через траншею, наткнулся на своих старых знакомых, бывших командиров, с которыми он летал на Ан-2 и Ил-14: Шагова, Подошвина и Борзова. Город буквально плавился от жары. Все живое искало тень, но эти стойко торчали на самом пекле, делая вид, что заняты важной беседой. Были отцы-командиры в старых, выданных еще в советское время форменных костюмах, поверх которых были напялены недавнего завоза серые китайские ветровки. Издали они походили на выставленных для просушки на солнце пингвинов. Глянув на их сухие лица и почерневшие губы, Николай подумал, что они, должно быть, перепутали не только время года, континент, но и эпоху. Он подошел, поздоровался с каждым за руку. Они сделали вид, что рады его видеть, спросили, надолго ли приехал в родной город, пожаловались на американца, затем ругнули начальство и попросили на опохмелку.

Только сейчас Николай оценил стратегическую смекалку своих отцов-командиров: дорога от остановки в сторону аэровокзала была перекрыта траншеей, солнцепек размещался как раз напротив деревянного мостика, и можно было, как в московском подземном переходе, отцеживать весь людской поток без особого ущерба для здоровья. Что ж, за все приходится платить, а за прошлое вдвойне. Николай достал полета рублей, этого вполне хватало на две бутылки водки. Но списанным на землю пилотам этого показалось недостаточно: раз так повезло и кошелек открылся, они решили просить еще. Помявшись, они, как с бывшего подчиненного, потребовали еще на пирожки. Зря, что ли, они его в свое время уму-разуму учили? Понимая, что водка без закуски все равно что трубка без табаку, Николай добавил еще полета.

— Летчик просит, надо дать. Плучек может подождать, — улыбнувшись, сказал он. — Как ты говорил: что потребует дух…

— То осуществит природа, — закончил за него Борзов.

— А по Плучеку давно нары тоскуют, — с неожиданной злостью сказал Подошвин. — Мы за него когда голосовали, думали, ну вот наконец-то заживем, как порядочные люди. А сегодня сам видишь, ни пенсии, ни зарплаты, летчики же — на панели. Ты в Москву перебрался, Ельцин — в Барвиху. А нам только этот пятачок остался да Клуб юных моряков. Может, пойдешь с нами? Рассказал бы, как там в Москве. И будет ли у нас хорошая, нормальная пенсия. А то уравняли летчиков с уборщицами.

— В связи со сложной международной обстановкой не могу, — сказал Николай. — У аэропортовской и городской милиции я сейчас на особом счету.

— Да, да, слышали, — закивали головой отцы-командиры. — Совсем обнаглели. Взять бы автоматы…

— Зачем автоматы, можно и пустыми бутылками, — засмеялся Николай.

— Нет, мы их сдадим, — ответно хохотнул один из пенсионеров, — а на вырученные деньги будем жить и ни в чем себе не отказывать.

Погоготав над своей, как они считали, удачной шуткой и как бы тем самым настроив себя на рабочий лад, они торопливо попрощались с Николаем и гуськом пошли в Клуб юных моряков, который, как он слышал, сменил вывеску и назывался теперь «Голубым Дунаем». Говорили, что цены там были ниже, чем в других торговых точках.

Глядя им вслед, Порогов вспомнил, что свою летную карьеру Борзов начинал военным летчиком. И, как говорили, был первоклассным пилотом. Но больше всего он прославился тем, что, находясь на службе в группе советских войск в Германии, по приказу командования сорвал заседание бундестага. Разогнав «сушку», он преодолел над крышами домов Западного Берлина звуковой барьер и повыбивал там все стекла. Шум был вселенский, за ним стали охотиться западные разведки. От греха подальше его перевели служить подальше в Сибирь. И здесь у него произошло ЧП: загорелся в полете двигатель. Он катапультировался, долго лежал в госпитале. Свою летную карьеру ему пришлось продолжать в малой авиации…

«Надо бы ему срывать заседание не бундестага, а ельцинского Верховного Совета, который довершил разрушение державы, — с запоздалой горечью думал Николай, направляясь к автобусной остановке. — А он вместе с другими решил, что нужно сметать таких, как я».

Бар действительно бы отделан под охотничий домик. На стенах висели чучела глухарей, рябчиков, фазанов. Были еще чучело медведя и рогатая голова лося. Столы были сделаны из толстых сосновых плах, как в старых крестьянских домах, и накрыты льняными скатертями. Меню было завернуто в плетеную расшитую бересту. Между столов ходили обнаженные до шортиков красавицы официантки. Увидев Шуру, они окружили ее и защебетали, словно она была самой долгожданной и дорогой гостьей. Народу в баре сидело немного, верхний свет был притушен, играла тихая и приятная музыка. Шура по-хозяйски глянула в меню и кивнула Николаю:

— Угощаю сегодня я. Выбирай.

Первой значилась холодная закуска под названием «Жертва страсти черная» — икра черная, дальше «Привет с большого бодуна» — капуста, помидоры, огурцы соленые, брусника, «Дурачки набитые» — помидоры, фаршированные грибами, «Воры в законе» — слабосоленые огурцы, «Хохляцкий наркотик» — сало, «Последняя девственница» — селедка, «Мужской потенциал» — мясо краба. «Секс-бомба» — свекла с черносливом и гранатом. Последней в списке была «Пролетарская закуска» — дранки. На второе были «Байкальский фраер» — сиг жареный, «Мужская гордость» — куриное филе, «Обгорелая мечта петуха» — куриные крылышки и, наконец, «Конь в пальто» — картофель, запеченный по-татарски.

— Конь в пальто — оригинально, — сказал Николай, рассматривая цены. Поначалу в шутку он хотел добавить, что было бы неплохо, если бы еще в меню значился брусничный сок, но потом решил, что такой намек Шуре может быть неприятен. Чем больше он углублялся в изучение меню, тем мрачнее и неуютнее становилось на душе. Бар был дорогим, и цены были сопоставимы с московскими ресторанами. Выходило, что дела компании были не так плохи, если Шура могла себе позволить пригласить его сюда.

— Тебя что-то не устраивает? — спросила Шура. — Ты не стесняйся, за все уплачено.

— Цены здесь не слабые, — усмехнувшись, сказал он. — Моей Варваре Егоровне нужно откладывать пенсию за месяц, чтобы поужинать в этом баре.

— Я тоже сюда не каждый день хожу, — смутившись, сказала Шура. — Пенсионеров, конечно, жаль. Но давай договоримся: сегодня о политике ни слова.

— Какая тут политика, — продолжал ворчать Николай. — Но если ты нынче стала такой богатой, то давай мне коня в пальто, воров в законе и, если есть, пролетарскую водочку.

— Чего так скромно, давай что-то еще. Ты же мужчина. А мужчины любят поесть.

— Но ты же меня не для этого звала.

— Одно другому не мешает. Давай я сама сделаю заказ. Ты знаешь, Сергей улетел сегодня на неделю с проверкой наших экипажей в Китай.

— И ты решила гульнуть?

— А что — нельзя? Он там гуляет. Могу и я себе позволить. Кстати, я ничего почти не знаю о твоей сегодняшней жизни. Как там Лиза? Наверное, совсем стала москвичкой?

Впервые в жизни Шура завела разговор о его семье. Николай даже подумал: Шура знает, что у него произошло, такие вещи разносятся быстро, но решил, что спросила она о его семье, скорее всего, для приличия.

— Она с сыном улетела в Турцию, — сказал он. — На целый месяц.

Ему не хотелось говорить о себе, о своей теперь уже бывшей семье. Тем более посвящать в это Шуру. Она, должно быть, поняла его настрой и перевела разговор на свое.

— Ты знаешь, Николай, я тогда на собрании, когда тебя выдвигали кандидатом, выступила не по своей инициативе, — вдруг сказала она. — Юрка рядом сидел и говорит: «Мам, а голосование неправомочно». Он ведь на все это с юридической точки зрения посмотрел. Сказал: «Если Порогов или еще кто-то из его сторонников обжалуют, подадут протест, то иск, скорее всего, удовлетворят. Нет кворума. Выигрывать надо честно». Я ему: «Что ты предлагаешь?» Он говорит: «А ты встань и скажи об этом. Это будет справедливо. Полищук, — он почему-то так и не стал называть Сергея отцом, — от этого только выиграет».

— Вот как, а я-то думал, ты сама проявила инициативу.

— Как видишь — не сама. Ты думаешь, Сергей меня понял? Дома такой крик стоял. Но я его быстро успокоила: ну и что из того, что на неделю отложили голосование? Перевес-то был очевидным.

— Шура, ты меня для этого позвала?

— Нет, я тебя позвала не для этого. Ты, говорят, недавно был у Юрия.

— Да был.

— Мне, право, неудобно говорить тебе это. Но у Сергея потерян с ним контакт.

— И что из того? Это проблемы Сергея — не мои. Пусть налаживает контакт сам.

— Юра тебе доверяет. И уважает. Он ведь первым сказал мне: Плучек и Бонд — жулики. Но за все, что они сделали с компанией, будете отвечать вы. То есть я и Сергей.

— Зачем ты все это мне говоришь?

— А кому, кроме тебя, я могу открыться? — вздохнув, сказала Шура. — Все вокруг — против нас, считают, что мы миллионы наворовали. Ты, наверное, знаешь, Сергей сделал все, чтобы Плучек возглавил авиакомпанию. Считал, что он поможет авиакомпании своими зарубежными связями. А тот притащил сюда Марка Бонда, представил его как большого специалиста по авиационному менеджменту. И все дружно захлопали: мы и здесь впереди планеты всей. Ты же помнишь, у нас у всех мозги были повернуты на Америку. Все хорошее и передовое — только оттуда. Когда кричали, что менять надо систему, то имелись в виду Штаты. Все документы, сделки шли за подписью Плучека. Иногда он для ширмы подключал Сергея.

То, что говорила она, для Николая не было новостью. Превращение объединенного авиаотряда в авиакомпанию «Байкал» происходило по тому же сценарию, что и выборы Ельцина и других более мелких чиновников. Разломать, разъединить, а потом поставить своего. Как легко тогда люди верили в слова и обещания! Говорили: выберем Ельцина, и к осени у нас будет все. А что именно? Этого не знал никто, но подразумевалось: будет все, как в Америке. Плучек наобещал, что летчики будут у него получать, как американские пилоты. Его и выбрали.

— Ну и что, Сергей пошел и заявил на Плучека в прокуратуру? — думая о своем, спросил он Шуру.

— Ты что, упал? — сказала Шура. — Заявил? Заявители и без него нашлись. Да чего мы так сидим. Давай выпьем за Киренск. Я всю жизнь буду помнить тот наш полет. В Иркутск с визитом приезжал Рон де Толли. Он сейчас губернатор Аляски. Мы его на самолете на остров Ольхон возили. Ему там так понравилось. Говорил, что хоть сейчас готов направить туда бизнесменов для строительства туристического центра. У них ничего подобного нет. И американцы готовы вкладывать в подобные места деньги. Кстати, Рон тебя вспоминал. А еще бы мне хотелось выпить за Петра Яковлевича Гордеева. Я его недавно встретила. Ты прав, пенсионерам сейчас живется нелегко. Я Гордееву предложила работу сторожем на даче. Он согласился. Ну не дело ветерану войны из-за какого-то двора с милицией воевать.

— А что ему остается? Только воевать, — сказал Порогов.

— Да знаю я всю эту дворовую склоку. И что ты в нее ввязался? Тебе это надо? Депутат, государственные вопросы решал. Теперь перешел на дворовые.

— Не мне тебе объяснять, что государство начинается с семьи, со двора. Кто-то и этим должен заниматься.

— Видимо, так, должен, — неожиданно согласилась с ним Шура. — Так вот делами авиакомпании занялся мой сын. Ты знаешь, он работает следователем в прокуратуре. Сейчас Юра женился и живет от нас отдельно.

— И что тебя тревожит? Каждый из нас когда-то хотел жить отдельно.

— Юра дал санкцию на арест Бонда. Тот вывез в Ташкент сто тысяч долларов.

— И правильно сделал. Но тут, матушка, я ничем помочь не могу.

— Но это еще не все. Против Плучека возбуждено уголовное дело. На Юрку наезжают, звонят по телефону, угрожают расправиться. А вчера в его машину чуть не врезался «КамАЗ».

— Кто наезжает? Плучек?

— Если бы я знала. В городе, да что там в городе, во всей стране такое творится. Беспредел. Иногда я себя чувствую, как та бухгалтерша, которую после вынужденной посадки съел пилот-любовник. Юрка — принципиальный, он пойдет до конца. И те пойдут до конца. Юрка считает, что во многом мы с Сергеем виноваты. И что перед законом все равны. Я знаю, он тебя уважает. Повлияй на него, пусть он это дело отдаст другому.

— Скажи, зачем Сергей предложил мне бесплатный билет?

— Он посчитал, что все идет от тебя, — подумав немного, ответила Шура. — Что ты хочешь руками Юрия посадить его. Я Сергею посоветовала поговорить с тобой. Но он в ответ, что, мол, ты — отвязанный и говорить с тобой бесполезно. Вот он и решил, что будет лучше, если ты улетишь отсюда.

— И ты решила поспособствовать этому?

Порогову стало смешно. Еще недавно ему передавали, что на собрании акционеров Полищук бросил камень в огород Николая, сказав, что вот, мол, мы его избрали, а он взял да перебрался в Москву, на жирные столичные харчи, а летчики сидят без работы, ветераны без пенсии. Перевел, называется, стрелки. Конечно, Шура и Полищук — не одно и то же. Но что-то общее прослеживалось. Уж если быть последовательным, то к чему эти двойные стандарты? Он чувствовал, Шура что-то недоговаривает. Николай видел это по ее глазам, по тому, как она одним махом, как и тогда, после рассказа Гордеева про дикий случай в тайге, выпила водку. Конечно, ей было чего опасаться, она многое знала, и те, кто держал ее и пользовался ее молчанием, теперь рассчитывали на ее лояльность. Фактически она оказалась меж двух огней.

— Николай, я и за тебя боюсь, — точно прочитав его мысли, сказала она. — Эти люди сейчас могут пойти на все. И я подумала, будет лучше, если ты переговоришь с Юрой и уедешь. Ты помнишь те письма, которые были против тебя? Само по себе ничего не бывает. Они были организованы и вброшены в нужный момент.

— Я в этом и не сомневался, — сказал Николай. — Но знаю и другое: ты всегда старалась понять меня, если требовалось, помочь мне. Даже если я тебя о том не просил. А это многого стоит. Не беспокойтесь, я уеду. Мне сегодня из Баня-Луки, это в Боснии, позвонил черногорский поэт Зоран Костич. Он сказал, что у меня там вышла книга. В сентябре приглашают на презентацию.

— Мне говорили, что ты ездил туда. Я не понимала и не понимаю сейчас, зачем тебе это было нужно. Неужели для того, чтобы написать книгу?

— Шура, это единственное место на земле, где мне действительно было хорошо. Я там был у своих. Здесь все не так. Особенно сейчас. Как бы это тебе сказать и не обидеть… Сейчас кругом злоба, зависть, злопамятство. А вот когда мы с тобой летали, бывало, без всякого приглашения могли завалиться, скажем, к тому же Гордееву и попариться в бане. Такого сегодня почти не встретишь. Да, конечно, могут пригласить, но с расчетом. С Юрием я говорить не буду. Понимаю, что для тебя это важно, но с какого это боку я начну ему советовать? Он пошлет меня и правильно сделает.

— Ты меня, Коля, извини, — сказала Шура. — Запуталась я окончательно.

Вот уж чего Николай никак не ожидал, так это появления в «Охотничьем домике» Ольги Оболенцевой. Он отлучился из зала всего лишь на несколько минут, а когда вернулся, то увидел сидящих за столом и мило беседующих Ольгу Филимоновну и преобразившуюся, с веселым лицом Шуру. Ему даже захотелось ущипнуть себя за ухо и убедиться, что не перепил и все, что он видит, не сон.

— Как ты меня разыскала? — удивленно спросил он Ольгу.

— Охота — это мое призвание, — сказала она. — Я из аэропорта позвонила, а мне твоя бабуля, Варвара Егоровна, так и сказала: ушел в какой-то лесной домик. Помните, у Чехова есть рассказ про лошадиную фамилию. В Иркутске по сравнению с Москвой домиков поменьше. А в остальном дело техники. Здесь такие милые люди, не только рассказали, но и подвезли. И денег не взяли. Есть еще, оказывается, приятные места. И уж совсем не ожидала, что меня будут здесь узнавать.

— Да вы нас не обижайте, — замахала руками Шура. — Телевизор мы смотрим. И вашу передачу в том числе. Она всем очень нравится. Когда вы вошли, я вас сразу узнала. Только, честно говоря, не думала, что вы разыскиваете Николая.

— Вы уж извините, но искать я решилась из-за цейтнота, — сказала Ольга. — У меня совсем мало времени. Послезавтра в Москву. Хочу посмотреть город Байкал, музей авиации, покопаться в архивах. А вас я тоже узнала. Видела на фотографии у Николая Михайловича в Москве. У меня профессиональная зрительная память.

— В-о-от как, — с какими-то новыми нотками в голосе протянула Шура.

— Оля видела аляскинские фотографии, — быстро нашелся Николай. — Но меня удивляет, что на все про все ты отвела пару дней. Некоторым для этого жизни не хватает. Ты где решила остановиться? Может, у меня?

— Вот что, я предлагаю поехать ко мне на Черную, — неожиданно предложила Шура. — Я сдала на права и сама вожу машину. Отдохнете, а утром я отвезу в город, дам шофера, чтобы он показал вам город и свозил на Байкал. А сегодня мы можем просто посидеть, поговорить. Можно и баню истопить.

— Это опасно, когда за рулем выпившая женщина, — сказал Порогов.

— Нет, нет, это идея! — воскликнула Ольга. — Быть здесь и не попариться в сибирской бане! А если еще после этого выпить брусничного сока!

Краем глаза Николай увидел: точно налетев на столб, Шура замерла, затем посмотрела на него не то вопросительным, не то уничтожающим взглядом. После той киренской бани упоминание о брусничном соке было для них чем-то вроде пароля.

— Сок вам я не обещаю, но баня будет, — с едва заметной усмешкой медленно проговорила Шура.

Она вышла из-за стола, о чем-то переговорила с официантками и, взяв Ольгу под руку, вышла на улицу. Подмигивающая зелеными огнями вывеска бара выхватывала у темноты кусок асфальта, стоявшие на стоянке машины, на миг вспыхнувшие ответным холодным огоньком. По улице, ослепляя светом фар, проносились автомашины в обратную сторону; точно подметая тротуар, по дуге пробегали уродливые тени от тополей. Дневная жара уже спала, но еще давала о себе знать, асфальт был мягок, и Николай видел, как Шурины туфли оставляют в нем заметные вмятины. Ольга была легче, туфли ее пружинили, и Николай почему-то вспомнил, как она тогда, в собачьем парке, подпрыгнув, взлетела в воздух и ударила головой по мячу. Невольно сравнивая их, он поймал себя на том, что, несмотря на разницу в возрасте, они чем-то похожи. И обе эти красивые женщины здесь только потому, что им каждой в силу тех или иных причин нужен он — Николай Порогов. Мысль эта несколько приподняла Николая в собственных глазах, этот теплый летний вечер, такой родной и знакомый с детства воздух вернули ему забытое ощущение молодости, когда не надо было торопиться домой, когда ноги думали вперед головы, когда казалось: стоит только протянуть руку, и ты можешь взять и увести самую красивую девушку.

Через некоторое время из бара вышли официантки, вынесли коробку с вином и продуктами, которые Шура заказала перед уходом. Николай помог загрузить все в багажник «тойоты», и они поехали на дачу.

Николай уже был наслышан о доме Полищуков на Черной. Говорили — не дом, а дворец. В свое время Николай сам показал им туда дорогу. Как-то на свой день рождения, когда они летали с Полищуком в одном экипаже, он пригласил его в деревню, которая находилась в сорока километрах от города на небольшом лесном кордоне. Речка Черная была в сотне метров от дома, где жила баба Вера. Но потом ей стало трудно вести хозяйство, Николай перевез ее в городскую квартиру, а дом стали использовать вместо дачи. На Черной Николай ловил хариусов и тайменей. Иногда на мышь можно было поймать тайменя. Место было ягодным и грибным. Чуть дальше, к Байкалу, местные ездили в кедровник. Тогда, приехав, Николай наказал Полищуку топить баню и, оставив Шуру за хозяйку, ушел с бортмехаником на речку, ему хотелось угостить гостей свежим хариусом. Приходят, баня натоплена, Полищук наигрывает на гитаре, Шура напевает. Почти семейный дуэт. Уезжая, Полищук поинтересовался: а нельзя ли купить здесь дом?

— А зачем дом, приезжай ко мне, — сказал Николай. — Места вон сколько, на всех хватит. А если хочется отдельно, то вон на берегу заколоченный дом стоит. Продают за две тысячи.

Полищук осмотрел дом и, не задумываясь, купил. Место было хорошим, лучше и не придумаешь. Возможно, именно это имела в виду Шура, когда говорила, что он сам, своими руками отдал ее. Перед отъездом в Москву свой дом ему пришлось продать, и сейчас Николай жалел об этом.

Прямо из машины по сотовому телефону Николай позвонил Варваре Егоровне и сказал, чтобы она не ждала его, ночевать он едет на Черную к Полищукам.

На Черную приехали уже за полночь, всполошив деревенских собак и выхватывая светом фар покосившиеся прясла, свернули к реке и метров через сто остановились около глухого кирпичного забора. Под громкий собачий лай скрипнула дверь, и на освещенный пятачок вышел Петр Яковлевич Гордеев. За плечом у него колом торчал ствол ружья, а на плечах была накинута теплая камуфляжная куртка. Как всегда, старый бортмеханик был в полной боевой готовности.

— Александра Дмитриевна, это вы? — спросил он, подслеповато вглядываясь в машинные номера. — Вот не ожидал.

Он торопливо открыл двери гаража, Шура, высадив гостей, загнала в него машину и попросила Гордеева затопить баню. То, что Порогов увидел за забором, потрясло его. Действительно, не дача, а загородная вилла. Оглядев все комнаты и интерьеры, Николай вспомнил речь Полищука в Аляске перед Рон де Толли о его желании как руководителя экономить народную копейку и подумал: сколько же надо было сплавить налево самолетов, чтобы построить такой дворец. Но Ольге дача понравилась, кое-что она взяла на заметку, сказав, что обязательно в Москве сделает то же самое. Шура, переодевшись в спортивный костюм, точно такой же предложила Ольге, затем, оглядев Николая, достала из шкафа еще один мужской спортивный костюм.

Порогов отрицательно качнул головой, давая понять, что останется в своем.

— Мне так здесь нравится! Воздух, люди, — помогая готовить закуску для ночного стола, говорила Ольга Николаю. — Я обязательно сделаю передачу, как вы пилите бревна и как после этого бегаете и гоняете в футбол.

— Уже не гоняю, — ответил Порогов. — Негде. В Думе я бегал с законом о детском и юношеском спорте, а он никому не нужен. Ты же сама говорила, что аренда спортплощадки стоит немалых денег. Такие деньги есть только у избранных и разворотливых. Что прикажете делать тем ребятам, которые не могут заплатить? Остается одно: идти в собачьи парки, дворы. Но и оттуда их гонят. Вот ты, Оля, хочешь делать передачи о сильных духом людях, которые ценой собственной жизни утверждали высокое и духовное. Сегодня — другие герои. Те, кто сумел зацепиться в жизни и готов давить всех, кто станет на его пути. Обидно, что все мы учились в одних школах, знали одни слова, читали одни стихи… А теперь даже пионерский девиз — бороться и искать, найти и не сдаваться — только для того, чтобы взять и не отдавать.

— Да не будь ты таким злым, как всегда, правильным и занудливым!.. — сказала Шура, когда Ольга вышла во двор, чтобы посмотреть баню. — Не порть людям настроение. Здесь тебе не парламентская трибуна, и Ольга здесь не для того, чтобы выслушивать о каких-то дворах. Ей хочется отдохнуть, посмотреть, как другие живут. Не хотела тебе говорить, но скажу. Ты знаешь, чем меня Сергей взял? Да, он любит выпить, но он не занудливый. И не занимается, как ты, самоедством. Умеет держать себя. Он не будет женщине везде и всюду на мозги давить. Устали мы, Коля, от вашей беспомощности.

Николай понял, что она имела в виду. Тогда, приехав к нему на день рождения на дачу, они не доехали до дома, застряли на поляне в луже. Полищук выскочил из машины, дубленку с себя снял и бросил на землю, чтобы она не замочила ноги. И по ней на руках вынес. Тогда она смеялась — не дури. Но по всему было видно, что ей приятно.

— Герой, тут уж ничего не скажешь. Но мы это уже давно проехали, — усмехнувшись, сказал Николай. — Это я продолжил с ней старый, московский разговор. Хорошо, буду говорить о другом.

— Хотя, с другой стороны, я тебя понимаю, — продолжила Шура. — Что я, думаешь, не вижу, в каком ты разобранном состоянии? Если тебе нужны деньги — скажи. Я дам.

Ох, лучше бы она не затрагивала эту тему. Многое мог простить ей Николай, со всем согласиться, промолчать. Но вот так, бить себя по самому больному месту он позволить не мог. Выходит, когда она пригласила его в бар, а потом на дачу, попутной целью для нее было утереть ему нос, показать, как они за это время успели развернуться.

— Уж не из тех ли денег, которые не успел прихватить с собой Бонд? — хмуро спросил Николай. — Тогда можно вопрос: на какие шиши вы это отгрохали? Скольких летчиков отправили по миру?

— Дурачок ты, Коля. Ты что, налоговый инспектор? Еще скажи, что из-за таких, как я, страна развалилась. Ничего в жизни ты так и не понял. Я ведь к тебе со всей душой. Той жизни, что была, не вернуть. И другой жизни для нас еще не придумали. Не будет ее. Так что живи, отстаивай свое место среди себе подобных. Языком можно доказать все. Ну, напишешь ты еще одну книгу, выведешь нас на чистую воду. Что изменится? Я не буду твоей, ты — моим. А это, — она обвела вокруг себя рукой, — это отпущено нам во временное пользование. Вот мы и пользуемся. Думаю, и ты бы не отказался. Только ум твой направлен в другую сторону. Но хочу заметить, ты не безнадежен. Я увидела Олю и поняла: ты, Коля, начинаешь выздоравливать. Она ведь ради тебя сюда прилетела. Это видно. Лучше иди во двор и разведи костер. Комаров сегодня нет, посидим на свежем воздухе. А если будет холодно, то можно расположиться в предбаннике. Места там много, всем хватит.

Шура была на своей территории, и он, как гость, не имел права переступать черту. Действительно, не ругаться же он сюда приехал. Чтобы не заезжать дальше, лучше вовремя остановиться. Он уже понял: Шура и не позволит сделать ему это. Но больше всего огорчило то, что она поймала его на том, в чем он сам утром готов был обвинить своих бывших коллег — искать вину не в себе, а в других. Ребенку это простительно. Так что, винить за то, что тебе доверились? За то, что взялся не за свое дело? Только себе ты можешь сказать, что легче всего и тяжелее всего представлять не свои, чужие интересы. Она права, на словах можно все доказать. А на деле, по ее меркам, он для нее так и не состоялся ни в политике, ни в жизни. Так что же, осуждать ее за это? Этим утешиться? Он понимал, что сейчас ее волнует не он со своими прежними, советскими заморочками. Больше всего ее волнует собственный сын — Юра. Там не скажешь: ты не будешь моим. Там все больнее и жестче.

Николай вышел во двор, нашел старое кострище, принес поленья и стал укладывать их шалашиком. Это, в прошлом такое привычное, занятие успокоило его, и незаметно он стал возвращаться в свое обычное состояние, когда он вот так же, бывало, с друзьями приезжал на Черную. Наловив рыбы, они разводили костер и варили уху. Не будь тех выборов, он, скорее всего, остался бы в Иркутске и по-прежнему приезжал бы сюда.

Из бани с пустыми ведрами выскочила Ольга, сказала, что Петр Яковлевич просит принести в бочку из речки холодной воды. Николай взял у нее ведра и пошел на реку. Что-то болтая, Ольга пошла рядом с ним. Сразу же за калиткой их обступила ночь. Но уже через минуту глаза привыкли к темноте, кроме близких звезд стал виден луг, ромашки и темные деревья на другой стороне реки.

— Ой, что это? — вцепившись ему в руку, шепотом воскликнула Ольга, показывая куда-то вперед. — Медведь?

Николай присмотрелся и увидел стоящую на лугу лошадь, чуть левее от нее копну сена.

— Да ты не пугайся, это деревенский коняга, — сказал он. — Медведи сюда редко заходят. К тому же сейчас они сытые. Ну разве что могут позариться на москвичку.

— Не пугай, я и так пуганая, — схватив его за рукав, сказала Ольга. — К тому же я невкусная, от меня духами и косметикой за версту несет.

— А он как раз таких и любит, — засмеялся Николай. — Задерет, мхом забросает и ждет, когда запашок пойдет.

Вода в реке оказалась не такой уж и холодной, попробовав ее ногой, Ольга решила искупаться.

— Чтобы был полный кайф, сначала надо как следует распариться, — сказал Николай. — Потом в воду, затем стакан водки — и в стог сена. И уж точно будешь здоров целый год. Никакая хворь тебя не возьмет. У вас там, в московских банях, одна имитация. Во-первых, нет такой чистой и мягкой воды. Мне почему-то всегда кажется, что московский воздух с одеколоном. Во-вторых, почти никогда не видно звезд. И в-третьих, нет сена.

— Сценарий что надо, — сказала Ольга. — Надо бы его утвердить.

Наносив воды, Николай разжег костер. Шура тем временем наладила на стол, и они, не дожидаясь, когда позовет в баню Гордеев, выпили по рюмке. Тот, выглянув из предбанника, сказал, что через пару минут можно будет заходить. Шура попросила Гордеева сыграть им что-нибудь на аккордеоне. Того второй раз просить было не надо. Он сходил на веранду, достал из футляра свой инструмент, смахнул с него невидимую пылинку, опробовал клавиши и в ожидании заказа притих.

— Петр Яковлевич, спойте нам «Дунайские волны», — сказала Шура, и Николай, вздрогнув, подумал, что зря наезжал на нее, все же она помнила тот вечер на Лене.

И Гордеев, сделав коротенькое вступление, запел. Но звучал вальс уже не так, как когда-то в Киренске или на Аляске, знакомые слова песни были наполнены для Николая особым смыслом. Вслед за аккордеоном тихо накатывали на него неведомые волны, картинки недавнего прошлого: он видел то спину идущего по тайге отца, то сидящую на табуретке и вяжущую ему шерстяные носки мать, затем почему-то крохотный пятачок Бугурусланского вокзала, где он учился в летном училище, кабину самолета, уходящие под самолетное крыло темные крохотные и забытые крыши северных российских деревень, ледяной мрамор прибрежных льдов в заливе Креста и Беринговом проливе, Аляску, фотографию Шелехова и самовар правителя Русской Америки Александра Баранова в музее Фэрбенкса, могилы русских добровольцев в Белграде и Сараеве, темные глаза краинских сербов в Книне, мат русских парней в Чечне…

— …Волны бегут за славянской судьбой, — напевал Гордеев, и вслед за ним все вместе, с единой славянской тоской в голосе, подпевали: — Кто сказал, что Дунай голубой…

— Вы отдыхайте, а я пойду прилягу, — посидев еще немного, с грустной усмешкой сказала Шура. — У меня завтра тяжелый день.

Костер уже прогорел, ночь стала темнее, звезды почти легли на макушки деревьев. Из печной банной трубы, подрагивая, вился алый дымок. Баня была натоплена, сценарий расписан по минутам. Говорят, все в жизни повторяется. Закутавшись в махровые полотенца, они бегом с Ольгой по ночи добежали до реки. Распаренные тела обожгла вода Черной. После были обещанный стакан водки, разлившееся по телу тепло и сладковатый запах свежескошенного сена. Где-то неподалеку, как ночной сторож, бродил конь, они слушали его бормотание и тихий шум воды. Романова была права, Ольга прилетела к нему и ни к кому больше. Он слушал ее торопливый шепот, смотрел в низкое звездное небо и все равно почему-то перед глазами стояла Шура.

Утром Шура не смогла запустить свою «тойоту». И даже познания в технике старого бортмеханика не помогли разобраться, что же произошло за ночь в ее чреве, почему заморская техника не желает везти гостей. Сказав, что все дело в электронике, Гордеев предложил поехать на его стареньком «Запорожце», предупредив, что он, конечно, не очень-то на ходу. Николай осмотрел его и решил, что на такой колымаге можно было дотянуть до города, но не до Байкала. Запустив двигатель, Порогов сел за руль. Шура ехать отказалась, сказав, что уже позвонила на работу и за ней приедет другая машина.

— Я вас постараюсь разыскать и свозить на Байкал, — сказала она.

Когда они отъехали от дачи несколько километров, их догнал огромный лесовоз — лаптежник. Обдав черной гарью выхлопных газов, неожиданно он подрезал им дорогу и сидящему за рулем Порогову оставался небольшой выбор: или лететь в кювет, или врезаться в КамАЗ. Тормозить было уже поздно, сзади, накрывая собой полнеба, на них юзом летел прицеп. В последний момент Николай, резко взяв руль влево, поднырнул в проем между колесами прицепа и самим КамАЗом. Ольга, закрыв глаза, вскрикнула, по крыше «Запорожца» грохотнул трос, и машина выскочила на противоположную от прицепа сторону. Лесовоз резко затормозил, но их машина была уже на свободной дороге.

— Идиот! — выругался Николай. — Ну я с ним сейчас разберусь.

Он остановил машину, пошел к КамАЗу. Облокотившись на руль и закрыв глаза, в кабине сидел пьяный шофер и не мог взять в толк, чего от него хочет Николай. Рядом с ним сидела испуганная женщина и прижимала к груди годовалого ребенка, который, хлопая синими глазами, смотрел на Порогова. Николай хотел выматериться, затем махнул рукой и пошел к «Запорожцу».

— Пьяный дурак, — сказал он Гордееву. — Нажрался и сел за руль. Сейчас это модно, набраться до чертиков, подирижировать немецким оркестром, страной поуправлять.

— Я думала, уже все, конец, — сказала Ольга.

— Когда мы в Москве ехали к тебе на дачу, мне казалось то же самое, — ответил Порогов. — Как видишь, все плохое передается.

Добравшись до города, Николай предложил заехать к своему другу детства полковнику Колокольцеву. Похожий на японского самурая, коротко стриженный, круглолицый полковник Колокольцев, не жалея голоса, честил своих подчиненных. Но, увидев бывшего народного избранника в неподобающей по статусу поцарапанной машине и рядом с ним красивую молодую женщину, он подтянул живот и, поздоровавшись, тут же дал команду механикам, чтобы те привели машину в надлежащее состояние. Механики осмотрели и подтянули ходовую часть, отрегулировали зажигание, заменили свечи и произвели общую профилактику. Кроме того, заправили баки и еще залили Гордееву пару канистр на дорогу. Колокольцев, узнав, что они собрались ехать на Байкал, сказал, что можно слетать туда на самолете.

— У меня сегодня как раз туда идет борт. Там у нас летний лагерь для трудных подростков. Пришел к нам батюшка, отец Дионисий, и попросил в богоугодном деле помочь чем можем. Властям сейчас до детей нет никакого дела. Все детские санатории, лагеря разбиты, разгромлены и растащены. Девчонкам на панель, а ребятам ацетон или клей нюхать. Или колоться. Отец Дионисий решил их вывезти подальше от этих соблазнов. Мы им форму камуфляжную выдали, кое-как подогнали по росту. Они ж все худющие. Купили тушенку, нашли походные котелки, посуду. Вот уже месяц живут на Байкале трудовой коммуной. Это лучше, чем шляться по подъездам или мыть стекла «новым русским». Они-то своих детей вывозят на престижные курорты. Я и дочь свою туда отправил. Мы им продукты туда забрасываем. Вчера позвонили, заболел кто-то. Решили врача послать, а если понадобится, вывезти больного в город. Туда добраться сейчас сложно, а на самолете час туда, час обратно. Мы еще успеем сварить уху.

Накрапывал мелкий дождь. Но когда подъехали к аэродрому в Оёке, где у Колокольцева стояли закутанные в чехлы такие милые и знакомые старенькие Ан-2, дождь прекратился. Порогов стал рассказывать Ольге, как на этом аэродроме первый раз прыгал с парашютом и как после этого стал знаменит.

После взлета Порогова усадили на левое пилотское кресло, и он, взяв штурвал в руки, определившись, взял курс на Усть-Орду. Не долетая до нее, Порогов показал стоявшей рядом Ольге огромное поле, где предполагалось строительство нового аэродрома, на котором должны были садиться самолеты, выполняющие кроссполярные перелеты из Америки в Юго-Восточную Азию. После Усть-Орды резко свернули вправо. Врезаясь в прозрачный воздух, винт самолета подгребал под себя наплывающую тайгу, сдвигал ее под крыло, машину побалтывало, раскачивало из стороны в сторону, и казалось, что они сидят не в кабине, а в подвешенном стеклянном маятнике. И чем дальше улетали они от города, тем спокойнее становилось на душе. Николай поглядывал на стоявшую рядом Ольгу и радовался, что все так ладно устроилось: они летят на Байкал, он может показать ей не только свою прежнюю работу, когда он еще только начинал, но и всю красоту здешних почти не тронутых цивилизацией мест и что они оставили далеко позади надвигающуюся непогоду. Рядом с этой непонятно зачем упавшей в его жизнь женщиной ему уже не хотелось грустить и, как старые вещи, доставать и рассматривать свою прошлую жизнь. Врачи говорят, что с устранением причины устраняется и следствие, но если она имела приятное следствие, то пусть это продлится как можно дольше.

Вскоре миновали Косую степь, на лобовое стекло начали надвигаться непривычные глазу голые, с редкими отдельными лиственницами степные сопки. За ними угадывалась белесая пустота, но Порогов знал: там не пустота, там находится Байкал. Кое-где на склонах были видны всадники, казалось, они катят вниз по склону серые валуны, и Николай, тыкая в их сторону пальцем, кричал Ольге, что это пастухи перегоняют к водопою овечьи отары. Вскоре показался и сам Байкал. В глубокой и далекой расщелине вначале появился как бы упавший на землю кусок небесной глади, который со всех сторон стерегли ребристые, похожие на крылья доисторических ящуров берега. Гладь эта ширилась, расходилась, дополнялась все новыми проливами и площадями. Из нее серыми, похожими на клыки кусками торчали крохотные острова. Но прямо по курсу в лоб самолету наплывал похожий на огромного крокодила главный байкальский остров Ольхон.

Через несколько минут, как и много лет назад, Порогов стоял на ровном, выгнутом, как брезентовый тент, в сторону Байкала летном поле в Харанцах. Здесь все было так же, как и тогда, когда он впервые прилетел на Ольхон. Все тот же неказистый, похожий на деревенскую избу аэровокзальчик, все на тех же местах посреди Косой степи были видны полосатые аэродромные бакены, и все так же на высокой раскидистой лиственнице висел выцветший полосатый ветроуказатель. Николай раньше всегда удивлялся: таких лиственниц он не видел по всей Сибири. Причесанные байкальским ветром, ветки и даже иголки всегда смотрели в одну сторону. Порогов подумал, что и он сейчас такой же прилизанный и причесанный — время и жизнь выравнивают и выправляют все, в том числе и человека.

Было тепло и тихо. Иногда, разрезая голубизну неба, с Малого моря, нарушая аэродромное воздушное пространство, залетали чайки. Сделав контрольный круг, они медленно уходили к берегу. Теперь небо принадлежало им полностью, самолеты не залетали сюда месяцами. Кажется, все остановилось: бег времени, движение облаков и даже ток крови. Но нет, глянув вверх, он увидел, что облака движутся, и сердце бьется, только в ином направлении и с иным смыслом. Николай вновь вдруг ощутил свою раздвоенность: реально он находился здесь, среди тех, кто прилетел на маленьком самолете. Он видел, как под сосной, заглядывая на причудливую крону, стоит Ольга, как возле машины о чем-то неслышно разговаривает с похожим теперь уже не на самурая, а на одетого в военную форму бурятского даргу Колокольцевым.

Память его, как опущенное в воду весло, была погружена в прошлое. Николай вспомнил, что свой первый полет совершил именно сюда в Харанцы с Борзовым. Поступило срочное санитарное задание: вывезти роженицу в иркутскую больницу. Непростым выдался тот полет. Над Байкалом проходил холодный фронт, и им стоило большого труда сесть здесь, на эту косую поляну. Ветер дул поперек полосы. Роженицу сопровождали родственники-буряты. В самый последний момент на «газике» прикатил какой-то бурятский начальник и упросил Борзова взять гроб с покойной. Борзов согласился. В самолет рядом с роженицей загрузили почту. А ветер тем временем разыгрался не на шутку. Не то что взлететь — даже вырулить к месту старта было невозможно. И тогда Борзов решил взлетать поперек полосы. И они взлетели. Уже над морем порывом ветра самолет бросило вниз, потом вверх. Оглянувшись, Николай увидел жуткую картину — крышка гроба свалилась в сторону, и в нем с закрытыми глазами и распущенными волосами, как живая, сидела бурятка. А рядом сопровождающие, пугливо озираясь на гроб, хлопотали вокруг роженицы. Она кричала, у нее начались схватки.

— Что востребует дух, то осуществит природа, — философски заметил Борзов. — Разворачивай на Еланцы и держи штурвал покрепче. А я пойду посмотрю, что там.

Ох, непрост был командир! Было чему поучиться у Борзова — несмотря на все трудности, искать и находить выход из самых, казалось бы, безвыходных ситуаций.

Колокольцев, как и обещал, свозил их на берег Байкала, где размещался лагерь подростков. Они окружили приехавших, тут же начали показывать песчаные барханы, с которых скатывались, как со снежных горок, другие предлагали сыграть в футбол. Из палатки вышел отец Дионисий, и Порогов тут же признал в нем Леонида Кирсанова. Был он помладше Николая и жил в рабочем предместье, на соседней улице. Когда учились в школе, то часто встречались на футбольном поле. Как спортсмен Кирсанов подавал большие надежды, но после школы пошел в университет. Позже они почти не встречались. Николай мельком слышал, что Леонид после университета поступил в Загорскую духовную семинарию. Тот тоже узнал Николая, обнял и, щекоча седою бородой, троекратно поцеловал. Тут же на мотоциклах прикатили буряты, привезли омуль, и отец Дионисий дал команду девочкам сварить для гостей уху. В заливчике, где располагался лагерь, Байкал был тих и приветлив, волн почти не было, а если и были, то редкие, чтобы напомнить, что они существуют. Сырой песок был упруг и тверд, как асфальтовая дорога, но выше лез к обрыву золотисто-белыми подушками. Кое-где из него, как бивни проглоченных песком мамонтов, торчали обглоданные водой корни деревьев. Ольга разделась и, несмотря на то, что вода была холодной, — московский форс мороза не боится, — со всего маху бросилась в Байкал и тут же с криком выскочила на берег.

— Ну вот и прошла ты крещение Байкалом, — сказал Николай, подавая ей вафельное полотенце. — Здесь вода святая. Сейчас будем тебя отогревать ухой.

Когда летели обратно, она, прислонив к Николаю все еще мокрую голову, показала камни, которые подобрала на берегу Байкала, и несколько шишек с той самой лиственницы, на которой торчал полосатый конус, и сказала, что это она везет показать сыну Антону.

— Он сейчас остался на даче с мамой. Я ему всегда что-нибудь привожу из командировок. В следующий раз я его обязательно привезу сюда к отцу Дионисию. Мы уже с ним договорились. Какие у него хорошие глаза! Добрые, печальные, но кажется, что они тебя насквозь просвечивают.

Шура встретила их на джипе в Оёке, решив сама показать Ольге город. По просьбе Николая остановила машину возле устья Ушаковки, там, где был расстрелян адмирал Колчак. Ангара, голубоглазая и солнечная, обдавая свежим запахом морковной ботвы, под напором Иркута делала здесь крутой отворот на восток к Веселой горе, там, где у ее подошвы разместился островерхий зеленоголовый Знаменский монастырь. Возле его стен она правым своим боком по ходу загибала и укладывала желтоватую, бурливую прядь мелководной Ушаковки в свое русло и, сделав большую дугу, уходила свободным вольным потоком на север под далекий бетонный мост. Место гибели адмирала было отмечено лиственничным крестом, его установили иркутские казаки, вкопав его прямо в речную гальку. Поперечные плечи креста были усеяны белым пометом, скорее всего, это монастырские голуби облюбовали их для своих бесед. На берегу реки в маленьком затоне находилась лодочная пристань, далее по берегу в длинных резиновых сапогах стояли рыбаки. Свой улов они продавали тут же у дороги, вывесив серых с темной спинкой хариусов на длинном кукане. К кресту не было даже тропинки. Оставив машину, они пошли по крупной, хрустящей гальке.

Пораженная увиденным, Ольга вертела по сторонам головой, должно быть, она хотела понять, уж не подсовывают ли ей какую-то местную подделку. Но возле креста успокоилась и неожиданно сказала:

— А это хорошо, что вот так все просто. У нас ведь как, завалят бетоном и камнями. А здесь только этот знак. Да есть еще память Анны Тимиревой…

Услышав имя возлюбленной Колчака, Шура быстро и удивленно глянула на Ольгу. Когда они уже шли к машине, она, поравнявшись с Николаем, неожиданно тихо, точно для себя, прочитала уже слышанные им стихи Анны Васильевны Тимиревой:

Порогов хотел поймать Шурин взгляд, но она, должно быть, чувствуя это, быстро пошла вперед к дороге. Сделав на машине круг, подъехали к белым стенам Знаменского монастыря. Мимо нищих у входа, ссыпая в подставленные шапки мелочь, прошли вовнутрь двора, перекрестились на купола, постояли у могилы Екатерины Трубецкой, затем подошли к могиле Шелехова.

— Вот кто был первооткрывателем АЛСИБа, — сказал Порогов. — Приплыл и утвердил русское присутствие в Америке. В составе Иркутского генерал-губернаторства был Американский уезд: Аляска, Алеутские острова, Калифорния. Из нашего города уходила первая и вторая экспедиции Витуса Беринга. И товары в то время везли отсюда, а не сюда… Здесь же, в этом монастыре, находился штаб гидроавиаотряда, в котором работал твой прадед Кальвиц. Он поднимал с воды в воздух летающие лодки, как раз с того места, где Ушаковка впадает в Ангару.

— Где теперь стоит крест Колчаку? — спросила Ольга.

Порогов молча кивнул головой. Царящие за монастырскими стенами тишина и покой как бы погасили в нем переживания последних лет: работа или ее отсутствие, статус среди себе подобных и все, что с этим связано, здесь теряли свою остроту и изначальный смысл. Нет ничего вечного на земле. Что было, то и теперь есть и будет далее. Николай чувствовал, что все нашедшие за этими оградами свое последнее пристанище ну если и не родственники, то очень близкие ему люди, к которым не стыдно прийти с любым гостем. Он знал: чувство это москвичам незнакомо. Они, имея в своем распоряжении столицу, получали некое право не только на историю своего города и людей, которые принесли ей известность и славу, но и всей России. Он, как бы соединяя в себе эти два начала, в эти секунды мог позволить себе подарить Ольге ту часть истории, которая становилась близкой и ей. И пусть здесь нет таких высоких каменных стен, нет того мраморного великолепия, которое можно встретить в столицах. Здесь было все скромнее, провинциальнее, но сохраненные в памяти потомков имена погребенных здесь шли вровень с другими громкими и известными в российской истории фамилиями.

На обратном пути Шура подошла к могиле Екатерины Трубецкой.

— Недаром говорят, что мертвые лучше живых, — задумчиво сказала она. — Все там мирно уживаются, и только мы на грешной земле все не можем успокоиться. Делим, завидуем, ревнуем, изводим друг друга. Коля, зачем и для чего мы это делаем? В конечном итоге каждый получает свое. Мы живем, как будто нам нет сносу. А ведь все может разом оборваться. Вот, например, она, молодая, красивая и богатая княгиня, бросает все и тащится в таежную глухомань. Тогда ведь не было ни поездов, ни самолетов.

— И телевизоров не было, и теплых поездов, — поддакнул ей Порогов. — Но она любила его и поехала. Вот и все объяснение. Заметь, не в Анголу, а сюда, в Сибирь. А Анна Тимирева, стихи которой ты только что читала, добровольно пошла за адмиралом в тюрьму.

Увидев, как у Шуры дернулись плечи, он решил сменить тему разговора.

— Тебе, Шура, противопоказано ходить по таким местам, — уже мягче сказал Николай. — Начинаешь хандрить.

— Нет, Коля, это не хандра. Людям бы следовало почаще в такие места заезжать. Может быть, немного и поумнели б. Я вот к Лизе тебя никогда не ревновала. А вот к Ольге… Ты не поверишь, что-то бабье во мне проснулось. Но видишь, я держусь. Понимаю: здесь высокая московская политика. И даже готова вам помогать с вашими безумными проектами.

— Ну, не совсем уж они безумные, — пожал плечами Николай.

Из монастыря Шура повезла их на могилу летчика Отто Артуровича Кальвица. Похоронен он был со своим другом бортмехаником Леонгардтом. По пути, напротив стадиона, у уличных торговок Ольга купила букет красных гвоздик, и Николай подумал, что, возможно, впервые за многие годы на могилу прославленных некогда летчиков принесут цветы. За кирпичным забором располагалось старейшее иркутское иерусалимское кладбище, которое позже было переоборудовано в парк культуры и отдыха. Николаю не хотелось об этом говорить Ольге. Она вышла из машины, и вместе с Шурой, как давние подруги, они пошли к задранному в небо самолетному винту. Внизу, под горой, лежал город. Отсюда, сверху, он казался огромным табором, где деревянные постройки причудливо сочетались с каменными, застройка была настолько плотной и тесной, что нельзя было разглядеть улиц, одни сплошные крыши домой, вид был как из взлетевшего самолета. Чуть дальше застройку ограждала широкая синь ангарской воды, которая крытым поворотом держала город в своей водяной авоське и лишь у Знаменского монастыря выправляла свой ход и шла строго на север.

Николай вспомнил, что именно там располагался гидроаэропорт и оттуда стартовали самолеты на Якутск. И неожиданно он подумал, что все это, что лежало сейчас перед глазами, было и тогда, когда первые летчики поднимали в воздух свои несовершенные аэропланы, и будет позже, когда уже не будет его. Но мысль эта не принесла ему ожидаемой в таких случаях печали. Этого не позволял и день, яркое летнее солнце, присутствие рядом красивых женщин. Смысл жизни — сама жизнь, и она откликается тем, кто хочет наполнить и наполняет ее радостью и кто держится за нее обеими руками. Права Шура, не надо быть занудливым.

В управлении гражданской авиации они узнали, что музея авиации, который размещался раньше в управлении гражданской авиации, больше не существует: часть экспонатов растащили по частным коллекциям, другие выбросили на улицу. Но Гордеев, заехав домой, разыскал старую военную фотографию и подарил ее Ольге.

— Мама будет рада, — сказала Ольга. — У нас такой нет. Спасибо. — И, помолчав немного, добавила, что через некоторое время она прилетит сюда с оператором и все, что увидела за эти два дня, снимет на камеру. Затем она попросила Шуру заехать в городскую администрацию. В приемной Ольгу сразу же узнала секретарша, доложила мэру, и он тут же пригласил их к себе. Николай всегда поражался умению москвичей везде и всюду вести себя как дома. Ольга вошла в кабинет, улыбнулась так, будто приехала сюда ради этой встречи, протянула руку. Мэр проявил ответную галантность, поцеловал ей руку, спросил, что она желает: чай, кофе, коньяк, давая тем самым понять, что не каждый день такие известные и красивые женщины приезжают в Иркутск. Ольга сказала, что собирается делать передачу о городе, о достопримечательностях, о его людях. Когда они сели за стол, мэр повернулся к Николаю:

— Мы здесь тебя, Николай Михайлович, разыскивали. К нам в гости приезжал губернатор Аляски Рон де Толли. Он тебя вспоминал, рассказывал, как вы с ним летали на самолете во время посещения делегации ветеранов полетов по ленд-лизу. Он был восхищен вашим мастерством и просил передать фотографию.

Мэр достал из стола цветную фотографию, где Порогов в пилотке Рона де Толли стоял рядом с ним у «Сессны».

— У нас осенью будет ответный визит в Анкоридж. Как ты смотришь, если мы включим тебя в состав делегации?

— Было бы неплохо, если бы вы включили еще съемочную группу Ольги Филимоновны, — сказал Николай.

— Да, мы были бы не против, — подтвердила Ольга. — Мы бы связали ваш визит с историей освоения трассы, показали бы простых воздушных пахарей, которые делали и, несмотря ни на что, продолжают делать большое и нужное дело. А после показали бы по Центральному телевидению. Сейчас так не хватает материалов с мест. Москва и москвичи показывают только себя, любимых, да еще войну в Чечне. А что делается за пределами Кольцевой дороги, неизвестно. А ведь там вся Россия.

— Нет вопросов, — ответил мэр. — Оставьте свои координаты.

Воспользовавшись таким развитием разговора, Николай попросил мэра убрать со двора их дома бетонный забор.

— Там неприличные надписи в ваш адрес. Как вы это можете терпеть? — сказал он. — Зачем злить людей и дискредитировать власть? Уберите, и люди вам только спасибо скажут.

Мэр показал себя человеком слова, сказав, что не в его силах запретить строительство, но тут же дал кому-то команду, и уже вечером во двор приехал кран и начал отодвигать подальше от дома бетонный забор.

— Вот уж не предполагала, что у тебя такие знакомые, — возбужденно начала говорить Ольга, когда они вышли от мэра. — Губернатор Аляски — друг. Вот тебе у кого надо пилить деревья! Я и предположить не могла, что так все хорошо получится. Может, и хорошо, что ты не попал в «Дакону». Судя по всему, ей крышка. У меня есть другое предложение. Давай ко мне парламентским корреспондентом? Ты в Думе всех знаешь, там много интересных людей, полярников, генералов, премьеров. Я выбью дополнительную ставку. Работать, как я вижу, ты умеешь, на ходу подметки рвешь. Заодно будем двигать наш проект.

После слов Ольги о парламентском корреспондентстве Николай на секунду представил лицо режиссера Гавриленко и подумал: надо соглашаться.

— Прилечу в Москву, там решим, — ответил Николай.

Провожать Ольгу в аэропорту собралась целая компания: Шура, Колокольцев, Гордеев и Николай. Шура подарила ей нефритовое кольцо, серьги и брошь из чароита, сказав при этом, что они будут сочетаться с ее васильковыми глазами. Затем, улыбнувшись, вручила ей полиэтиленовый пакет, в котором была банка брусничного сока.

— Через месяц у меня отпуск, — сказала она. — Хочу слетать в Москву, а то уже не помню, когда была. Надо использовать свой льготный билет.

— Я буду рада встретить вас там, — ответила Ольга. — У меня среди артистов много знакомых. Походим по театрам, а потом я хочу свозить к себе на дачу. Там у меня тоже есть баня. Вот только нет таких, как у вас, веников.

Гордеев тут же протянул Ольге завернутые в бумагу березовые веники, а Колокольцев — пакет с омулем, на что Ольга шутливо сказала, что теперь она обязательно постарается оформить байкальскую прописку, поскольку на это она имеет полное право как правнучка прославленного сибирского летчика. За всей этой шумной церемонией следили подъезжающие к рейсу пассажиры. Провинция бывает тщеславна в мелочах, Николая то и дело окликали знакомые и незнакомые люди, подходили, шумно здоровались, но при этом смотрели не на него, а на Ольгу; он понимал, что они узнавали телеведущую Оболенцеву и хотели, чтобы она и на них обратила внимание, чтобы потом при случае сказать: да, знакомы, виделись недавно в аэропорту, ничего особенного. Краем глаза Николай заметил своих отцов-командиров. Траншею успели закопать, и они теперь процеживали аэровокзал. Увидев Ольгу, они посовещались и отрядили для поздравлений и приветствий Борзова. Но Порогов решил, что он может обойтись разговором с ним, извинился перед московской гостьей, сказал, что через минуту вернется, и, нащупав в кармане сотенную бумажку, незаметно протянул ее Борзову.

— Что, дух опять востребует? — поинтересовался он.

— Природа, она — вечна. Мы — временны, — философски ответил Борзов, — но постоянны в своих привычках.

Получив от Николая денежный «перевод», он довольно хмыкнул и тут же поинтересовался, сколько Порогов еще здесь пробудет. Затем, глянув на Ольгу, сказал, что на экране она выглядит гораздо интереснее, и, развернувшись, старческой походкой, почти не поднимая ног, двинул к поджидавшим его товарищам. Уже перед самой дверью, куда посторонним вход был запрещен, Николай протянул Ольге комплект футбольной формы, которую ему подарил для Ольгиного сына президент футбольного клуба «Звезда» Сергей Муратов.

— Пусть тренируется, — сказал Порогов. — Прилечу, соберемся в парке и сыграем. Как ты на это смотришь?

— Я смотрю на это трезво и хорошо, — серьезным голосом ответила Ольга. — Футбол вырабатывает коллективное чувство и хоть на время возвращает всех нас в детство. Но вы, право же, меня задарили. Мне просто неудобно.

— Пусть это будет единственным неудобством, связанным с нашим городом, — засмеялся Николай. — А я сгоняю с друзьями в тайгу и через неделю буду в Москве.

Шура чмокнула Ольгу в щеку и, сказав, что ей надо заниматься делами, пошла к выходу. На ней был темно-синий, облегающий фигуру трикотажный костюм, должно быть, она надела его специально для Ольги, поскольку знала, что этот цвет ей идет, делая ее моложе. Открывая дверь, Шура оглянулась, чтобы попрощаться, приподняла руку, но что-то удержало ее, и она, поправив прическу и выпрямив голову, шагнула за вокзальное стекло.

— А ты знаешь, я ее сразу узнала, — заметила Ольга. — Разыскивая тебя, я зашла в ресторан и увидела сидящую там женщину. Подошла и спросила про тебя. Она нисколечко не удивилась, сказала, что ты сейчас будешь. Славная женщина.

Порогов промолчал. Без Шуры вся привычная церемония проводов потеряла для него какой-то свой особый смысл, радостное возбуждение исчезло с ее уходом. Николай уже не понимал, зачем и по какому случаю он в этом городе, и еще пуще не мог понять, зачем и для чего должен вскоре лететь в себялюбивую столицу. Себе-то он мог признаться, что к нему стольный град оказался неласковым: помял, пожевал и за ненадобностью выплюнул. Так нет же, из упрямства не мог он вот так сразу согласиться с этим, захотелось сделать еще один заход. Вернуться сюда — значит, перед всеми признать свое поражение. А так для всех он вроде бы живет в Москве, значит, у него не все плохо. Он подхватил Ольгины пакеты с подарками и пошел к дверям, где уже вовсю шла регистрация на московский рейс.

Ольга улетела вовремя, а вот ему через несколько дней пришлось проторчать в аэропорту трое суток. Случилось так, что впервые в его практике рейс на Москву отменили не из-за непогоды, отсутствия топлива, самолета или по иной технической причине. Рейс отменили из-за банкротства авиакомпании — «Байкал», в которой он пролетал четверть века. У него на руках был бесплатный льготный билет, но в отличие от других пассажиров никаких преимуществ ему это не давало. Если те, доплатив разницу, могли улететь очередным рейсом, то Порогову надо было заплатить полную стоимость билета. Его опять выручила Шура Романова. Взяв у Николая теперь уже никому не нужный билет авиакомпании, она обменяла его на билет Аэрофлота.

— Я попросила, чтобы тебе выписали и обратный до Иркутска, — улыбаясь, сказала она. — С открытой датой вылета. Вдруг понадобится.

Уже в Москве Николай узнал, что по просьбе иркутской прокуратуры в Ташкенте арестовали Марка Бонда и возбудили уголовное дело против руководства авиакомпании. Но от этих действий процесс развала иркутской авиации не замедлился, а, наоборот, ускорился. «Боинг» загрузили под завязку запчастями, оборудованием, и он, благополучно миновав границы, упорхнул за кордон в Копенгаген. Потом подсчитали, что на нем одних запчастей вывезли на восемьсот тысяч долларов. На родине медной «Русалки» экипаж высадили и отправили домой. Узбекские власти, для приличия подержав некоторое время Марка Бонда и забрав себе долларовую наличность, вскоре отпустили «инвестора» искать следующих дураков. На все попытки вернуть самолет в Россию Марк Бонд со своими зарубежными компаньонами показал иркутянам дулю, а Плучек и Полищук вскоре попали под амнистию. Позже юристы скажут, что более безграмотных договоров со стороны авиакомпании они не видели. А другие ехидно добавят: наоборот, договор составлен таким образом, чтобы воровать и продавать, как и всю страну, можно было оптом и в розницу.

К тому времени Порогов, принятый на телеканал корреспондентом, по заданию Ольги Оболенцевой занимался налаживанием контактов с главным авиационным специалистом России вице-премьером Ильей Клебановым. Сославшись на отрицательный ответ министра авиационной промышленности Бардина, тот, возвращая Порогову документы с проектом воссоздания АНТ-25, сказал, что этому проекту еще не пришло время и что в стране много других неотложных проблем.

Лицо, повадки, голос Клебанова и даже рыжие усы вице-премьера до боли напоминали Николаю режиссера Гавриленко — оба ссылались на время. Правда, один говорил, что оно ушло, другой — не наступило, но суть была одна, как в переиначенной песне актера Владимира Ивашова, в которой Гордеев на Аляске голосом киренского хулигана шутливо посылал отдыхать Сергея Полищука.

Вспомнив песенку своего старого бортмеханика, Николай, усмехнувшись, подумал: только что другими казенными словами, но с тем же смыслом пропел ему премьер, мол, отвали и не мешай государственному человеку. Утешать себя мыслью, что придет время и то же самое скажут вице-премьеру, Николаю не захотелось, он сказал, что АНТ-25 принадлежит уже не Клебанову, а истории и будет всегда востребован не только в России, но и в Америке. И это дело уже не ведомственное.

— Что требует дух, то осуществит природа, — забирая проект, сказал он.

Приехав на работу, Порогов увидел спешащую ему навстречу взволнованную Ольгу. Она сообщила, что в Иркутске на взлете потерпел аварию грузовой самолет. Николай тут же позвонил в аэропорт. Новость для него оказалась страшной, ему сообщили, что в том самолете якобы должна была лететь Шура Романова. Самолет шел рейсом из Китая, вез ширпотреб. Старшим на борту был Сергей Полищук. В Иркутске после дозаправки, взяв на борт еще несколько пассажиров, они вылетели в Москву. Самолет еле-еле оторвался в конце полосы. Задев приводную радиостанцию, он упал и загорелся. Сказали, что он был перегружен китайскими шмотками и в условиях жары не смог набрать необходимую высоту. Самолет сгорел, но экипаж и Полищук остались живы — подоспевшие пожарники сумели эвакуировать их из самолета. А вот тех пассажиров, кто был в грузовом салоне, спасти не удалось.

Через полчаса, заскочив домой, взяв необходимые документы и билет, Николай поехал в аэропорт. Лил дождь, дворники не могли справиться с водой, мотор у машины, точно захлебнувшись, глох, шофер злился, ему каждый раз приходилось выходить и мокнуть под дождем. Порогов глянул на часы: они безнадежно опаздывали на рейс, и он мог понять, почему сегодня ломается машина. Сколько раз он ездил этой дорогой и всегда приезжал в аэропорт вовремя. Чувствуя, как все его существо заполняют необъяснимая апатия и пустота, он тронул шофера за плечо.

— Не злись, друг, ей уже не поможешь.

Тот оторопело посмотрел на Николая, должно быть, думая, что он имеет в виду машину, и торопливо проговорил:

— Вы успеваете? А то мы это быстро исправим. Вот только дождь чуть прекратится. Видимо, фильтр забило, вот она и глохнет. Довели козлы страну до ручки. Даже бензин как следует, очистить не могут.

— Ничего, научатся, — усталым голосом сказал Николай. — Время еще есть. А у меня билет с открытой датой вылета.

В Иркутске Николай узнал, что Шура не успела на рейс. По дороге в аэропорт у машины заглох двигатель, и это спасло ей жизнь.

Через несколько дней на дороге неподалеку от того места, где размещался русский батальон миротворцев, Сергей встретил майора Зарубина, под началом которого в роте спецназа они с Русяевым служили в Афганистане.

— Ты-то как здесь очутился? — удивился Зарубин. — Недавно Русяева с Тамарой схоронили. Теперь ты объявился.

— Приехал Русяева сменить.

— И ты туда попадешь. Чего неймется? Решил за три марки жизнь свою отдать?

Тон, каким начал разговор Зарубин, Сергея покоробил, но он сдержался, помня, что именно Зарубин четвертого октября в Москве вырвал его из рук пьяных омоновцев.

— Я слышал, русские миротворцы не очень-то жалуют своих земляков, — усмехнувшись, проговорил Сергей. — Теперь убедился. Неужели вся разница в тысяче долларов, которые вы получаете?

— Мы удерживаем ситуацию. Не мы, так здесь были бы американцы, — проговорил Зарубин. — А вы все портите.

— Нам в Афганистане то же самое говорили. И ситуация, Михалыч, проста. Сербам приставили нож к горлу. А тут явились миротворцы. Французы, бельгийцы держат сербов за правую руку, русские — за левую. А в это время хорваты и мусульмане с вашего молчаливого согласия полосуют ножом. Вы злитесь, потому что все прекрасно понимаете. Вам платят, чтоб молчали.

— Ну, давай-давай, — с угрюмым видом протянул Зарубин. — Поискал в Белом доме, теперь здесь поищи правду. Она прилетит кусочком свинца и все иллюзии развеет. Сербы — тоже не подарок. Кричат: если бы не мы, они бы взяли Сараево. Так чего же не брали? Глупо биться головой о стену. А вы бьетесь и выводов для себя не делаете.

— Мне казалось, вы — из думающих, не из тех, кто упал — отжался, — хмуро сказал Сергей и, глянув на майорские погоны, добавил: — Нейтральных из себя корчите. Вот так бы возле Белого дома. Прощай, Илья Михалыч! Жизнь, я думаю, рассудит, кто был прав. Ныне в России свинец достается всем, но больше любит денежных. И не обижайся на нас. Враг, истину исповедав, лучше есть лицемерна друга.

— Ну, это ты загнул, — усмехнулся Зарубин. — И без тебя знаю, что враг лучше лицемерного друга.

По вечерам Сергей рассказывал о далекой войне в Афганистане, Ратко вежливо слушал.

— Турки отобьют у нас километр, кричат десять, — в свою очередь говорил он. — Но борцы они добрые. Не то что политики. Те способны на любую подлость. Взорвали мину на базаре, поубивали своих людей. А потом крик на весь мир подняли. Свалили все на сербов. Людей они не жалеют. Мы одну высоту у них артиллерией отбили, а они назад ее пехотой взяли. Кровь-то у нас одна — славянская. Они и с хорватами ужиться не могут. Под Мостаром между собой часто схватываются. И мирные хорваты бегут спасаться к сербам… Скажи, а ты видел дворец Амина? — помолчав немного, спрашивал он у Сергея.

— Это в Кабуле, — отвечал Сергей. — Что-то вроде крепости для афганских президентов. Русяев был в спецназе, который брал его. В Афгане он отпахал три срока. Мы с ним подружились уже в самом конце перед выводом наших войск. В первое время Николай за мной, как за малым дитем, следил. Если бы не он, лежать мне сейчас в цинковом бронежилете.

— Твой друг, когда дело доходило до рукопашной, начинал кричать: «А вы брали дворец Амина?!» — вспоминал Ратко. — Удержать его было невозможно.

Кофе пили по-сербски. Ратко разбавлял горячий кофе холодной водой. Но чаще пили сливовицу. После Ратко предлагал сыграть в шахматы. Но как Сергей ни старался, Ратко каждый раз обыгрывал его.

— Не везет! — вздыхал Сергей.

— Ничего, зато в любви повезет, — утешал его Ратко.

По утрам он готовил шумадийский чай: расплавлял на сковороде сахар и наливал туда ракии. В Романийской бригаде Ратко служил взводным. Наблюдая за сербами, Сергей удивлялся: вроде бы война, но они беззаботны, веселы. И упрямы. В свободное от нарядов время, если есть что — пьют, затем играют в шахматы. Кто приходит с акций — чистит оружие, затем выпивает и садится играть в шахматы. О том, что было, рассказывает скупо, старается больше помалкивать. Но пьяных он не встречал. Со старшими по званию не пререкаются, подчиняются со спокойными лицами: надо так надо. Он успел разглядеть, что вооружение здесь со всего мира — советского производства, немецкого, своего. Пулеметы называли митральезами, минометы — минобацачами. Были снайперские винтовки Драгунского, автоматы Калашникова.

Ели чаще всего чорбу — что-то среднее между супом и борщом.

— По-нашему, это — бурхлеб, — говорил Сергей. — Наешься — бурлит.

— О, да, да, чорба, — отзывался Ратко. — Когда живот пустой, очень укусно.

Про Ратко рассказывали, что, когда прилетели натовские бомбардировщики, он взял автомат, арестовал миротворцев из УМПРОФОРА и приковал их наручниками к перилам моста. Акция возымела действие: Ратко стал известен всему миру, и бомбардировки были на время прекращены.

Днем они с Ратко забирались в полусгоревший дом на передовой линии. Сергей брал бинокль и рассматривал позиции мусульман. К тем, кто был на противоположной стороне, ничего, кроме осторожного любопытства, Сергей не испытывал. Он уже знал, что и на той стороне такие же учителя, таксисты, бухгалтеры. Еще несколько лет назад те и другие ходили в одни школы, за одни команды играли в футбол и влюблялись в одних и тех же девушек. Теперь между ними пропасть, вернее, кусочек ничейной земли. И они с азартом охотников или тех же футбольных нападающих забивают друг другу не мячи и шайбы, а пули и снаряды. А пройдет время — наступит мир, и каждый из сидящих по обе стороны не объяснит ни себе, ни своим близким, для чего нужно было убить столько соседей или знакомых, чтобы какие-то там туджманы и изетбеговичи пиявками сидели на их шее.

Поперек улиц на веревках висели покрывала, куски темной пленки, одеяла — все, что могло закрыть обзор снайперам. На стенах закопченных домов возле окон видны были похожие на оспины следы от пуль. Снаряды и мины имели зубы покрепче, они отгрызали углы, отбивали балконы, вместе с бетонной крошкой и пылью выбрасывали на улицы содержимое квартир; ветер разносил все по улицам и дворам. Куцые, точно подстриженные неумелым садовником деревья обрубленными культями держали на весу то, что когда-то было шторами, детскими игрушками, одеждой, что было частью дома, а для кого-то и смыслом существования. И невозможно было без внутреннего содрогания и боли смотреть на разрушения и хаос. Сергей вспомнил: еще большие разрушения он видел в Вуковаре. Там вывороченная земля, разбитые дома, заваленные обломками улицы были усыпаны, а в некоторых местах были буквально нашпигованы металлом.

— Ты сильно не высовывайся, — говорил ему Ратко.

Один раз Сергей все же не утерпел и высунулся из окна больше чем надо. И чуть не поплатился. Рядом со щекой, обдав бетонной крошкой, ударила пуля.

— Я говорил тебе — снайпер, — предупредил его Ратко. — Не дразни!

Он поднял с пола каску, надел ее на палку и, высунув в окно, начал водить из стороны в сторону. Через несколько секунд она, брякая, покатилась по бетонному полу.

— Специалист! — громко похвалил Ратко.

Сергей взял снайперскую винтовку и, крикнув, попросил Ратко подразнить противника. Он был неплохим стрелком, но в последний раз брал в руки малокалиберную винтовку на севере, когда ходил стрелять белок. Ратко старался как мог, но обнаружить снайпера оказалось не просто.

— Они пробивают прямо из ванной в стене дыру и выстрела не видно, — пояснил Ратко. — Сидят, жалят, а достать практически невозможно. Но хуже снайперов — мины: летит с высоты — и только в бункере от них можно укрыться.

Помогла погода. Ветерок, гуляющий по сараевской котловине, изменил направление. Видимо, снайпер решил подогреть себе кофе. Легкий, почти невидимый дымок потянул из окна. Сергей буквально по сантиметру обшарил закопченную стену и обнаружил крохотное отверстие, над которым нависал кусок жести. Он еще раз попросил Ратко подразнить снайпера. Через несколько минут увидел в дыре блеснувшую искру и в ту же секунду услышал, как загрохотала каска по полу. Сергей мгновенно выстрелил ответно. Попал точно в отверстие. Ратко потом долго проверял, но выстрелов больше не раздавалось.

«Это ему за Кольку с Тамарой», — подумал Сергей, но почему-то не почувствовал никакого облегчения. На душе, как перед грозой, было пасмурно и тяжело.

«Нас стравили, а мы и рады убивать друг друга», — хмуро думал он.

Когда начинались артиллерийские обстрелы, сараевские сербы после каждого разрыва кивали головой в сторону мусульман.

— Мустафа, другарь наш, снаряды изводит, — говорили они. — Мы в школе вместе учились. У него по математике одни двойки были. А его к гаубицам поставили.

Когда обстрел прекращался, высовывали в окно трубу и кричали в сторону мусульман:

— Мустафа! Прекрати шуметь. Мы тут выпить собрались. Лучше приходи в гости, за хорошую стрельбу мы тебя салом угостим!

— Слободан, а Слободан! — выждав немного, ответно кричали с противоположной стороны. — Отдавай нам Сараево! Зачем тебе так много земли?!

— Так мы тебя зовем, зовем. Два метра для тебя всегда найдется!

В ответ вновь начиналась стрельба. Когда снаряд разрывался поблизости, начинали оживленно комментировать. И все сходились на одном, что это, конечно, не Мустафа, а какой-то египетский моджахед.

Как-то Сергей спросил у Ратко: почему их перестала навещать Милица? Тот неопределенно махнул рукой: ушла куда-то на акцию. Затем налил вина и, протянув Сергею, спросил:

— А что, Сергей, нравятся тебе наши девойки? Кто лучше, сербские или русские?

— Тебе лучше знать, — дипломатично уклонился Сергей. — Ты, я понял, можешь сравнивать.

Ратко рассмеялся и поднял руки:

— Беру ход назад! У Милицы был жених — Сретко Радович, — начал Ратко. — Он был командиром, а я у него — заместителем. Милица воевала в соседней бригаде. Его убили три года назад. Она сильно переживала, ходила потерянная. Ее перевели в другое место, и она стала выполнять другие специальные задания. Какие — я не знаю. Многие наши к ней, как это по-вашему, сватались, но она неприступна — твердыня. Эх, добра девойка, а ли не е моя! — Ратко развел руками. — Она на ту сторону, в Старый град раньше часто ходила. Один раз ее там арестовали, хотели расстрелять. Но французы из УМПРОФОРА освободили. Кстати, она тебе об этом не рассказывала?

— Нет, — ответил Сергей.

Ему не хотелось признаваться, даже самому себе: без Милицы жизнь стала обыденной и даже скучной. Здесь, на этом участке фронта, кроме редких перестрелок, ничего не происходило. Он ждал ее, и незаметно это стало главной целью его пребывания здесь, в Сараеве.