Осколки снарядов смешивались с мириадами зерен каменного крошева и остервенело врезались в стальные борта танка вместе с комьями мерзлой земли. Артиллерийско-минометный обстрел захватил Беркута и Арзамасцева на полпути от основной штольни к «маяку», и они, не решаясь взбираться по броне, просто-напросто заползли под танк, притаившись между его гусеницами.

Вскоре они поняли, что это — единственное безопасное место в этой части довольно равнинного плато, где у них оставался шанс уцелеть, даже если снаряд угодит прямо в машину. Осознав преимущества своего положения, оба приободрились и, проверив автоматы, начали всматриваться в просветы между ближайшими гребнями скал, опасаясь, как бы немцы не пошли вслед за огненным валом.

— А ведь, знаешь, капитан, тогда, на льду, когда мы подбирали разведчиков, я чуть было не ушел.

— Я это почувствовал, — беззаботно ответил Беркут, снимая кожаные, на меху, немецкие перчатки и растирая влажные, озябшие пальцы. Перчатки промокли и их пора было основательно просушить.

— Ты не понял меня. Не сюда, не в подземелье, я собирался уходить, — с яростью в голосе объяснил Арзамасцев.

— Конечно, не сюда, — невозмутимо согласился капитан, хотя тогда, на льду, он даже не подозревал о том, что Арзамасцев замышляет нечто подобное.

— Коса далеко. Берег, на котором, за полосой территории, занятой врагом, находятся свои, — вот он. Обошел село, добрался до линии фронта, а там видно будет.

— Логика мне понятна, — сказал Беркут, — раз просочились разведчики, значит, пройти все-таки можно. По крайней мере есть смысл попытаться.

— Да, тогда он еще был, этот смысл. Сам не понимаю, почему не воспользоваться случаем. А теперь немцы не оставили нам никакой надежды. В лагере военнопленных — и то ее было больше.

— Ты и не мог воспользоваться этим случаем, — «успокоил» его капитан. — Потому что я расценил бы твой уход, как дезертирство. Со всеми вытекающими последствиями…

Арзамасцев нервно рассмеялся и, переждав разрыв очередного снаряда, врезавшегося в чашеобразный валун метрах в десяти от танка, резко ответил:

— А кто тебе сказал, капитан, что я служу у тебя? В твоем подразделении? Мы с тобой всего лишь попутчики. Вместе бежали из лагеря — вот и все. Так ведь мало ли кто с кем в паре убегает. Поэтому ты мне не указ. Особенно сейчас, когда мы, считай, на своей территории. Вернусь в часть, доложусь, как положено, — и тогда вот окажусь во власти своих командиров, пусть командуют мною.

— Ты служишь не у меня, я это помню. Но служишь ты все-таки в армии, ефрейтор, — об этом я тоже никогда не забывал. И тебе не советую.

Арзамасцев вновь рассмеялся. Коротко, нервно.

— Сегодня же вечером уйду на тот берег, понял? С меня хватит. Я убежал из плена, чтобы вернуться в часть, а не для того, чтобы мытарствовать по вражеским тылам. Мытарствовать только потому, что тебе, лейтенанту, капитану, или кто ты там на самом деле, так нравится. Тебе лишь бы рисковать. Ты, как игрок, который не способен остановиться, пока не проиграется вчистую. Можешь взять меня под арест, если хочешь помешать моему уходу.

— Нет, ареста не последует.

— Тогда прикажи кому-нибудь подкараулить меня на берегу, чтобы подстрелить, когда стану уходить по льду.

Беркут удивленно взглянул на него, выполз из-под передка танка, посмотрел на оранжевый предбуранный диск солнца, зависшего над серым печальным горизонтом, словно это от него, от небесного светила, зависело сейчас, прекратится наконец огненный смерч боя или нет, — но, заслышав вытье мины, опять нырнул под спасительную громаду стали.

— Божественно размышляешь, ефрейтор, божественно. Я бы и сам с удовольствием ушел с тобой.

— Что же мешает? — оживился Арзамасцев, понимая, что возможность уйти отсюда вместе с капитаном — лучшее, что способна послать ему судьба.

— Многое мешает, тем более что…

— Да ни черта нам теперь не может помешать! — прервал его ефрейтор. — Сколько могли, мы продержались. Приказ выполнили. Когда наши начнут наступать, — неизвестно. Пока что немцы теснят их, а не наоборот. Вот и скомандуй, чтобы теперь каждый решал сам за себя: кто желает, пусть пробивается к своим, кто нет — пусть остаются здесь или уходят в плавни, в лес, да куда им заблагорассудится.

— Я действительно ушел бы с тобой, — продолжил свою мысль капитан. — Однако уйти, когда вокруг столько врагов… И появилась такая чудная возможность сдерживать и бить их… Нет, это было бы не по-солдатски. Я бы ушел с тобой, Арзамасцев, ей-богу, ушел бы. Но… долг не велит.

— Брось: «долг». У тебя-то какой долг? Ты свое за полную роту отвоевал. Если не за батальон. Я могу подтвердить это.

— Ничего ты не понял, Арзамасцев, — задумчиво проговорил Андрей. — Сражаться здесь, или оставлять врагу такой плацдарм, — классический плацдарм, овладеть которым будет потом адски трудно, — для меня это действительно вопрос долга. И чести. Прежде всего, офицерской чести.

— О, боже. Опять та же молитва: «долг», «честь»! Кому нужны твои долг и честь, если завтра твое тело бросят в полынью, потому что похоронить поленятся. Ах да, забыл, ты ведь офицер. Отец, дед, прадед… И вообще весь ты из офицерского рода… А у меня в роду все мужики солеварами были.

— Кем-кем? — не понял Андрей.

— Солеварами. Соль добывали. Обычную, кухонную. На озерце возле Каспия.

— С представителем этого ремесленнического цеха встречаться мне еще не приходилось, — появился в глазах Беркута неподдельный мальчишеский интерес. — Ну-ну, еще немного о солеварах…

— Да о них и рассказывать особо нечего. Все вокруг в соли, сами просолены с головы до пят, и вся жизнь наша соленовато-горькая. Из меня, вон, до сих пор соль килограммами выходит. И не та, потная, что у тебя. Нет, озерная, впитавшаяся в тело за много лет. Настолько впитавшаяся, что от самого вида соли в солянке меня начинает мутить. Так что нам не до гонора было: добро бы из нищеты выкарабкаться, да на пару сапог заработать, выжить. Соль-то всем нужна, но ценится-то она на гроши. Только на эту самую соль заработка и хватает. Так что у нас это в мозгу, в крови заложено: выкарабкаться, выжить. А ты — долг! Долгов еще наделаем, успеется.

Он говорил еще что-то, но Беркут уже не слушал его.

Слева от них, в просвете между валунами, мелькнул какой-то серый комок. Он скрылся за выступом, снова появился и, лишь когда скатился в низину, по которой пролегала единственная, ведущая к центральной штольне, дорога, теперь сплошь заваленная камнями и перегороженная двумя баррикадами, капитан разглядел в нем неказистую фигуру солдатика в длинной шинели и со «шмайссером» в руках. Под разрывом, будто специально ему вдогонку посланного, снаряда этот солдатик залег уже не на дорогу, плашмя, как и следовало бы, а втиснулся в расщелину на склоне и сразу же огрызнулся короткой автоматной очередью.

— А ведь это, кажись, Звонарь, — напряг зрение Андрей. — Неужели действительно он? О котором мы, грешные вояки, снова на полутора суток забыли. Только раз вспомнил: жив он там еще, или уже отвоевался? Так Мальчевский, чуткая душа, поспешил успокоить: «Да жив он, жив, крокодил мангазейский! Шнапса ворованного надудлился и спит под камнями, как у паршивой кумы под забором!».

— Может, и он, — безразлично согласился Арзамасцев. — Еще один из тех, что родине шибко задолжали… И похоже, что с плохой вестью.

— Заседание философского клуба будем считать закрытым, ефрейтор, — проговорил Беркут, выползая из-под брони. — Много их там, Звонарь?!

— Около роты! — это действительно был он. — Хутор обходят!

— Под прикрытием огненного вала, значит? Тактика, конечно, правильная. Арзамасцев, помоги ему. Я сейчас.

Буквально под градом осколков Андрей взобрался на броню танка, открыл люк, но, прежде чем нырнуть в него, осмотрел открывающийся отсюда участок плато. Немцы наступали двумя эшелонами. Первый, еще под прикрытием артиллерийского огня, прорвался через заслон между хутором и возвышенностью, за которой начинались каменоломни. Второй тоже двигался широким фронтом, почти во всю ширину косы.

Танк стоял в низине, так что башня едва выступала над плато. Но еще в первый день обороны капитан установил, что эта машина с пятью снарядами к орудию вполне боеспособна и в просветах между скалами может ударить даже прямой наводкой. Удобно было вести отсюда огонь и по левому берегу реки. Но оттуда их пока не тревожили. До сих пор немцы все еще побаивались выходить на лед. Именно для «ледового побоища» он пока и приберегал эти боеприпасы.

— К бою! — скомандовал Беркут уже под прикрытием дверцы люка, которая приняла на себя несколько пуль, больно ударив его в плечо. — Лейтенант, поднять бойцов из штольни!

Он не знал, оказался ли среди тех, кто суетился наверху, на карнизе штольни, лейтенант или нет. Но кто-то же должен был услышать его.

Тем временем вступили в перестрелку посты группы заслона, выставленные по ближней гряде. Это уже в какой-то степени спасало ситуацию. Быстро освоившись в танке, Андрей довернул башню, чтобы ствол пулемета попал в просвет, и проверил оружие. Кажется, он успел вовремя. Атакующие уже подошли к тому месту, где начинался распадок, и быстро накапливались в нем. При этом немцы совершенно не обращали внимания на завешанную рыбацкой сетью и залепленную снегом башню танка, считая машину давно вышедшей из строя.

Выждав еще несколько минут, Беркут подпустил вермахтовцев метров на двадцать и лишь тогда ударил по ним, по выступам скал, которые сразу же осыпали их каменными осколками; по тем нескольким фигурам, что еще только подступали к распадку. Затем, повернув башню так, чтобы видеть в смотровую щель часть другого распадка, он навел ствол орудия по верхней части огромной гранитной глыбы, венчавшей лощину, словно купол храма, и вновь подождал, пока у подножия ее накопится как можно больше наступающих.

Андрей видел их серые согнутые тени, ныряющими в распадок, однако ни снарядом, ни пулями достать не мог.

Единственный выход — ударить по вершине глыбы, усеяв приют немцев адским градом из камня и металла, точно таким же, каким они только что посевали русских.

— Артиллерист из меня, конечно, неважный, — пробормотал он, посылая снаряд в казенник. — Сюда бы Крамарчука, тот бы с вами поговорил, как полагается, со всей душевностью. Но его нет, так что вы уж извините.

Когда дым, грохот и султан взрыва улеглись, Беркут увидел, что фасад глыбы совершенно изменился, та часть ее, которая нависала над низиной, рухнула вниз, очевидно, искалечив и похоронив всех, кто под ней находился. Он подождал еще несколько секунд. Нет, никто не поднимался.

«Очень часто судьба боя зависит от того, окажется ли в нужную минуту какой-нибудь перепуганный солдатик на краю полуобвалившегося окопа, в котором никого из его защитников в живых не осталось, — вспомнилась ему мрачная присказка их преподавателя по тактике обороны. — Одного-единственного перепуганного солдатика со своей трехлинейкой. Которого иногда так не хватает».

— Что, выкурили тебя, Звонарь? — добродушно спросил он, оставив танк и присоединившись к Звонарю и Арзамасцеву.

— Да не то чтобы совсем…

Встреченные с трех сторон огнем, немцы очень быстро поняли, что в штольнях снарядами красноармейцев не достанешь, и начали пятиться за первый вал, на окраину плато. Правда, от двух домов хутора, которые капитан мог видеть отсюда, остались лишь руины. Но и они опять огрызались автоматным огнем. Дело в том, что, как только начался артналет, защитники попрятались в выдолбленных в камне подвалах, служивших теперь надежным убежищем. И никаких потерь не понесли.

— Выкурили-таки, выкурили.

— Это я к хлопцам на хутор забежал — погреться, покурить. А назад не успел. Чуть германцу в пасть не угодил, хорошо, что догадался спрыгнуть в ложбину.

— В любом случае возвращаться к воротам уже поздно, поэтому оставайся здесь. Впрочем, с хутора тоже пора отойти. Еще одна такая атака, и они зажмут нас возле штолен. Тогда каждый боец будет на счету.

— И зажмут, — согласился Звонарь. — Лед на реке уже вон какой. К утру оттуда попрут. Но драться здесь все же можно. Лучше позиций не найти.

— Слышал, ефрейтор, — обратился Беркут к Арзамасцеву, — а ты говоришь: долг солдатский нам не ведом. Пока мы вместе, несколько дней еще продержимся. И врага продержим.

— А не продержали бы — так что, фронт рухнул бы?! Или, может, только на наших штыках он и держится?!

— Все может быть, — рассудительно покачал головой Беркут. — Может, только на наших и держится. Так что гордитесь.

— Или молитесь, — проворчал ефрейтор.

— Разговоры прекратить, слушайте приказ: остаетесь пока здесь и внимательно следите за распадком, вдруг кто-то из вермахтовцев оживет. Я же сбегаю на хутор, посмотрю, что там делается. Старшим остается ефрейтор Арзамасцев.

Но, уже уходя от бойцов, капитан услышал, как Арзамасцев негромко спросил Звонаря:

— Думаешь, по такому льду действительно можно пройти от берега до берега?

— Если за день не пригреет, да под луну чуть сильнее прихватит, — хоть танком езжай, — подогрел его дезертирское настроение рядовой.

Беркут знал, что рано или поздно приказ этот из штаба дивизии последует: нужны были сведения об огневых точках на правом берегу, вообще о ситуации на правобережном участке, подступающем к Каменоречью.

— Кого пошлем? — обратился капитан к Глодову, как только прочел поданную ему радистом радиограмму.

— В принципе сформировать группу несложно. А вот, чтобы в составе ее оказался человек, хоть немного знающий деревню и окрестности.

— Среди бойцов есть местные?

— Надо бы спросить. Хоть один должен бы обнаружиться.

— Кого бы вы ни спрашивали, отцы-командиры, все равно выяснится, что такой боец у нас один — Калина Войтич, — объявил случайно оказавшийся здесь Мальчевский, привыкший в промежутках между боями околачиваться возле офицеров.

— Она не является бойцом, — мгновенно отреагировал Андрей. — Никто в состав гарнизона ее не зачислял.

— А кто должен был зачислять ее, праведницу варфоломеевскую? Она сама себя… хоть в Генштаб зачислит. Если только ей вздумается.

— Отставить, Мальчевский. Сами прекрасно знаете, что бойцом Красной армии она не является, — ворчливо известил капитан.

Мысль о том, что он должен рисковать Калиной, показалась Андрею дикой и совершенно невыносимой. Девушка была права: та ночь многое изменила в их отношениях. Где бы он ни был, чем бы ни занимался, его везде сопровождало незримое присутствие Войтич. Тем более что она и в самом деле частенько оказывалась где-то неподалеку. Не рядом, а как бы на ближайшем горизонте.

Вооруженная коротким кавалерийским карабином — очень удобным для нее, из которого она стреляла с невообразимой меткостью, и двумя пистолетами, Калина целый день ненавязчиво рейдировала неподалеку КП, или же продвигалась вслед за Беркутом в его вылазках на передовую. При этом Андрей почти физически ощущал, что его охраняет снайпер и что в любую минуту может прогреметь выстрел, причем за несколько мгновений до того, как сам он заметит опасность. И лишь время от времени это рейдирование Войтич надоедало, и тогда она на полчаса или на час отправлялась к «воротам» Каменоречья, на вольную охоту.

— Наверное, стоит все же зачислить ее, капитан. А то ведь всю немчуру вокруг, не будучи бойцом гарнизона, перестреляет. Как потом перед начальством оправдываться будем? Зря сухарь армейский жевали, получается.

— Если я и решусь послать ее, то командовать группой прикажу тебе, — пригрозил капитан.

— Кому ж еще горгоной этой содомо-гоморской командовать, как не мне? — невозмутимо признал-согласился младший сержант.

И по тому, с какой покаянной обреченностью согласился он с таким решением, Беркут определил: «А ведь не равнодушен к Калине! Как бы на людях не цапался с нею, существует, существует какая-то негласная связь между этими, на первый взгляд, совершенно непримиримыми в своем сосуществовании людьми!». Поняв это, Андрей ощутил совершенно отчетливую ревность. Даже то, что в разведку им придется идти вместе, уже как-то настораживало капитана.

«Ну, знаешь… — тотчас же осадил он себя, поняв, как далеко могут зайти эти гарнизонные страдания. — Не хватало еще только любовных интриг! Все остальное, вплоть до братских могил, уже имеется».

— Давайте, — предложил Глодов, — решим так: если Войтич согласна, пусть идет. Кто возразит, что она — боец, в полном смысле этого слова?

— Согласен, — несколько резковато подчинился «воле большинства» капитан. — Пусть. Если, конечно, на то будет ее воля.

Пока они выясняли, стоит ли привлекать к операции Калину, совершенно неожиданно появилась она сама.

— Знаю-знаю, собираетесь идти в деревню на том берегу.

Мужчины удивленно переглянулись, пытаясь выяснить, откуда утечка информации, кто за это время выходил из КП.

— Да не мучайтесь, это мне Ищук сказал, — объяснила Войтич. — Заглядывал, когда вы, — обратилась к Беркуту, — разговаривали со штабом. Ну а потом случайно встретил, вспомнил, что я из той деревни, знаю дорогу…

— И что же вы решили? — сухо поинтересовался капитан.

— Не собираетесь же вы посылать туда группу без меня?

— Как раз это мы и собирались делать. Пойдут лейтенант Кремнев, двое его бойцов и сержант Мальчевский.

— Ты бы еще полк туда послал, капитан, — возмущенно перешла на «ты» Калина. — Мы же таким табуном всех фрицев на ноги поднимем. Добавь еще с десять штыков, так мы их попросту выбьем из села, и все тут.

— А что, может, взять и выбить, а, Глодов, Мальчевский? Ведь божественная мысль!

— Словом, так, генералиссимусы аустерлицкие, — решил взять на себя инициативу Мальчевский, — на тот берег пойдем я и боец Войтич.

— А еще — Арзамасцев, — вставила Калина.

— И ефрейтор Арзамасцев, — не задумываясь над тем, почему именно эта фамилия вдруг всплыла, подхватил Мальчевский. — На этом совет в Филях будем считать закрытым.

— Арзамасцева — отставить, — сурово возразил капитан.

— Но он сам как-то напрашивался сходить в деревню, — возразила Войтич.

— «Сходить в деревню» — это одно, сходить в разведку совершенно другое.

— Да пусть проветрится, бык-производитель колхозный, на ферме застоявшийся! — поддержал Калину младший сержант.

— Не готов он к разведке, и точка! — не стал Беркут объяснять свое нежелание соглашаться с кандидатурой Арзамасцева. — Пойдете вы, Мальчевский, вы, Войтич, но лишь потому, что вы — местная, и что таково ваше желание; а еще — лейтенант Кремнев, с двумя бойцами. Он все же «разведка», ему виднее, что там и к чему. Ночью пойдете. Сейчас туман, мороза почти не ощущается, а значит, снег под ногами скрипеть не будет. Это важно. Собак немцы давно перестреляли, луны, судя по всему, не предвидится. Идеальная «ночь разведчика». Ищук!

— Здесь я, — возник тот из-за ширмы.

— Лейтенанта Кремнева сюда.

Лейтенант находился неподалеку. Буквально через две-три минуты он уже стоял перед капитаном.

— …Особое внимание обратить на огневые точки противника, на орудия и танкетки, — продолжил Беркут инструктаж уже в его присутствии. — Но, главное, попытайтесь взять языка.

— Разве нам уже понадобился язык? — удивленно пожал плечами Кремнев. Идти в разведку ему явно не хотелось. Ни теперь, ни когда-либо раньше «романтика линии фронта» его как разведчика не привлекала, и это огорчало Беркута, поверившего было, что перед ним истинный разведчик-профессионал.

— Не нам он понадобился, а генералу Мезенцеву.

— Тогда другое дело.

— Вчера днем в деревне наблюдалось скопление техники. Не исключено, что где-то там, возможно, на бывшем машинном дворе, находится склад горючего. Это очень важно выяснить. С горючим у немцев сейчас вообще трудновато. А уж доставлять его сюда для них — сплошная мука.

Несмотря на то, что сам Арзамасцев тоже попросился в разведку, в группу Кремнева комендант его так и не включил. Единственное, что он ему позволил, — довести группу до правого берега и засесть там, чтобы прикрывать, в случае неудачного рейда в село. При этом Беркут потребовал от ефрейтора дать слово чести, что попытки драпануть за линию фронта он не предпримет.

Пока разведчики отдыхали перед выходом на задание, Беркут, в сопровождении лейтенанта Глодова, осматривал северные рубежи своей скалисто-подземельной крепости. Он уже не впервые задавался вопросом: почему германцы до сих пор не бросили на это плато батальон пехоты при поддержке минометов и не загнали его гарнизон в штольни, чтобы затем довольно быстро выкурить оттуда?

Объяснений напрашивалось несколько: то ли немцы попросту не имели под рукой лишнего батальона, ибо все боеспособные части уже переброшены на тот берег реки; то ли мешали туманы и снегопады, не позволявшие противнику ни должным образом оценить угрозу, исходившую от засевшей в их тылу горстки красноармейцев, — ведь мирились же они все эти годы с существованием в их тылу довольно больших партизанских отрядов, и даже целых соединений.

Но теперь он все больше склонялся к мысли, что помог ему продержаться не кто иной, как гауптман Ганке. После его доклада о том, что с группой окруженцев покончено, в немецких штабах теперь уже не могли, или не желали, понимать, что тут в действительности происходит.

— Как думаете, капитан, сколько дней нам еще удастся продержаться здесь? — спросил Глодов, когда они приблизились к руинам цеха каменотесов, у которого все еще валялись незавершенные каменные блоки, балки перекрытия для каменных крестов да заготовки для надгробий.

— Теперь все зависит от противника. Если он и дальше особого значения придавать нам не будет, то еще, как минимум, дня три. Имею в виду на поверхности. И не менее недели — в катакомбах.

— Предполагаете, что сумеем продержаться целую неделю?

— Если сумеем создать достаточный запас еды и боеприпасов, то и дольше. По законам войны, мы уже должны были бы уйти туда, сузив наземный участок обороны до небольшого клочка побережья по обе стороны косы. Но ведь остались-то мы здесь не для того, чтобы выживать самим, а чтобы не давать жить врагам.

— И вовремя ударить с тыла, когда наши пойдут в наступление, — задумчиво поддержал коменданта Глодов. — Признаться, в подобной ситуации мне приходится быть впервые. До этого — обычная передовая, переформирование в ближних тылах…

Их беседа была прервана появлением Кобзача. Заметно исхудавший, давно не бритый, старшина становился все меньше похожим на солдата и все больше — на местного, камнереченского отшельника. И был он явно встревожен.

— Только что с двумя своими хлопцами по ничейной проползал, — сообщил он. — К немцам прибывает подкрепление. На моих глазах появилось три грузовика с солдатами. На одном из них — русские. То ли полицаи, то ли из этих, которые при генерале Власове состоят.

— Три машины — не то подкрепление, из-за которого стоит портить себе нервы, — хладнокровно заметил Беркут. — Но оно должно настораживать. Вполне вероятно, что уже завтра противник попытается прочесывать нашу монашескую пустынь.

— К тому же прибавьте два орудия, которые они притащили с собой.

— Это уже посерьезнее. На таких каменьях, при взрывах, больше солдат гибнет от щебня, нежели от осколков снаряда.

— Лучше бы их сразу же уничтожить, — мечтательно признал старшина. — Но только попробуй подберись к ним!

— Может, отменим поход на тот берег и бросим группу сюда, прощупать пополнение? — загорелся этой мыслью Глодов. — Тем более что, если в деревне поймут, что «языка» взяла наша группа, могут двинуться сюда, на усмирение.

— Именно так мы и поступили бы, если бы не существовало приказа генерала. В штабе дивизии уже ждут наших разведданных. Этим все и оправдывается.

Лейтенант растерянно развел руками:

— Понятно, что с генералом лучше не спорить.

— Старшина, обойдите заставы и прикажите бойцам держаться поближе к таким укрытиям, где можно спасаться от осколков, то есть к пещерам, гротам, каменным навесам, руинам… К ночи все заставы отвести ко второму валу и предельно усилить бдительность.

Уже возвращаясь в Каменоречье с «языком» — рослым, костлявым унтер-офицером, Кремнев не раз благодарил судьбу, что в составе группы оказалась Калина.

Со стороны реки немцы выставили довольно плотный заслон — с пулеметными точками, засадами и бродячими заставами. Однако Войтич сумела подвести их к узкому, подползающему к самой реке оврагу, и по нему группа метров на сто углубилась в деревню, не встретив на своем пути ни одной души.

Оказавшись в центре села, девушка сначала повела лейтенанта к большой, довольно просторной хате, в которой обитал древний, но еще довольно бойкий старик, бывший объездчик.

Любчич — как он представился Кремневу, словно бы только и ждал их появления. Случилось так, что какой-то немецкий офицер заставил Любчича сопровождать его при расквартировании вновь прибывших солдат. Воспользовавшись этим, бывший колхозный объездчик высмотрел у врага все, что только можно было. Он знал, где квартируют офицеры, где стоят их машины и две танкетки. А еще сообщил, что чудом уцелевшую школу немцы превратили в казарму.

Поблагодарив его, Войтич и лейтенант тотчас же увели группу к школе.

— Теперь вы понимаете, товарищ капитан, что в разведку я могла идти одна? — самодовольно молвила девушка.

— Теперь — да.

Сняв ударом ножа часового, Исмаилов, слывший у лейтенанта спецом по «снятию», облачился в его шубу, реквизированную немцами, очевидно, у какого-то ночного сторожа, а еще минут через десять им удалось повалить и связать унтер-офицера, наверное, возвращавшегося в казарму от какой-то молодки. Был он в это время основательно навеселе, и даже когда, захватив его за ворот, Исмаилов приставил к горлу финку, унтер, казалось, ничего толком не понял, восприняв случившееся чуть ли не как глупую выходку «своего» часового.

Первыми — оттаскивая убитого — отходили в сторону реки Кремнев и Исмаилов. Володчук и Мальчевский тащили пленного. Калина и Арзамасцев прикрывали их, при этом девушка успевала заметать «веничком» следы, благо, что снежный наст выдался крепким, и все пространство между школой и оврагом было покрыто ледяной коркой.

Дойдя до крутого изгиба, группа остановилась. Впереди, у моста, послышались голоса патрульных, и Кремнев решил переждать, пока они пройдут мост и удалятся.

— Послушай, овраг этот тянется до конца села? — опустился рядом с Калиной, на полуприсыпанный снегом куст, Арзамасцев.

— А потом уводит влево, за село, до самого леса. Там он, правда, помельче.

— Так здесь рядом лес? — оживилась партизанская душа ефрейтора. — Настоящий, большой лес?

— Не то чтобы большой, но густой, еловый, разбросанный по склонам каньона и большой каменистой долины…

— Постой, — вдруг спохватилась Войтич. — Ты чего это?

— Значит, километра два можно пройти по нему, не опасаясь немцев? — продолжал думать о чем-то своем Арзамасцев. — Знать бы, сколько до линии фронта.

— Останавливаться в лесах они не любят — это уж точно. Кстати, лес этот у нас Ведьмацким зовут. Слишком часто блуждают в нем.

— Но тянется он в сторону передовой? Туда, на юг?

— В сторону… Постой, что это ты вдруг так заинтересовался оврагом, лесом и передовой?

— Из любопытства.

— Не темни. За линию рвануть собрался? Прямо говори, не выдам.

— Я здесь оказался случайно. Никто меня в гарнизон этого сумасшедшего капитана не определял. Достаточно того, что я с ним по ту сторону фронта намучился. Где он только взялся на мою голову. Мы-то ведь прибыли сюда…

— Знаю, все знаю. Вынужденная посадка самолета. Случайная машина с боеприпасами и харчами, которая, вместо тыла, шла на передовую… — полушепотом протараторила Калина. — Только ты вот что, червь лагерная, капитана своего оплевывать не смей. Он-то среди вас всех, может быть, и есть тот, единственный настоящий солдат. Не в пример всем вам, остальным, кого судьба загнала в каменореченские подземелья.

— О капитане слова плохого не скажу, — клятвенно пообещал Арзамасцев.

— И все-таки, почему ты собрался уходить?

— Говорю же тебе: из плена бежал. Буквально из могилы выполз. Хотя бы один день хочу пожить где-то там, в тылу среди своих, на своей земле. Пусть потом опять на фронт, но…

— Хватит рыдать. Раз настроился, можешь идти. Без тебя, горемычного, как-нибудь справимся.

Арзамасцев прекрасно расслышал слова Калины, однако не сразу уловил их смысл. Уставившись на девушку, он несколько мгновений ожидал, что она повторит сказанное.

— Ты что, согласна, чтобы я?..

— А ты больше всех меня опасался? Уверен был, что пальну в спину; что даже если уйдешь — достану и прикончу?

— Я ведь не к немцам бегу, а к своим, к армии! — возмутился Арзамасцев.

— Эй, вы, гладиаторы колизейские! — выглянул из-за изгиба Мальчевский. — Что вы тут курлычете, как журавушки, вместо Африки на Колыму улетевшие?

Сержант откровенно завидовал сейчас Арзамасцеву, которому выпало быть рядом с Калиной, и в то же время откровенно ревновал к нему.

— Исчезни, — повела в его сторону стволом карабина Войтич. — Сказала: исчезни!

— Как только ты ее, Арзамасцев, терпишь, мегеру соловецкую? — проворчал Мальчевский и, еще немного поколебавшись, все-таки исчез.

Мост был далековато, однако Войтич и Арзамасцев прекрасно слышали, как солдаты громко — очевидно, вспомнив какой-то казарменный анекдот, — расхохотались. И уходить с моста пока что не собирались.

— Так почему ты меня так вот просто… напутствуешь? — едва подобрал нужное слово Арзамасцев. — Ты ведь теперь вся при капитане.

— Как раньше «при нем» был ты. Неужто успел забыть, гнида лагерная?

— Ну, я… Мы столько прошли…

— Не мычи. Ты мне, честно говоря, осточертел. Сама не пойму, кто ты: то ли слишком преданный адъютант, то ли лагерная шестерка. Если бы, уходя, ты еще и Клавку эту, стерву майорскую, прихватил, цены бы тебе не было.

— Ее я бы как раз с удовольствием прихватил, — не стал отнекиваться Арзамасцев. — Да только лейтенант Глодов что-то слишком разнервничался, соперник Кремнева.

— Лейтенант не в счет. Лишь бы она подальше от Беркута держалась. Хотя относительно лейтенанта Глодова… Надо подсунуть лейтенанта учихе этой, на всякий случай.

Они помолчали, прислушались. Солдаты затихли. Может, ушли, может, просто приумолкли. Однако начинать движение Кремнев почему-то не торопился.

— Ну так я…

— Только не сейчас, — упредила его Калина. — Если сейчас, расценят как дезертирство. Ты что: прямо с задания!

— Когда же?

— Когда дойдем до реки, а еще лучше, до своего берега. То есть с разведки уже как бы вернулись, так что приказ ты выполнил. А коль так, рви себе, куда заблагорассудится.

— Арзамас, в путь! — в ту же минуту раздался голос Мальчевского. — По колесницам!

До берега они добрались без каких-либо приключений. Но как только остальная часть группы уползла за бугорки полегшего на лед камыша, Калина тронула Арзамасцева за рукав.

— Не передумал?

— Нет.

Она отсоединила от заброшенного за спину трофейного автомата магазин и протянула его ефрейтору.

— Все, чем могу одарить.

— Уговори Беркута, чтобы шума не поднимал, не объявлял меня дезертиром.

— Как можно скорее проскакивай путь, которым мы прошли, — ничего не стала обещать ему Войтич. — Немцы вот-вот бросятся разыскивать часового, поднимут тревогу.

— Кого ты учишь?! — умышленно возмутился Арзамасцев. — Знала бы ты…

— Все, что мне положено знать, я знаю, с меня достаточно, — огрызнулась Калина.

И, не обращая больше внимания на ефрейтора, уползла вслед за разведчиками.

Дело было вовсе не в том, что ефрейтор постоянно вертелся возле капитана. Просто ей жаль было этого парня, чудом вырвавшегося из ада концлагерей и так глупо не дошедшего до своих. Благословив его на побег, Калина как бы искупила вину перед ним капитана Беркута. И пусть ей это зачтется: не богом — так хотя бы капитаном.

Отправив разведгруппу, Беркут еще несколько минут посидел на подземном командном пункте, но, поняв, что усталость окончательно выбивает его из колеи, решил уйти в свою «наземную резиденцию».

Он знал, что хозяин ее, старик Брыла тяжело заболел, поэтому сначала убедился, что бойцы, как и чем могли, накормили хуторянина и затопили печь, и только после этого пошел в свои «апартаменты».

Усевшись в плетеное полуразрушенное кресло, он прижался спиной к постепенно теплеющей стене, за которой топилась печь, и закрыл глаза.

Он представил себе бойцов, пробирающихся сейчас прибрежными зарослями к деревне. Пронизывающий холод, притаившаяся в каждом доме, за каждым забором опасность…

Андрей чувствовал себя как-то неловко от того, что лично не возглавил группу. За все то время, которое Беркут командовал разведывательно-диверсионным отрядом в тылу врага, он настолько привык к тому, что операции проводятся под его командованием, что уход группы Кремнева на задание без него казался ему событием совершенно немыслимым. И еще… мысленно он был сейчас рядом с Калиной.

Конечно же он сглупил, решившись послать вместе с группой и эту девушку. Понятно, что идти в деревню, имея такого проводника-снайпера, одно удовольствие. Вот только вправе ли он рисковать ради этого жизнью женщины. В конце концов мужики вполне могли бы взять «языка» и без нее. В то же время мог ли он остановить «неистовую Войтич» в ее желании во что бы то ни стало наведаться в родную деревню?

Окончательно запутавшись в своих полусонных-полубредовых размышлениях, капитан проверил, хорошо ли заложено камнем и занавешено, для светомаскировки, окно, и зажег лампу, намереваясь дочитать все ту же, оставленную кем-то из немцев книгу. Но едва он одолел три-четыре страницы, как в коридоре раздались шаги, а затем в дверь его комнаты постучали. Стук был легким, вкрадчивым, и явно не солдатским.

«Неужели Войтич вернулась?! — внутренне встрепенулся Беркут. — Или что-то произошло? Стрельбы вроде бы слышно не было».

— Войдите.

— Извините, ради бога, что вынуждена отрывать вас от чтения, — застенчиво остановилась у двери Клавдия.

Капитан молча поднялся, взял учительницу под локоть и, не говоря ни слова, усадил на свое место у стены. Сразу же уловив исходящее от нее тепло, Клавдия развернула кресло боком и, потянувшись к теплу озябшими руками и щекой, несколько мгновений молча, благодарно смотрела на капитана.

— Значит, будем считать, что мы так и договорились: остаетесь в этой комнате, а я отправляюсь в выработку, которую вы сейчас занимаете. И вообще это несправедливо…

— Похвальная воспитанность, капитан. Но, находясь здесь, я умру от страха при первом же разрыве снаряда или как только пойму, что к дому приближаются немцы.

— В том домишке, в плавнях, из которого вы отстреливались, спасая себя и раненого майора, было куда страшнее…

— Ради бога, не вспоминайте! — прервала его Клавдия. — Это было невыносимо ужасно. Именно после спасения в плавнях, при котором вы явились мне в образе ангела-спасителя, я начала смертельно бояться любого выстрела.

— Все должно быть наоборот, ведь там вы стали обстрелянным бойцом.

— Понимаете, что произошло: в те минуты я уже попрощалась с жизнью. Все, я осознавала, что спасти меня может только чудо, которых не бывает. Но оно, чудо это, произошло. Каким-то совершенно непонятным образом уцелев, я по-иному начала смотреть на жизнь, по-иному ценить ее, да и любить тоже по-иному.

— Майора? — неосторожно, в форме явно неудачной шутки вырвалось у Беркута.

— Ну при чем здесь майор? — мягко улыбнулась Клавдия. — У нас с ним совершенно иной характер отношений. Я всего лишь имела в виду любовь к жизни.

— Если любовь к жизни, тогда понятно, — поспешно ретировался Беркут. — А ко мне явились с просьбой переправить вас назад, в деревню, из которой пришли?

— Верно, мне хотелось бы как можно скорее уйти отсюда. Но только не в ту деревню, где учительствовала. Там меня слишком хорошо знают и тотчас же могут выдать, сообщив, что спасала офицера. Да и вообще не хотелось бы…

— Мотивы понятны. Однако учтите: появление такой симпатичной женщины — это не комплимент, а факт — в любой из занятых немцами деревень вызовет усиленный интерес. Под каким именно предлогом вас арестуют — то ли как партизанку, то ли по подозрению в том, что вас переправили из-за линии фронта, особого значения уже не имеет. Ни для вас, ни, тем более, для германцев.

— Что же вы советуете?

— Ждать. Набраться терпения, мужества, силы воли, — и ждать освобождения. Здесь, в каменоломнях.

— И как долго? Нет, вы хотя бы приблизительно укажите срок, как долго ждать.

«Нервы сдают, — устало взглянул на нее Беркут. — Оно и понятно. Когда очень хочется выжить, каждая минута жизни превращается в мучительную минуту ожидания смерти — парадокс человеческой психики».

Ему и самому очень хотелось дожить до того часа, когда наконец-то окажется на земле, не занятой врагом, в тылу своих, а не вражеских войск. Он мечтал об этом с лета сорок первого, он выстрадал это право по концлагерям, он добыл его в боях. Да только кому об этом скажешь?

— Думаю, не больше недели.

— В самом деле не больше?

— В принципе военная инициатива на нашей стороне. В общей массе немцы откатываются на запад, поэтому прорыв на нашем участке — всего лишь временный успех, на каком-то незначительном отрезке фронта.

— Вы говорите сейчас голосом диктора из радиоточки, — упрекнула его Клавдия. — И думаю, что делаете это преднамеренно.

— Угадали. Но в любом случае учтите, что впереди зима, надвигаются морозы. Самое время наших контрнаступлений. В мороз вояки из немцев никакие. Я говорю достаточно убедительно? — улыбнулся Беркут, почувствовав, что речь его действительно стала напоминать то ли речь диктора, то ли выступление перед солдатами, которым через десять минут подниматься в атаку.

Где-то неподалеку, со стороны степи, и в самом деле вспыхнула перестрелка.

«Это в районе дороги, — встревоженно прикинул капитан, прислушиваясь к пальбе. — Участок там, конечно, завален камнями, и все же… самое прорывоопасное направление».

— Но ведь немцы, что наступают на нас, могут истребить наши заставы раньше, чем на берег этот ступит хотя бы один красноармеец.

— Не исключено, — спокойно признал Беркут. — Однако у нас редкостное преимущество — подземелья. Где мы спокойно можем держаться еще как минимум неделю. Убедил? Успокоил?

— Считайте, что да, — неуверенно подтвердила Клавдия после некоторого колебания.

— Ну и божественно.

Несколько минут они сидели молча. Клавдия делала вид, что внимательно вчитывается в строчки написанной по-немецки книги, Беркут же сидел в кровати и откровенно дремал. Смертельная усталость его не нуждалась уже ни в демонстративном подтверждении, ни в маскировке — она была очевидна каждому.

— Ладно, извините… Пойду я, капитан, — вздохнула Клавдия, откладывая книжку.

— Зачем торопиться? — ответил Беркут, не открывая глаз. — Посидите еще, здесь достаточно тепло.

— Там у меня тоже… относительно тепло.

— Кто бы мог подумать!

— В подземелье — свой климат. А комнатка, которую мне подыскали, вообще удивительно сухая. Кроме того, бойцы устлали ее шинелями, солдатскими одеялами и высушенным мхом плавней.

«Лейтенант Кремнев старается», — отметил про себя Беркут, не ощущая при этом ни ревности, ни досады. Он знал, что лейтенант-разведчик откровенно флиртует с учительницей, по поводу чего ему, Андрею, уже намекали и сержант Мальчевский, и Калина, всякий раз удивляясь при этом, что капитан воспринимает их явные подковырки с философским спокойствием.

— Божественно вы устроились: не хватает разве что буржуйки. Но попытаемся раздобыть.

— Жаль, что вы так ни разу и не проведали меня.

— Ошибаетесь, однажды я все же побывал в вашей келье.

— Ах да, верно. Как это я забыла? Но тогда она еще не была столь уютной.

— Тогда — еще нет, — вновь вспомнил он о стараниях Кремнева и его разведчиков, взявшихся покровительствовать не столько над майором, сколько над его спасительницей. — Кстати, если там хорошо замаскировать лаз, немцы могут сто раз пройти мимо него, даже не догадываясь, что за простенком кто-то обитает.

— Лейтенант… — начала было Клавдия. Но, запнувшись на полуслове, исправилась: —…бойцы уже подыскали два больших камня. Как раз для такого случая. И чуть разрыли запасной лаз, по которому, в случае опасности, можно уползти в еще более отдаленную, совершенно изолированную выработку. А еще — добыли для меня немецкую винтовку с двадцатью патронами, а вчера притащили автомат.

— Вместо букетика полевых цветов, — сдержанно улыбнулся Андрей. — Щедрость их непомерна. Благо, что такого добра, как трофейные «шмайссеры», на плато пока хватает.

— Вы словно бы осуждаете их.

— Не осуждаю, а ревную.

— Долго же мне пришлось ждать от вас этих слов, — вздохнула Клавдия.

— Правда, ревную слегка.

— Не старайтесь испортить мнение о себе как о кавалере, оно и так убийственно невысокое.

— Слушаю вас, и говорю себе: «А почему бы тебе самому не явиться к учительнице с букетом автоматов или связкой гранат?».

— А действительно: почему бы вам не явиться к учительнице? Хотя бы и со связкой гранат, если уж ни на что иное фантазии не хватает?

— Воспринимаю, как приглашение. Уроки обращения с оружием вы уже тоже получили?

— Конечно. И даже несколько раз выстрелила. На поверхности. В сторону немцев.

— Предвижу, что противник пережил тогда не самые лучшие минуты в своей жизни.

— Подтруниваете, капитан? — капризно обиделась Клавдия.

— Не без этого, уважаемая учительница. Да простится мне.

— Забудьте наконец, что я учительница.

— С чего вдруг?

— Уже хотя бы потому, что здесь — не школа. Да и вы вряд ли подходите даже для вечерника. И потом, судя по всему, это мешает вам свободно общаться со мной. Уважение, страх или по крайней мере опасение перед учительницей сохраняется у каждого из нас с самого детства.

— Божественная мысль. С этого дня напрочь забываю, кто вы по профессии, — пробормотал Беркут, чувствуя, что сон все же одолевает его, несмотря на то, что рядом прекрасная женщина.

Поняв, что капитан продолжает подтрунивать над ней, Клавдия решительно поднялась и направилась к двери.

Беркут поднялся вслед за ней, но, растерявшись, не сразу сообразил, каким образом следует задержать ее у себя.

— Вот именно, капитан, об учительнице следует забыть. Тогда, может быть, вам случится вспомнить, что перед вами просто женщина. Ничуть не хуже некоторых других, причем вы прекрасно знаете, кого я имею в виду, — отчеканила она, с удовольствием хлопнув дверью перед самым носом Беркута.

«А вот и ответ на вопрос „Что привело к тебе сегодня Клавдию?“» — объяснил себе Беркут.

Доставив пленного на КП, лейтенант Кремнев устало доложил:

— В ходе операции один немецкий солдат убит, один взят в плен. Наши потери — ефрейтор Арзамасцев.

— Что… «ефрейтор Арзамасцев»? — медленно приподнимался из-за небольшого, из мраморной плиты сооруженного столика Беркут.

— Мы вернулись без него, товарищ капитан.

— Что значит «вернулись без него»? Что это за доклад? Он что убит, ранен, пропал без вести? Куда он девался, этот ваш ефрейтор Арзамасцев? — Пленный унтер-офицер коменданта как будто бы совершенно не интересовал.

— Можно считать, что пропал без вести, — странно как-то взглянул лейтенант на Войтич. — Еще точнее, попросту дезертировал.

— Это вы ее, покровительницу валаамскую, спросите, где ефрейтор, — вмешался Мальчевский, кивая на скромно присевшую в углу, на ящике, в обнимку со своим карабином, Калину Войтич.

— Почему ее?

— В паре прикрывали наш отход, в паре составляли план ефрейторского драпа, — теперь уже нехотя, понимая, что закладывает девушку, объяснил Мальчевский. Было бы намного лучше, если бы капитан сразу же обратился с вопросом к Калине, а не стал бы уточнять у него что да как. — Время такое пошло: вселенский драп ефрейторов. А началось все — с ихнего фюрера.

— Докладываю, — заговорила Войтич, не поднимаясь, — после выполнения задания, то есть выполнения вашего приказа, ефрейтор Арзамасцев вышел из окружения и ушел к своим.

— Что значит «ушел к своим»? А мы для него, и для вас в том числе, кто, чужие?

— То и значит, что за линию фронта.

— Он, видите ли, к «своим» ушел, старший конюх царя Мафусаила! — возмутился Мальчевский. И возмущал его не столько побег Арзамасцева, сколько то, что участие в его судьбе приняла Калина Войтич. — А мы ему действительно кто, воины племени ирокезов?! Мы для него, получается, то же самое, что задрипанные гренадеры Антонеску?!

— Что касается тебя, то на гренадера ты никак не тянешь, — отрубила Калина. — Даже задрипанного.

— Прекратить! — грохнул кулаком по столу Беркут. — Отвечать только на мои вопросы. Вы что, Войтич, знали, что ефрейтор собрался дезертировать?

— Да не дезертировал он, — устало вздохнула Войтич. — Не с фронта ведь, наоборот, на фронт бежал. Разве не ясно?

— Он был бойцом гарнизона и находился в моем подчинении, — отрубил Беркут. — Был приказ держать оборону здесь. Не мой — командира дивизии приказ. Так что это явное дезертирство.

Калина опять раздраженно вздохнула. Беркут повел себя именно так, как и предполагал Арзамасцев: объявил его дезертиром. Калина понимала: если в таком же духе капитан сообщит о его побеге в штаб дивизии, судьбе Арзамасцева не позавидуешь.

— Здесь он находился в окружении. В Каменоречье оказался случайно. Как и вы, капитан. О существовании лично его, ефрейтора Арзамасцева, командир дивизии даже не догадывается. Так вот, случайно оказавшись в тылу врага, ефрейтор решил пробиться к своим, за линию фронта. И давайте замнем эту историю для полной ясности. — Войтич поднялась, пошатываясь от усталости, дошла до полога, которым была завешана выработка и, уже приоткрыв его, предупредила: — Не советую докладывать о дезертирстве.

— Я не нуждаюсь в подобных советах, — окрысился Беркут. Он и сам не понимал, почему вдруг побег Арзамасцева вызвал у него такое раздражение.

Впрочем, капитану с самого начала этой каменореченской эпопеи не хотелось, чтобы ефрейтор оказался в Смерше раньше него, ибо кто знает, какие сведения он начнет излагать особистам-контрразведчикам, а главное, как станет трактовать их. Особенно его умение перевоплощаться в образ германского офицера.

— Не мог он здесь больше, — изменила тактику Калина. — Ну, не тот он человек, который способен ползать по нашим каменореченским подземельям. Он еще нарадоваться не успел тому, что выполз из концлагеря, считай, из могилы.

— Постойте, Войтич. Может, сами вы и спровоцировали его на дезертирство?

Калина блудливо ухмыльнулась и, дунув на одну из двух освещавших выработку «летучих мышей», словно арию куртизанки, фривольно пропела:

— Так оно все и было, комендант, так и было: соблазнила Калина Войтич твоего ефрейтора про-щаль-ным поцелуем.

— Значит, здесь он воевать не способен. А пройти десятки километров по тылам врага и преодолеть линию фронта, он окажется способным? Об этом, Войтич, вы подумали, благословляя ефрейтора на дурацкий шаг?!

— По-моему, он даже для кастрации уже не годится, — все так же устало молвила Калина, демонстративно адресуясь при этом к сержанту Мальчевскому. — Как, впрочем, и большинство твоего бессмертного гарнизона, капитан.

— Но-но, — возмутился младший сержант.

— Причем тебя, Мальчевский, кот облезлый, это особо касается. И вообще катитесь вы все, отребье лагерное!

— А ведь и в самом деле… — начал было Кремнев, чтобы как-то замять неприятный осадок от «тронной речи» Войтич. — Тут каждый штык — на вес победы, а он… Знал бы я, что…

Движением руки Беркут заставил его умолкнуть и, отпустив всех кроме него и Мальчевского, начал допрос пленного. Делал он это подчеркнуто вяло и неохотно. Хотя сам унтер-офицер, услыхав его добротную немецкую речь, оживился и, охотно рассказывая обо всем, что знал и слышал, принялся выторговывать то, что в его положении выторговать уже было невозможно.

Еще через полчаса, сообщив по рации разведданные и приказав расстрелять пленного, капитан отправился в свою комнатку.

— Не зажигай свет, — услышал он приглушенный голос Калины, как только взял дверь на засов.

— Ты здесь?! — искренне удивился капитан.

— А ты решил, что после своей гневной речи, в присутствии лейтенанта и Мальчевского, явиться сюда я уже не решусь?

— Вообще не ожидал увидеть тебя здесь.

— Замерзая там, в заснеженных оврагах и на льду реки, я мечтала только об одном: еще хоть раз в жизни оказаться в твоей постели. После этого — хоть на эшафот, только бы еще раз. Ну что ты замер у двери? Иди сюда, ложись.

Беркут снял шинель и, прежде чем опуститься на кровать, прижался спиной к предусмотрительно натопленной стариком печи. Эта часть теплой стены оказалась возле кровати, но как только он слегка пригрелся возле нее, тут же ощутил у себя на ремне руку женщины.

— Клавдия побывать здесь в мое отсутствие не успела? — довольно сурово спросила она.

«Неужели донесли?!» — почти панически ужаснулся капитан.

Он так и не сумел определиться, каким образом вести себя с Калиной, чтобы в любую минуту не оказаться на виду у всех в самом идиотском положении. Да и вряд ли это было возможно, — определиться, — если учесть, что настроение ее менялось чуть ли не каждый час. По крайней мере после той, первой их совместной ночи. Войтич сразу как-то отдалилась от него и вела себя не только холодно, но порой совершенно агрессивно. Словно бы не могла простить капитану своей собственной слабости.

— Мне действительно пришлось поговорить с ней. О майоре, о ее судьбе. Предложил перейти сюда, в дом.

— Ты хочешь перевести ее в дом?! — рассмеялась Калина. — Ты что, капитан?! Ни-ког-да! Нога ее туда не ступит. На пороге пристрелю.

— Да она и не согласилась, — поспешил успокоить ее Беркут. — Из-за страха перед стрельбой, особенно перед снарядами. До подземелья отзвуки боев почти не долетают, поэтому в катакомбах она чувствует себя в безопасности. К тому же там она — рядом с майором, другими ранеными, за которыми начала ухаживать, как медсестра.

— Не оправдывайся, капитан. В любом случае она не решилась бы обосноваться в нашем доме, поскольку знает: хоть раз увижу ее на пороге — пристрелю. — Это свое «пристрелю» Калина, как всегда, произнесла спокойно, почти безынтонационно, и если бы словцо сие слетало с уст любой другой женщины, Беркут попросту не придавал бы ему значения. Но его произносила Войтич. А в ее сладоубийственных устах это уже была даже не угроза, а всего лишь не вызывающая особых сомнений «информация к сведению». — И давай не будем о ней. Может быть, это вообще последняя ночь, которую мы проводим вот так вот, в пусть уже полуразрушенном, но все же доме. Потом нас загонят в подземелье, в штольни.

Усевшись в кровати, Калина привлекла капитана к себе, заставила опуститься рядом, и тут же впилась пальцами в его волосы на затылке.

— Ты ведь скучал по мне?

— Вспоминал, — уклончиво ответил Беркут, желая оставаться правдивым перед ней и самим собой.

— Ты не просто вспоминал, ты хотел меня. Так бывает всегда, когда в постели женщина тебе понравилась. А ведь в постели я тебе очень понравилась.

— Понравилась.

— Сказать тебе правду, почему я отпустила Арзамасцева за линию фронта? Любого другого пристрелила бы, как только он заикнулся бы об уходе из гарнизона.

— Раздражало, что слишком часто оказывался рядом со мной. Вертелся возле меня.

— Святая правда, Беркут. Ты возился с ним, как с сыном полка, или еще похлеще. Я так и не могла понять, что вас связывает. И нытье его мне осточертело, и что слишком близок к тебе. Если говорить честно, я его даже немножко ревновала.

— Слава богу, что хоть не пристрелила.

— И пристрелила бы, если бы вовремя не сгинул с очей моих ясных. Все, хватит разговоров, милый. До рассвета осталось каких-нибудь два часа. Утром германец наверняка пойдет в атаку, и кто знает, что с нами случится.

Беркут взглянул на часы. До рассвета и в самом деле оставалось совсем мало времени. И Калина права, возможно, столько же оставалось им обоим до смерти. Эта убийственно-фронтовая логика и заставила Беркута умолкнуть и, не раздеваясь, юркнуть под обшитую солдатскими одеялами перину — изобретение Калины, под которым в любой мороз можно было засыпать, не опасаясь, что погибнешь от холода.

— Представляешь, как все, кто находится в Каменоречье, завидуют сейчас нам с тобой, — прошептала Войтич, грациозно подплывая под мощное, еще не тронутое тленом ни фронтовой худобы, ни старости, тело Беркута.

Лаская ее, Андрей ощущал захватывающую упругость груди, живота, бедер… Эта удивительная женщина казалась сотворенной из каких-то странных слитков мышц, каждый из которых существовал, пульсировал и сопротивлялся его натиску как бы сам по себе. Возможно, она и была той идеальной женщиной, какую только могла создать природа для выживания, праздника плоти и продолжения рода человеческого.

— Они и в самом деле завидуют нам, Калина, — несколько запоздало признал Беркут, придя в себя настолько, чтобы ощутить, что тела их слились воедино, что лицо его зарыто в пахнущие мятой волосы женщины; что руки Калины крепко и как-то отчаянно обвились вокруг него, каждым движением своим провозглашая: «Мое, мое, все это мое и только мое! И всякую, которая посмеет… — пристрелю!». Вот именно: «пристрелю»!

— Знаешь, капитан, не верю, что мы с тобой здесь погибнем, — молвила Войтич, когда страсти немного улеглись и движения их тел перешли в ненасытную чувственную игру. — Опасаюсь, ужасно боюсь за тебя, но не верю. Видение мне — что мы с тобой как раз уцелеем. Даже если все остальные лягут в землю. Так уж нам суждено.

— Не очень-то справедливо по отношению к другим. А все же хотелось бы…

— Перед уходом на задание заглядывала к старику. Заметил, что он уже почти не выходит из дома?

— Заметил, конечно, жалко старика.

Беркут действительно несколько раз заглядывал к Брыле. Старик неподвижно лежал в большой, на всю ширину своей комнатушки, постели, соорудив из одеял и шинелей то ли спальный мешок, то ли неудачно поставленную палатку, и не то, чтобы слишком уж болел, а просто, целеустремленно, осознанно и вполне добровольно доживал последние часы, объявляя всякому, кто наведывался к нему, что час его пришел и пора «отходить к вратам Господним».

— Так вот, завещает мне старик Брыла и дом этот, и камнерезальную мастерскую.

Беркут лукаво улыбнулся. Кто знает, во что превратится эта хижина уже завтра утром. Тем не мене, к радости Калины, оказавшейся обладательницей этого странного камнереченского «замка», отнесся уважительно.

— И еще, как оказалось, у него есть дом в Камышовке, ближайшей деревне, всего в двух километрах отсюда. Мощный, выстроенный из огромных диких каменьев, он — Брыла в этом уверен — переживет еще десять войн. Разве что крышу придется подлатать. Но пока что она цела.

— Тот, деревенский, дом — тоже завещает тебе?

— Кроме меня, у него никого больше нет. Единственная дочь, ну, та, о которой я тебе рассказывала…

— Знаю, не надо напоминаний.

— Кто бы мог подумать? — сокрушенно вздохнула Войтич. — И разве она одна?

— Очевидно, тут дело не в ней и не в тебе, а в том, почему в принципе такие концлагеря могли возникнуть в нашей стране… Но ты заговорила со мной о наследстве. С какой стати?

— Потому что собираюсь ждать тебя здесь, капитан. Может быть, в этом же доме. Куда бы судьба ни забрасывала тебя, как бы сладко или дурно тебе ни было — всегда помни: где-то там, в Каменоречье, ждет тебя женщина, которую ты умудрился ласкать посреди двух фронтов. И не важно, будет у меня какой-то мужчина или не будет. Лишь бы ты появился. Если тот, кто возле меня прижился, сам не уйдет…

— …Пристрелю, — добавил вместо нее Беркут, и оба расхохотались.

— Я так понимаю, что у каждой женщины есть свой, судный мужчина. Так вот, таким, судным, мужчиной моим случился ты. Почему так произошло — не знаю и знать не хочу. Набиваться, жизнь тебе калечить — тоже не собираюсь. Но до конца дней буду помнить, что у меня один «судный» мужчина. И мужчина этот — ты, — вонзалась ему ноготком в грудь Калина.

Когда капитан добежал до гребня, за которым, на каменистой равнине, начинались хуторские дворы, яростная атака немцев уже захлебнулась, но в разных точках плато — в развалинах домов, между скалами, на склонах небольших ущелий — пристрелка все еще продолжалась.

На сей раз немцы, судя по всему, не собирались отходить под прикрытие первого вала — как это они обычно делали после каждой неудавшейся атаки, опасаясь того, что русские могут проникнуть им в тыл по подземным ходам. Сейчас они продолжали концентрироваться в небольших укрытиях, очевидно, рассчитывая на поддержку роты, расположившейся на правом берегу реки.

— Эй, как вы там чувствуете себя?! — ободряюще крикнул Беркут, обращаясь к нескольким бойцам, не совсем удачно притаившимся в руинах дома и сарая. Немецкий пулеметчик, засевший на вершине валуна, заставлял их втискиваться в присыпанную мокрым снегом щебеночную грязь, пресекая любую попытку подняться. С высоты его «сопки» эти руины просматривались как на ладони, и только камни, из которых когда-то были сложены строения, да «негордое» ползание пока что спасало бойцов от его пуль.

— Как на приеме у архиепископа, — послышался голос Мальчевского. Но где притаился сам младший сержант, он так и не понял. — Этот «тутанхамон египетский», что на валуне засел, второй час тосты произносит, а пить не дает! Ты там с ним не можешь чокнуться?

— Он прикрыт от меня выступом!

— Ага, устроился, сволочь, как у верблюда на горбу, старообрядец христогосподний!

— Ох, и словарь же у тебя богатый! — не удержался капитан, чтобы хоть как-то морально поддержать его. После удачного отражения очередной атаки он чувствовал себя куда увереннее, чем должен был бы чувствовать комендант тающего на глазах и, по существу, гибнущего гарнизона.

— Германские солдаты! Слушайте меня! Я — лейтенант Хейнштоф, который попал в плен! — прокричал во всю свою голосовую мощь Беркут. — Командир русского гарнизона предлагает вам отойти на исходные позиции! Если через двадцать минут вы этого не сделаете, их штурмовые группы появятся у вас в тылу! И начнут истреблять вас! Всем отходить на исходный рубеж! Повторяю: всем германским солдатам предлагается отойти на исходный рубеж!

Андрей отлично понимал, что этот странный ультиматум не способен заставить немцев отойти. Но в то же время не сомневался, что он внесет сумятицу в их настроение. А значит, даст хоть какую-то передышку его бойцам. Только бы они сумели воспользоваться ею.

— Эй, лейтенант Хейнштоф, или как там тебя!

Несколько мгновений Беркут отыскивал глазами того, кто вступил с ним в переговоры, пока наконец не наткнулся на гребешок тулии офицерской фуражки, несмело высовывающейся из-за выступа почти рядом со стволом пулемета.

— Слушаю вас!

— Если ты владеешь русским, то передай их командиру, что это я даю ему двадцать минут! Чтобы он мог сдать весь свой вонючий гарнизон!

— Поговори с ним еще, поговори! — Скосив глаза вправо, капитан увидел Калину. Он узнал ее по тому, как, не по-мужски виляя бедрами, Войтич восходила на склон каменной ложбины. И при этом странно, на вытянутых руках, держала винтовку. — Отвлеки, я сейчас…

— Хорошо. Я передам это коменданту, — Беркут видел, как Калина заползает по желобу. Там, наверху, она окажется в удобной седловине. — Он рядом со мной. Но кто вы?! Как вас представить?

— Я — обер-лейтенант. Командир группы, которая…

В треске стрельбы, доносившейся со стороны основной штольни, Беркут не уловил выстрела, произведенного девушкой, однако ясно услышал отчаянный крик немецкого офицера, медленно поднимающегося из-за уступа. Один из пулеметчиков попытался перехватить его, чтобы обер-лейтенант не полетел вниз, но тотчас же сам опрокинулся на спину, грохнув каской по стволу пулемета.

— Ты говори с ними, капитан, говори! — донесся до Андрея азартный голос Калины. — Там еще третий. И несколько человек подбегает! У меня тут с ними последнее, кровавое танго…

— Не высовывайся, засекут! — предупредил ее Беркут. — Мальчевский, проскакивай сюда! Прикрой! — и, выхватив из кармана лимонку, бросился к пулеметному гнезду.

Залег Андрей как раз в тот момент, когда пулемет снова ожил. Очередь прошла у его головы, а высекаемые пулями каменные искры прожигали кожаные перчатки и впивались в руки.

Переждав пулевую истерику немца, капитан чуть приподнял голову и видел, как девушка на какое-то мгновение поднялась на колено, выстрелила и вновь залегла, но лишь для того, чтобы передернуть затвор и осмотреться.

Почти в то же мгновение, когда прозвучал следующий ее выстрел, Беркут рванулся к пулемету, залег уже метрах в десяти от него, сжавшись под небольшим валуном… но очереди не последовало.

«Неужели сумела снять второго пулеметчика?» — не поверил своему везению Андрей. И тут же услышал голос Калины:

— К пулемету, капитан! Они подползают! К пулемету!

«Она еще и командует!» — холодно вскипел Беркут. И все же понимал: девушка права. Если немцы опять оседлают эту высотку, выбить их оттуда будет почти невозможно. Андрей бросился к скале.

Левее хутора, воспользовавшись замешательством немцев, к каменному барьеру, полукругом охватывающему хутор, бежали еще несколько бойцов, во главе с Мальчевским. У самой скалы капитан наугад метнул на ту сторону лимонку, переждал взрыв и, поднявшись на уступ, схватился за ствол пулемета. Почти в то же время к ручкам его потянулся подползший на четвереньках вермахтовец. Переметнувшись через покатую вершину скалы, Беркут ударом сапога выбил «шмайссер» из рук привставшего на колени немца и, выстрелив ему в грудь, упал у пулемета, сразу же поворачивая это грозное оружие в сторону «первых ворот» Каменоречья, где показалась новая волна серо-зеленоватых шинелей.

— Не кипишись, — жаргонным лагерным словечком охладила его Калина, оказавшаяся уже почти рядом с Андреем, чуть в стороне от скалы. — Ударишь, когда подойдут ближе. И посматривай, что там позади меня! — распоряжалась так, словно принимала командование на себя.

— Ты и в самом деле ведешь себя, как снайпер?

— Может, и не снайпер, но лучше меня никто из всей охраны лагеря не стрелял.

На фоне заснеженного гребня, черный «бюст» немца возник, словно полигонная мишень. Калина хладнокровно сразила его и яростно, по-мужски что-то прокричала. Во время всплеска этих эмоций она все же успела дослать в ствол патрон и, как только чуть левее гребня возникла другая полуфигура, с той же убийственной меткостью подсекла и ее…

Однако дальше немцы нахлынули волной и, поудобнее пристроив пулемет, Беркут тоже вынужден был подключиться к бою, очень сожалея, что не сможет проследить за тем, как эта демоническая женщина будет вести себя дальше. Тем более что слева от него уже заработали автоматы группы Мальчевского.

— Соберите оружие! Я прикрою! — раздался голос Калины, когда уцелевшие немцы отошли за первый вал. — Только не мельтешите перед мушкой!

— Слушай, капитан, как тебе эта Кровавая Варвара, что у тебя под боком? — восхищенно уставился на Калину младший сержант, остановившись на минутку возле Андрея. — Хорошего «племянничка» пригрел старик. Жаль, что я поздновато подметил, что что-то там не то…

Врезавшись в камень позади Мальчевского, пуля с заупокойным воем срикошетила прямо у его головы.

— Куда же ты целилась, христодевственница проклятая?! — в ужасе завопил Сергей, поняв, в какой близости от заветного мужского места прожгла сукно эта подлая бабья пуля.

— Если бы целилась, ты бы уже не хрюкал.

— Да я тебя, стерву, сейчас так причешу! — поднял он ствол автомата.

— Закрой парашу, вояка хренов! — презрительно осадила его Калина, отпрянув однако за выступ валуна. — Не то вторую пулю я всажу тебе в глотку.

— Прекратить! — вмешался капитан. — Мальчевский, к бойцам! Собрать оружие и боеприпасы! Войтич, — грозно, по-командирски, назвал ее по фамилии, — справа, позади тебя — немцы. Помоги той группе!

Калина медленно, слишком медленно, неохотно переставила карабин на выступ правее себя.

«А ведь она с куда большим желанием послала бы еще одну пулю в этого „недострелянного“ ею младшего сержанта, — понял капитан. — Слишком уж непривычно для нее не попадать в живую мишень».

— Так, где ж это ты, паршивка, вот так вот стрелять научилась? — незло, благодушно поинтересовался Мальчевский, когда бой наконец утих. — Нет я знал, что стреляешь ты метко, сам видел, как там, у «ворот», фрицев отстреливала, но чтобы вот так!..

Вернувшись к разрушенному крыльцу своего дома, Войтич уселась на иссеченную осколками каменную плиту скамьи и, как ни в чем ни бывало, принялась чистить карабин.

— У таких же паршивцев училась, как ты. Но те хоть учили. От тебя-то какой толк?

Поняв, что этот вопрос не последний, Калина вошла в дом, хлопнув дверью перед носом младшего сержанта. Однако Сергея это не остановило. Отряхнул шинель, пригладил русые усики, он водрузил на макушку темени измятую, прожженную в нескольких местах шапку — и решительно подался вслед за ней.

— Да я не к тому, не к приставанию, — извинился прямо с порога. — Ты, Варвара непорочная, и впрямь отлично стреляешь. Не то, что эти амбалы окопные: лишь бы небо смолить. И как ты целишься, видел. Тирная манера.

— Какая-какая?! — раздраженно переспросила Калина.

— Ну, тирная, тирная. Как в тире…

— Пошел ты!.. — прошипела Войтич. — Тебя бы в тот тир, в котором… Вместо мишени.

— В какой «тот»? — все еще не терял благодушия Мальчевский. — Что-то я не понял относительно «того тира, в котором»?..

— Слушай, ты, шестерка лагерная, я ведь могу всадить тебе в лоб, как в десятку. Мозги твои провентилировать.

Опешив от такой грубости, Мальчевский растерянно оглянулся на дверь, не слышит ли кто. К счастью, старик находился в соседней комнате, возился, растапливая печь. Несмотря на то, что чувствовал себя Брыла плохо, сегодня он все же поднялся. А вообще он вел себя так, будто все, что происходит на плато, в каких-нибудь двадцати метрах от дома, его совершенно не касается. В своем доме-крепости, упрятанном под скалу-навес, он словно бы находился на некой нейтральной территории или в защищенном табу храме местных, каменнореченских аборигенов.

Мальчевский еще ни разу не видел, чтобы, растревоженный стрельбой или обстрелом, Брыла выскакивал из дома, бросался к штольне или, наоборот, хватался за оружие, пытаясь защитить свое пристанище. Во всех его действиях, в самом степенном, не знающем суеты поведении чувствовалась то ли мистическая заговоренность ото всех бед и смертей, то ли философски осознанная обреченность старого человека. Возможно, он и слышал то, что говорила сейчас племянница, или кем она ему там приходится на самом деле, но его присутствие как бы оказывалось не в счет.

— Однако жаргон у вас, мадам…

— Потому что в этом мире нужно быть мужиком. Вы, мужва, так перепаскудили его, так перепаршивили, что только такие, как ты, самые наглые и бесшабашные, и могут выжить в нем. А застрелить тебя — для меня действительно раз плюнуть.

Она произнесла это так просто и так спокойно, что Мальчевский ни на мгновение не засомневался: именно так, «раз плюнуть». Только поэтому заговорил с Калиной без привычных своих шуточек — подковырок.

— Ладно, о мире и мужве — не будем. Но что стрелять умеешь по-мужски, это мне как-то сразу приметилось. Тут, видишь ли, дело какое… До войны я был физкультурным организатором. Занимался классической борьбой. Когда до нормы мастера спорта осталась одна победа, получил травму. Впрочем, ты в этом все равно не смыслишь. Как и лекари-знахари, которые списали меня с ковра.

— Что ты плачешься? Мне твои слезы, как утопленнику петля.

— Да это к тому, что, когда началась война, я как раз вез свою команду стрелков. К пограничникам, шефам своим, ехали на Буг. Ну, приехали к вечеру в часть, чтобы, значится, утром провести состязание. Лучшим моим стрелкам-снайперам значки ворошиловских стрелков должен был вручать сам генерал.

— А вручали немцы, — ухмыльнулась Калина. — Не жуй жвачку. Где они вас, стрелков ядреных, прихватили?

— Ты по-человечески уже и говорить разучилась, — не выдержал Мальчевский. — Признайся, сколько по лагерям отмутузила?

— Может, тебе еще и справку показать? Что не сбежала, что «под чистую»?

Мина приближалась так медленно и с таким воем, словно ей приходилось натужно пробуравливать серый гранит зимнего неба. И, хотя осколки щедро посекли нависший над домом скальный карниз, а несколько даже врубилось в массивную, крепостной кладки, стену, все равно Калина восприняла взрыв лишь как мучительный конец заунывного вытья.

— Ну так что дальше? Накрыли вас немцы вместе с этой частью, и что? — совершенно спокойно продолжила Калина, как только отгрохотали взрывы еще двух мин и снова наступило затишье.

— В хате мы ночевали. Неподалеку от части, — объяснил Мальчевский, уже стоя у двери. Разговор не получился, он это понимал. Калина вела себя так, что разламывать весь этот черствый кусок своей судьбы Сергею уже не хотелось. Хотя было в этой девушке что-то такое, что заставляло его присматриваться к ней, оценивающе следить за ее грубоватой, далеко не женственной походкой. — Проснулись от гула самолетов, которые — это я сразу определил — шли со стороны границы. Первая волна улетела на восток, вглубь, а вторая сразу же набросилась на часть. Деревню не трогали, шерстили именно военный городок да небольшой полигон, подступивший к леску неподалеку от нашей хаты.

— Так и должны были сделать. Не оставлять же вас нетронутыми.

— Словом, поднял я свое перепуганное «войско», быстро одел его и сразу повел на дорогу, ведущую к части. Чтобы, как мыслилось, помочь красноармейцам обороняться. Но пока мы под разрывами добежали до городка, застали там лишь санитаров, переносивших поближе к лесу раненых.

Казармы уже были разрушены и горели. Склад с горючим взорвался на наших глазах. Ну а все уцелевшие бойцы, как и полагалось им на случай войны, ушли в сторону границы, поддерживать пограничников. Там, у этого злополучного склада, я потерял двоих из девяти своих ребят. Тех, что первыми достигли части и первыми же бросились тушить.

Оставшихся повел назад, к селу. Еще удалось прихватить возле части четыре винтовки.

— Что ты выплакиваешься мне в подол? — озлобленно перебила его Калина. — На кой мне все эти твои страсти?

— Слушай ты, голубка иерихонская, — помотал головой Мальчевский. — Можешь ты хоть раз в году человека выслушать? Если сама растелиться на три добрых слова не в состоянии, то хоть не лязгай клыками, когда хороший человек хорошим словом тебя напутствует.

Девушка коротко, резко рассмеялась. В этом смехе не было ничего женского: какой-то хриплый дрязг замороженных, пропитых связок. Подхватив положенный младший сержантом на стол «шмайссер», она, не переставая смеяться, вырвала из него рожок и очистила ствол от патрона. А проделала все это так заправски и так «между прочим», словно несколько последних лет только то и делала, что возилась со «шмайссерами».

— Потом ты со своими стрелками отходил к родному местечку, — снова напомнила Сергею о его саге. Это напоминание звучало, как просьба о перемирии. — Отходил, да не дошел…

— Точно, — подтвердил Мальчевский, немного замявшись. — На окраине соседнего села наткнулись на десантников. Человек сорок. Стреляли мои ребята неплохо, но этого на войне мало. Нужно еще иметь крепкие нервы и уметь воевать. И пока мы по кладбищу отходили к церкви, остался я лишь с двумя хлопцами. Только с двумя, понимаешь? Может быть, мы бы еще продержались часок, потому что отстреливались хорошо, по науке. Из-за каменных стен — да по движущимся мишеням. Человек десять уложили — не вру.

— Не так уж и много, — процедила Калина.

— Но тут прорвались немецкие танки с десантом на броне. Одним снарядом снесли колокольню, вместе с парнишкой, который взобрался туда. Другим проломили стену. Последнего моего вольного стрелка добили уже на моих глазах.

Штыком. Раненого. Прямо у входа.

Мальчевский помолчал. Калина не торопила его. Она ждала заключительной фразы этого рассказа. Ждала, пока хватило терпения.

— Ты-то как свою шкуру спас, если последнего на твоих глазах?

— Под обломки заполз. Там еще пыль столбом стояла.

Немцы метнули гранату, затем добили раненного ее осколком парнишку и дальше пошли поливать огнем. Ну, успокоились, осмотрели то, что осталось от церкви, по лестнице поднялись, заглянули на руины колокольни… Словом, отсиделся тогда твой младсерж Мальчевский, как нашкодивший кот. А потом уже тылами пробирался. Вместе с безлошадными нашими кавалеристами из окружения выходил. Так что там, в церкви… Прием вроде бы детский, как в жмурки, тем не менее жизнь он мне спас.

— Ну, за такую жизнь, как твоя, можно было бы и не цепляться.

Мальчевский умолк, поднялся, нервно поправил шинель, ремень. Перебросил с руки в руку автомат.

— Я тоже так считал, когда заходил сюда. Что за жизнь свою тебе особенно цепляться уже не стоит. Потому что шел с твердым намерением пристрелить тебя, как шавку.

— Что ж мешает? — спокойно спросила Калина, передергивая затвор своего автомата.

— Жалость, — бросил Мальчевский уже из-за порога. И изо всей силы грохнул дверью. — Нашел перед кем исповедоваться, идиот! Это ж надо: первый раз на веку чуть ли не полжизни чужому человеку пересказал! И кому? Какой-то немецкой шлюхе!

Он не видел, что Калина вышла вслед за ним. Не видел, как вскинула автомат.

— Эй ты, ублюдок деревенский!

Мальчевский оглянулся и замер. Одной очередью Калина прошлась по склону плато слева от его фигуры, другой — справа. Пули проходили в такой близости от тела младшего сержанта, что ему казалось, будто ощутил в своем теле каждую из них.

— Все, оттатакала свое? — спросил он, сдерживая дрожь, охватившую все его тело.

— Еще раз пикнешь что-нибудь относительно немецкой шлюхи — весь магазин в лоб вложу. Ни под одним камнем церковным не отлежишься.

К одиннадцати вечера в светлице дома Брылы перед Беркутом предстали лейтенант Кремнев, сержант-разведчик Исмаилов, а также Мальчевский, Сябрух и Калина Войтич. Ни слова не говоря им, капитан подождал еще немного, и лишь когда в комнату ввалился запыхавшийся лейтенант Глодов, прошелся перед этим небольшим строем.

— Судя по всему, немцы готовят атаку на нас с правого берега, по льду. Бойцы, засевшие на косе, в руинах, которые мы называем «маяком», видели группу офицеров, которые в бинокли изучали наш берег, и солдат, которых они заставили испытывать лед на прочность.

— Так и было, испытывали, — поддержал его Кремнев. — А со стороны реки плато наше более доступное, нежели со стороны левобережья.

— Поэтому, — продолжил излагать свой план Беркут, — я принял решение нанести противнику упреждающий визит вежливости. Сегодня в полночь.

— Опять идти на тот берег? — не сдержался Сябрух. — Дык яны ж нас перебьют еще на льду! У них там теперь пуляметы, по берегу панад рэчкаю! Они сейчас так укрепились после того, как вы в плен унтер-офицера ихнего взяли.

— Точно. Напротив косы замечено две пулеметные точки. И ходит патруль, — простил Сябруху его несдержанность капитан. — Но мы перейдем речку южнее, в районе села.

— Села?! — еще больше удивился Сябрух. — Дык это ж верная погибель.

— Со стороны шоссе у нас более плотная опека. Кроме того, немцы привыкли, что наши вылазки обычно нацелены на шоссе, на долину. А вот на том берегу с диверсионным рейдом мы еще ни разу не побывали. Войтич, вы покажете, где лучше войти в село, объясните на местности, как там в нем ориентироваться, и вернетесь к группе лейтенанта Глодова, которая будет прикрывать нас, затаившись на льду у левого берега.

— Я пойду с вами только в том случае, если возьмете с собой в село, — тут же отрубила Войтич. — И не надо базарить по этому поводу.

— Даже не собираюсь возражать, — мгновенно сориентировался в ситуации Беркут. — Просто, я не вправе был заставлять вас принимать участие в этой операции.

— Нам уже пора выяснить и договориться, капитан: боец я или не боец? Если не боец, тогда воюйте без меня. Если же боец, тогда никаких исключений, я участвую во всех операциях гарнизона.

— Этого альпийского стрелка в юбке надо бы зачислить, — посоветовал Мальчевский. — Она одна укладывает стольких, сколько все мы, остальные.

Беркут сдержал улыбку, выдержал приличествующую случаю паузу и жестким приказным тоном произнес:

— Рядовой Калина Войтич, отныне вы зачислены в состав гарнизона, на должность снайпера, и будете находиться в моем непосредственном распоряжении.

— Вот так бы с самого начала, — самодовольно пробубнила себе под нос Калина.

— А теперь слушайте задание. Реку переходим ниже косы, со стороны плавней. На правом берегу тоже видны островки камыша — это облегчает подход. В селе сейчас полно немцев. В том краю села, где мы появимся, у машинного двора, скопились десятки машин. Да и на улицах их немало. Конкретного объекта рейда у нас не будет. Каждый действует в одиночку. Наша задача: вызвать панику, не дать врагу нормально отоспаться, уничтожить как можно больше живой силы и техники. На весь этот рейд в село — час. Через час, под прикрытием группы Глодова, которая будет состоять из пяти человек, отходим на свой берег.

— К моменту отхода ваши бойцы, лейтенант, — обратился он к Глодову, — должны подтянуться к берегу и рассредоточиться до ста метров по фронту, создавая видимость, будто действует большая групп. Вопросы есть?

— Простите, товарищ капитан, — подал голос Глодов, — мне не совсем понятен замысел этого рейда. Нам приказано удерживать плато, готовить плацдарм. Мы это делаем. Идти на тот берег — значит, дополнительно рисковать людьми и тратить боеприпасы.

— Чтобы ответить на ваш вопрос, лейтенант, следует вначале ответить на вопрос: «В чем смысл войны?» — Андрей остановился напротив лейтенанта, прощупывая его рослую, но довольно мешковатую фигуру придирчивым взглядом. — Дело не только в плацдарме. Мы должны вести активные боевые действия в тылу врага, используя для этого любую возможность. Обычные бои на истребление. Или, может быть, вы трусите?

— Товарищ капитан, просил бы…

— В таком случае отучитесь задавать бессмысленные вопросы, — резко одернул его Беркут. — Все, готовьтесь. Всем взять по две гранаты, ножи, патроны. Проверить, смазать оружие. На той стороне в виде трофеев подбирать только патроны и гранаты. Ну, еще пулемет, если посчастливится. Без пятнадцати двенадцать сбор у плавневого колодца.

Когда бойцы ушли, Беркут вдруг вспомнил об Арзамасцеве. Неужели прошел линию фронта? Он уже твердо решил, что не станет докладывать о дезертирстве ефрейтора, а если и возникнет этот вопрос, заявит, что сам послал его в разведку. Еще лучше — на связь. В общем, ответ подскажут обстоятельства.

Подсказать, конечно, подскажут. Однако мрачное предчувствие нашептывало капитану, что с этим человеком приключилась беда. Он знал о нерешительности Арзамасцева, о его беспомощности в рукопашной, о проявлявшемся в самые неподходящие моменты безволии. Вряд ли такой человек способен в одиночку пройти линию фронта. И если попадется в руки немцам, тоже вряд ли выдержит. А ведь его примут за разведчика. Или диверсанта. Если узнают, что сбежал из плена и партизанил, — тоже не пощадят.

Ну а на допросах их прежде всего будет интересовать личность коменданта. И когда в гестапо или СД узнают, что здесь оказался их старый знакомый, Беркут… Того и гляди, где-то поблизости объявится Штубер. Как специалист по вскрытию укрепрайонов и подавлению дотов.

«Да, Арзамасцев… Проявил ты себя, ефрейтор!».

Нет, кто бы мог подумать, что этот парень действительно решится на дезертирство? Крамарчук никогда бы не позволил себе такого. Крамарчук — нет. Господи, скольких ребят он потерял за эту войну!

«А может, и Крамарчук еще жив! — в который раз уже подумалось Беркуту. — Ведь везло же ему до сих пор. Но, даже завидев его перед собой, тебе трудно будет заставить себя поверить в это воскрешение».

— Войтич, — позвал он девушку, выйдя в коридор. И, хотя Калина не ответила, осторожно приоткрыл дверь.

Девушка сидела, прислонившись к теплой стене, за которой была печка, и старательно чистила затвор карабина. Беркуту показалось, что она делает это благоговейно. Он еще не встречал женщины, которая бы с такой любовью относилась к оружию и столь хладнокровно вступала в бой. Для санинструктора дота Марии Кристич оружия как бы вообще не существовало, а Калина… Эта вела себя, как заправский фронтовик.

— Чего тебе?

— Хочу спросить. Только ответьте искренне. Ответ ваш останется между нами. Вы действительно дали возможность Арзамасцеву уйти на тот берег, к линии фронта? Вы ведь сказали, что, еще спускаясь на лед, заподозрили…

— Я еще задолго до рейда «заподозрила». Что из этого? Я ведь тогда все выложила, капитан. Какого дьявола? Зачем он тебе нужен?

— Хочу знать, где он, что с ним.

— Передай по рации, что сбежал. Там его перед строем, как дезертира. Или в штрафбат. Тогда тебе сразу полегчает.

— Странная вы женщина, Войтич, — теперь Беркут упорно обращался к ней только по фамилии. Проведенные вместе ночи — как бы не в счет.

После всего что он узнал о Калине, мог бы вообще не разговаривать с ней. Хотя никакой особой неприязни к ней не питал. В конце концов она была надзирательницей коммунистического, а не фашистского, концлагеря. А значит, Родины не предавала.

Калина медленно поднялась, вставила затвор в карабин и ловко, по-мужски перебросив его из руки в руку, повернулась к нему. Первое, что поразило Андрея, — перед ним словно бы стояла не Калина Войтич, а совершенно иная женщина. Она впервые предстала перед ним без головного убора, и капитан был удивлен, увидев эти вьющиеся, спадающие на плечи волосы, которые, как оказалось, она старательно прятала под огромной заношенной, превращающей ее в уродину солдатской шапкой. В постели он обратил внимание, что у нее довольно длинные волосы, однако не придал этому значения, не сумел полюбоваться ими.

Еще при первой встрече с ней, когда капитан даже не предполагал, что перед ним девушка, он заметил, какое у «этого парнишки» грязное, словно припудренное золой, лицо, какие неестественные синие круги под глазами. Теперь же, глядя на ее довольно привлекательное обличье — прямой, с детской курносинкой нос, не очень выразительные, но слегка припухшие губы, и голубые (он заметил это еще тогда, когда, Войтич появлялась перед ним с умышленно состарившимся лицом), словно бы подсвечиваемые изнутри глаза, — Андрей как бы заново открывал ее для себя, заново знакомился.

— Что, капитан, началось? — не насмешливо, а скорее сочувственно, улыбнулась она. — Извини, платье одеть не успела. Но ты поменьше пялься, легче будет смириться. Тем более что весь мой марафет — только на эту ночь. Перед рейдом на тот берег. Как-никак домой наведываюсь.

— Почему только на одну? — оторопело пробормотал Беркут. И глаза отвести не смог. Лицо Калины и так оказалось слишком близко, а она еще и тянулась, тянулась к нему, уже приподнимаясь на носках. — Оставайтесь, какой вы есть, привлекательной, я бы даже сказал, красивой.

— Ты бы «даже сказал»!.. — передразнила его Калина.

— В любом случае, маскироваться уже нет смысла.

— Чтобы превратиться в солдатскую шлюху: не немецкую, так красноармейскую? — грубые жаргонные словечки, время от времени слетавшие с губ девушки, воспринимались с еще большей неестественностью, чем карабин в ее руках.

— Но речь не об этом.

— Об этом, об этом. В лагере — да, там я вовсю старалась, марафетилась. Представляешь, тысячи жадных, голодных на мужиков, физически и внешне опустившихся баб?! Видел бы ты, с какой бабьей ненавистью глазели эти стервы, когда я появлялась перед ними: волосы в пояс, на губах помада, юбочка в обтяжечку и хромовые сапожки? Вот ради них, ради стервозных взглядов этих лагерных потаскушек, я бы и сейчас вовсю старалась.

— А ради мужчин — нет? — механически уточнил Андрей, не ощущая никакого желания развивать эту тему. — Странная позиция.

— Ради мужчин — уже не то! — вдохновенно вскинула подбородок Калина. — После женского концлагеря — уже не то! Мужчины, они, конечно, алчны, плотоядны. И все же плотоядство их не идет ни в какое сравнение со стервозной опостылостью лагерниц. С их изголодалой бабьей завистью… — глаза Калины светились азартным огнем мести, а губы передернула преисполненная садистского наслаждения улыбка палача, для которого казнь — не суровая обязанность, а порыв вдохновения.

Беркут поморщился, закрыл глаза и отступил от девушки. Слушать все это было невыносимо.

— Через час пойдем на тот берег, — напомнил он, пытаясь поскорее увести Войтич от лагерных воспоминаний, — попытайтесь отдохнуть перед дорогой.

— Да что мне отдыхать? Я готова. Что, не нравится, когда я про лагерь начинаю? Не нравится… Чувствую.

— А почему это должно нравиться мне? — резко спросил Андрей. — Я вообще принципиально, не желаю слышать об этих лагерях. И, если хотите знать, воюю вовсе не для того, чтобы в это время где-то за Уралом создавались новые лагеря для «врагов народа».

— Сказал бы ты такое по ту сторону фронта, капитан, тут же и быть бы тебе лагерником. Да не бойся, на тебя не донесу, — с ленцой проговорила Калина, выдержав едкую, изнуряющую паузу. — Приглянулся ты мне.

— Только поэтому?

— Только.

Андрей молча, понимающе кивнул. Прозвучало откровенно.

— Словом, так, Войтич: вы доведете нас лишь до того берега. Объясните, как лучше войти в село — и сразу же возвращаетесь.

— Ни черта подобного! Я же сказала: готовлюсь дом проведать. Может, на месте его только пепелище осталось.

— Тогда — на свой страх и риск. Вне группы. Выделить провожающего?

— Спасибочки, капитан, — иронически улыбнулась Войтич, и, взяв со стола обойму, ловко вставила ее в магазин. — Сам-то провожать небось не пойдешь?

— Ситуация не позволяет.

— Не позволяет, ты прав. Да не беги ты… — остановила уже на пороге. — Погибнем мы здесь, капитан. Все погибнем. Видела я сегодня. Целая колонна немцев приперлась в Заводовку. По нашу идрит-тя душу.

— Почему же не сообщили? — спокойно поинтересовался Беркут. — А ведь появление колонны еще раз подтверждает мое предположение — что немцы готовятся ударить на нас с правого берега.

— Можешь не сомневаться, ударят. Не завтра, так послезавтра они нас сомнут. А потому совет: давай сегодня же уйдем за линию фронта. Я там, за селом, болотце одно знаю. Постов на нем нет, и быть не может. А будет — снимем в два ножа. Мин на болоте тоже не ставят. Пройдем. Своим скажешь: не смог вернуться с вылазки, немцы оттеснили. И меня в свидетели. Я ведь человек не фронтовой. Да и какой с тебя спрос? Ты ведь здесь залетный, случайный.

— Исключено, Войтич.

— Слушай, иногда ты мне напоминаешь одну нашу учительницу, которая к колоколу себя привязала, не позволяла снимать его с церкви, — нервно вцепилась она в ложе карабина.

— Допустим, напоминаю. И что из этого следует?

— Не терплю таких. Не терплю, понял?! Ну, иди-иди, черт с тобой! — раздраженно повела стволом, словно уже собиралась конвоировать его. — Спасти тебя хотела, идиота-самоубийцу…

Ровно в полночь, короткими перебежками, подстраховывая друг друга, группа преодолела уснувшую подо льдом реку и засела на склонах подступающего к ней оврага.

— Когда Кремнев устроит заваруху возле машинного двора, немцы будут рваться к нему вон через тот мосточек, — показала Калина на едва очерчивавшиеся в синеватом полумраке перила. — Поэтому вам лучше засесть за холмиками, на лужку, и ударить по ним сзади. Оттуда легко отходить к реке, к камышам.

— А ты? — негромко спросил капитан.

— Сразу домой. На порог ступлю — и то легче будет. Потом огородами, садами… Еще и постреляю маленько.

Замысел ее отхода Беркут так и не понял. Хотя желание ступить на порог родительского дома, дотронуться до дверной ручки — воспринималось им вполне по-человечески. Андрей легко мог представить себя на ее месте. Однако меткий карабин Войтич очень пригодился бы им и здесь, у мостика.

Последним, по-стариковски шаркая сапогами, перебежал и свалился к ногам капитана младший сержант Сябрух. Услышав, как тяжело он дышит, капитан пожалел, что взял этого обозного сержанта с собой. Впрочем, он и взял-то его только потому, что знал чуть-чуть лучше других. Был бы Арзамасцев…

— Машинный двор — вон, за теми домами, лейтенант, объяснил Кремневу капитан. — Пойдешь к мосточку, оттуда огородами мимо двух усадеб, за которыми, на окраине, открывается долина.

— Понял.

— Гранатный удар, несколько очередей по бакам — и к реке. Главное — выманить немцев из села.

— Так и сделаем.

— Там только пост. Сможете снять его без стрельбы — так сможете, нет — так нет. Подкрепление, судя по всему, попрет отсюда. Мы с Мальчевским попридержим его, примем удар на себя.

— Затопчут они вас, капитан. Не дадут уйти.

— Попробуем продержаться.

— Может, лучше вместе? Ударим по технике и уйдем.

— Техника — это хорошо. Но завтра на нас не техника, а шинели пойдут. Так что хватит причитать. Исмаилов, Сябрух, идете с лейтенантом.

Увлеченный разговором с Кремневым, Андрей не заметил, как перебравшаяся на другую сторону оврага девушка исчезла. Ему показалось, что тень Калины мелькнула сначала возле заснеженных кустов у крайнего сарая, потом между заиндевевшими деревьями сада. Он вдруг с тоской подумал, что видит ее в последний раз. И хотя предаваться предчувствиям было не ко времени, капитан еле сдержался, чтобы не окликнуть девушку, не остановить.

Вскоре группа лейтенанта ушла. Беркут сам провел ее до моста и внимательно осмотрел подходы к нему. Улица все еще оставалась безмолвной. Приказ немцев уничтожить в селах всех собак срабатывал сейчас против них. Капитан видел, как, не доходя до крайнего дома, Кремнев и его бойцы свернули с дороги и пошли огородами. Пока что все выстраивалось строго по замыслу.

— Мальчевский, постарайся впустить их на мост, даже пропусти большую часть, и только тогда швыряй гранату, — уточнял план действий Беркут. — В ту же секунду я ударю по ним из пулемета. Вон оттуда, из ложбинки напротив дома. Буду прикрывать и тебя, и группу лейтенанта.

— А где дом нашей Кровавой Магдалены? — курил в кулак Мальчевский.

— Судя по ее рассказу, справа от нас. Третий, нет, четвертый… да, точно, четвертый дом от края.

— Немцы, значит, мимо нее будут проноситься. Хоть бы не вздумала палить, сирена иерихонская, потому что выковыряют в два счета.

— Должна бы к тому времени вернуться. Или уйти напрямик к реке.

— Видел, как она сегодня расфуфырилась? Без шапки пошла. Кто у нее там дома? Муж, сосед-жених?..

— Пустой дом. Никого.

— То есть это она тебе на психику действовала, капитан. Хороша… соблазнительница из приюта для бездомных.

— Талант у тебя, Мальчевский. Хоть бы записывал кто-нибудь твои изречения. Фантазии человеческой не хватит увековечить потом все изобретенные тобой словеса.

— Стоило бы и мне сбегать туда, к четвертому от мостика? — пропустил Мальчевский его шпильки мимо ушей. — Пока они там загрохочут, я бы ее и приласкал, и приконвоировал. Разве что, может, она вообще намерена остаться в селе?

— Трудно сказать. Объясняемся мы с ней как-то слишком усложнено.

— Но как она под пацана работала, змея эдемская! Кто она на самом деле? Ты видел, как она стреляет? Неужто ее наши специально оставили? Грубоватая, правда, как немецкий битюг, из скотомогильника сбежавший…

— Маль-чев-с-кий! — поморщился Андрей.

— Пардон, капитан, срываюсь иногда, как гусар на графском девичнике. Этот проклятый пажеский императорский корпус, с его изысками воспитания! Придется поступать в Парижский университет.

Неожиданное «Хальт!» прозвучало в морозной ночи настолько оглушительно, словно часовой находился где-то рядом. И сразу же заиндевевшую тишь прорезала длинная, напропалую, очередь из «шмайссера». Вот только знать бы — чьего. Двое в группе лейтенанта тоже были вооружены «шмайссерами». А Беркут четко отличал его «голос» от ППШ.

— Кажись, напоролись ребята, — бросил капитан и, подхватив свой нелегкий «дегтярь», начал выбираться из оврага, с минуты на минуту ожидая гранатной атаки группы Кремнева. «Почему они медлят? Почему медлят?!» — отстукивало в висках, пока, оступаясь на заледеневшем склоне, Андрей добирался до ближайшего кустарника.

Взрыв прогремел именно в те секунды, когда, поскользнувшись и яростно матерясь, капитан несколько метров проехал на спине, держа над собой больно бьющий в грудь пулемет. Затем один за другим прогрохотало еще два взрыва и, наконец, четвертый, но уже не гранатный, вслед за которым в воздух взметнулся столб красно-черного пламени.

Первыми всполошились немцы, квартировавшие по ту сторону мостика, на которой находился капитан. Их было всего несколько человек. Они выскакивали, что-то кричали, метались по переулку… Но стрелять по ним Беркуту было неудобно: мешали деревья и постройки, да и не хотелось раскрываться. Капитан слышал, как их голоса удалялись в сторону машинного двора. Однако это не тревожило его: группа лейтенанта уже должна была отойти к реке.

Тем временем подняли по тревоге роту, расквартированную в школе. Появился свет, зазвучали команды офицеров. А еще через несколько минут первая волна немцев хлынула на свет пламени — напрямик, через овраг. Но, очевидно, в том месте он оказался засыпан снегом, потому что «первопроходцы» долго, слишком долго барахтались в нем.

— Обходить по мосту! Всем к мосту! — командовал кто-то из германских офицеров. — На той стороне разворачиваться в цепь!

Беркут понимал, как неуютно чувствует себя сейчас Мальчевский, лежа за изгибом оврага, где его в любую минуту могли обнаружить. Но еще с большей тревогой прислушивался к смещающейся к реке автоматной перебранке, свидетельствовавшей, что уничтожить охрану машинного двора группе Кремнева не удалось и она сейчас с боем отходит. Единственным утешением во всей это кутерьме оказался неожиданно прозвучавший взрыв — очевидно, разметавший бак одной из горящих машин.

Первую, небольшую группу немцев Беркут пропустил в переулок только для того, чтобы дать возможность ворваться на мост основной массе нападающих — человек двадцать, не меньше. Выждав, пока первые из них достигнут склона оврага, он рывком поднялся, прислонился, для большей устойчивости, плечом к стволу дерева и длинной густой очередью прошелся чуть выше перил.

Увидев, что первая граната Мальчевского легла по ту сторону моста, Беркут мысленно похвалил его, приземлил очередь так, чтобы она прошлась буквально над настилом. Тем временем сержант метнул еще одну гранату, по тем, что рассыпались по правую сторону оврага, а третью уложил прямо на мост, после чего тот вздыбился, и часть его, вместе со взлетевшими в воздух перилами, рухнула в овраг.

«Не драпаем, о, боги-генералы, а токмо отступаем!» — вспомнилась Андрею им же рожденная еще на курсантском полигоне поговорка. Он выскочил из оврага, пробежал по склону долины метров двадцать, опустился на колено возле небольшого куста и вновь прошелся очередью по тем, кто пытался подняться, по вспышкам выстрелов… — «Не драпаем, о, боги-генералы…».

— Сержант, где ты там?! — громко позвал он, приземлившись прямо посреди замерзшей лужи.

— Здесь, живой! — откликнулся Мальчевский, поддержав его огнем из своего автомата. — Не знаешь, чего они сегодня так взъелись на нас? Мы ж хорошие хлопцы! — бубнил он, выбегая по ложбинке на берег реки уже позади Беркута. — Хватит палить, капитан. Они все поняли и осознали. Теперь дай бог ноги.

— Придержи их чуть-чуть, я с пулеметом устроюсь за камышами!

Едва Андрей успел договорить это, как несколько пуль срезало кочку у его ног. Еще одна прожгла рукав шинели, и вслед за ее обжигающим теплом капитан ощутил струю морозного ветра. Упал он тоже вовремя: следующая очередь должна была прошить его, а так всего лишь угрожающе отшелестела над головой, чуть не сорвав шапку.

Капитан съехал-скатился прямо на лед и, пригибаясь, перепрыгивая через наледи и островки смерзшегося камыша, устремился к середине реки, откуда уже можно было простреливать гребень довольно высокого в этих местах берега.

— Сябрух, ты? — признал он младшего сержанта по мешковатой его фигуре. Тот полз наискосок, пересекая ему путь и держа курс строго на косу.

— Дык, а хто ж, година лихая!

— Ранен, что ли? — на ходу спросил Беркут, пробегая еще метров десять и тоже сворачивая к косе. Сейчас он очень опасался, что на том берегу тоже могут показаться немцы. Во всяком случае, они уже давно всполошились.

— Да не ранен я, но ведь стреляют же!

— Ну и черт с ними, пусть стреляют, — в тон ему ответил капитан, удивляясь наивности аргумента младшего сержанта. — Где Исмаилов?

— Дык, где-то там, — неопределенно молвил Сябрух, указывая автоматом в ночную темноту.

— Где «там»?

— Где и лейтенант его.

— Здесь я! — послышался голос Кремнева, когда Беркут уже развернулся, прощупывая глазами и стволом пулемета береговую линию. — Тащил-тащил, да только мертвый он…

— Исмаилов, что ли? — уточнил Андрей, как только лейтенант упал в нескольких метрах от него и подбежавшего Сябруха.

— Немец. Думал: будет жить. Вроде бы хрипел.

— Так ты что, тащил его в лазарет? — иронично поинтересовался Беркут.

— Привычка разведчика: вдруг разговорится! Сообщили бы нашим.

— Нечего уже сообщать, и так все ясно.

Капитан чуть приподнялся. На берегу, на фоне едва пробивавшегося сияния месяца, четко вырисовывалась жидковатая цепь немцев. Не видя ее, Мальчевский отступал не к группе капитана, а вдоль берега, и, под его прикрытием, — в сторону косы.

Все бы ничего, но на левом берегу немцы уже тоже пошли цепью и, рассеивая свинец по плавням, начали приближаться к ледяному полю. Единственное, чего они не учли, что там, в засаде, их поджидает пятерка Глодова. И все же последние метры все они — и группа Глодова в том числе — пробирались к косе ползком, отстреливаясь из-за береговых уступов и прибрежных валунов.

На плато никто не спал. Все, кто мог держать в руках оружие, заняли оборону вокруг входа в центральную штольню. Возвращение капитана с бойцами они восприняли, как чудо.

Беркут тотчас же упорядочил оборону, выставил несколько секретов на подходах к плато. Однако немцы ограничились только тем, что прочесали плавни и с обоих берегов основательно обстреляли все наледи на реке. Идти на ночной штурм Каменоречья они не решились.

Оказавшись наконец в доме Брылы, капитан почувствовал себя в его тепле, слово в раю. Однако блаженствовать было некогда. Да и не ко времени.

— Потери? — первое, о чем спросил он, как только в комнату вошли Кремнев, Глодов и Мальчевский.

— Потерь, к счастью, нет, — мрачно доложил Кремнев. — Но все те железки, которые мы уничтожили, не стоят и капли крови наших солдат.

— Не стоят, конечно. Однако уничтожать их кому-то нужно. И пока вы жгли «железки», в другом месте, на мосту, за каждую каплю крови этого разведчика немцы платили головами. Вот так. В вашей группе, Глодов?

— Ранен рядовой Петрушин. К счастью, легко. В бедро, по касательной. Думаю, пять-шесть человек от огня моей группы немцы потеряли.

— Войтич так и не вернулась, — ответил Мальчевский на немой вопрос капитана. — Тянул волынку, как мог. Прошелся вдоль берега, мимо той, четвертой, хаты… Если разрешишь, капитан, через часок снова схожу туда. Ухажером в гости наведаюсь.

— Божественная мысль. Однако не горячись. Подождем. Если Калина захочет вернуться, она вернется завтра. Сегодня переходить реку будет трудно. Но главный вопрос в том, стоит ли ей возвращаться? У нее своя судьба, женская, у нас своя, солдатская.

— Нам бы еще учительницу на тот берег переправить, — добавил Кремнев. — Или плавнями, в степь. Майору она все равно уже не поможет.

— Поговорите с ней, лейтенант. Если согласна, организуйте переправку.

— Товарищ капитан, вас к радио зовут, — возник на пороге ефрейтор Ищук. — Из штаба дивизии.

— Наверное, узнали о нашей вылазке, — заметил Кремнев. — Отругают, что не предупредили, не попытались скоординировать свои действия со штабом.

Идя к штольне, где в одной из маленьких выработок, выдвинув через пролом антенну, устроился присланный с разведгруппой радист Коржневой, Беркут в то же время внимательно прислушивался к тому, что происходит на реке. Нет, вроде бы все затихло. Ни выстрела, ни голосов. А ведь без боя Войтич не сдалась бы. И схватить ее, при снайперской меткости карабина этой лагерной жрицы, будет непросто.

— Что там у вас происходит, капитан? — услышал он в наушниках уже знакомый голос начальника разведки дивизии майора Урченина. — Хотя бы в двух словах.

— Как говорится в сводках, идут бои местного значения. Пока держимся, но большие потери. Подбросьте боеприпасов. Особенно к «дегтярям». И, если есть возможность, к «шмайссерам». Из трофейных запасов.

— Это ясно, подбросим. Я спрашиваю, что происходит в Заречном? Только что с поиска вернулись мои хлопцы. Докладывают, что там шел настоящий бой, слышны были взрывы баков с горючим, видели пожар. Кто это шумит? Кроме вас, вроде бы, некому.

— Мы, естественно. Причем поработали основательно. В том числе с живой силой.

— Но цель вашего рейда? Пытались прорваться?

— Была возможность хорошенько потрепать гарнизон, уничтожая при этом техсредства. Что мы и сделали.

— Так это вы не с целью прорыва?! — изумился начальник разведки. — Сами, по собственной инициативе?

— Ослабляли противника на его же территории.

— Вообще-то в вашу задачу такие рейды не входят, — несколько растерянно проговорил майор. — Но… за работу спасибо. Заречное на фронтальном направлении дивизии.

— Мы это учли. Если вы и впредь будете копошиться в своих окопах, — жестко вел избранную линию Беркут, — нам придется самим прорывать фронт, чтобы привести вашу дивизию к плацдарму, как очень желанную гостью. Так и передайте генералу. Все. Сбросьте боеприпасы. Ждем.

— Не ожесточайтесь, капитан, не ожесточайтесь, — уже совсем иным, примирительным, тоном посоветовал Урченин. — Мы понимаем ваше положение. Тут нас штаб партизанского движения тревожит. Требует во что бы то ни стало разыскать вас и вернуть. Говорят: «Использовать этого человека так, как используете вы, преступно». Может, в самом деле попытаться выдернуть вас оттуда? По воздуху, «кукурузничком»?

— В ситуации, которая сложилась, это действительно было бы преступно. Я своих бойцов на поле боя не бросаю.

— Вот именно, — одобряюще отозвался майор. — Но попробуй объяснить это штабистам. Да, вам отец, генерал Громов, пожелания всяческие передает, — поспешно добавил Урченин, восприняв ответ Беркута, как нечто само собой разумеющееся. — Теперь он снова в строю.

— Вот за эту весть спасибо. Передайте от моего имени все, что могли бы сказать своему отцу.

— Ясно. На рассвете ждите посылку.

— Как там мои спутники по самолету?

— Все живы. Направили их согласно поступившему распоряжению. Еще вопросы, просьбы?

— Исчерпаны.

— Передайте наушники радисту. Несколько слов для него. А ты, капитан, держись. Почаще выходи на связь. Наши радисты предупреждены. Встретимся, будет к тебе серьезный разговор и интересное предложение.

— Если встретимся. Как думаешь, немцы прослушивают нас? — спросил он радиста, когда, переговорив с майором, тот отключил радиопередатчик и начал сматывать антенну.

— Может, и прослушивают, если успели сесть на нашу волну. Они нас — мы их, обычная эфирная дуэль. Да только что нового для себя они узнали из вашего разговора? — а выждав, пока все еще сидевший возле передатчика капитан немного отмолчится, осмысливая то, что только что услышал от майора, робко поинтересовался: — Так что, наступления по-прежнему не обещают?

— Что значит, «не обещают»? — с удивлением переспросил капитан.

— Ну, спасти нас. Бросили на погибель — так получается?

— В бой нас бросили, радист, — тяжело, устало поднимался Беркут. — В бой. В самое пекло войны. И не бросили, а, как говаривали в подобных случаях в старину, «предоставили честь сразиться с врагом!». Так вот, нам выпала честь первого удара, гусары-кавалергарды!

Впрочем, он понимал, что у этого робкого сельского паренька свои представления о войне и «чести первого удара». Для него, как и для сотен тысяч других солдат, война сводится к примитивнейшей формуле: «Только бы выжить, только бы не погибнуть! Лишь бы не меня…».

В истинно воинском понимании формула совершенно презренная. Она не предполагает ни особой храбрости, ни риска, ни поиска тактических решений. Но, может быть, именно в ней — в страхе, в стремлении во что бы то ни стало выжить, — и есть главное спасение рода человеческого, хранимого единственно инстинктом самосохранения.

Возвращаясь с «маяка», Беркут и Мальчевский спустились в небольшой распадок и здесь услышали винтовочный выстрел, а затем испуганный крик учительницы.

— Что случилось, Клавдия?! — рванулся капитан к гребню распадка. — Кто стрелял?!

Клавдия стояла на краю карьера, возле хорошо прикрытого со всех сторон родничка, куда никакие шальные пули не залетали. Услышав голос Беркута, она медленно, преодолевая оцепенение, повернулась к нему, бледная, растерянная, и широко раскрытыми от испуга глазами показала сначала на дрожащую руку, а потом на лежащий в стороне котелок. Пуля пробила его навылет и на заснеженные камни вытекали остатки небесно чистой воды.

— По мне стреляли, — еле вымолвила она. И, пытаясь сжаться в комочек, прислонилась к груди капитана, ища у него защиты. — Нам надо спрятаться. Оттуда, прямо из камней.

— Но там только свои. Присядь, я сейчас. — Выхватив пистолет, он метнулся в сторону, а Клавдия, вместо того, чтобы тоже отскочить за ближайший валун, наклонилась к котелку, наверное, хотела поднять его. Однако вторая пуля выбила посудину прямо у нее из-под руки.

— Войтич! — озверело рявкнул Беркут, поняв вдруг, что происходит. Между камнями, куда показывала Клавдия, чернел «лисий лаз», ведущий в бункер Войтич. Если нагнуться, его можно увидеть. — Калина, прекратить стрельбу! Клавдия — за выступ!

Мальчевский прямо с гребня прыгнул к учительнице, оттеснил ее за ближайший выступ, залег и, не раздумывая, свинцово прошелся по камням у лаза.

— Не стрелять! — остановил его Беркут. — Я сказал: прекратить! Господи, Войтич, мы тут переживаем по поводу того, что вы до сих пор не вернулись с того берега…

— Вернулась, как видишь, — язвительно ответила Войтич.

— Это меня, конечно, радует.

Дверца, ведущая в потайной застенок, была открыта. Держа пистолет наготове, капитан спустился по лесенке и толкнул ногой дверцу самого бункера.

— Ой, как ты перепугался, капитан! Ой, как занервничал! — ядовито прохихикала Калина. Она уже сидела на стуле возле нар и старательно прочищала шомполом ствол карабина. Ни один боец гарнизона не чистил свое оружие после каждого боя столь старательно, как это делала Войтич, капитан давно успел заметить это. — Только «учиху» эту твою я все равно пристрелю, не убережешь.

— Слушай, ты, — захватил ее капитан за грудки ватника, совершенно забыв, что имеет дело с женщиной. — Я не знаю, кем ты на самом деле была в своем лагере и как вела себя там… Но здесь тебе не лагерь! И ты не надзирательница. Поняла?! — Андрей приподнял ее на носки, несколько раз тряхнул так, что нары зашатались, и, силой усадив на стул, тотчас же вырвал из рук карабин. — Быстро отвечай: кто заставил тебя стрелять по учительнице, по мне, командиру гарнизона, и по Мальчевскому? — теперь уже умышленно усугублял он ситуацию. — Кем ты подослана? Немцами? Гестапо, полицией?! Ну, быстро, быстро! У тебя не так много времени, как тебе кажется!

— Если бы меня подослали убрать командира, я бы его давно убрала, — мрачно пробубнила Войтич, понимая, что история приобретает какой-то зловещий для нее оттенок. — Это я по Клавдии стреляла. Появилась она тут в своем дурацком тулупчике, а я смотрю: фриц-фрицем…

— И ты с пятнадцати шагов не попала в этого «фрица»? Лежа, имея возможность старательно прицелиться, не попала? В котелок дважды, а в самого «фрица» нет? Хватит вилять, Войтич!

— Надо было в нее, ты прав, — вздохнула Калина, поднимаясь и по-мужски швыряя шапкой о стенку. — Пожалела. Забыла лагерное правило: «Никогда не жалей зэка. Появится у него возможность, он тебя не пожалеет».

— Но здесь не лагерь. А учительница Зоренчак, эта женщина, мужественно спасавшая жизнь майору, не зэк. Ты вообще-то нормальный человек? Осталось в тебе хоть что-нибудь от человеческого, от женского, в конце концов?

— Ну, «женским» ты меня не кори, — резко отреагировала Войтич. — Об этом ты лучше своего лейтенанта спроси.

— Какого еще лейтенанта? Какого лейтенанта, я спрашиваю?!

— Того, Глодова, или как там его. Он как раз по этой части…

— Глодов?! Почему ты назвала Глодова? Ты спала с ним? Впрочем, знаешь… Меня это не касается. Это ваши личные дела, Войтич. Вы покушались на жизнь учительницы и должны отвечать за это перед судом.

— Да ладно тебе: «перед судом»!.. Перед каким еще судом? Нас всех уже давно приговорили. Причем к «вышке». Всех без исключения.

— Вот вы где, апостолы тайной встречи! — появился на ступеньках Мальчевский. — И что говорит эта гидра мирового терроризма? — кивнул он в сторону Калины.

— Заткнись, жмот бердичевский, — парировала та. — Послушай, капитан, не знаю, каким таким судом ты собираешься меня судить. Но стерву эту, немецкую, убери отсюда. Я понимаю, она тебе в хате Брылы дает уроки немецкого. Но это ваше дело. А только я тебя предупредила: убери ее с моих глаз. Я этих стервух-грамотух на дух не переношу. Еще с лагеря. А твоя Клавка очень напоминает мне кое-кого из них.

— Значит, убрать? — вдруг совершенно успокоенным, мирным голосом вопросил Беркут. — Что, не по нутру? Оскорбила, обидела?

— Да это она так соперниц не терпит, аспида новгородская! — съязвил Мальчевский. — Не хватайся за свою пукалку, я пальну раньше.

— Ну и куда мне девать ее, сама подумай, — Андрей вдруг понял, что отношения между этими двумя женщинами дошли до той стадии нетерпимости, когда сосуществовать они действительно не могут. — Мы окружены. И она вынуждена разделить нашу участь. Вынуждена — вот в чем дело.

— Не знаю, что она там с тобой делит: участь ли, постель. Но только говорю: все это не из ревности. Из ревности я бы так не стала.

И Беркут поверил ей: из ревности Войтич так не стала бы. Здесь действительно замешано нечто сугубо лагерное, почти патологическое… И только потому, что он понял: «это лагерно-патологическое», Андрей положил левую руку на ее правое плечо, отжал локтем подбородок, прижав при этом затылок Калины к стойке нар, и, просверливая стволом пистолета ей щеку, медленно, с убийственной жестокостью проговорил:

— Вот что, Войтич, ты мой характер уже немножко знаешь. И знаешь, что с начала войны я партизанил. А у нас там были свои законы, свой суд и своя высшая мера наказания — сук и веревка. Так вот, запомни, если с Клавдией Виленовной Зоренчак, с медсестрой гарнизона рядовой Зоренчак, что-либо случится, даже если она случайно подвернет себе ногу, не говоря уже о шальной пуле, которая может настичь ее где-то в окрестностях каменоломен или в штольне, я вздерну тебя на пушечном стволе танка. Того, что за домом твоего деда. Вздерну при всех, на виду у немцев. Как агента гестапо, подосланного сюда с целью убийства бойцов гарнизона. Я доходчиво объяснил тебе, гнида лагерная? Такой язык тебе понятен?

— Такой — да, — прохрипела Калина, пытаясь освободить свое горло от его локтя. — Да понятен-понятен! Отпусти…

— Сержант, ты свидетель. Акт о казни составим вместе. Что-что, а документы должны быть в порядке. Честь имею кланяться, фройлейн. Извините за причиненные вам неудобства.

Выйдя из подземелья, Беркут остановился на крыльце и подставил лицо слабым, едва пробивавшимся сквозь пелену небесной серости лучам солнца. На душе у него было гадко и от поступка Войтич, и от своего собственного. Но что поделаешь, война, сама по себе непредсказуемая, время от времени подбрасывала и такие вот непредсказуемые, трудно поддающиеся нормальному человеческому осмыслению ситуации. Иногда он, конечно, действовал в них не лучшим образом, однако твердо усвоил: если человек отказывается поступать согласно законам человеческого сосуществования, с ним нужно говорить только тем языком, на котором стремится говорить он сам и который оказывается единственно приемлемым и доступным.

— А ведь, кажется, наши летят, — прервал поток его мыслей Мальчевский.

— Похоже, что уже летят.

В последнее время младший сержант старался почти неотступно следовать за Беркутом, присвоив себе обязанности то ли адъютанта, то ли посыльного или телохранителя. Во всяком случае, капитан несколько раз замечал, что во время боя Мальчевский пытался если не в открытую заслонять его телом, то по крайней мере поддерживать огнем, оказываясь повсюду, где появлялся он. При этом сержант не мог догадываться, что напоминает капитану другого сержанта, артиллериста из дота «Беркут» Крамарчука. И если капитан и не отсылал от себя Мальчевского, то лишь потому, что тот в какой-то степени заменял ему давнего фронтового друга.

— Нет, не наши, не фанерники. Фрицы, архангелы замогильные. Да и то стороной прошли.

— Товарищ капитан! — выскочил из штольни радист. — Из штаба передали: идут штурмовики. Просят указать ракетами позиции противника.

— Понял. Мальчевский, вот ракетница. Мигом к валу. Радист, срочно передать: немцы в долине, между плато и шоссе. Недавно мы отбили их атаку, но противник готовится к новой.

— Неужели действительно прилетят, ключники царя Иеремии?! — крикнул Мальчевский, вскарабкиваясь на склон возвышенности. — Сейчас сообщу этим саксонским разгильдяям, чтобы накрывали стол, гости поспешают.

Не успел радист скрыться в штольне, как через головы капитана и Мальчевского с противным воем пронесся снаряд, а еще через секунду-другую где-то там, за вторым валом, где держали оборону оба лейтенанта, послышался взрыв снаряда. Это был сигнал. Последующие десять минут дальнобойная артиллерия старательно вспахивала всю долину и окраины плато по всем тем старым ориентирам, которые Беркут передал в штаб еще позавчера.

Устремившись вслед за Мальчевским, капитан видел работу артиллеристов уже собственными глазами. Но при этом очень не хотел, чтобы артиллерия оказалась заменой штурмовикам. И был рад, когда с той стороны реки все явственнее начал надвигаться гул авиационных моторов.

«Пусть даже они не причинят особого урона немцам, думал Беркут, — главное, чтобы враг убедился: гарнизон имеет связь со своими, и в любую минуту может получить поддержку». Хотя прекрасно понимал, что это лишь заставит увлекшееся наступлением немецкое командование наконец серьезно заняться плато, перестав делать вид, будто речь идет о нескольких десятках несдавшихся, растерянных окруженцев. А именно так оно до сих пор и воспринимал гарнизон Каменоречья.

Перебегая от кустарника к кустарнику, группа Беркута наконец приблизилась к первому ярусу склона, за гребнем которого кончались окаймленные ивами плавни и начиналась поросшая кустарником равнина. Однако до самого гребня оставалось еще метров двадцать довольно крутого ската, преодолеть который можно было только ползком.

Взобравшись на усеянную замерзшими комьями глины и присыпанную снегом полку, подрезающую гребень, Беркут и Мальчевский прижались к стенке обрыва и прислушались. Голоса зарождались справа. Похоже, что немцев было двое и засели они в овраге, пропахавшем склон вплоть до плавней.

Еще через несколько минут они услышали приглушенную перебранку двух солдат, долетавшую откуда-то из-за холма, видневшегося на фоне сероватого лунного сияния метрах в двадцати левее их укрытия. Днем, осматривая эти места в бинокль, Андрей установил, что сплошной линии обороны здесь нет. Впрочем, ее и не могло быть, ведь передовая все еще по ту сторону реки. Однако, помня о гарнизоне каменоломен, немцы все же оставили небольшие заградительные посты вдоль плавней, опасаясь, как бы русские не просочились еще глубже в тыл. Судя по всему, он и Мальчевский оказались сейчас между двумя такими постами.

— А по-моему, над нами чисто, командир, — прошептал Мальчевский, как только поотставшие Исмаилов и Сябрух присоединились к ним. При этом, перебегая к ним по полке, Сябрух так неуклюже подергивал туловищем и по-тыловому шлепал подошвами сапог, что, только сцепив зубы, Беркут сдержался, чтобы не гаркнуть на него или не рассмеяться.

Рядом с бесшумно передвигающимся прирожденным разведчиком Исмаиловым, младший сержант казался деревенским допризывником. И это могло бы стоить жизни не только ему.

— Слушайте внимательно, Сябрух, — спокойно, почти нежно проговорил капитан, когда тот наконец затих, втиснувшись между ним и Мальчевским. Он терпеть не мог солдат, которых война так ничему и не научила. Однако сейчас не время было воспитывать бойцов. — Подбираетесь вон к той высотке. Не доходя метров десять, ползком поднимаетесь на гребень. И затаиться. В случае необходимости, прикроете. Отходите последним. И без шума. Стрелять в крайнем случае.

— Последним — так последним, — несколько своеобразно воспринял это задание младший сержант.

— Исмаилов, — продолжал Беркут, скептически проводив взглядом Сябруха. Прижимаясь спиной к откосу, тот подкрадывался к холму как-то бочком. — В овраге — двое.

— Понял.

— Очевидно, пулеметчики.

— Канэчно, понял.

— Отставить, — еле успел схватить его за плечо капитан. — Мы с Мальчевским берем их на себя. Зайдем со стороны степи. А вы подстрахуете со стороны реки.

— Опять понял!

— Как минимум одного из них нужно взять живым. Без пальбы, естественно.

— Савсэм понял, — возбужденно прошептал Исмаилов. — Приказано одного, возьму одного.

Он ушел, а капитан осторожно, на четвереньках, чтобы не очень испачкать трофейную шинель немецкого капитана, взбираясь на гребень, с досадой подумал, что Исмаилов все равно понял его не так. Брать «языка» должны были они с Мальчевским. Дело Исмаилова — подстраховывать.

Врываясь в равнину, овраг уходил влево, перерезая им путь. И хотя был он в этих местах мелковатым, все же Беркут и Мальчевский смогли подняться и, пригибаясь, двинуться в сторону немецкого секрета.

Беркуту трудно было поверить, что в лунных сумерках пулеметчики сумели рассмотреть его фуражку, но все же каким-то солдатским чутьем они уловили, что приближается офицер, и, как только он перешагнул через небольшую илистую косу, которую даже мороз не смог сковать настолько, чтобы ноги не вязли в ней, сразу же подхватились и стали у пулемета — плечом к плечу, словно перед учебными стрельбами на полигоне.

«А ведь, похоже, из недавнего пополнения, — мелькнуло в сознании капитана. — Опытные фронтовики насторожились бы, еще издали окликнули».

— Где командир взвода? — деловито спросил он на немецком. — И вообще из какой вы роты?

— Обер-ефрейтор Кренц, — щелкнул каблуками один из них. — Командир взвода обер-фельдфебель Хитгингер находится где-то в районе плато.

— Тише, обер-ефрейтор. Вы не на плацу, — остудил его Беркут и мельком оглянулся. — Распугаете всех русских.

— Я понял.

Мальчевский чуть приотстал и явно стушевался. Но капитану это было понятно, потому что знакомо. Он вспомнил, как сам впервые вышел на улицу пригородного поселка в вермахтовской форме, решив пообщаться с немецкими солдатами. К этому нужно привыкнуть.

— Что у вас здесь слышно? — поинтересовался Беркут у немца.

— Пока вокруг спокойно, господин офицер, — обер-ефрейтор все еще не мог рассмотреть его звания, поэтому обращался несколько неопределенно.

Мальчевский остановился за спиной у Беркута. Настолько близко, что капитан ощущал его дыхание. Он оценил позицию: Сергей в любую минуту мог вынырнуть из-за него, как из укрытия, до поры до времени оставаясь прикрытым от пуль.

— Вы из пополнения? Недавно прибыли?

— Позавчера, господин капитан, — только теперь распознал его знаки различия обер-ефрейтор.

Второй номер пулемета — щуплый, детского росточка солдатик, все это время стоял молча, вытягиваясь так, словно чувствовал себя виноватым, что не в состоянии сравняться в росте со старшим расчета.

— Откуда родом? — почти машинально поинтересовался капитан и тотчас пожалел об этом. Вроде бы обычный, отвлекающий вопрос. Но все же трудно убивать человека, который только что доверчиво поведал тебе, откуда он родом и что дома его ждут мать, жена и двое-трое детей.

Так оно и случилось. Пока, немного замявшись, обер-ефрейтор робко сообщал, что родом он из-под Фленсбурга, что «на самом севере Германии, под датской границей», и что до войны окончил школу кондитеров, Беркут обошел его и остановился у пулемета. Повернувшись вслед за ним, оба пулеметчика оказались спиной к Мальчевскому. Обер-ефрейтор пытался еще что-то говорить, однако капитан резко прервал его:

— Взять ленты, колодки с патронами и перенести вон на тот холмик. Отсюда русские выкурят вас через две минуты боя.

— Но так приказал обер-фельдфебель.

— Выполнять!

Немцы переглянулись. Обер-ефрейтор неохотно поднял хорошо установленный на каменистой перемычке оврага пулемет, подождал, пока второй номер возьмется за колодки с лентами, и начал подниматься крутым склоном наверх.

— Осторожно, господин капитан, — предупредил он Беркута, — по плавням бродят русские. Могут убить.

Он произнес эти слова в тот момент, когда, сжав в руке кинжал, Андрей ступил к нему. Второй номер уже поднялся чуть выше, и Мальчевский поспешил вслед за ним. А первый замялся и, сказав это, на какое-то мгновение задержал руку, в которой затаилась его смерть. Беркут так и не поверил, что обер-ефрейтор заметил нож, который он держал лезвием вверх, за рукавом шинели. Нет, сработало обычное человеческое предчувствие.

Как бы там ни было, пулеметчик вдруг все понял, закричал, рванулся наверх, но сразу же поскользнулся, упал и, прикрывшись стволом пулемета, в ужасе замер.

Вместо того чтобы тотчас же броситься на него или выхватить пистолет, Беркут спокойно спросил:

— Что случилось, обер-ефрейтор? Что вам померещилось? — Но тот закричал еще страшнее. Отчаянным, предсмертным криком.

— Тревога! Русские! — долетело со стороны плато. Взлетела в воздух ракета. Раскроили пелену ночного покоя пулеметные очереди. Откликнулась автоматным огнем затаившаяся где-то левее засада.

Но еще до того, как поднялась стрельба, Мальчевский рванулся за вторым номером, да только, не дотянувшись до него немецким штыком, оступился, со скрежетом врубившись лезвием в камень. Окажись на месте этого немца-новичка из пополнения опытный солдат, он бы запросто скосил обоих русских. У этого же вояки хватило мужества только на то, чтобы бросить колодки и с криком ужаса рвануть за гребень оврага.

Только сейчас, словно бы вырвавшись из какого-то наваждения, капитан выхватил пистолет, но, вынырнувший из-за изгиба оврага Исмаилов, мгновенно оценив ситуацию, прошелся по обер-ефрейтору росчерком автомата в то мгновение, когда он, все еще лежа на спине, швырнул в сторону Беркута тяжелый пулемет.

— Ну что вы тут чешетесь?! — по праву опытного разведчика прикрикнул Исмаилов, наискосок преодолевая склон. — Все, засветились! Уходим!

— Мальчевский, колодки! — только теперь окончательно пришел в себя Андрей. Схватил пулемет, перепрыгнул через перемычку и побежал к плавням.

Исмаилов еще успел послать несколько очередей вдогонку второму номеру, однако достать его не смог, и сам, уже под роем пуль, еле успел скатиться в овраг.

Заслон, стоящий ближе к плато, даже попытался броситься наперехват, но отошедший после первых же выстрелов Сябрух охладил их пыл и заставил залечь.

Всю дорогу от косы Беркут сам нес пулемет и угрюмо молчал. Чувствуя себя виноватым в том, что произошло, он снова и снова прокручивал в памяти эпизод за эпизодом, пытаясь понять, почему в такой, удачно складывавшейся для них, ситуации он чуть было не погубил всю группу. Более двух лет действовать в тылу врага, столько раз появляться перед немцами в их форме, неплохо владеть оружием и приемами рукопашного боя… И так бездарно провести заурядную в общем-то операцию.

«Что с тобой происходит? — мрачно допрашивал сам себя Андрей. — Смертельно устал? Или попросту почувствовал смерть? Смерть… Брось, просто ты на какое-то время забыл священный закон войны: „Никогда не жалей врага!“. Пока в руках у него оружие, конечно. Ты забыл об этом, ты врага своего пожалел. Ты вдруг вспомнил, что перед тобой человек, которого ты должен убить. То есть стать убийцей. Убийцей еще одного человека. И все это так. Кроме существенной „мелочи“: ты на войне, и перед тобой вооруженный враг. А значит, за любую подаренную ему минуту жизни ты обязан заплатить своей собственной жизнью. Это и есть жестокая философия войны, согласно которой убивающий врага на поле брани освобождается от мук раскаяния, ибо не убийца он — воин».

Их несколько раз обстреливали, но, повинуясь воле командира, группа лишь ближе и ближе подступала к речке, прижимаясь к поросшему ивняком берегу, и уходила молча, все ускоряя и ускоряя шаг, словно вдруг потеряла всякую способность сопротивляться.

— А ведь мы неплохо прогулялись, а, чумаки несолоно хлебавшие? — пытался поднять настроение Мальчевский, когда они наконец укрылись между двумя огромными валунами и, прежде чем вскарабкиваться по каменистому склону на плато, остановились передохнуть. — Во всяком случае, одним пулеметом у немцев стало меньше.

— Этот пулемет, Мальчевский, нам достался только потому, что мы столкнулись с необстрелянными тыловичками. Будь они поопытнее, вместе с этим пулеметом принесли бы к себе в роту наши головы.

— Я так и подумал, что сначала младсержу Мальчевскому нужно было хоть немного подучить их, подготовить к нападению коменданта Беркута.

— …Однако вы здесь ни при чем, — не прислушивался к его словам капитан, — это моя ошибка. И моя вина. Забыл простую, но жестокую, как сама война, солдатскую истину: бой не для жалостливых. Лишь на несколько минут, на несколько мгновений я забыл эту древнюю заповедь воина, а значит, перестал быть солдатом. И командиром. Грош мне цена на этом фронтовом поле, как на жнивном поле — безрукому.

Никто из бойцов не ответил. Но каждый сочувственно посмотрел на командира, мол, с кем не бывает!

На границе между плато и степью война все еще потрескивала сухими прутьями вражды. Растревоженные ночной стычкой, немцы с того берега время от времени прощупывали скалистое прибрежье косы пулеметными очередями и щедро салютовали гирляндами ракет.

При свете одного из таких салютов, уже поднявшись на плато, Беркут увидел троих спешащих ко входу в подземелье бойцов с носилками.

— Лейтенанта Глодова ранило, — объяснил тот, третий, шедший в стороне и охранявший санитаров. — Легко, правда, царапина. Немцы что-то всполошились и нас поперли. Нескольких мы сразу уложили. Остальные — в отходную. Лейтенант над одним наклонился — вроде труп трупарем. А он притворился, гад. Был всего лишь ранен. Стоило лейтенанту отойти от него, за автомат и в спину. Считай, на одну очередь его и хватило. Хорошо хоть в ягодицу попал. Не так страшно.

— Проклятая ночь, — проговорил Беркут, только сейчас отдавая пулемет Сябруху. — Видно, не для нас взошла сегодня эта луна.

— Никогда не жалей врага, браток, — похлопал по плечу бойца охраны Мальчевский.

— А кто жалеет? Я, вон, за лейтенанта не только раненого, но и мертвых раскромсал. Первый раз в жизни, — возбужденно возразил тот, поспешая вслед за носилками.

— Капитан, немцы! На льду! С овчарками прут, церберы мафусаильские!

Беркут с трудом оторвал щеку от выступающего из стены камня, к которому незаметно для себя прильнул во сне, и резко повертел-потряс головой, пытаясь окончательно проснуться и понять, о чем говорит Мальчевский.

— Значит, все-таки решились атаковать с того берега?

— Решились. Уже на льду, с овчарками.

— Овчарки-то им зачем?

— Чтобы, убегая от нас, легче было огрызаться, — вежливо объяснил младший сержант.

Медленно, словно приподнимая плечами обвалившийся свод пещеры, вставал на ноги Андрей. Во сне его снова, как и наяву, швырнуло на камни. Возле танка. Взрывной волной. И боль он ощутил такую же, как вчера вечером, когда его действительно швырнуло взрывом на ближайший гребень. От переломов его спасли только солдатский батник, да то, что под плечами оказалось тело убитого немецкого обер-ефрейтора.

— Впрочем, все понятно: фрицы вознамерились повытравливать нас из подземелья. Но только откуда у фронтовиков овчарки? — спросонья, болезненно покряхтывая, размышлял он, уже направляясь вслед за сержантом к едва серевшему в конце штольни выходу.

— Так, может, немцы эти — гестаповцы или полевые жандармы?

— Когда вокруг сколько угодно фронтовиков? Что-то здесь не то.

— Но я слышал вытье этой псятины.

— Выясним, сержант, все выясним. Кстати, где наша разведка?

— Отсыпаются, Божьи дети.

Уже за несколько метров от входа Беркут почувствовал, как на него надвигается плотная масса тумана. А выйдя из штольни, увидел, что все вокруг окутано белесой пеленой, клубящейся так, словно они с сержантом вдруг оказались на вершине проснувшегося вулкана. И в этом мареве все казалось расплывчатым, загадочным и почти нереальным.

Но именно в этом призрачном видении и вырисовывалась жиденькая цепь немцев, полукольцом охватывавшая по льду реки их каменистую косу. Однако странно: цепь не двигалась. Немцы что-то выкрикивали, свистели, улюлюкали. И стреляли, но, кажется, в воздух.

— Что здесь происходит? — удивленно спросил Беркут появившегося из-за ближайшего валуна лейтенанта Кремнева. И, не дожидаясь ответа, бросился к ближайшей скале, чтобы из-за нее, с высокого утеса, еще раз, уже внимательнее, осмотреть подход к Каменоречью. — Кто здесь в роли клоунов: мы или они?

— Действительно, ведут они себя как-то странно, — согласился лейтенант. — Видите санки? Они в собачей упряжке. Но сразу видно, что к упряжи собачня не приучена. Немцы гонят ее сюда, она же все время пытается уйти в плавни.

— И в санках кто-то сидит, товарищ капитан, — Андрей узнал по голосу ефрейтора Хомутова, однако самого его, затаившегося где-то позади, под входным козырьком, не заметил. — Видать, привязан. В белом весь.

— В белом, говоришь? Привидениями попугать решили? — Беркут инстинктивно потянулся к обычно всегда висевшему на груди биноклю. Но в этот раз его там не оказалось.

— Мальчевский, бинокль, — коротко бросил он и, сонно поеживаясь от холода, стал всматриваться в то, что, покрытое белым покрывалом, смутно очерчивалось на медленно приближающихся санках. Вернее, это были даже не санки, а поставленный на полозья помост. Большой и неуклюжий.

Потому и собаки тянули его с трудом, взвывая и пытаясь вырваться из упряжки.

— Похоже, там человек, — проговорил Кремнев.

— Эгей, русские, принимайте парламентера! — зычным басом известил кто-то из немцев.

— Где пулемет, лейтенант? Прикажи умерить их веселье. Прежде всего расстреляйте собак! — крикнул Андрей уже вдогонку ему. — Пора кончать этот спектакль! Мальчевский, — принял он бинокль из рук младшего сержанта, — лишь только пулеметчик оттеснит немцев, бери пять-шесть бойцов — и на лед. Но как можно осторожнее.

— Мудрят они что-то, кардиналы эфиопские.

Несколькими короткими очередями пулеметчик уложил на лед все три собаки и сразу же прошелся по пятящейся к тому берегу цепи. При этом капитан заметил, что, поливая свинцом прибрежные утесы, немцы все же отходили слишком поспешно и никто из них не залег, не попытался помешать противнику приблизиться к таинственному «парламентеру» в саване.

— Лейтенант, усилить наблюдение за подходами к каменоломням! — распорядился Беркут. — Не исключено, что они нас просто-напросто отвлекают.

— Не похоже. Наши, береговые, немцы, отошли к краю плато. Сидят тихо.

— Это-то и подозрительно.

— Понял, — заверил его Кремнев, — сейчас предупрежу ребят.

Первым на лед спустился Мальчевский. Андрей видел, как он, не оглядываясь на идущих за ним бойцов, пробился через «волны» прибрежных торосов, залег и, выждав минуту-другую, быстро пополз к санкам. Вслед за ним, только значительно осторожнее, начали подбираться к «парламентеру» остальные пятеро солдат. Но все они замерли, когда из плавней неожиданно ударили несколько ППШ. И сразу же из пожелтевших, полегших островков камыша на лед выбралась группа бойцов в маскхалатах и по-пластунски начала наседать на немцев с фланга, прикрывая группу Мальчевского.

— Капитан, вон они! — вынырнул из измятой башни танка лейтенант Кремнев. — Подкрепление, нам обещанное. Прорвались-таки.

— Интересно, сколько их там.

— Десятка два, не больше. Явно не то, на что мы с вами рассчитывали. Нам бы пару взводов.

«Да уж, сколько бог послал. Только бы не увлеклись, — подумал Беркут. — Они нужны мне здесь, а не там, на льду, мертвыми…»

Но бойцы подкрепления не увлеклись. Как только им удалось отсечь немцев от группы Мальчевского, они сразу же начали ползком отходить к косе. Другая группа подкрепления, отстреливаясь от немцев, пробивалась к каменоломням вдоль берега. Им сразу же пришли на помощь солдаты гарнизона.

Еще через несколько минут бойцы Мальчевского принесли на плащ-палатке и положили перед офицерами заиндевевшее, скованное ледяным панцирем тело голого мужчины. Он сидел, поджав ноги, в позе Будды, привязанный к двум соединенным скобами бревнам, которые служили спинкой в этом кресле-санках. Лишь внимательно присмотревшись к искореженному гримасой боли лицу этого «парламентера», Беркут с трудом узнал в нем ефрейтора Арзамасцева.

— А ведь точно: он! — подтвердил Мальчевский, хотя капитан не проронил ни слова. Просто Сергей уловил тот момент, когда командир узнал своего бойца. — Повеселились, кардиналы эфиопские! А человек от смерти, от судьбы убежать хотел…

— Он не убежал, — негромко, но жестко перебил его Беркут. — Ефрейтор Арзамасцев не был дезертиром. Он получил задание пройти к нашим. Причем получил его лично от меня. — Андрей почувствовал, что губы его дрожат. Но не от холода.

— П-понял, — растерянно произнес Мальчевский, внимательно глядя на капитана. Он, конечно, не поверил ему, однако условия игры принял беспрекословно. — Если задание, тогда… совсем иной параграф. Тогда, как водится, как все… Смертью храбрых.

Еще несколько минут Беркут молча стоял над закованным в ледяной саркофаг телом, не замечая ни переминающихся с ноги на ногу Мальчевского и Кремнева, ни все прибывающих и прибывающих по одному — по двое бойцов подкрепления. Он не решился бы назвать этого человека другом. Скорее наоборот, Арзамасцев делал все возможное, чтобы отмежеваться от его распоряжений, его действий.

Многое из того, что стало сутью самой его, Беркута, жизни, воспринималось Кириллом в штыки, и этим невосприятием он довольно часто мешал командиру настраивать бойцов на операцию, на бой, на мужество. И было что-то закономерное в том, что закончил Арзамасцев свой фронтовой путь вот так: оставив гарнизон, сбежав с поля боя, что на языке военюристов всех армий называется дезертирством и карается одинаково строго и беспощадно…

Нет, он не решился бы назвать Арзамасцева своим другом, и все же этот человек был по-своему дорог ему. Вместе бежали из плена, вместе прошли чуть ли не всю Польшу и пол-Украины, вместе десятки раз находились на грани гибели. С Арзамасцевым были связаны несколько труднейших месяцев его жизни — разве этого недостаточно?

Да, сейчас, стоя над телом этого погибшего солдата, Беркуту было что вспомнить. Однако он ничего не вспоминал. Просто стоял, опустив голову и всматривался в слегка оттаявшую ледяную маску, покрывавшую лицо Арзамасцева, казавшегося теперь пришельцем из иного мира.

— Совсем забыл: записка, — вдруг вспомнил Мальчевский, извлекая из кармана листок плотной картонной бумаги.

— Что в ней? — тихо спросил капитан, все еще не отрывая взгляда от казненного.

— «Так будет с каждым, кто не сдастся до двенадцати ноль-ноль. Сигнал о сдаче — белый флаг на башне танка». По-русски написано, причем грамотно. Очевидно, полицаишко какой-то старался, писарь вавилонский.

— Это все?

— Здесь еще подпись стоит: «Немецкое командование».

— Значит, в двенадцать? Ценная информация. Похороните ефрейтора Арзамасцева по ту сторону косы. Можно не сомневаться, что до двенадцати немцы зверствовать не будут. — Он провел взглядом четверку бойцов, уносящих на шинели тело Арзамасцева, надел шапку и только тогда осмотрел столпившихся чуть в стороне, у самого входа, под козырьком, незнакомых ему бойцов.

— Старший сержант Акудинов, — переваливаясь на тонких, «кавалерийских», ногах, подошел к нему высокий худой боец в длинной, с иссеченными полами шинели. — Привел двадцать три гвардейца. Командир взвода младший лейтенант Торгуенко, сержант Казаченок и еще два гвардейца погибли. Двоих раненых оставили в деревне. Мужик вроде бы надежный. Еще трое легкораненых остались в строю.

— Как же вы сумели пройти? Такой массой?

— Разведчики помогли. Сняли пулеметный расчет, провели через окопы, а когда фрицы засекли нас, отвлекли огонь на себя. Ночь тоже подсобила. Словом, прошли. Только подморозились… основательно.

— Все в штольню. К костру. Обогреться, поесть. В вещмешках патроны?

— И гранаты. Немного еды, — гортанный голос Акудинова рождал какой-то необычный акцент, слышать который Громову еще не приходилось. Единственное, что он определил акцент этот не кавказский.

— Главное сейчас — боеприпасы, — согласился Андрей. — Лейтенант Кремнев, пополните бойцами три наших взвода. Вы, старший сержант, задержитесь. Что велено передать лично мне? — спросил он Акудинова, когда бойцы пополнения отошли к штольне.

— Извините, товарищ капитан, что не сразу… Эта сатанинская шутка с «парламентером»… Наступление завтра на рассвете. Приказано во что бы то ни стало продержаться.

— Глубокомысленный приказ, — иронично улыбнулся Глодов, держась рукой за ягодицу. Пуля действительно лишь царапнула его, но рана все еще побаливала. — Который, впрочем, не обсуждают, — добавил исключительно ради капитана. — Как и все прочие.

— Но мы уже потеснили немцев, — решил оправдаться за все существующие на их участке фронта штабы этот невесть откуда свалившийся старший сержант. — Сейчас передовая в пятнадцати километрах от реки. Это же на один бросок!

— Я еще помню те времена, когда она была значительно ближе, — заметил Глодов, стоявший так, чтобы приваливаться спиной к камню. — Тогда нам тоже обещали все тот же один, решительный бросок. Хотя претензии, конечно, не к тебе, сержант.

Длинная очередь, которой немецкий пулеметчик, засевший на берегу, справа от косы, прошелся по танку и окрестным валунам, напомнила всем троим, что спорить им, собственно, не о чем: где бы ни проходила передовая, враг всегда рядом. Поэтому ориентироваться нужно по нему. Самого же Беркута волновал сейчас не столько очередной рывок своих войск, сколько ультиматум немцев. Он посмотрел на часы: пять минут восьмого. Если немцы действительно подарят им эти пять часов — у них еще уйма времени. Вот только стоит ли дарить его немцам? Ведь это и их передышка.

Перебросившись несколькими словами со всеми прибывшими, Беркут, в сопровождении Кремнева и Мальчевского, пошел осмотреть передний край своего гарнизона.

Хотя немцы, как всегда, отошли на ночь с плато, чтобы не терять зря людей во время вылазок русских, ни один боец гарнизона за ближайший вал не вышел. Впереди оставался только заслон, охранявший северный выход из штольни. Но и он тоже отсиживался под землей за завалами.

— Немцев все больше прибывает, товарыша камандыр, — докладывал сержант Исмаилов, хищновато прищурясь. Буквально за несколько минут до появления офицеров и Мальчевского он вернулся из разведки. Пробрался почти до края плато и насчитал на шоссе до десятка грузовиков и мотоциклов. — Там еще танка одна. Небольшая танка. Совсем нас аркан взяли, товарыша камандыр.

— А что в плавнях?

— Тоже немец заметил. Засада, думаю. Совсем аркан.

— Сегодня они нас зажмут — это точно, — в тон ему мрачно согласился Кремнев. — Наверняка, тоже знают, что наступление начнется утром.

— Думаешь, разнюхали? — усомнился капитан.

— Разведку надо уважать. У немцев она тоже неплохая, что есть то есть.

— Ну, это еще нужно в деле посмотреть, — сплюнул сквозь зубы Мальчевский. — Зимой они, бедуины магаданские, и в разведке не вояки. Поверьте старому разведчику.

— Что, тоже из разведки? — удивился лейтенант.

— Шепотули, шепотули, шепотуленьки мои… — укоризненно посмотрел Мальчевский на капитана. — Неужели в гарнизоне все еще находятся люди, которые до сих пор не знают об этом?!

Очевидно, ему хотелось тотчас же просветить лейтенанта, но, заметив, что комендант никак не реагирует на его браваду, проворчал что-то себе под нос и сник.

— Лейтенант, остаешься здесь, — проговорил Беркут. — Через часок подброшу десяток гвардейцев из подкрепления. Создашь три небольшие группы заслона и скрытно выдвинешь их метров на сто вперед. В засаду.

— Человека по три?

— Не больше. Ты, Мальчевский, подбери троих надежных. Экипируй их, морально подготовь, и через час выступаем.

— Вот именно. Пока туман не развеялся, — младшему сержанту не нужно было объяснять, куда собирается выступать эта группа. — Посмотрим, что там у них за разведка. А, лейтенант?

Беркут поднялся на ближайшую скалу и попытался оглядеть окрестности. Опускающийся к земле туман напоминал серые свитки облаков, медленно плывущих далеко внизу, у подножия горной гряды. Просматривающиеся сквозь него скалы и валуны казались холодными, безжизненными вершинами гор, а излучаемое ими таинственное молчание способно было скорее настораживать и угнетать, нежели дарить хоть какое-то успокоение.

«Это последний твой день, — вдруг ожил в его сознании чей-то грустно-вкрадчивый голос. — Последний. Сегодня все и решится».

Если бы капитан услышал нечто подобное от кого-либо из бойцов, осадил бы этого пророка с его мрачным предсказанием своим привычным: «Отставить, бой покажет!». Однако осадить самого себя оказалось труднее. Все тот же внутренний голос продолжал нашептывать ему: «А ведь приказ ты уже выполнил. Не сутки продержался — намного больше. И не твоя вина, что дивизия не только не смогла вернуть себе левый берег реки, но и отошла с правого. Если эти двадцать три прошли сюда, значит, отсюда тоже можно вырваться. Или уйти в Горнацкий лес. И уже оттуда наносить удары по тылам. Но при этом спасти людей от бессмысленной гибели. Вот именно: бессмысленной…»

— Вон они, красавцы коричнево-фиолетовые!

— Что? — не понял Беркут, поглощенный своими мыслями.

— Немцы, говорю. Словно из тумана плодятся.

Капитан прильнул к окулярам бинокля, и сразу же оторвался от них. Немцы шли густой массой по всей ширине плато. Краем глаза Андрей фиксировал, как Мальчевский, который и без бинокля хорошо разглядел эту орду, залег на гребне, приготовив запасной магазин и гранату. Ему следовало бы сделать то же самое. А еще лучше — немедленно отойти за вал и вызвать подкрепление.

Но ничего этого Андрей не сделал. Молча проследил, как густая черная цепь исчезла в лощине, волнистой накипью возникла уже по эту сторону его и приблизилась к северному валу, за которым гарнизон Каменоречья принял свой первый бой. Небольшие группки немцев начали преодолевать и эту преграду, но зычные окрики командиров, которые хорошо слышны были даже отсюда, остановили их и заставили вернуться.

— Как-то странно они ведут себя, клоуны подковерные! — подал голос из своего укрытия Мальчевский. — Всю обедню нам испортили!

«Заметили нас и решили, что это передний край? — и себе пытался понять замысел противника Беркут. — Но что дальше? Решили основательно подготовиться к прорыву? А что, удобная позиция. На такой спокойно можно дождаться ультимативного часа», — подытожил он, спускаясь с возвышенности.

— Старший группы заслона рядовой Звонарь, — на ходу представлялся мальчишеского роста солдат, лица которого Андрей не разглядел. Солдатик бежал, пригибаясь, подметая снег впереди себя посеченными полами шинели. — Где прикажете?

— А, это ты, Звонарь? — тепло отозвался капитан, вспомнив, как этот мужественный солдатик до последней возможности держался у северных ворот Каменоречья.

— Удивляетесь, что все еще жив? Так, поверите, сам этому удивляюсь.

— Занимайте эту высотку. Если заговорят минометы, ныряйте под нее. Вон там, на склоне, просматривается что-то вроде пещерки. И приказ: по возможности, не геройствовать! Гарнизону вы нужны живыми.

— Есть не геройствовать! — пропыхтел мимо него солдатик-с-ноготок. Трудно было понять, как он вообще оказался в строевиках. — За мной, хлопцы. Вон и братская могила.

«Нет, гибель здесь еще могла бы показаться бессмысленной, если бы не сообщение о том, что завтра наши наступают, — вдруг возразил себе Беркут, проследив, как все трое медленно поднимаются на каменную сопку. — И если бы не потери, которые уже понесли здесь гитлеровцы и которые еще понесут».

— Русские солдаты и офицеры! До истечения срока ультиматума осталось двадцать пять минут! — хрипел жестью рупора вражеский офицер, затаившийся за тем самым выступом, из-за которого еще недавно, утром, Беркут следил за нашествием фашистов. — Немецкое командование предлагает вам ровно в двенадцать часов вывесить белый флаг на башне танка, организованно подойти к руинам ближнего к немецким порядкам дома и сложить оружие. Всем, даже евреям и коммунистам, немецкое командование сохраняет жизнь. Все вы будете отправлены в лагерь для военнопленных! Раненым будет оказана медицинская помощь.

— Перевести? Предлагают сдаваться, — возник за спиной у Беркута лейтенант Глодов. — Требуют сложить оружие у крайнего дома. Ровно в двенадцать. Ах да, забыл: вы же знаете немецкий.

Беркут не ответил. Пока германский офицер пророчествовал им будущее, а затем переводчик тщательно переводил каждое его слово на русский, он еще раз взвешивал шансы своего гарнизона. Андрей понимал, что, прежде чем начать атаку, немцы основательно вспашут снарядами все плато и выгонят своих автоматчиков на лед. Возможно, что и основной натиск будет со стороны реки, где не нужно преодолевать валы. Поэтому давать бой у северного вала не имело смысла. Выход один — отойти в каменоломни. Заставу «маяка» тоже увести в штольню. И драться у входа.

— Вот вы где! — показался на тропе лейтенант Кремнев. Они сидели у небольшого костра под полуобвалившейся крышей дома старика. Эти остатки крыши, потрескавшиеся стены, да еще маленький костерчик создавали хоть какую-то иллюзию человеческого пристанища. — Товарищ капитан, в плавнях появилась большая группа немцев. На том берегу реки напротив плавней тоже заметно передвижение. Кроме того, выявлена новая пулеметная точка.

— Опасаются, как бы мы не попытались прорваться к своим, — заметил Глодов.

— На месте их командира я опасался бы того же. Но уже давно попытался бы оттеснить гарнизон каменоломен от берега. Они же пока что, наоборот, стараются прижимать нас к реке. Не понимая, что она создает более или менее безопасный тыл. К тому же всегда есть возможность уйти на тот берег. Вот почему мне трудно понять логику действий германских офицеров. Они словно бы не понимают, что действуют не в обычных полевых условиях и что столкнулись не с окруженцами, а с подразделением, ведущим полупартизанскую-полудиверсионную борьбу в их тылу. Пожелай мы уйти на тот берег, — мы бы давно ушли. Но нам нужна эта коса, нужны каменоломни, нужен плацдарм.

— Знаете, что меня удивляет, капитан? Что всякий раз вы пытаетесь думать и за себя, и за немецких офицеров. Но при этом анализируете их действия, не как действия врага, а словно бы в шахматы с ними играете. Без ненависти, без злобы.

— Любое сражение, любая операция — это и есть шахматная партия войны. Вас что, в училище этому не учили, лейтенант?

— Не оканчивал я никаких училищ, — недовольно проворчал Глодов. — Во время войны дослужился. Словом, не профессионал я, капитан, если вас интересует именно это. А что касается сегодняшнего боя, то минут через двадцать-тридцать немцы основательно окружат нас, а держаться нам нужно будет как минимум до утра.

— И что же вы предлагаете? — спокойно спросил Андрей, переворачивая палочкой покрывшиеся серым налетом остывающие угли.

— Думаю, нужно вывесить этот чертов флаг, — ответил Глодов.

— Что-что?! — только сейчас встрепенулся Беркут, оторвав взгляд от костра. — Какой еще флаг?!

— Да нет, я не в том смысле, чтобы действительно сдаваться. Обычная военная хитрость. Пока они будут любоваться белым флагом и ждать, что вот-вот сложим оружие, пока пришлют парламентера да поймут, что мы их дурачим, — пройдет часа полтора, а то и все два. Под землей, куда они неминуемо нас загонят, эти два часа покажутся вечностью. Там мы будем считать каждую минуту. Теряя при этом людей.

— Белый флаг — это заявление о сдаче в плен, — жестко напомнил капитан. — И вы, офицер, должны знать это. Любой гарнизон, любое подразделение, вывесившие белый флаг, должны немедленно прекратить вооруженное сопротивление. Это условие засвидетельствовано Женевской конвенцией.

— Ефрейтора Арзамасцева они что, тоже по Женевской?.. Есть там, в этой конвенции, пункт, по которому допускалось бы подобное зверство?

— Это их преступление, германцев, фашистов. Мы не можем отвечать на каждое зверство врага своим собственным зверством.

— Но, позвольте… Существует же такое понятие, как «военная хитрость», — присел у костра Глодов. Он не собирался так легко отступать от своей идеи. — Та самая, на которой строится вся работа любой разведки мира. Выиграть полтора-два часа, зная, что наши войска уже должны выйти к реке… Это значит, выстоять. Сохранить десятки жизней. Кто там будет разбираться на международных конференциях: вывешивал капитан Беркут белый флаг, или же немецкому офицеру просто-напросто померещилось? Так о чем речь, капитан?

— Война имеет свои законы, символы и традиции. И с ними нужно считаться.

— Война имеет какие-то там законы и традиции?! — искренне изумился Глодов. — Я-то до сих пор считал, что война — это бандитизм. Международный, массовый бандитизм, — нервно расшевеливал он безнадежно угасающие угли. — Какие у нее могут быть законы? А если они и существуют, то ради того, чтобы выиграть хотя бы один бой, спасти хоть одного солдатика, я готов нарушить их все до единого.

— Божественно, лейтенант, божественно. Вот только я себе такой роскоши позволить не могу, не имею права, — поднялся со своего места Беркут. — Это уже вопрос офицерской чести.

— При чем здесь честь? Нет, при чем здесь честь?! Если речь идет о борьбе с фашистами, с оккупантами. И вообще что это за честь такая, «офицерская»? Ты не знаешь, а, Кремнев?

— Офицер, заявивший, что он не знает, что это такое, должен снять с себя офицерские погоны, — холодно процедил Кремнев.

— Жди, сниму! Мне их вручила Родина, понял? А все эти ваши разговоры об офицерской чести…

— …попахивают белогвардейщиной, — сдержанно завершил за него Беркут. — Это мы уже слышали. Продолжим дискуссию после окончания войны. А пока слушайте приказ: лейтенант Кремнев, вернуть бойцов с вала. Оставить там десять добровольцев. Задача: придержать немцев на полчаса, сбить спесь. Остальных бойцов заслона отправить в штольню. Вы со своим взводом займете оборону здесь, на пространстве от руин до танка.

— Есть, вернуть и занять! — Конец приказа Кремнев дослушивал, уже выбежав из руин. У него оставалось слишком мало времени.

— Знаю, мне на косу, — опередил капитана Глодов. — Только с теми силами, которыми мне поручено командовать, больше часа не продержаться. Мы должны были уйти из этого каменного мешка еще ночью. Можете считать, капитан, что жизнь полсотни людей — на вашей совести. Если, конечно, вам самому удастся уцелеть. Честь имею, — козырнул он, язвительно улыбнувшись.

«В общем-то, он прав. Когда противник блокирует нас в штольнях, счет пойдет на минуты, — подумал Беркут, глядя вслед прихрамывавшему Глодову. — Но все же существуют символы, предавать которые не имеет права ни один офицер. Белый флаг переговоров, перемирия и сдачи на милость врага — один из них, и, возможно, один из самых древних и уважаемых. Нет, на такую „хитрость“ я пойти не смогу».

Но отношения с Глодовым обострялись — это Громов чувствовал.

Без пяти двенадцать немецкий офицер вновь прокричал свои условия сдачи, однако переводчик был другой. Тот, что переводил раньше, говорил с заметным украинским акцентом. Этот же явно был русским. С таким «аканьем» и таким твердым, вызванивающим медью, «г» могли говорить только где-нибудь в Москве или во Владимире, да еще в некоторых местах в Сибири. Но самое странное, что голос… голос показался ему знакомым. Он не мог вспомнить, где и когда слышал его, но знакомый. Этого ощущения не снимал даже слегка искажавшие его рупор и расстояние.

— Все в укрытие! — зычно скомандовал он бойцам, занимавшим позиции у самой кромки каменоломен. — Сразу же после обстрела занять позиции и приготовиться к бою!

«Двенадцать десять…». Беркут еще успел подумать: «Что-то они сегодня не пунктуальны», как в ту же минуту грянул артиллерийско-минометный залп. Стволов двадцать. Андрей был поражен меткостью, с которой он накрыл каменоломню, карниз над ней и пятачок между входом, карьером и южным валом.

Только после третьего залпа, когда уже были обстреляны и вход в штольню на конце косы, и руины хутора, орудия начали бить вразнобой, по всей площади, которую должны были занимать бойцы гарнизона. Прямо на глазах у Беркута взрывной волной сбросило с карниза на острые камни чуть поотставшего гвардейца, из тех, что прибыли со старшим сержантом Акудиновым. В госпитальной катакомбе от взрыва снаряда обвалился пласт крыши, под которым погибло двое раненых. А тут еще старшина Кобзач сообщил по телефону, что осколком рассекло предплечье бойцу, пытавшемуся засечь батарею, бьющую с того берега.

— Убрать всех с поверхности! — еще раз жестко напомнил ему Беркут, стараясь перекричать эхо взрывов. — Всех до единого — в катакомбы!

— И напрасно мы оставили у вала тех десятерых, — напомнил Кремнев, когда капитан повесил трубку. — Может, попытаться увести их сюда? Или уже поздно? — он решил, что Андрей оставил заслон, не предполагая, что обстрел может быть настолько интенсивным. И был удивлен резким ответом капитана:

— А кто вам сказал, лейтенант, что на войне все жертвы напрасны? Я говорил о бессмысленных жертвах. Только немцы знают, когда кончится этот ад. И пока мы убедимся, что он действительно кончился, они успеют пройти последний вал и начнут отплясывать чечетку над нашими головами. Вы передали бойцам приказ: «держаться до последней возможности?»

— Так точно.

— Божественно. В противном случае, вам пришлось бы сделать это сейчас. — Беркут взглянул на часы и уже совершенно иным, невозмутимым тоном добавил: — Через две минуты все закончится. Соберите людей на выходах из штолен.

Едва он произнес это, мощный взрыв качнул их с такой силой, словно они находились на лодке посреди океана. А когда крошево камня и едкая желтая пыль улеглись, оба увидели, что в конце этого подземного блиндажа, на развилке штолен, появилась дыра, сквозь которую, вместе с дневным светом, уже пробивались клубы морозного тумана. Кремнев снова зажег погасший керосиновый фонарь, и оба офицера молитвенно посмотрели на треснувший потолок.

Окажись он чуть «понежнее», и спор о том, какие жертвы на войне бессмысленны, а какие — нет, завершился бы сам собой.

— Вы ранены, капитан? — встревоженно спросил лейтенант, наклоняясь над привалившимся к стене Беркутом.

Стоящая в глубокой нише «летучая мышь» вновь постепенно возгоралась, но все равно они едва различали силуэты друг друга.

Капитан медленно стащил налезшую на самые глаза шапку, стряхнул с нее целую гору каменного крошева и, осев еще ниже, вздохнул:

— Нет, просто я подумал, что все это уже было.

— Что именно?

— Да все: обстрелы, подземелье, смерть… Впрочем, это уже воспоминания.

— Которых вы все больше опасаетесь.

— Что в этом странного? Да, опасаюсь. Потому что слишком много в них такого, о чем лучше не вспоминать.

— Или же вспоминать как можно реже, — добавил Кремнев, думая при этом о чем-то своем. — И вообще нам воевать нужно, а не воспоминаниям предаваться.

Выслушав его, Кремнев ожесточенно потерся затылком о холодную, влажную стену и ухмыльнулся.

— Знаете, капитан, совершенно не представляю себе вас вне армии. А точнее, вне войны. Офицеров, которых даже посреди войны трудновато представлять себе военными, настолько в естестве своем они люди сугубо гражданские, приходилось встречать немало. Такого же, как вы, прирожденного фронтовика, встречаю впервые. Человек, рожденный для войны. В этом есть что-то такое, сатанинское.

— И сатанинское — тоже. Но все больше — солдатское. А потому: к бою, лейтенант, к бою…

Пока Беркут выбирался из штольни, Кремнев перехватывал выскакивающих из подземелья и укрытий бойцов, пытаясь наладить круговую оборону прямо у входа в катакомбы.

— Так, и что у нас здесь происходит, лейтенант? — довольно спокойно поинтересовался Андрей, мельком оглядывая строения усадьбы деда Брылы.

Все пристройки действительно были превращены в сплошную руину. Однако сам дом каким-то чудом уцелел. Хотя крышу потрепало довольно основательно. Спас его все тот же каменный «навес», который не смогли пока сокрушить даже снаряды.

— Немцы — с того берега. Выходят на лед, — возбужденно объяснял и ему, и бойцам Кремнев. — Всем занять круговую оборону! Залегать по гребням и по валу!

— А что слышно оттуда, со степи?

— Сейчас и оттуда попрут.

— Тогда отставить круговую. Возьми десяток бойцов и веди на подкрепление тем, у вала. А я попридержу «степных». Старшина Бодров!

— Здесь, — откликнулся старшина откуда-то из-за развалин. — Я тут старика оттащил. Погиб, Царство ему…

— Что, Брыла погиб?!

— От первого же снаряда. На улицу вышел — и…

— Единственное утешение старику на том свете, что смерть принял по-солдатски. Жестокое, правда, утешение, но что поделаешь? Выводи бойцов к кромке берега. Как только немцы приблизятся — гранатным ударом по льду. Эй, рядовой, — остановил капитан засидевшегося где-то в штольне бойца. — В артиллерии что-нибудь смыслишь?

— В артыллерии? В артыллерии — нэт.

— Все равно за мной. К танку.

Ефрейтор, фамилии которого Беркут не помнил, высунул голову из люка, когда капитан уже ступил на гусеницу. Видно, он пересидел здесь весь артобстрел. До сих пор танк этот стоял как завороженный, хотя весь задок его и пустой запасной бак были исклеваны осколками.

— Ефрейтор, немедленно к хутору. Помоги хуторянам, — крикнул Андрей, пропуская мимо себя, в башню, бежавшего с ним солдата.

— Сдавать надо хутор этот, — на ходу ответил ефрейтор вместо уставного «есть». — Сдавать и держаться у штольни.

— После боя так и сделаем, — вполголоса ответил Беркут. Не ради ефрейтора, который услышать его уже не мог, ради справедливости. Держать оборону даже таким усеченным фронтом они уже были не в состоянии.

— Что мнэ делать, товарища офицера?

— Сейчас подучу.

Несколько минут им подарила немецкая педантичность. Те вермахтовцы, что подошли к пологому берегу первыми, остановились и начали ждать отставших. Развернув башню и по стволу определив, что в максимально опущенном положении его снаряд можно будет положить почти посредине реки, Беркут с чисто профессиональным любопытством наблюдал, как вражеские командиры расставляют солдат по кромке берега, как пытаются добиться дистанции между ними в три-четыре шага.

И по тому, с какой нерасторопностью солдаты выполняют их команды, все время пытаясь сбиться в кучу, вдруг определил для себя: «Господи, да это ж они новобранцев пригнали! Или по крайней мере прибывших из тылового пополнения, а потому совершенно необстрелянных. Большинство из них наверняка и в атаку пойдут впервые».

На какое-то время он совершенно забыл, что перед ним враги и что вот-вот они пойдут в атаку, чтобы смять его бойцов. Андрей вдруг представил, как бы он чувствовал себя, выводя необученных солдат в первую атаку на речной лед, где ни залечь, ни окопаться, ни укрыться в лощине или за бугорочком. Да и сами офицеры… Ходили они хотя бы в одну атаку?

«Нашел о ком печалиться! — саркастически остудил себя Беркут. — Ты еще пойди подскажи, как им лучше атаковать. Например, посоветуй переходить реку не здесь, а севернее, в районе плавней. И уже оттуда — по болотцу…».

— Как только наведу и скомандую «пли», дергай за эту штуковину, — объяснил он своему заряжающему. — Потом открывай казенник и вновь заряжай. Хотя нет, лучше я сам. Ты садись за пулемет, только без команды не стрелять.

«Что ж ты ведешь их, как на скотобойню?! — мысленно и с явной досадой выговаривал он немецкому офицеру. — Коль уж прешь прямо в лоб, то хоть бы дистанцию между солдатами определил вдвое большую. И бегом, во всю прыть. Поскорее проскочить лед, зацепиться за берег. А еще лучше было бы послать десяток смельчаков, пусть бы они первыми пробились сквозь огонь, залегли у берега и прикрывали…».

Однако его советы немецким офицерам уже не понадобились. Беркуту впервые в жизни пришлось стрелять из орудия по льду, и когда он увидел, как вместе с фонтаном воды, в воздух взлетают глыбы льда и человеческие тела, то, потрясенный, замер, прильнув к смотровой щели и совершенно забыв, что бой еще не кончен. Только крик солдатика: «Готов снаряд!» вывел его из оцепенения, и он принялся крутить ручку механизма, поворачивая ствол влево.

В этот раз снаряд упал чуть ближе к берегу и при этом прошил лед как бы вскользь. Но теперь Беркут наблюдал уже не за тем, как оседает султан из ледяного месива, а как заметались между двумя образовавшимися полыньями уцелевшие солдаты; как одни из них бросились назад, к тому берегу, другие — вперед, третьи упали на лед или же, очутившись в воде, с воплями хватались за льдины.

— Гатов снаряд, таварыш капытан!

После третьего снаряда Андрей сразу же пересел к пулемету, но, словно опомнившись, залегшие на берегу бойцы ударили таким дружным залпом, что Андрей пожалел ленты. Выждал, когда вернувшиеся выберутся на правый берег, где доставать их «шмайссерами» уже было бесполезно, и только тогда прошелся по ним несколькими короткими очередями.

— Так не воюют, господа офицеры! — яростно выпаливал он в такт пулеметной морзянки. — Так… не воюют! И вообще это вам не сорок первый! Впрочем, и в сорок первом мы вас тоже, бывало, обмывали в наших реках, а потом загоняли в землю. Вот только вряд ли кто-нибудь из тех, «днестровских», дошел сюда. А потому и вспомнить не с кем.

— Что таварыщ камандыр? Не слышу! — нагнулся к нему боец.

— Да это я так, про себя, вроде нагорной проповеди перед живыми и усопшими. Там еще снарядик найдется?

— Найдется.

— Нет, лучше побережем. На всякий случай. Хотя вряд ли они еще раз сунутся сюда по льду. А вот артиллеристы ихние сейчас на нас поупражняются. Им это — все равно, что на полигонных стрельбах. Думаю, те, что по льду пошли, не догадывались, что у нас еще и пушка имеется. Иначе они бы так в наглую не перли. Все-таки неплохо мы с тобой повоевали сегодня.

— Первый класс, камандыр.

— Как твоя фамилия? А то мы с тобой так и не познакомились.

— Ачба, таварищ капитан.

— Кавказец?

— Абхазец, — улыбнулся боец. — Кавказец — такой национальности нэт. Поселок Ашлуа. Недалеко от Сухуми. Никогда не был?

— Не был. А хотелось бы, — ответил Беркут, уже выбираясь из танка.

— Так вот, я оттуда. После вайны пабываешь, таварыш капитан. Приглашаю.

Однако Андрею было не до обмена вежливостью. Там, у ближнего вала и на окраине хутора, завязывался бой с другой, «полевой», как он назвал ее для себя (в отличие от «заречной») группой немцев.

— Я тебя тоже приглашаю, — бросил он на ходу. — Уже сейчас. В бой! Но сначала… слушай мою команду! — крикнул он, оборачиваясь к тем бойцам, что сгоняли со льда последних вермахтовцев. — Оставить в заслоне пятерых. Всем остальным — к валу и хутору!

Хоронили погибших, как уже принято было здесь, — в слегка расширенной воронке, прямо в болотной жиже, поскольку больше хоронить было негде. На плато, в камне, могилы им не выдолбить.

В тот день они потеряли убитыми семерых бойцов. Кроме того, четверо было ранены, причем двое из них — безнадежно.

— Еще один такой безумный день — и мы останемся без солдат, — мрачно проговорил Кремнев. Вместе с тремя бойцами он принес последнего, седьмого. — А значит, наше пребывание здесь окажется бессмысленным.

— Если не учитывать, что мы здесь не «пребываем», а сражаемся, то да, прав лейтенант, — устало проговорил Беркут. — Однако сражаться мы будем даже в том случае, если останемся вдвоем. А что, отборный офицерский гарнизон. Русской армии такое не в новинку.

— Причем предельно «отборный», — мрачно заметил разведчик. — В том смысле, что отбор был жесточайшим.

— А что нам говорит радист? — не стал развивать эту тему капитан. — Какова ситуация?

— Наступление отменили. Что-то у них там не ладится. Штабы дивизии и армии морально поддерживают нас. И даже верят…

— А что им еще остается? Только морально поддерживать и верить. Что они еще могут? Все что в их силах… Людей у них, очевидно, маловато.

— Я попросил штаб дивизии перебросить сюда еще одну группу. Хотя бы человек двадцать. От вашего имени, естественно.

Сегодня Беркут забыл о времени выхода на связь. Не до этого было. Весь вечер он, Мальчевский, Калина и еще двое бойцов, тоже стреляющих довольно метко, растянувшись реденькой цепочкой по валу, выбивали из укрытий — и просто «били по нервам» — немцев, ведя по ним прицельный огонь из трофейных австрийских винтовок. В том, что сейчас, к ночи, немцы отошли с плато в долину и униженно притихли, не нависая над их позициями, была заслуга и снайперской группы.

— Мог бы попросить и роту. Тоже от моего имени.

— Так ведь не подбросят. Да рота и не прорвется.

— Боюсь, что и подбрасывать им уже нечего, — согласился капитан. — Сами подкрепления вымаливают. Ну что, начнем наш скорбный ритуал? А то немцы, вон, зашевелились, — проговорил он, переждав, пока угомонится немецкий пулемет, установленный где-то по кромке плавней. Пулеметчики, очевидно, заметили, что здесь собралась группа русских, потому что очереди, хотя и жиденькие, ложились все ближе и ближе.

— Сейчас принесут майора.

— Он что, скончался?! — удивленно спросил Беркут. — Но ведь утром учительница говорила, что вроде бы ему стало легче. Даже пришел в себя.

— Действительно, пришел. Чтобы тотчас же уйти. Понял, что не жить ему, а только мучиться. Да и пистолет оказался под рукой.

— Вот как?! — вздохнул капитан. — Учительницу жаль. Как она его, страдалица, выхаживала! Я бы только ради нее не смел стреляться. Впрочем, не будем осуждать его.

— Кто ж его осуждает?! Дай-то бог самому так уйти — не в плену, не в болоте с вывороченными кишками, а так, в тиши подземелья…

Вновь ожил пулемет. Однако бойцы, выдвинувшиеся к каменной косе, сразу же открыли ответный огонь и, как и было им приказано, отвлекли внимание немцев на себя.

Боясь потерь во время похорон, Беркут всех кроме похоронной команды отправил за гребень ближайшей гряды, а троих даже заставил залечь на льду, опасаясь, как бы немцам не вздумалось выслать в эту морозную ночь свою разведку. Не зря же прошлой ночью бойцам с «маяка» пришлось дважды вступать с ними в перестрелку.

Принесли майора. Учительница шла рядом с ним и тихо, жалобно вздыхала, приговаривая: «О, Господи, ну зачем же было так? Чего ж вы, мужчины, торопитесь на тот свет?!»

Двое бойцов сразу же спустились на склон ямы и начали принимать тела. Андрею жутковато было смотреть, как они неумело, неуклюже опускали их прямо в заиндевевшую, едва затянутую тонким ледком жижу. Но понимал, что удерживаться на склоне похоронщикам очень трудно, поэтому молчал. Единственной привилегией майора стало то, что его положили последним, уже на два слоя тел. Перед этим учительница даже провела рукой по лицу, закрывая ему глаза, и сложила руки на груди.

Глядя на этот ритуал, солдаты вздыхали с какой-то особой грустью. Каждый, наверное, подумал о том, что было бы неплохо, чтобы и для него нашлась женщина, которая вот так: и глаза закрыла бы, и всплакнула…

Беркут чувствовал: что-то нужно сказать. Как чувствовал и то, что так и не научился говорить прощальные слова над погибшими, и вообще считал, что, прощаясь с ними, следует молчать. Мужественно стиснув зубы, молчать. И думать о том, как воевать дальше, чтобы не погибнуть, не струсить. А если и погибнуть, то по-солдатски.

Однако на сей раз он все же не смог удержаться в своем молчании. Майора положили, и все выжидающе уставились на коменданта. Фигуры их фиолетово отражались на заснеженном зеркале плавневого озерца и четко очерчивались на фоне заиндевевшей гряды. Капитан не мог видеть их глаз. Но молчание было тягостно ожидающим. А тут еще… как раз в тот момент, когда он произнес «Товарищи бойцы…», один из солдат, принимавший тела и теперь выбиравшийся наверх, вдруг поскользнулся и, завопив от ужаса, ушел по склону вниз, в ледяную жижу, под тела убитых.

Он разрушил эту страшную кладку тел, мертвецы засыпали его, и солдатик — совершенно забыв об элементарном мужестве и присутствии женщины, исступленно вопил где-то там, внизу, под ними, затягиваемый в глубину могилы трясиной и смертельным страхом.

— Да помогите же ему, черт возьми! — вывел бойцов из оцепенения громовой голос капитана, первым бросившегося на помощь.

Однако бросок этот оказался неудачным. Андрей тоже поскользнулся, упал головой вниз, и именно в то мгновение, когда он уперся лицом в подошву сапога майора, кто-то там, внизу, под телами, схватил его за руку и, безбожно вопя, потянул к себе, как показалось Беркуту, в преисподнюю.

— Отдай же капитана, дураша! Что ты вцепился в него, как в бутыль самогона? — спас Андрея и поставил все на свои места в этом мире живых и мертвых удивительно спокойный, чуть насмешливый голос Мальчевского. — Он нам и тутычки еще пригодится, га, Сябрух?! Да ты не меня, не меня тяни, как девку за подол, а командира своего любимого!

— Дык эта яма всех нас погребсти хочет, — оправдывался младший сержант.

— А ты там не ори, — обратился Сергей к солдатику, оказавшемуся под мертвецами. — Лучше хватайся за автоматный ремень. Где ты там?!

— Здесь я, вытяните меня, братки, тут трясина! — панически орал похоронщик.

— Ни убивать без младсержа Мальчевского не научились, аспиды афонские, ни хоронить, — ворчал Сергей, выволакивая несчастного похоронщика буквально с того света. — Быстро к дому Брылы, — скомандовал он обоим неудачникам. — Там эта девка, гиена иерусалимская, костерчик развела. Обогреетесь. А вы, кто-нибудь трое, за мной. Что ж мы этих хороним, а деда Брылу земле не предаем?

— Разве его не похоронили? — стуча зубами от холода, спросил Беркут, поспешая к костру чуть впереди Мальчевского.

— В выработке, камнями завалили. Да только ж это не по-христиански. Ночи ждали. А тут и без него, вон их сколько набралось…

Калина действительно сидела у небольшого костерка, разведенного прямо у руин, чуть в стороне от входа в уцелевшую часть дома, устроенного бойцами под обвалившейся крышей, и, не обращая внимания на подошедших, что-то мастерила, связывая веревкой две небольшие дощечки.

— Дайте хоть что-нибудь, чтобы этот гвардеец мог переодеться, — отстучал зубами капитан, подталкивая поближе к огню вытащенного из ямы могильщика.

— Пусть идет, ищет, — сухо ответила «гиена иерусалимская». — Тебе бы тоже не помешало, капитан, — решила она, что самое время перейти на «ты».

Тем временем похоронщики Мальчевского мигом разбросали небольшую стеночку из камня, отгораживавшую пещерку-выработку от развалин, подняли лежавшее там тело старика и поднесли к костру.

— Прощаться хоть будешь? — спросил сержант Калину.

— Как с тобой… — въедливо проворчала девушка. — Что мне с ним прощаться? Отпрощались. Неси уже.

— Во короста вифлиемская! — изумился Мальчевский, взмахом руки приказав процессии трогаться. Запас изощренных библейских «нежностей» сержанта казался неистощимым. — «Как с тобой», говорит, попрощалась! Да увидев тебя возле гроба своего, я бы поднялся и крикнул: «Сгинь!»

Хоть сцена была мрачной и скорбной, ни один боец не удержался, чтобы не улыбнуться. Так, с улыбочками, и унесли старика.

Соскребая щепкой грязь с набухшей шинели, Беркут нагнулся, буквально навис над огнем, с блаженством наслаждаясь теплом костра.

— Надо бы все же попрощаться, — сказал он главным образом для того, чтобы как-то заговорить с девушкой. — Возможно, это вообще последний ваш родственник. К тому же, он столько сделал для вас.

— Да уж, породнились… — процедила Калина. — Почти как с тобой…

— Что-то я никак в намеки твои не вникну, Войтич.

— И не надо тебе вникать. Чужой он мне.

— То есть как это… «чужой»?

— А так, как чужее не бывает. Что тут непонятного?

— Божественно! Что-то я уже ничего не… Ты ведь сама говорила, что он тебе дом завещал.

— И действительно завещал.

— Сам Брыла тоже племянницей называл тебя.

— Мало ли чего мы могли наговорить! Ты, учительницу свою защищая, вон чего наговорил.

— Что же тут, в «замке Брылы», происходило на самом деле?

— Дочка его в лагере у нас сидела. В том, где я, капитан, — напомнила с каким-то особым цинизмом, — надзирательницей была. Так вот, она там у нас зэковкой ходила.

— Его дочь?! В том же лагере, где ты служила?!

— Заядлая такая. И тоже учительницей была, как эта, шлюха майорская.

— Прекрати! — возмутился Беркут. — Это святая женщина. Независимо от того, какие там отношения у нее были с майором. Посмотри, как она ухаживает за ранеными.

— Так вот, — не обращала внимания на его доводы Калина, — та стерва, дочка его, тоже из грамотеек происходила. Говорят, когда партейцы колокол у них с сельской церкви снимали — это здесь рядом, в селе, — она взобралась на колокольню и привязала себя к колоколу. Мол, сбрасывайте его вместе со мной. «Этот колокол — сама история моего народа!», — кричала. Сама, видите ли, история! Это ж надо было додуматься до такой стервозности!

Беркут растерянно помолчал. Во время войны ему столько всякого довелось наслышаться о сатанинстве «коммунистов-партейцев», что поневоле начинал задаваться вопросом: «Что ж это за режим такой мы установили в своей стране, позволявший этим самым „партейцам“ разрушать сотни храмов, расстреливать или загонять в сибирские концлагеря тысячи и тысячи священников? Репрессировать миллионы ни в чем не повинных граждан. Иногда по первому, ничем не подтвержденному, доносу?».

— В общем-то, не вижу в этом ничего «стервозного», — проворчал он.

Однако Войтич и на сей раз не обратила внимания на его слова.

— Знаешь, всякие там попадались. Но больше всех я ненавидела именно этих стервушек-грамотушек. Другие, когда их в болото, на расстрел уводили, в Христову прорву (это у нас там, на трясине, место было такое, где расстреливали таких грамотеек, как она), на коленях ползали, волчицами выли, раскаивались, землю ели… А эта… знаете, что она кричала? — Калина оглянулась, нет ли кого поблизости, словно эти слова выкрикивала тогда она сама. — Эта стервоза орала: «Народ вам этого не простит! Храмы свои он отстроит, а от вас, от коммунистов, будет избавляться, как от чумы!».

— Именно так и кричала? — дрожащим каким-то голосом спросил Беркут.

— Всякое приходилось в лагере слышать, но чтобы такое! Храмы, говорит, отстроят. Во стервоза! Это кто ж в нашей стране позволит этому ее «народу» отстраивать их?! А ведь вначале вроде бы неверующей была, в комсомолках ходила.

— И так, неверующей, на колокольню поднялась?

— Нет, тогда она уже сбожилась! Как только ночью в соседнем селе коммунисты церковь взорвали, так сразу в христовы невесты подалась! И ведь в чем подлянка-то: ни дед ее, ни отец, Брыла этот, контрреволюционерами вроде бы не значились, а такую гадину на свет произвели!

— То есть расстреляли ее за то, что не давала сбросить колокол и разрушить церковь… — не спросил, а скорее вслух уяснил для себя Андрей. Причем уяснил, как что-то очень важное для себя лично. — Но ведь ее можно понять: церкви эти веками стояли. В понимании коммунистов церковь — «опиум для народа», для нее же — история, Господний храм.

— Что, капитан, и ты… в ту же буржуазную дуду дудеть начинаешь? «Для коммунистов, — говоришь, — для нее»… А не должно быть так, чтобы она мой, советский, хлеб жрала, а в мозгах своих паршивых все по-своему переворачивала. Сказали тебе: «должно быть так, а не так», и кранты! Значит, так и должно быть… Как все, гадина, как все! — вдруг истерично заорала она. — Только — как все, а не так, как тебе, стервозе, захочется! Почему я должна — «как все», а она — как ей вздумается? Так не должно быть! Если уж мы все замараны тем, что церкви взрываем, да концлагерь на концлагере понастроили, да таких и столько, что немцам даже не снилось, значит, все!

— Спокойно, спокойно, без нервов, — попытался угомонить ее Беркут.

— Спокойно и без нервов об этом нельзя, не положено, — яростно покачала головой Калина.

Он понимал, что теперь, после того, как Войтич уже давно не служит надзирательницей коммунистического концлагеря, да к тому же успела сравнить то, что творили коммунисты у себя на родине, с тем, что вытворяли фашисты, только уже на оккупированной территории… Многое из того, во что Калина верила совершенно непоколебимо, казалось ей уже не столь безапелляционным. И это не давало Войтич покоя.

— Мы ведь с тобой не на лагерном плацу, и уж тем более — не в Христовой прорве, — добавил он, буквально опуская в огонь вконец раскисшие кожаные немецкие перчатки.

— Грамотеев расплодилось — вот в чем советская власть наша промашку дала! Из-за того и мировая революция пока не состоялась, что по всяким там франциям-англиям швань ученая полный выворот мозгов рабочему классу делает. А ведь, казалось бы: Маркс им говорит? Говорит. И Ленин говорит! Самые светлые умы человечества им говорят, что идет классовая борьба и что пролетариат в ей должон победить. Они же, гады, другое толкуют: «Нельзя, видишь ли, натравливать рабочий класс на другие классы», «Нет классов, а есть только народы».

— У тебя какое образование, Калина?

— Да при чем тут мое образование?! — взвилась Войтич, явно недовольная тем, что своим вопросом капитан врезался в ее мысль в самом разгаре. Он-то и не подозревал, что эта мрачная с виду и, казалось, лютая на весь мир женщина способна так «пропагандистски» завестись.

— Образование всегда «при чем».

— У меня, допустим, ваших, ликбезовских, семь. Зато в политграмоте я любого из вас, офицеров, за пояс заткну. Эт-то тебе самый последний из наших лагерников подтвердит. Выстрелять! Выстрелять всю институтско-гимназическую шваль — вот что надо было сделать! Причем давно, сразу же!

Длинные очереди двух пулеметов ворвались в установившуюся было темноту ночи, как призывное стрекотание первых кроваво-красных петухов, возвещавших о приближении еще одного судного фронтового дня. Им ответили нестройным хором одиночных выстрелов и коротких очередей — это «отсалютовали по врагу» бойцы его похоронной команды.

Как только «салют» затих, Калина поднялась и лишь сейчас Андрей разглядел, что то, что она связывала веревками, оказалось крестом — с поперечиной и планкой наискосок. Пока девушка втыкала его посредине костра, рукава ее ватника начали тлеть, но Войтич не обращала на это внимания. Воткнула, перекрестила и спокойно села на свое место.

— Что это? — не понял капитан.

— Старика помянула. Брылу, то есть на самом деле Градова Тимофея Карповича.

— Крестом? Значит, все-таки по христианскому обряду?

— Не по христианскому, а по лагерному. На лесоразработках и торфозаготовке такими вот крестами на кострах — а жечь костры им разрешали — лагерники поминали тех, кто уже отбаландился. И, конечно, освящали свой собственный путь к Христовой прорве.

— Странный способ. Никогда не слыхал о таком.

— Здесь, на свободе, об этом мало кто слышал. В лагерях своя жизнь, свои законы и свои обряды-поминания. Но из них, из лагерей нашенских, кто выходил? А если и выходил, то с подпиской о неразглашении. Где был, что видел — все с собой в могилу.

— Они действительно страшные, эти нашенские концлагеря?

— Да уж наверняка пострашнее немецких лагерей для военнопленных. И даже ихних концлагерей смертников.

— Мне, понятное дело, трудно верить твоим рассказам, но, полагаю, что-то в них есть и от правды.

— А кто заставляет верить? Плевать мне на всех вас и «врагов народа», и его «друзей».

— Может, потому трудно и страшно верится, что сам недавно побывал в немецком концлагере, — задумчиво молвил Беркут, уже как бы размышляя вслух.

— Ага, так все-таки побывал! — возликовала Калина. — Подтверждаешь?! Какого ж ты хрена раскомандовался здесь?! Ведь тоже вша лагерная.

— Угомонись.

— То-то гляжу: молчаливый ты больно. Ничего, еще и в наших побываешь. Рано или поздно и за тебя Смерш-энкавэдисты возьмутся. Отвоюешь, а мы тебя через коммунистические лагеря пропустим, да через такие, что фашистский раем тебе покажется. Вон, в соседнем с нашим, мужском… скольких там офицеров из бывших: военспецов, белых, красных, зеленых… Целый барак был. Особый. Офицерский. Этих не сразу в расход. Сначала из них дурь выбивали. Видел бы ты, как их там маршировать по плацу однажды заставили. Под октябрьские праздники. Для потехи. Говорят, генерал, из ихних же, из барачных, командовал.

— Да чушь все это! — взорвался Беркут. — Кто тебе такое рассказывал? Ты что, сама видела?

— А то, что «красные командиры в плен фашистам не сдаются, туда попадают трусы или предатели» тоже я придумала? — спокойно, угрюмо поинтересовалась Войтич.

Какое-то время Калина молча смотрела на крест. Дощечки поперечин были мокрыми, крест шипел, чадил, но по-настоящему не возгорался. Словно не хотел принимать отпущение грехов убиенного Брылы из рук этой страшной женщины.

— Чего замолчала? Я спрашивал об офицерах, о марше перед расстрелом…

— Не видела я этого. Может, и байки. Этого не видела, зато многое другое… Словом, насмотрелась. Но это уже не для твоих гнилых ушей и сопливых страстей. А про то, что в плену побывал, лучше помалкивай.

— Почему? Я все смогу объяснить. Я сражался.

— Плевать. Молчи. И скрывай, скрывай, сколько сможешь. Уж чего-чего, а плена тебе не простят. И через двадцать лет в шпионы запишут. Это я тебе говорю, «Лагерная Тифоза».

— Ладно, не будем сейчас об этом. Жизнь покажет. Как ты попала к старику Брыле? Как ты вообще решилась войти в его дом — к отцу лагерницы?

— Когда подошли немцы, часть зэков, кто физически посильнее, к Уралу отправили, остальных — в Христову прорву.

— То есть расстреляли? — расшифровал этот лагерный жаргон Беркут.

— Мужиков наших, из охраны которые, почти всех на фронт угнали. Остальных — и в основном, нас, баб, со всем лагерным барахлом — в эвакуацию, чтобы где-то там, то ли в Мордовии, то ли еще где-то, новый лагерь заложить. Но эшелон фрицы разбомбили. Кто выжил — оказался в окружении. Я, как только поняла это, два пистолета в карман, патроны насыпью — туда же и, лютая на весь свет, как зверь, пошла назад. Сюда. Напролом. Как шла-лютовала, рассказывать не буду, — крест наконец воспламенился и, то ли от этого, то ли вспомнив о том, как она «шла-лютовала», Калина мстительно улыбнулась.

— И не боялась возвращаться в края, где тебя знали как охранницу лагеря? — Беркут спросил об этом скорее из страха, что Войтич прервет свой рассказ и вновь замкнется в себе.

— А куда мне еще было? Как волчица — в логово. Ну так вот, дошла до своего села, узнаю: мать похоронили, снаряд в погреб попал, где она с соседками пряталась. Отца у меня давно нет. Да и был ли, кобель чертов? А хата — вон она, стоит. Что делать? Я оружие на берегу, под корень вербы спрятала и начала прикидывать, как в доме своем, отцовском, перезимовать. А тут, как назло, на второй день, к вечеру, появляется один наш сельский, тоже окруженец. Говорит — даже мышь колхозную немцам не выдал бы, сам стрелять-вешать оккупантов буду, но тебя привел бы в их комендатуру. Пусть поизмывались бы над тобой, как ты над женщинами-лагерницами измывалась, а потом повесили на суку, посреди села, но только обязательно вверх ногами, чтобы помучилась напоследок. И всем объявили — за что такое наказание. — Так веди, говорю. — Предателем не хочу прослыть. А еще, не желаю, чтобы вышло так, будто это фашисты тебе, и таким, как ты, за люд наш перестрелянный отомстили. Но и сам повесить посреди села тоже не смогу. Немцы-полицаи не дадут. Поэтому собирайся, стерва, я тебя за огородами, на берегу, порешу. И повел. Ножом под ребра подталкивал. На ночь глядя в плавни. Бил, гад, страшно. Он меня смертно бил, а я даже не кричала. Не звала на помощь. Словно сама приговорила себя, — ему отводилась только роль палача.

— Он был без оружия? — Беркуту непонятна была жестокость новоявленного мстителя.

— Может, и был пистолет, однако шпигал меня под ребра ножом. Так, слегка… едва тело сквозь ватник пробивал. А когда решил, что мне конец, так, недобитую, и сбросил с берега. Вот только не знал, что змею надо добивать до конца. Он-то решил, что я утонула, а меня в камыши снесло. Там я кое-как очухалась. Вернулась, взяла свое оружие, ползком до соседской хаты добралась. Почти двое суток на чердаке сарая отлеживалась, в тряпье зарывшись. Тихо, чтобы и духа моего никто не слышал. Но пока лежала, за мной дважды немцы в сопровождении старосты приходили. Соседей расспрашивали, куда энкаведистка исчезла. Словом, поняла я: что от тех мне смерть, что от этих. На третьи сутки, ночью, спустилась в хату, картошки себе сварила, сколько нашла, поела, проверила пистолеты и пошла к тому окруженцу, к Криваню.

— И ты решилась на это?

— Думаешь, прощения просить?! Нет. Прихожу, вижу: он, еще с одним окруженцем и тестем своим, за столом сидят. Самогон пьют, как жить дальше, думают. Те двое вроде как в партизаны собрались, что ли. Так вот, вошла я. Кривань, тот, который убивал, как увидел меня — из-за стола поднялся, мычит что-то… Гости его понять ничего не могут, потому что истории нашей не знают. А я ему говорю: «Ну что, все, отмычался? Остальное на том свете домычишь». И от порога прямо в рот ему пальнула. Истинный крест: прямо в рот.

Беркут удивленно покачал головой.

— Тут сразу жена его, двое детей… Визг, крики. Я еще от люти две бутылки разнесла — со школы метко стреляю, «ворошиловский стрелок», в соревнованиях участвовала — плюнула и ушла. «Извините, — говорю, — что веселье ваше испоганила» — и ушла. Те двое мужиков даже из хаты выйти вслед за мной побоялись. Напротив нашего дома небольшой мосточек был, мать белье на нем стирала. Так я топором сорвала три доски, привязала к ним веревкой сноп камыша и, как на плоту, на этот берег переправилась, в плавни. Ночь. Вода холодная. Да к тому же в плавнях заблудилась, чуть в трясине не утонула. Но судьба смилостивилась: утром старик Брыла наткнулся на меня. На чуть живую. Коряги да сухой камыш для топки собирал, вот и…

— Он знал, что ты надзирательницей в лагере служила?

— Знал ли? — криво усмехнулась Калина. — Еще как знал! Свидание с дочерью при мне было.

— Значит, это действительно правда: его дочь сидела в вашем лагере?!

— Все, что я говорю сейчас, — правда, — озлобленно подтвердила Калина. — И прекрати переспрашивать — в душу лезть! Ну а Брыла… Он меня, конечно, запомнил. Думала, задушит. Нет, ни словом не упрекнул. Переодел, кормил, прятал, и за все время так ни словом и не… Один раз только отважился обронить: «Если войну переживем, могилу ее, дочкину, покажешь. Обязательно покажешь».

— А ты что в ответ.

— Что я могла ответить? Пообещала, что покажу. Хотя и не имею права. Впрочем, какая там могила? Ни бугра, ни креста, скопом, сколько вместилось… Но главное, что таким макаром я подтвердила, что и есть та самая Лагерная Тифоза. А старик побаивался, что начну отнекиваться, открещиваться.

— Сам сказал об этом?

— Нет. Он сказал: «Значит, это действительно ты? Хорошо, хоть призналась». И посмотрел на меня как-то сочувственно. Не осуждающе, а именно сочувственно. Оказалось, он уже знал, что это я убила Криваня. И многое другое знал. «Как же ты жить дальше будешь, когда мир ужаснется от всего того, что вы наделали, и перекрестится?». Тоже ведь придумал, как сказать: «Ужаснется и перекрестится»! Интересно, когда это он, «мир» этот, при коммунистах будучи, «ужаснется и перекрестится»?

— А если все же вдруг ужаснется?

— По мне, так лучше бы уж никогда не «крестился». При «неперекрестившемся», таким, как я, «лагерным тифозам», жить как-то проще.

Пробравшись под нависшими остатками крыши в комнату Брылы, Беркут, к своему удивлению, обнаружил там уже вовсю хозяйничавшего Звонаря. Горела настенная керосинка, в печке с приоткрытой дверцей жизнелюбиво потрескивал огонь, щедро испаряла весь набор окопных духов мокрая шинель. Андрей не заметил, когда боец умудрился проскочить мимо них в дом, да и само появление его капитана не радовало: очень уж хотелось побыть в одиночестве.

Он устало опустился на лавку напротив дверцы и сонно уставился на пламя. После кошмаров этого дня, после всего того, что с ним приключилось во время погребения, полуразрушенный дом, с его теплом и умиротворяющей защищенностью, казался своеобразным Ноевым ковчегом.

— Кстати, где тот солдатик, который там, в яме?.. — спросил он вполголоса.

— Где же ему? Вон, на печке спит.

— Да, и он тоже здесь? — удивился капитан, однако головы — чтобы взглянуть на печь — так и не поднял.

— Тут, с Божьей помощью, самогон обнаружился, так я ему двести в утробу, белье развесил, а его самого под тулуп. Лежал и всхлипывал, как дитя от соски оторванное. Теперь затих. Завтра немцам придется перепуг из него выкачивать.

— Это не смешно, Звонарь, не смешно. Страх есть страх. Коль уж так… Надо бы позвать сюда побольше бойцов. Пусть отогреются.

— Не стоит. Нельзя нам сейчас к дому, к теплу домашнему привыкать.

— Окопник должен оставаться окопником, — согласился Беркут. Подаренное еще отцом слово «окопник» всегда нравилось ему. В нем таился какой-то особый смысл, определялась особая категория людей.

— Штольни здесь сухие, заметили? Прямо как в Печерской лавре. Ну и печки-буржуйки, костры, сено — хоть в стога укладывай, шинели, плащ-палатки… Не живем — барствуем.

— Да уж… — устало, почти сонно пробормотал капитан. — Окопное барство. Слушай, Звонарь, я прилягу, а ты разыщи лейтенанта Глодова. Или старшину. Передай, чтобы отвели всех бойцов за второй вал, по линии: центральная штольня — танк — «маяк», и расставили посты. Всем кроме постовых отдыхать.

Еще несколько секунд Звонарь сидел верхом на лавке, молча орудуя кочерыжкой. Потом, прикрыв дверцу печи, проследил, как, приставив к печке сапоги с обвязанными вокруг голенищ портянками, капитан лег в постель, и только тогда, словно вырвавшись из оцепенения, тоже поднялся.

— Все правильно: посты — и отдыхать, — изложил он свое понимание этого распоряжения. — Пока немцы не сунутся. А что, у солдат свои радости…

— Да, все забываю спросить вас, рядовой Звонарь: куда девался тот нахрапистый кладовщик из особо доверенных? — остановил его капитан уже на пороге. — После нашего разговора я его только один раз видел. Да и то мельком, возле кухни крутился.

— Я — тоже мельком. Но слух пошел, что вроде как отвоевал он свое на этом свете, — мрачно ответил Звонарь, открывая дверь.

— Погодите, — еще раз остановил его Андрей. — Не понял: он что, погиб?

— Как положено. Смертью храбрых. В первом же бою.

— В первом же?

— Или во втором. Точно, во втором. Как большинство новобранцев, если их сперва по ближним тылам не обстреляли. А что поделаешь, пехота — она и есть пехота. Из расчета: «Солдат — на три атаки».

— Вы правы, нужно было бы его сначала в штольнях попридержать, пусть бы немножко освоился.

— Ничего, зато там, на том свете, освоится основательно. Совсем забыл: мы когда, значит, провожали-отпевали его, кое-что обнаружили… — Звонарь порылся во внутреннем кармане ватника, извлек оттуда листик и подал Беркуту.

— Что это? — вчитаться в текст написанного в полумраке комнаты было нелегко, но капитан все же попытался сделать это.

— У него, у этого, как говорит Мальчевский, «кардинала эфиопского», под подкладкой нашли. Насвежо зашил. — Он поднял со стены фонарь и поднес поближе в лицу Андрея. «Список врагов народа» — было накорякано там химическим карандашом. — Вы внимательнее, внимательнее, товарищ капитан, там, в конце, он и вас успел дописать. Как «поддавшегося вражеской пропаганде и предавшего классовые интересы пролетариата, а также вступившего в сговор с фашистскими офицерами, сотрудниками германской разведки». Может, в слове каком ошибаюсь, но вроде бы так и написано.

— Точно, — удивленно подтвердил капитан, отыскав свою фамилию. — Успел, гад!

— Ну а Клавдия Виленовна, учительница, еще раньше была замечена. Ее фамилию он особенно жирно подчеркнул.

— Божественно! — повертел в руках бумажку Беркут. — Удивительная мразь. Кстати, один такой список я у него изъял.

— Этот у него, оказывается, запасной был. Не только особо доверенный, но и особо предусмотрительный попался.

— Постойте, а почему вдруг вы начали обыскивать его, прощупывать подкладку?

— Потому что еще тогда, когда этот жук прибился сюда, я не поверил, что у него только один такой списочек. Идя от вас, он слишком слабо возмущался-пузырился по этому поводу. А тут еще учительница ему на глаза попалась. «Здравствуйте, — говорит ей, — Клавдия Виленовна. Что ж это вы здесь? Там немцы опять школу открывают. Слух пошел, что вас директором назначить хотят». Учиха эта отшатнулась, как от Сатаны, — и в каменоломни, отплакиваться. К вам, часом, не приходила?

— Приходила. Я верю этой женщине, Звонарь.

— Кто ж не верит, кроме этого кладовщика немецкого? Мне она тоже, как святому апостолу, все выложила. Умоляла поговорить с комендантом, с вами то есть. Пусть, мол, не оставляет у себя этого страшного человека. Пусть лучше отправит его на тот берег.

— Почему же не поговорили?

— О чем говорить? Сами все знаете. А тут бой. Ну, тот, второй. Первый он, кажется, отсиделся. «Особо доверенный» наш, конечно, струсил. Доносы в НКВД строчить — одно, а воевать — другое. Но я ему винтовку в руки — и в общий строй. Как и было приказано, — подчеркнул Звонарь. — Все как положено.

— Ладно, что уж теперь: погиб — значит, погиб. В бою за Родину… так и будет объяснено, когда понадобится. — А немного помолчав, капитан еще раз уточнил: — Говорите, во время атаки?

Звонарь повесил фонарь на стенку, вернулся, взял из руки Беркута список, старательно сложил его.

— Аккурат в бок. Тремя пулями. Из «шмайссера» фашист проклятый прошелся. Все, как положено.

Но именно это, невпопад повторенное Звонарем «Все, как положено» и смутило Андрея.

— Вы сами все это видели?

— Рядышком был. Немца отпугнул, перевязать пытался. Да какой черт перевязывать? Три дырки в бок, в живот, считайте.

— Личностью он был сложной, — молвил капитан, — поэтому будет хорошо, если об истории его гибели узнает как можно больше людей.

— Это вы правильно рассуждаете, я об этом умом своим баландным почему-то не домурыжился. Кстати, листичек этот, товарищ капитан, списочек то есть… в печку его, или, может, сохранить, энкаведистам передать? Все-таки старался человек. — А, выдержав несколько секунд напряженного молчания капитана, отчеканил: — Есть, в печку! — И, повертев листик на свету, как фокусник перед глазами полузагипнотизированного школьника, осторожно, благоговейно как-то, засунул его между еще неохваченными огнем кончиками поленьев.

— Вы хоть похоронили этого ревнителя?.. — молвил было Беркут, однако тотчас же осекся: о мертвом ведь…

— Там рядом два немца полегли. Мы его к ним подтянули. Ихние гробокопатели дело свое эшафотное знают туго. Ну а бумажку эту я только учительнице показал, для успокоения. И вам. Теперь вот, сами видели, ее и вовсе нет. И не было. Ту, что у вас осталась, — если, конечно, осталась, — тоже советую… Такая бумага — она должна быть или в огне, или в «деле». А только мурыжится мне умом моим баландным, что подшивать такие бумажки в «дела» наши есть кому и без нас. «У них там все под протокол», — как любил говаривать новопреставившийся «особо доверенный».

«Уж не ты ли сам и убил этого новопреставившегося? — мысленно молвил ему в спину Беркут. — Не на твоей ли совести все три шмайссеровские пули?» Однако мысленно «произнеся» это, Андрей не почувствовал ни ненависти к Звонарю, ни желания во что бы то ни стало разоблачить его, ни, тем более, — жалости к погибшему. Это если уж так, «под протокол…»

— Что там у тебя, старшина?

— Старшина Бодров погиб, товарищ капитан. Только что. Рядовой Травчин у аппарата.

Из груди Андрея вырвалось нечто похожее на стон.

— И старшина, значит? Проклятая война. «Удел солдата — бой, штыки и память…» — угрюмо процитировал невесть из каких глубин памяти подвернувшуюся строчку. — Так чем порадуешь, рядовой?

— Немцами порадую, товарищ капитан, — нервно пробубнил Травчин. — По льду, по берегу, вдоль каменной гряды… везде одни немцы. Вразвалку идут, словно на полигоне.

— А что это ты так разволновался? — Как всегда, в минуты наибольшей опасности и наивысшего напряжения нервов, когда находящиеся рядом с ним бойцы оказывались на грани психологического срыва, на грани паники; когда в сознании каждого главенствовало только одно ощущение — безысходности, а, следовательно, гибели, — Беркут заговорил не наигранно спокойным, а холодным, уверенным голосом человека, давно готового к подобному повороту событий и твердо знающего, что выход все же существует. — Решил, что немцев многовато? Так врагов всегда слишком много. Но, раз поперли такой массой, по всему видать, зауважали.

— Но нас-то всего пятеро! — почти в отчаянии напомнил рядовой. — Двое — за пулеметом, да двое — при автоматах. Сам я ранен в плечо…

— И все же выгляни, — перебил его Андрей. — Скомандуй своим: «Бой прекратить! Всем — в штольню! Уйти за баррикаду!». «Адская машинка» у тебя под рукой?

— Дотянуться можно.

— Взрываешь лично. Понял, ефрейтор Травчин? Не поправляй, будешь ефрейтором, повысим. Хорошая служба — есть хорошая служба.

— Что ж, если надо, рванем.

В посылках, которые им сбросили с самолета, оказалось шесть мин и три «адские машинки». Беркут просил их для диверсий на шоссе, а пришлось использовать здесь. Мины заложили возле каждого входа, присыпав патронами и щебнем, которые должны были дополнять убойную силу самих взрывчаток. Но все же сообщение о том, что на «маяке» осталось всего пятеро бойцов, привело его в уныние. Даже за тремя баррикадами, что сооружены на изгибах штольни, такому гарнизону долго не продержаться.

Единственное, что хоть как-то способно было утешить капитана горьким командирским утешением, что на какое-то время эти пятеро все же отвлекут на себя значительную часть атакующих. А дальше — дальше у всех у них одна судьба, одна звезда небесная.

— …Бердичев на проводе!

— Тяжеловато дышишь, Мальчевский. С чего бы это?

— На ходу отвечаю, капитан. Бегу вот с аппаратом.

— В атаку, что ли? — Общаясь с этим сержантом, Беркут поневоле заражался его житейской иронией и незаметно для себя переходил на тон, который сам Мальчевский неминуемо навязывал любому собеседнику.

— Пока что атакую собственные тылы.

— То есть по научному говоря, драпаешь?

— Боже упаси. Если уж младсерж Мальчевский попал на фронт, то драпают только враги… Я же неспешно перебазируюсь на заранее подготовленные позиции — только-то и всего. Во время атаки телефон за мной личный адъютант носит.

«Так бы и побалагурить, — мечтательно вздохнул Андрей, завидуя неуемному жизнемудрствованию сержанта. — И лучше всего — за богато накрытым столом».

— Мины твои немцы еще не обезвредили?

— Умышленно у входа бой не давали, чтобы гранатой все наши труды не сфугасило. Машинка ангельская — тоже при деле и под присмотром.

— Сколько ж у тебя бойцов осталось?

— Пока бежал, гнездилось шестеро. Вместе со мной. Двоих потеряли. Но ведь еще бежать и бежать.

— Сразу же после взрыва, заваливай горловину, ведущую к первой баррикаде, чтобы потом тремя камнями вообще перекрыть ее. Последний рубеж, как и договаривались, — у родничка, напротив лазарета. Оттуда только один путь прорываться в плавни. Через лисьи лазы.

— Хорошенько перед этим обмывшись и надев чистые подштанники. Мои хлопцы уже вон камни швыряют — сюда слышно, как ход заваливают. Воюют так себе. Зато прячутся как кроты: бурами скалы дробят. Моя школа, капитан. — Слово «товарищ», он, как всегда, упускал, словно его и не существовало. Но у Беркута язык не поворачивался делать ему замечания.

— Ну, все, Мальчевский, все, — почувствовал Андрей, что словоохотливость сержанта начинает утомлять его. — Действуй по обстоятельствам.

— Вот не дашь ты, капитан, по душам перекурить, махоркой перекинуться. Вечно торопишься. Только с немцами душу и отвожу.

«Если выпадет вновь отправляться в тыл врага, обязательно прихвачу с собой этого парня, — решил Беркут. — Его, Крамарчука, еще парочку таких… Вот это была бы группа!». О том, что «парень этот» может погибнуть уже через каких-нибудь пять минут, думать капитану не хотелось.

Не в первый раз на фронтовом пути Андрея появлялись солдаты, которые, в его понимании, не подлежали ни законам, ни глупым случайностям войны. Они были вечными и не знающими страха. Сумевшие озарить себя нимбом истинных героев, до конца познавшие цену мужества и трусости — они творили великую, бессмертную легенду этой войны.

Если уж в подлунном мире случилось так, что вся его история написана мечами и состоит из войн и приготовления к ним, то почему бы не допустить, что творцами ее мифов становятся именно такие люди, как Крамарчук, Отшельник, Мальчевский, Штубер, Скорцени… медсестра Мария Кристич. А что, и Кристич — тоже… Если считать, что история человечества, написанная войнами, — это само по себе справедливо, то вся несправедливость подобной истории в том и заключается, что на страницах ее остаются в основном те, кто эти войны затевает, а не те, кто их творит своим солдатским потом, своим мужеством, своим презрением к страху и смерти.

Когда капитан заглянул в «лазарет», часть его обитателей держала «судный совет», склоняясь над рядовым Стурьминьшем. Один осколок застрял у него в черепе, еще два — в спине и тазу. Раны были страшными. Он лежал на животе, без каких-либо видимых признаков жизни. Причем в таком состоянии он пребывал уже третьи сутки. Однако, берясь за перевязку, Клавдия каждый раз с удивлением открывала для себя, что Стурьминьш все еще жив. И это оставалось загадкой природы для всех обитателей подземного лазарета.

— На исходе он, — со скорбью объяснила «докторша», как теперь называли Клавдию. — Нельзя его туда заносить. Пока занесем — погубим. Да и потом, если нас там запрут… С мертвыми — сами понимаете.

— Не оставлять же его тутычки, — стоял на своем Ищук, прочно закрепившийся в санитарах. — А то, возьми, немцы прорвутся…

— Но нельзя же его туда, нельзя! — взмолилась Клавдия, ища поддержки у капитана. И Беркут впервые слышал, чтобы Клавдия, всегда яростно отстаивавшая право любого бойца — пусть даже раненного в мизинец левой руки — немедленно оставлять поле боя и ложиться в лазарет, столь жестоко отказывала тяжелораненому в праве на последнее возможное в этом подземелье укрытие, последнее пристанище. Но именно поэтому Андрей убежденно подтвердил, обращаясь к младшему сержанту Сябруху, занимавшемуся переправкой раненых:

— Доктор права. Закон спартанцев: раненые всегда разделяют участь сражающихся. Но тут все сложнее. Вы видели, какое там тесное подземелье. Пусть остается здесь, сколько сможем, будем прикрывать. Кто из вас в состоянии держать в руках оружие? — обратился он к еще пятерым раненым.

— Я остаюсь со Стурьминьшем, — донесся из дальнего угла голос лейтенанта Глодова, раненного во второй раз, но теперь уже куда серьезнее. — Подтяните меня к выходу. Подняться уже не смогу, но принять последний бой сумею. Коль уж тут зашла речь о законах Спарты.

— Считаете ссылку на мужество спартанцев неуместной? — почувствовал себя задетым капитан.

— Если исходить из жестокой бесчеловечности спартанских законов, то очень даже ко времени. Но хотел бы я видеть, как бы вы повели себя, окажись в моей ситуации, когда ноги иссечены автоматной очередью.

В ответ Беркут грустно улыбнулся. Знал бы этот лейтенантик, в каких ситуациях ему приходилось оказываться за годы войны… Но ведь не пересказывать же ему свою фронтовую биографию!

Да, Глодов действительно был ранен в обе ноги. Раны вроде бы оказались нетяжелыми, и недели через две лейтенант наверняка смог бы ходить, пусть даже на костылях. Однако для этого нужна была хотя бы неделя нормального, в госпитальных условиях, лечения. А пока что и рана на левой ноге его, и еще та, первая, «царапина» в бедро — начинали загнивать, и Клавдию это очень тревожило.

— Хорошо, лейтенант, — согласился Беркут, — у входа в эту выработку мы соорудим небольшой завал с двумя-тремя бойницами. Оружие при вас. Патронами пополним.

Вместе с лейтенантом решили принять бой еще четверо раненых, однако двоих Андрей приказал отнести в «бункер» — как они называли убежище Калины — и положить их там у выходов. Они, да еще санитар Ищук и Клавдия, должны были стать последними защитниками тех, кто уже не в состоянии взять в руки оружие. Остальные оставались здесь. Еще три ствола. Хоть какая-то помощь.

— Завез же я вас, товарищу капитан! Лучше б моя баранка наполовину разломалась, — посокрушался водитель Ищук, пока они заносили и укладывали в выработку последнего раненого. — Не остановился бы тогда… Или, с дуру, не поперся бы на этот берег…

— Бросьте, Ищук. Мы все еще живы. А война все еще продолжается. Так что обижаться на судьбу и командиров нам не пристало, — ответил Беркут, приближаясь к тому месту в закутке выработки, в котором, на небольшой полочке под каменной плитой, начинался широкий лаз-воздушник.

— Но виной-то не судьба и не командиры, а глупость моя собственная. Не в том, что сам приперся сюда, а что вас с ефрейтором, земля ему — да разморозится, в самый ад завез, на погибель обрек. Хоть не забудьте выматюжить меня перед смертью, чтобы и мне самому на душе полегчало.

— Поднимитесь на полку, попробуйте пролезть. И хватит об этом нашем «рейсе».

Ищук покаянно развел руками и умолк. Беркут даже не догадывался, что этот человек уже давно и искренне раскаивается в своем давнишнем упрямстве. На какое-то время капитан вообще забыл, что именно Ищук сидел за рулем злополучного грузовика, доставившего их от подбитого самолета — да в следующий круг ада.

— Лаз я уже опробовал. Ватник сброшу — и проползу. Учительница — тем более. Другое дело — раненые…

— Уже божественно. Если вдруг оба выхода немцы блокируют, это ваш последний шанс — добыть воды, оружия, или сразу же уходить в плавни. И просьба: постарайтесь спасти учительницу. Раненые — они как-никак солдаты. Что же касается Клавдии Виленовны, то она к этой бойне никакого отношения не имеет, — вполголоса проговорил капитан. — После войны и так учить будет некому. Детишек нарожаем, а учителей нет. Неприятный парадокс образуется.

— Боюсь, что и рожать-то будет некому, парадокс твою… Но учительницу все же спасу, — пообещал «перевозчик в ад». — Будьте спокойны. К тому времени, может, и наши с того берега подойдут.

— Думаешь? — простодушно усомнился Беркут.

— Должны же когда-то, в конце концов.

«Странно: о том, что наши рядом и что они вот-вот должны вернуться на старые позиции, поскольку сейчас не сорок первый, я как-то позабыл. Вот что значат многие месяцы, проведенные в глубоком тылу, где полагаешься только на самого себя».

Войдя в бункер, Беркут еще раз проверил, все ли здесь имеется: еда, бинты, вода, оружие. Перекинулся несколькими словами с каждым из раненых, кто еще способен был отвечать ему. Правда, подбадривание его всегда оказывалось до жестокости суровым, как сама та ситуация, в которую они попали, но тут уж ничего не поделаешь. К тому же бойцы уже знали характер своего «божественного капитана» и принимали таким, каков он есть.

— Ищук, как только обнаружите, что немцы ворвались в вашу штольню, — молвил он, выйдя к концу выработки, — заложите последний камень в простенок — и будете сидеть за ним, как мыши. Ну а сунутся — дело солдатское. Это мой последний приказ.

— Сидеть, как мыши, мы научились. Этому нас и те, и другие учили.

Беркут потрепал его по плечу, давая понять, что прав-то он, конечно, прав, однако развивать столь «бодрящую» мысль не стоит.

— Если все ясно, позовите учительницу. С ней тоже нужно поговорить.

Ищук понимающе покряхтел и вновь отправился в бункер. Став на ступеньку, капитан выглянул через лаз наружу. Прямо в прорези его замелькали короткие голенища немецких сапог. Послышалась отрывистая гортанная речь. Он уже приподнял было «шмайссер» и положив его ствол на полку, приготовился к стрельбе, но, опомнившись, снял его с полки. Выдавать этот последний ход из-за пары продырявленных голенищ — слишком уж дешево.

— Что случилось, Андрей? — от неожиданности Беркут вздрогнул. До чего же этот женский голос был похож на голос Марии Кристич! Словно он все еще находился там, на берегу Днестра, в доте «Беркут».

— По-моему, в том мире, в который нас загнала судьба, уже вообще ничего не происходит.

— Но все же. Немцы заметили лаз? — не восприняла глубинную философию его ответа учительница.

Как Андрею хотелось, чтобы этот голос действительно принадлежал Марии Кристич! Чтобы, чуть приблизившись к ней, он узнал медсестру дота. Клавдии не следовало обращаться к нему по имени. В «Беркуте» такой вольностью пользовалась только Кристич.

— Ты не должна стрелять, Мария, — машинально молвил он, все еще оставаясь под волшебством явившегося ему невесть откуда голоса девушки, в которую до сих пор влюблен.

— Что вы сказали?

— Я сказал, что, если они ворвутся, вы ни в коем случае не должны стрелять. Утверждайте, что медсестра. Вдруг там окажется порядочный офицер…

— Среди фашистов? — вырвалось у Клавдии.

— Среди германцев.

— Но, в общем-то, я не об этом, — стушевалась учительница немецкого, признавая правоту его уточнения. — Вы назвали меня…

— Извините. Со мной это иногда случается. Названо было имя медсестры из дота, которым я командовал в самом начале войны, летом сорок первого.

— Вашей невесты, — добавила Клавдия.

— На фронте всякое бывает: одному достается пуля, другому невеста, которой тоже потом, вместо обручального кольца, судьба и война дарят подвенечный свинец…

— Тем не менее вы уже несколько раз произносили ее имя. Однажды даже во сне. Входила в дом, к старику Брыле, и слышала. Говорю об этом не из ревности.

— Лучше бы из ревности, — не удержался от легкого флирта капитан. — Мне хочется, чтобы вы остались живы. Чтобы во что бы то ни стало спаслись. Во что бы то ни стало…

— В этой войне многие спасутся «во что бы то ни стало». Но потом, до конца дней своих, будут корить себя за малодушие и познавать истинную цену этого «во что бы то…». Впрочем, познавать и проклинать будут далеко не все. Что тоже следует признать.

Взрыв прогремел прямо напротив их лаза. Осколки ударили в воздушник, и капитан инстинктивно присел, успев при этом неловко захватить за шею Клавдию и слегка пригнуть ее голову.

Первой мыслью его было: «Кремнев рванул!». И еще: «Взрыв-то получился слабоватым! И почему здесь? Да нет, это же орудийный снаряд!».

— Он говорит, что стреляют из танка, — тотчас же вполголоса перевела Клавдия услышанное от немца, забыв, что Беркут прекрасно владеет немецким. — Кричит, что в танке опять русские. И оттуда бьет пулемет.

Беркут несмело притронулся пальцами к ее щеке. То ли погладил, то ли стер пыль. Поцеловать помешало недавно прозвучавшее в этом подземелье имя — Мария.

— Погодите, Клавдия, я сейчас. Еще загляну. В танке ведь был только один снаряд.

Ползти по ходу, ведущему через стену-баррикаду, пришлось целую вечность. Но как только добрался до командного пункта, тотчас же позвонил Кремневу.

— Кто в танке, лейтенант? Кто стрелял?

— Сказали, что вроде бы рядовой Ачба. Абхазец, если помните.

— Как он там оказался?

— В последнюю минуту метнулся, когда немцы уже подходили к машине. Под прикрытием брони взлетел на башню… Словом, зевнули его немцы.

— Но какого черта его понесло туда? Ты можешь его прикрыть?

— А вот это уже невозможно, — спокойно ответил лейтенант. У капитана камень в горле застрял от деловитости, с которой Кремнев произнес это свое «невозможно».

— Почему так безнадежно?

— Все уже: немцы окончательно заперли нас. Толкутся в карьере, у самого выхода. Прицениваются, во что обойдется захват штольни.

— Сколько у тебя людей?

— Вместе со мной — десять. Нет-нет, такими силами атаковать немцев бессмысленно.

— Значит, всего десять? — упавшим голосом переспросил Беркут.

— Ачба был одиннадцатым. Все, кто сумел прорваться. Немцы перехватили нас, пройдя между хутором и «маяком», но мы держались…

— Ясно, лейтенант, ясно.

— Итого, двадцать три человека.

— С радистом, — продолжил капитан мрачную арифметику, припоминая, никого ли не забыл. — Почему не взрываешь? — вдруг всполошился он, после нескольких мгновений молчания.

— Жду, пока немцы сосредоточатся, подойдут те, что околачивались возле «маяка». «Маячники», вон, уже отсалютовали, но, по-моему, здорово поспешили. Надо было выждать.

— Смотри, не пережди. Немцы могут обнаружить.

— Рискнем. Они сбегаются, прячась от пулемета Ачбы. Мой наблюдатель у щели видит их.

«Наблюдатель, щель…» — мгновенно отреагировал Андрей. Он вспомнил, что недалеко от «лазарета» есть выработка, из которой, через два лаза, просматриваются передок танка и небольшое пространство возле задка.

Их вообще здорово спасало огромное количество щелей, по которым в подземелье проникал дневной свет, а иногда и солнечные лучи. Обнаружить такой пролом или щель сверху было сложно, потому что образовывались они, как правило, между камнями, под естественными плитами или козырьками откосов. Но в подземелье их выявляли сразу же.

У одного из таких проломов и сидел со своей рацией Коржневой. Сегодня на поверхности плато было по-весеннему солнечно и тепло, и Беркуту даже показалось, что радист подставляет под солнечные лучи свою заросшую щеку, пытаясь если не подзагореть, то хотя бы согреться.

— Что слышно, бог связи?

— Следующий сеанс через два часа. Но на всякий случай дежурю.

— Отставить дежурство. Оружие в руки — и за мной! — он даже не оглянулся, будучи уверен, что Коржневой сразу же последует за ним.

Пробежав несколько переходов, — ориентироваться теперь приходилось по проникающему свету, а кое-где подсвечивали фонариком, — они достигли той выработки, о которой Беркут так спасительно вспомнил. Еще на ходу он объяснял радисту ситуацию, очень жалея при этом, что «более строевого» солдата под рукой не оказалось. Радист же угрюмо отмалчивался.

Судя по его реакции, за рацией он все же чувствовал себя увереннее, чем в бою.

Двое немцев уже притаились под передком танка, в мертвой зоне, и теперь совещались, как лучше выкурить русского из-за брони. Третий восседал на башне, выкрикивая ругательства в адрес танкиста, который, распугивая врагов, угрожающе вертел орудийным стволом, стрелять из которого уже было нечем. Позади танка Ачбу подстерегали еще двое. Но эти притаились за валуном.

— Бери на себя тех, что у передка, — сказал капитан радисту. — Только не увлекайся, как бы они тебе в глаза не насорили.

— Понял, — вскинул тот свой карабин.

— Не спеши. Сначала сниму того, что на башне, иначе сбежит, подлец.

Из своей щели Андрей мог видеть только сапоги этого башенного вояки. По сапогам он и прошелся. Потом, чуть сместившись, ударил по тем двоим, что перекуривали за валуном. В ту же минуту подал голос и карабин радиста.

Обнаружив подкрепление, Ачба тоже отозвался короткой пулеметной очередью. Но патроны он явно берег, удостоившись за это похвалы капитана.

— Ачба, ты слышишь меня?! — крикнул Беркут, не обращая внимания на автоматную лихорадку, которой огрызались немцы, окружившие танк. Кажется, они так и не поняли, откуда именно стреляли русские, и на всякий случай поливали свинцом все пространство в той зоне, где засели двое из гарнизона.

Ответа не последовало. Беркут окликнул бойца еще раз, а затем добавил:

— Если слышишь, поверни ствол орудия чуть-чуть влево!

Орудие качнулось и двинулось влево. Очевидно, Ачба открыл смотровую щель, иначе вряд ли услышал бы этот голос из преисподней.

— Дождись вечера! Попробуешь выйти через нижний люк и в темноте уползти!

Беркут понимал, что этот совет ровным счетом ничего не стоит: уйти из-под окруженного танка будет очень сложно. Но что он мог еще посоветовать? А так по крайней мере напомнил о нижнем люке.

— Прощай, капитан! Последний патрон будет в себя! — донеслось из машины. И вслед за словами — короткая автоматная очередь по невидимым Беркуту врагам, из смотровой щели механика-водителя.

— Никакого «прощай!»! Держись! К вечеру подойдут наши.

Первая граната юлой подкатилась под передок танка, и от взрыва он резко подался на своей давно подбитой гусенице назад.

Вторая взорвалась от удара о башню. Пока что рвались противопехотные, и за толстой броней это еще было терпимо. Но Беркут понимал: очень скоро у фрицев отыщется и противотанковая. Или бутылка с зажигательной смесью.

— Коржневой, остаетесь здесь. Не подпускать их к танку. После каждого выстрела меняйте позицию. Через полтора часа вас сменят. Прислушивайтесь ко всему, что может крикнуть Ачба. Оставляю свой автомат и два запасных рожка. Патроны беречь. Вопросы?

— Так через полтора часа меня сменят, верно я понял?

Взрыв, в котором растворились его слова, глухим эхом прошелся по всем штольням, словно гул, порожденный мощным землетрясением.

«…Я еще четыре артиллерийских снаряда в щебенку врыл, — вспомнились капитану слова Мальчевского. — И патронов подсыпал. Для эффекта. Мы, в землю ушедшие, салютуем вам!».

Судя по всему, салют получился. А вот что касается эффекта… нужно выяснить. Впрочем, зря Мальчевский не занервничает.

— Сменят, Коржневой. Нас тут скоро всех сменят. Радистом ты уже побыл. Теперь побудь настоящим бойцом-окопником. Хотя бы часок, зато настоящим.

Через несколько минут Андрей уже стоял у завала, за которым засели Кремнев и его бойцы. Он был устроен у изгиба штольни, и с правого края его хорошо просматривалась горловина, за которой серел вход в открытый карьер.

— Орудие они еще не подтянули? — поинтересовался у лейтенанта, осторожно выглядывая через бойницу.

— Пока нет.

— Божественно! Решили начать с пулемета. Точнее, с переговоров. Пулемет и гранаты они пустят в ход, как аргумент устрашения. До взрыва не отвечать ни единым выстрелом, — приказал он бойцам. — Пусть часть из них сунется сюда, втянется в штольню.

— А потом рвануть, отрезав вошедших от выхода, — согласился Кремнев. — Ночью разберем завал и попробуем вырваться на поверхность. Может быть, еще и Ачбу спасем.

— Божественное решение.

— Русские, сдавайтесь! — прокричал кто-то из осаждавших. Но, очевидно, это была единственная фраза, которую он освоил настолько, что мог произносить почти без акцента. — Ми здаваль вас плен! Всем жизнь плен! Русские, сдавайтесь!

Ответа не последовало. Подземелья угрюмо молчали, и молчание это страшило германцев больше нежели пальба.

Покричав несколько минут, агитатор угомонился, зато в штольню полетели гранаты. Бойцы отпрянули под левую стену и спокойно переждали три взрыва, не причинившие им никакого вреда.

— Господин обер-лейтенант, они ушли вглубь этой проклятой норы, — громко доложил какой-то солдат своему командиру, предпочитавшему держаться подальше от входа.

— Проверить! Вы, четверо, живо! Дойти до завала. Может быть, там и в живых уже никого не осталось.

— Ты хорошо укрепил шнур? — спросил капитан Кремнева. — Взрывами его не повредило?

— Врубили в левую стенку, возле самого низа. Забросали камнями, присыпали щебнем.

— Сразу после взрыва — огонь из автоматов. И, пока не опомнились, в атаку, — предупредил Беркут солдат. — Не давайте немцам закрепляться в выработке и накапливаться в ней. Нужно отбить им охоту соваться сюда. Давай, лейтенант!

Взрывами этот день начался, взрывами он должен был и завершиться. В сознание капитана он так и врезался. Как один сплошной взрыв, в котором крушилось и рушилось все то хрупкое солдатское бытие, которое с таким трудом удалось наладить, командуя этим невесть как сформировавшимся гарнизоном. С утра немцы бросили на них два звена бомбардировщиков. Потом прошлось звено штурмовиков, очевидно, из тех, что предназначались для передовой. Не спеша, изматывающе, долбила артиллерия: сначала «степная», с пулеметным обстрелом вперемешку, потом «заречная», салютовавшая крупнокалиберными.

Трудно было даже предположить, что там наплели немецкие офицеры в своих штабах, но артиллерийский налет и та масса войск, которая поперла на него со всех сторон, приводили Беркута в изумление.

Конечно, было ясно, что немцы стремятся быстро и с наименьшими потерями ликвидировать опасный плацдарм. И все же он вполне понимал Мальчевского, который, взобравшись поутру на башню танка и осмотрев оттуда надвигавшуюся с четырех сторон рать, воскликнул: «Сволочи, одумайтесь! Нас же здесь на половину цыганского табора не наберется! Что ж вы, гарь орудийная, прете на нас, как японские самураи на Париж?!».

— В атаку! — скомандовал Беркут, как только грохот взрыва улегся, а предсмертные крики и стоны раненых слились с автоматным огнем осажденного гарнизона. — Выбить их к чертям собачим! За мной!

Ачба знал, что подходы к штольне заминированы, и ждал этого подрыва, потому что, как только фонтан щебня и осколков начал оседать, сразу же прошелся пулеметным огнем по уцелевшим немцам, панически бросившимся в сторону танка. Это тоже помогло отряду Беркута без потерь вырваться из штольни в карьер.

Разделившись на две группы, бойцы на какое-то время вновь овладели его склонами и завязали перестрелку с верхматовцами, засевшими между каменными гребнями по ту сторону танка. Самое время было для Ачбы — нырнуть в нижний люк и, под прикрытием своих, отползти к карьеру. Но он увлекся боем. Он слишком увлекся. Такое увлечение случается у каждого настоящего солдата, но ни одного из них оно еще не спасло и не оправдало.

Капитан видел, как, выпустив еще несколько очередей, Ачба открыл верхний люк, метнул туда, в сторону хутора, гранату, наверное, единственную, которая была у него, и тоже включился в перестрелку.

— Прыгай! Отходи! — орал капитан, во всю мощь своей глотки.

— Прыгай, тебе говорят! — поддержал его Кремнев. И абхазец действительно неуклюже перевалился через люк, скатился по броне, однако залечь не успел. Пули немецкого автоматчика настигли его, как только он ступил на землю.

— Но я же говорил ему!.. Я же напоминал о нижнем люке! — разбивал кулак об острие гребня Беркут. — Он должен был расслышать то, что я кричал!

— Так, может, люк этот заклинило? — предположил лейтенант, которого смерть «танкиста» поразила не меньше, чем Беркута. — Или просто… очень хотелось помочь нам.

— Не мог же он рассчитывать, что мы вырвемся и начнем гнать немцев с плато. Нас тут всего восемь человек.

— Уже тринадцать, — улегся между Беркутом и лейтенантом невесть откуда появившийся Мальчевский. — Моя «дивизия» завалила камнями половину штольни и драпанула.

— Молодцы, ребята. Сейчас вы здесь очень нужны.

— Молодцы-то молодцы… Но мне показалось, что здесь опять кто-то не ко времени голову сложил?

— Ачба, — ответил лейтенант. Хотя обычно на вопросы и подковырки Мальчевского старался не реагировать. Терпеть не мог этого балагура, и не понимал, почему капитан все время потакает ему.

— Гяуры цареградские! — покачал головой сержант. — Такого джигита из-за стола прогнали. Не я у них тамадой был, я бы им… — И, внезапно подхватившись, в упор расстрелял медленно приподнимавшегося немца, из тех, что были настигнуты осколками на зависавшем над штольней козырьке. — Лег — так лежи, крамола церковная! Его, видите ли, тоже любопытство разобрало.

— Помолчали бы вы, сержант. — поморщился Кремнев. — И без ваших словес тошно.

— Без меня будет еще тошнее, — совершенно серьезно заверил его Мальчевский. — Не видать мне Бердичева…

То ли немцы растерялись, оставшись без офицеров, то ли просто какое-то время пребывали в состоянии шока, не зная, что предпринять после таких потерь, но минут пятнадцать на плато царила тишина. Даже там, у «маяка», где еще недавно потрескивали «шмайссеры», затихло настолько, что слышно было, как высоко в небе зловеще каркает, созывая собратьев на вечернюю пирушку, ворон-разведчик.

Воспользовавшись этим затишьем, бойцы гарнизона поспешно, стараясь не смотреть на растерзанные тела врагов, принялись собирать трофеи. Один из солдат даже заполз под козырек, передал оттуда стоявшему внизу солдату три гранаты с длинными деревянными ручками, а потом, подхватив ручной пулемет, почти не пригибаясь, перепрыгивая через тела и камни, сбежал вниз. Как ни странно, вслед ему не раздалось ни единого выстрела.

— Да к ним, наверно, высокое начальство приехало, — невозмутимо предположил Мальчевский, выхватывая из раструбов сапог лежащего рядом немца пару магазинов с патронами. — Они теперь к смотру-параду готовятся. Может, уйдем, чтобы не мешать?

— Если парад — так бы сразу и сказали, — поддержал его Беркут, когда в каменную площадку по ту сторону танка врезался первый снаряд. И стало ясно, почему немцы исчезли, их просто отвели, чтобы развязать руки артиллеристам. — Всем отойти в штольню! Завалить вход камнями! Пусть немцы разбирают завал под нашим огнем!

— Так ведь замуруют они нас, капитан, — проговорил Мальчевский, увлеченно, с наслаждением осматривая доставшийся ему офицерский кинжал с черной резной рукояткой.

— Им это не впервой, — невозмутимо согласился Андрей. — Опыт у них в этом деле имеется. Причем погибельный. Тем не менее всем вернуться в катакомбы.

— Ладно, посидим, посмотрим… — пожал плечами младший сержант.

— Слушайте меня внимательно, — обратился к бойцам комендант, когда все вновь оказались под козырьком, у входа в катакомбную выработку. — Сами видите, что осталось нас очень мало. Действовать придется в условиях трудных и непривычных. Тем не менее мы должны выискивать любую возможность, чтобы наносить урон противнику.

— Что мы и делаем, — проворчал кто-то из бойцов. — Вот только получается, что все в урон себе.

— Используйте для этого, — продолжил капитан, — каждый пролом, лаз, щель. Если обнаружите щель, через которую можно выбраться наружу, из нее не стрелять. Не раскрывать врагу. Вдруг сможем использовать ее в момент наступления наших, чтобы снова создать плацдарм. Или в крайнем случае — чтобы уйти, когда все средства борьбы и силы наши иссякнут. Звонарь!

— Уже выполняю.

— Вам особое задание. Нужно разведать часть подземелья, примыкающую к плавням. Помните, Калина Войтич показывала ходы, точнее, лазы, по которым, как она утверждала, можно добраться от плавней до центральной штольни?

— Вот пусть бы и вела.

— В деревне она сейчас, Звонарь ты святого Митрофана! — грубо напомнил ему Мальчевский.

Он терпеть не мог, когда в его присутствии кто-либо упоминал о Лагерной Тифозе. Но при этом помнил, что ушла она с плато главным образом из-за того, что не сошлась характером с ним. Это был его грех. Из-за него гарнизон потерял хладнокровного, храброго снайпера, медсестру, просто красивую девку. А теперь вот, оказывается, еще и единственного проводника.

Правда, он имел право успокаивать себя тем, что часть вины ложится на Клавдию Виленовну. Но с присутствием учительницы в последние дни она вроде бы смирилась, а вот с его присутствием — нет.

— Ваша задача, — продолжал тем временем Беркут наставлять Звонаря, — обнаружить эти ходы. Один из пяти трофейных фонариков — ваш.

— Что бы вы тут делали без Звонаря? — проворчал боец вместо привычного «Есть!».

— Сколько у вас керосинок, лейтенант? — не обратил на это внимания Андрей.

— Семь. С той, что в лазарете. Собрали со всего хутора. Деду Брыле спасибо: канистрочку керосина подарил. Водой тоже запаслись. Да и с родничка-капельницы понемножку капает. Минут за двадцать кружка воды набирается.

— Божествен-но, — подытожил капитан, удивляя бойцов своим радужным настроением. — И запомните, что о такой крепости, как наша, непробиваемой, теплой и уютной, где-то там, в промозглых, залитых водой окопах, можно только мечтать.

После третьего штурма баррикады, которую обороняла группа лейтенанта Кремнева, немцы отказались от дальнейших попыток прорваться с ходу и начали «выкуривать» красноармейцев, непрерывно бросая гранаты и толовые шашки, стреляя даже из ракетниц. Поспешившие на помощь группе Беркут и Мальчевский тоже успели наглотаться дыма и гари, поэтому одетые с небольшим опозданием противогазы головы их от чадной боли уже не спасали.

— Оставить здесь двоих бойцов в противогазах, — распорядился капитан, понимая, что немцы избрали, в общем-то, верную тактику. Еще полчаса такой химической обработки, и защитники баррикады просто очумеют. К тому же очень опасно рикошетили осколки гранат. — Еще одного — за изгибом штольни. Остальным отойти за второй завал. Но как только немцы решатся на атаку, немедленно идти на помощь. К ночи все отступим на второй рубеж. Пусть фрицы дышат всем этим вместе с нами.

— Есть, — устало бросил Кремнев. Беркут не заметил, чтобы в последние несколько суток лейтенант спал, и сейчас ему казалось, что тот находится на последней стадии изнеможения. — Этих двоих будем менять каждый час.

— А ты постарайся вздремнуть за баррикадой, в какой-нибудь нише, — посоветовал ему капитан. — Иначе долго не продержишься.

— Пробовал. Почему-то не получается. Видно, уже потом отосплюсь. Там сон будет долгий.

— Только без глупостей. Нам еще своих встречать нужно. На рассвете они будут у реки.

— Что, действительно? Сообщили по рации? — оживился Кремнев.

Беркут хотел подтвердить, тем более что радист действительно колдовал у передатчика. Однако не решился. Уж эта ложь явно была бы не «во спасение».

— Просто уверен, что подойдут, — посчитал за лучшее разочаровать разведчика. — Судя по всему, должны.

— Дай-то бог. Это было бы, как по Святому Писанию, — вздохнул кто-то из присутствовавших при этом разговоре бойцов.

— Товарищ капитан! Товарищ капитан! Вас к телефону, — послышался приглушенный подземельем голос Ищука. — Старшина Кобзач просит! Плохо им там! Совсем плохо!

— Если старшина еще в состоянии просить меня к телефону, это уже хорошо, — мрачно заметил Беркут. Он дважды пытался дозваниваться до «маяка», но к аппарату никто не подходил. Появилось опасение, что там попросту некому подойти. — Ищук, остаешься в распоряжении лейтенанта. Извини, разведка, это мой последний резерв. Все равно, что резерв Главнокомандующего. Продержись до десяти вечера. И отходи. Думаю, к полуночи они угомонятся.

— Продержимся. Что еще остается делать?

— Ты, Мальчевский, метнись к завалам напротив северного входа. Как бы немцы не просочились через него. Только осторожно. Услышу стрельбу — приду на помощь.

— Они таки могут пролезть, крамольники старозаветные. Но я их попридержу.

У развилки, возле съехавшей с рельс вагонетки, они расстались, однако, забыв на какое-то время об ожидающем Кобзаче, Беркут все смотрел и смотрел вслед удаляющемуся лучу фонарика.

«Хотя бы немцы не просочились! — мысленно заклинал он. — Хотя бы обошлось!». Он-то понимал, как просто скосить в этой штольне человека, стреляя на свет фонарика.

— Слушаю, старшина, — как можно увереннее произнес капитан, поднимая трубку. — Что там у вас? Говорят, что держитесь вы геройски.

— Вроде бы дали передохнуть. А так… выкуривают нас, капитан, — Беркут слышал, как тяжело он дышит. Андрей мог бы сказать старшине, что их тоже «выкуривают», однако понимал, что Кобзачу от этого не легче.

— А что им еще остается делать? Только чадить. Хлопцы твои целы?

— Двое долбят стену. В твою штольню пробиваются. По той щели, по которой кабель протянут. Если не пробьемся, погибнем.

— Скажи спасибо старику Брыле, что хоть показал нам это местечко. Сейчас приставлю двоих своих орлов. Пойдут навстречу твоим.

— Старший сержант Акудинов говаривал, что вроде бы он из шахтеров. Так ты его. Может, хоть посоветует что.

— Понял. Не паникуй. У баррикады стоять только в противогазах.

— Он тут у нас один на всех.

— Впредь будете знать, как военное имущество растранжиривать, — шутя отчитал его капитан. — А вообще я тебе должен сказать, что немцы нас отсюда и через месяц не выковыряют. Вон, повар говорит — мешок крупы остался. И штук семьдесят консервов. Ты свои припасы тоже прихвати. Все.

Беркут решительно положил трубку и помассажировал виски. Поспать бы. Он тоже становился похожим на лунатика.

— Радист, быстро к лейтенанту. Кудинова сюда. Будете вдвоем пробиваться навстречу старшине Кобзачу. Нужно спасать ребят. Рацию на прием. Я подежурю.

— Лучше включите через полчаса. Надо беречь батареи.

— Понял, радист. Справлюсь.

Однако не успел он присесть на принесенный кем-то из хутора самодельный стул — трон радиста, как в той стороне, куда ушел Мальчевский, раздались автоматные очереди, и один за другим последовали взрывы гранат. Растыкав в карманы ватника лимонки — боезапас Коржнякова, Беркут бросился на помощь сержанту.

Оступаясь на присыпанных гравием рельсах, путаясь в обрывках троса, он продвигался, стараясь держаться поближе к стенке, ориентируясь при этом по едва приметным струйкам дневного света, которые туманно высвечивали изгиб штольни. Едва успев пригнуться, чтобы не попасть под рой пуль, он переметнулся к противоположной стене и окликнул Мальчевского.

— Здесь я, капитан! — хрипло отозвался Сергей. — Прогрызлись, мыши кладбищенские! Гранаты у вас есть?

— Есть! — ответил Андрей, уже оказавшись под защитой завала. — Много их там?

— С десяток было. Трое вон отбрыкались. Остальные где-то за изгибом, в боковую выработку нырнули. Две гранаты пульнули, ящеры мариупольские. Хорошо, хоть не сумели перебросить их через завал.

Едва он успел произнести это, как о гребень баррикады, как раз в той части, где, пригнувшись, стоял Беркут, ударилась третья граната. Срикошетив о потолок, осколки веером легли в метре от капитана, а Мальчевский прорычал от боли.

— Ранен?!

— Кажется, да. Боль в предплечье.

— Потерпи, потом перевяжу.

— Воюй, капитан, пока что терпимо. Осколок только ватник прожег, однако до телес не дотянулся, мимо прошел.

На ощупь вскарабкавшись на завал, Беркут всмотрелся в едва освещаемый отблесками дневного света квадрат штольни, по черной метке на серой стене определил, где начинается выработка, и слева направо, как бы из-за плеча, за изгиб, метнул в нее лимонку. При этом четко различил, что взрывов последовало два: очевидно, в руке одного из засевших там немцев взорвалась граната, приготовленная им для броска.

— Выходите! Сдавайтесь! — по-немецки крикнул капитан, когда взрыв и последовавшие за ними вопли затихли. — Считаю до пяти! Если не выйдете, швыряю еще одну гранату!

— Не надо гранату, — жалобным, почти детским голоском отозвался наконец кто-то. — Я ранен в руку! Не стреляйте! Сдаюсь!

— Ты один?! — спросил Беркут по-немецки.

— Двое нас тут!

— Второй тоже ранен? — спросил капитан.

— Нет!

— Фонарик у вас есть?

— Есть!

— Соберите оружие и боеприпасы и принесите их сюда. После этого можете уходить к своим. Слово офицера.

Минуты две прошло в томительном ожидании.

— Как вы попали сюда? — спросил Беркут, когда тот, нераненый, оказавшийся ефрейтором, подсвечивая себе фонариком, забросил на невысокую баррикаду целую вязку автоматов.

— Там есть щель. Недалеко от взорванного входа. Мы не виноваты, господин офицер. Видит Бог, нам приказали.

— Помилуйте нас, — все тем же жалостливым голоском взмолился раненый, положив на камни принесенные в одной руке два магазина к «шмайссеру».

Вид у этого вояки действительно был мальчишеский. И шинель какая-то кавалерийская, почти до пола.

— Стой здесь, — приказал ему капитан. — Пусть носит ефрейтор. Потом он тебя перевяжет.

— Там еще остался пулемет.

— Услужливый же ты, как евнух царя персидского, — проворчал Мальчевский, превозмогая боль в руке. Беркут даже не заметил, как сержант оказался по ту сторону завала. — Иди, показывай свой пулемет, может, он и торга конокрадного не стоит.

Сергей пошел вместе с ефрейтором, и вскоре вернулся с ручным пулеметом и двумя найденными у убитого гранатами.

— Сами-то все выложили, фрицы потсдамские? — только теперь вдруг засомневался он, и, присвечивая себе отобранным у ефрейтора фонариком, обыскал сначала его, а затем — раненого.

— Теперь топайте, показывайте, через какую нору пролезли, коросты окопные, — прикрикнул на них, убедившись, что, кроме зажигалок и сигарет, которые тотчас же конфисковал, в карманах у немцев ничего больше не обнаружилось.

— Точно ведите, показывайте выход, — согласился с идеей Мальчевского капитан, переводя ее на немецкий.

Молча повиновавшись, немцы привели их к развилке. В конце одной штольни был тот, взорванный, ход, в конце другой, как утверждал ефрейтор, находился лаз, по которому они пробрались в подземелье. Как только достигли его, услышали приглушенные голоса.

— Пикните хоть слово лишнее — смерть, — предупредил Беркут пленных.

— Мы ведь хотим жить, — проворчал ефрейтор.

— Эй, кто там?! — громко крикнул капитан тем, что топтались где-то за поворотом.

— Это я, фельдфебель Франце. Со мной шестеро. Нас послали на помощь! Что, русские ушли отсюда?

— Они далеко, за завалом. Мы забросали их гранатами.

— Это правда, их нет! — подтвердил ефрейтор, получив от капитана подбадривающий толчок автоматного ствола. — Мы возвращаемся!

— Это ты, Гартман?! — опознал его по голосу кто-то из группы фельдфебеля. — Железный крест тебе обеспечен!

— Нет-нет! — вдруг заорал раненый, и, отбив здоровой рукой автомат Беркута, бросился туда, где за поворотом вспыхнуло сразу несколько лучей фонариков. — Не верьте ему, здесь русские! Полно русских!

Андрей так и не понял, рванулся ли вслед за Гартманом второй немец, или нет, но судьба его солдатская была решена. Скосив ефрейтора короткой очередью, он, тотчас же выхватил гранату и, выдернув чеку, метнул ее за угол штольни, вслед убегающему раненому. Тем временем сержант метнулся к изгибу и, пока Беркут возился со второй гранатой, уже лежа, успел выпустить первую очередь из пулемета.

Проскочив серый квадрат прохода, Андрей ударил автоматной очередью по немцам и сумел заметить, как один из них бросился назад, к четко обозначенному дневным светом пролому.

— Не стреляй! — успел крикнуть Мальчевскому и, забыв об опасности, которая могла подстерегать его среди корчащихся, умирающих врагов, бросился вслед за убегающим.

Он захватил немца за ремень уже тогда, когда половина туловища его оказалась в длинном лазе. Немец вскрикнул от страха, рванулся, но Андрей задержал его, вытащил назад и изо всей силы саданул кулаком в висок.

— Отвечай, — приподнял его, как только вермахтовец чуть-чуть пришел в себя. — Русские наступают? Они вышли к берегу реки?

— Что, русские?.. — пробормотал тот, испуганно мотая головой. Он, по всей вероятности, не мог понять, почему русский офицер спрашивает о наступлении русских, а не немцев.

Кто-то из раненых вермахтовцев, очевидно, пытался приподняться, однако короткой пулеметной очередью Мальчевский вновь уложил его наземь. Мысленно поблагодарив его, Беркут с опаской заглянул в небольшой, но длинный, метра три, лаз и продолжил допрос.

— Так они наступают, или нет?

— Пока нет, — едва пролепетал тот, но все же потянулся рукой к выглядывавшему из лаза автомату. Беркут ударил его ребром ладони по голове, и немец, охнув от неожиданно пронизавшей его боли, вновь осел, прислонившись спиной к стене.

— Много вас там, у входа?

— Сейчас никого. Остальные ищут другие проломы. Нам приказано просачиваться в подземелье и вступать в бой с вами. Сказали, что вас человек двадцать — не больше.

«Если бы двадцать! — с грустью подумал капитан. — Если бы…»

— А сколько всего на плато: батальон, два?

— Не знаю. Клянусь всеми святыми, не знаю. Тут из разных частей. Кроме нашей роты сюда пригнали две роты охранного батальона. Среди «охранников» есть и русские…

— Полицаи?

— Да нет, эти у нас служат, в вермахте. Пощадите, господин офицер. Надеюсь, вы тоже немец? Пощадите.

— Щадят только немцы? — улыбнулся своей жестокой улыбкой Беркут. Впрочем, пленный вряд ли смог разглядеть ее. — Значит, русские служат в охранном батальоне, так я понял?

— Истинно так. И еще пригнали отряд полицаев. Они остались в конце этого проклятого каменного поля. Да оно уже все оцеплено, но, говорят, вот-вот должны подбросить еще и роту эсэсовцев.

— Вот как? Слишком много внимания. Но, кроме всего этого, я слышал лязг гусениц. Появились танки?

— Три легких танка и три самоходки. Чтобы не дать высадиться здесь русским. Стало известно, что косу вы удерживали, как плацдарм, чтобы облегчить наступление своих войск.

«Ну, уж это вы могли бы понять намного раньше, — великодушно пожурил штабистов противника Беркут. — Нашли стратегическую тайну!».

— Кто руководит всей этой операцией против нас?

— Теперь уже какой-то чин из СД. Эсэсовец. Вроде и ранг небольшой, но приказывает даже нашим пехотным полковникам.

— Почему из СД? — почти машинально поинтересовался Беркут, не рассчитывая, что этот обер-ефрейтор, — насколько он смог разглядеть его знаки различия, — даст ему вразумительный совет.

— Когда нас посылали сюда, то уведомили, что русскими руководит опытный диверсант, которого давно пытаются схватить СД и армейская контрразведка. Он переодевается в форму немецкого офицера… — и вдруг обер-ефрейтор умолк. Теперь он сам уже испуганно приподнялся, неотрывно глядя на Беркута.

Капитан понял, что тот хотел сказать: «…И хорошо владеет немецким», и что он только теперь сообразил, в чьих руках находится.

— Говори-говори, что ты умолк?

— Пощадите, господин Беркут… — вдруг вновь взмолился пленный.

— «Беркут»?! От кого ваше командование узнало, что комендантом этого гарнизона является Беркут? — резко спросил капитан.

— Кажется, от перебежчика. Появился какой-то перебежчик. Об этом тоже говорили между собой офицеры. Как и о чине СД.

«Неужели ефрейтор Арзамасцев? — резануло по сердцу Беркута. — Услужил-таки последней земной услугой. Трусость в самой основе своей подлая. И мстит за себя подло. Даже после гибели!».

— Постарайся уточнить: это был перебежчик, или кто-то из пленных, которого схватили ваши? Вспомни, вспомни, обер-ефрейтор.

— Кажется, они все же говорили о перебежчике. О дезертире. Но об этом вам лучше спросить у нашего лейтенанта.

— Это ж у какого, который остался в штольне? — приблизился к пленному Мальчевский, сумевший понять последнюю фразу немца. — Так тот уже свое отговорил и послал к тебе, обер-фюрер, двоюродный тесть герцога Амстердамского.

— Брось, сержант.

— Я-я, «брось, сержант»! — почти без акцента скопировал русские слова обер-ефрейтор.

— В клетку посажу, попугай неаполитанский, — пригрозил Мальчевский.

— И последний вопрос, обер-ефрейтор. Как фамилия того чина из СД?

— Не знаю. Клянусь богом. Об этом лучше спросите…

— У лейтенанта? Шутник ты, обер-ефрейтор. Ну хоть чин, чин его! Возможно, гауптштурмфюрер?

— Возможно.

— Гауптштурмфюрер Штубер?

— Видит бог, этого я не знаю.

— Может, мы его отпустим? — вмешался Мальчевский. — Пусть пойдет расспросит у своего лейтенанта, а мы подождем, торопиться-то нам особо некуда. Кстати, узнали мы от него все равно не больше, чем от ведьмы Сивиллы на святом суде инквизиции.

— Фантазия у тебя… Собери гранаты и магазины. Да, было бы хорошо, если бы уцелел хотя бы один фонарик. А ты, обер-ефрейтор, — перешел на немецкий, — действительно свободен. Коль уж оказался в плену, да к тому же ответил на вопросы, убивать не стану. Уползай.

— Но вы не станете стрелять в меня?..

— Не хватало еще, чтобы я расстреливал твою задницу.

— Вы благородный человек.

— Лучше передай своим, чтобы впредь они сюда не совались. Весь этот храм заминирован.

— Так и передам.

— Только попробуй не передать, выкидыш рейхс-гориллы, — пригрозил ему Мальчевский. — И «шмайссер» твой пока что у нас останется, как в ломбарде. Так что ты уж извини.

Пока немец, дрожа от страха, кряхтя и бормоча слова молитвы, протискивал свое располневшее тело через пролом, словно через чрево удава, Мальчевский сумел отыскать три уцелевших гранаты и два фонарика. Магазины с патронами он сразу же бросал в вещмешок, который как раз для сбора трофеев и предназначался.

— Ну что, фриц, дополз? — подошел младший сержант к лисьему лазу.

— Доползает, — молвил Беркут.

— Не торопится, утопленник иорданский, — осуждающе признал Сергей. А как только обер-ефрейтор на четвереньках добрался до лощины перед проломом и попытался подняться, срезал его автоматной очередью.

— Ты что?! — ошеломленно отшвырнул капитан Мальчевского от пролома. Но уже было поздно. Немец упал, навалившись грудью на отверстие пролома, словно пытался закрыть ею амбразуру дота. — Я же отпустил его! — задохнулся Беркут от возмущения. — Он пленный, и я…

— Пардон, по ту сторону он уже не пленный, а вполне полноценный враг, — впервые за все время, которое знал его Беркут, резко возразил Мальчевский.

— Это уж мне решать.

— А мне казалось, что на войне все решает пуля. Через пять минут этот Ганс подобрал бы автомат ближайшего убитого фрица и вновь явился бы по мою душу. Или, может, он поклялся на Библии, что впредь не возьмет в руки оружие и дезертирует из вермахта?

— Прекрати, Мальчевский, — решительно покачал головой Беркут, морщась так, словно страдал от сильной зубной боли.

— Вот видите, и вы уже раскаиваетесь, — по-своему истолковал эту его реакцию младший сержант. — А если фриц не поклялся, тогда определите его в лагерь военнопленных, товарищ капитан. И уж там младсерж Мальчевский его не тронет.

Комендант понимал, что, исходя из солдатского понимания войны, Мальчевский прав, тем не менее его возмущало, что младсерж позволил себе так грубо воспротивиться его решению.

— Все равно вы не имели права делать этого, — произнес Беркут, поиграв желваками. — Я дал слово офицера.

— И сдержали, — ответил сержант, на всякий случай отходя подальше от разъяренного коменданта. — Но и я свое, солдатское, тоже сдержал. Это вам и военный трибунал подтвердит.

— При чем здесь трибунал, Мальчевский, при чем трибунал?! — упавшим голосом проговорил Беркут. — Война тоже должна иметь свои законы и правила приличия, что ли. Какими бы дикими они не казались тем, кто рассматривает ее лишь как сплошное смертоубийство, — объяснил он, доставая из-за ремня немецкую гранату с длинной деревянной ручкой. — Ведь договорились же страны не применять во время военных действий газы. И не применяют. Точно так же существует договоренность не убивать санитаров, не убивать пленных, не открывать огонь по журналистам… Конечно, нарушения бывают, но в общем…

— Да не убивайтесь вы так, товарищ капитан, по какому-то там невпопад убитому фрицу, — попытался успокоить его Мальчевский. — Их еще вон сколько вокруг! С этим не повезло — другого помилуем.

— Не в этом дело, младший сержант. Просто никто из подчиненных не имеет права нарушать распоряжение командира. Таково требование армейского устава.

— Так и война ведь еще не закончилась, а значит, у младсержа Мальчевского еще есть время исправиться.

Беркут сокрушенно покачал головой: в то, что существует сила, способная исправить Мальчевского, он уже не верил.

— Зажги фонарь. Придется нам делать немцам лунное затмение. А сам убегай.

Беркут выдернул чеку, положил гранату в глубину пролома и побежал к выходу из выработки. Им повезло, что оказались за ее пределами. Каменистый грунт сдетонировал так, что с потолка обвалились огромные толстые пласты, погребая под собой тела погибших. Но все же, выждав несколько минут, пока улягутся пыль и гарь, Беркут, присвечивая себе фонариком, пробрался к пролому и остался доволен: завал оказался основательным.

— Только не страдай так, капитан, — примирительно проговорил Мальчевский, когда они молча дошли до того места, где столкнулись с первой группой немцев. — Ну, хочешь, приведу тебе другого фрица? Еще разговорчивее. Он тебе не то что про Штубера — про самого Геббельса пару анекдотов расскажет.

— Прекратить разговоры, младший сержант, — прервал его Беркут. — И впредь обращаться согласно воинского устава.

— Если «согласно устава», тогда давайте я прислонюсь к этой бастилии, а вы мне, товарищ капитан, перевяжете руку. Предплечье осколком задело.

— Каким еще осколком?! — всполошился Андрей. — Когда?!

— Да когда мы с вами, товарищ капитан, держали оборону по ту сторону Великой Китайской стены, а один из ваших любимцев-вермахтовцев швакнул по нам гранатой… Парень я терпеливый, но кровь, чувствую, сочится и сочится.

— Точно, ты говорил, что слегка зацепило! — покаянно признал Беркут. — Что ж ты все это время молчал, почему до сих пор не напомнил?

— Дипломатический этикет нарушить боялся, пока вы с этим курфюрстом нюренбергским переговоры вели, принимая его капитуляцию.

Приближаясь к последнему завалу, Беркут и Мальчевский наткнулись на группу, которую вел старшина Кобзач. Едва отдышавшись после прорыва в основную часть катакомб, все пятеро артиллеристов, вместе с Акудиновым и радистом, двинулись на выручку капитану. А неожиданно встретившись на изгибе штольни, чуть не застрелили его. Кого-то из бойцов, — Беркут умышленно не стал выяснять, кого именно, — подвели нервы, и он пальнул прямо на свет фонарика. Пули прошли где-то между щекой и плечом коменданта, отрубив часть шапки-ушанки. Хорошо еще, что оба сразу же плюхнулись наземь, и, уже лежа, Мальчевский крикнул:

— Порешу, гады! Второй раз подстреливают! — а убедившись, что в группе поняли свою ошибку, возмущенно добавил: — По фрицу бы так палили, иродовы дети, как по своему любимому младшему командиру Мальчевскому!

— Вот те на! — изумленно пробасил Кобзач. — В какого фрица не целюсь, все в Мальчевского попадаю! Как в привидение.

— Гарь ты орудийная, вот кто! — тяжело поднимался Сергей. — Откопали тебя, могильщика юродивого, на мою голову!

Они еще какое-то время изощрялись в суесловии, однако сам Беркут так обрадовался пополнению, что не придал инциденту никакого значения. Гарнизон угрожающе таял, и капитан серьезно побаивался, что, когда придется занимать позиции за последними баррикадами, защищать их уже будет не с кем.

— Что там у лейтенанта? — сразу же спросил он, поблагодарив Акудинова и радиста за «шахтерский подвиг»: как-никак пробились они друг к другу довольно быстро.

— Немцы самоходку подтянули прямо к центральному входу. Уже дважды пальнули по его завалу. Один боец убит. Остальных лейтенант отвел за третий завал. Сейчас укрепляет его. Штольня в том месте узкая, держаться будет легче.

— Он прав. Пора занимать оборону по последнему рубежу. Атаковать его немцы не пробовали?

— Бродят по штольне за вторым завалом. В наглую не прут. Видно, решили отложить штурм до утра.

— Но это не нам — им передышка. Старшина, возьмись со своими людьми за третий завал, в этой штольне. Он уже намечен, основа заложена. Постарайся управиться до полуночи. Под утро на всякий случай перекроем и штольню, ведущую к плавням. Хотя в ту часть немцы еще вроде бы не проникали.

И все же для гарнизона подземелья это тоже была своего рода передышка. Буквально за два часа бойцы соорудили три завала, укрепив их вагонетками, кусками рельс и большими каменными блоками. Кроме того, в дальнем, разведанном Звонарем, углу плавневой штольни они соорудили еще один, запасной бастион, создав возле него небольшой склад оружия и боеприпасов.

Поскольку через пролом, благодаря которому группа Кобзача соединилась с ними, уходить гарнизону было некуда (штольня контролировалась немцами, а Беркут вынужден был постоянно держать недалеко от пролома часовых, чтобы немцы не просочились им в тыл), то плавневая штольня давала им последнюю надежду на выход из подземелья — к плавневому лиману, к самой реке, к небольшому плавневому леску.

— Здравствуй, капитан, еле дождался тебя. — Иногда Беркуту казалось, что собственное бессилие, его невостребованность в этой крайне тяжелой обстановке, изводили лейтенанта Глодова куда больше, нежели ранения. — Давай наконец поговорим как офицер с офицером.

— В таком случае вам следовало бы обратиться ко мне, как полагается младшему по званию, — жестко заметил капитан, что вызвало у Глодова некоторое замешательство. Он мог ожидать любой реакции коменданта гарнизона кроме той, что последовала. — И все же, очень внимательно слушаю вас.

Беркут не желал объяснять лейтенанту, что, делая это замечание, менее всего хотел во что бы то ни стало выдержать букву устава. Не мог и не должен был объяснять ему, что это один из его испытанных способов заставить офицера, приготовившегося к панической исповеди, вспомнить, что он действительно… офицер. Что идет война. И для того, чтобы жить, на войне требуется не меньшее мужество, чем для того, чтобы достойно умереть. А умирать нужно также мужественно, как и жить.

Андрей предугадывал тему их разговора и сразу же пытался вывести Глодова из того ощущения «ненужности», в которое лейтенант загнал себя мрачными размышлениями.

— Да, собственно… — замялся лейтенант. Замечание Беркута действительно выбило его из седла. — Простите, товарищ капитан, что…

— Не в уставе дело, лейтенант Глодов. Что случилось? Решили первый патрон в обойме своего пистолета сделать последним? Так не вы первый. Прием испытанный, но, должен вам доложить, гнуснейший. Нет, ошибаюсь?

— Собственно говоря…

— Ну что вы заладили: «собственно, собственно…»? Не хватает мужества пустить себе пулю в лоб — так и скажите: «Товарищ капитан, будьте добры, возьмите мой пистолет и пальните мне в височек. Только поаккуратнее, чтобы попристойнее выглядеть при прощальном салюте».

— Странно. Именно об этом я и хотел просить вас, — вдруг пробормотал Глодов, приподнимаясь и упираясь спиной в завешанную шинелью стенку.

Слушая его, Андрей опешил. Свою «притчу» о патроне он опять же продекламировал в сугубо воспитательных целях.

— Вы… жестокий человек, капитан. Нельзя, не нужно было так…

— Божественная мысль. Что же мне следовало приказать вашему доктору отобрать у вас автомат? — присел капитан возле него на сложенную из камней скамейку. — Пистолет ей и так уже пришлось выкрасть. Сразу же после ваших философских бесед со старшиной Бодровым. С автомата же, я так понимаю, неудобно. А главное, не по-офицерски.

— Но это право офицера, — еще более неожиданно возмутился лейтенант, — когда именно он сочтет возможным…

— Вы опять все напутали, Глодов. Не когда он «сочтет возможным», а когда будут исчерпаны все средства борьбы, всякая возможность и всякая надежда на то, что удастся избежать плена и вернуться в строй. Только тогда. Но, придя к такому решению, нужно молча браться за пистолет, а не доводить своими рассуждениями о самоубийстве до истерики весь медперсонал.

Беркут понимал, что это были жестокие слова, но совершенно справедливые.

Лейтенант ударился затылком о стену и потерся головой так, словно хотел врубиться в каменный массив катакомбы.

— Что, я опять сказал что-то не то и не так? Слишком жестоко? Объяснить нежнее, лейтенант?

Несколько мгновений Глодов ошалело смотрел на капитана. Керосинка высвечивала его осунувшееся, заросшее грязной щетиной лицо, очень напоминавшее сейчас лицо только что снятого с распятия Иисуса Христа.

— А ведь вы правы, — наконец проговорил он, очевидно, еле сдерживаясь, чтобы еще раз не обвинить Беркута в крайней, до садизма, жесткости. — Весь ужас в том, что вы, капитан, правы. — Он схватился за «шмайссер», повертел его, отбросил. — Нет, не могу. Из немецкого автомата… Господи, есть же предел всему… Ну дайте же на минутку свой пистолет, или прикажите вернуть мой. Я всего лишь прошу вас помочь. И сразу же уйти.

— В этом деле я вам не помощник, лейтенант. Однако пистолет прикажу вернуть. В боевой обстановке личное оружие офицера всегда должно быть при нем. Даже когда он находится в полевом лазарете на линии фронта. Но знайте: ваш «уход», как вы соизволили выразиться, будет расценен мною, да и всеми бойцами гарнизона, как обычная трусость. Как один из способов дезертирства. О чем и будет доложено командованию. Со всеми вытекающими из этого обвинения последствиями.

— Земляки, да он же мертвый! — вдруг ввинтился в гнетущую атмосферу их негромкой беседы возглас раненого Агафонова. — Братцы, чтоб мне в пекле гореть, — мертвый!

Беркут поднялся, прошел в слабоосвещенный, обвешанный шинелями и одеялами закуток выработки «лазарета» и, присев у лежащего там человека, осветил фонариком его лицо, пощупал запястье.

— Да мертвый он, мертвый! — испуганно твердил Агафонов, словно смерть в этом адовом подземелье была чем-то совершенно неожиданным, непостижимо-непривычным.

— Он не мертвый, рядовой Агафонов, — совершенно спокойным, твердым голосом возразил Беркут. — Он — погибший. Солдат, погибший в бою, — добавил он, поднимаясь. — И я не представляю себе роты, которая, увидев погибшего солдата, в ужасе остановилась бы и кричала: «Да он мертвый, мертвый!». Вместо того чтобы мужественно идти в бой. Или, может, было такое, а, лейтенант?

Глодов молчал. Агафонов тоже. Во всей штольне, во всем этом мрачном, пронизанном страхом смерти подземелье воцарилось вдруг такое гнетущее, могильное молчание, словно оно исходило из безмолвия потусторонней вечности.

— Мальчевский! — Беркут позвал младшего сержанта, скорее исходя из привычки всегда и везде видеть Сергея рядом, и был удивлен, что почти в то же мгновение, отвернув брезент, которым был завешан вход, в лазарете появился Сергей. — Возьми любого из бойцов, отнесите погибшего.

— Это кто тут у нас? А, Горняков… По-английски решил уйти, не попрощавшись? Нехорошо.

Беркут так и не смог вспомнить фамилии этого паренька из группы Акудинова, с которым даже не успел толком познакомиться, и был признателен сержанту, что тот все же умудрился запомнить ее.

— Точно, рядовой Горняков. Эту фамилию нужно записать. Запомнить. Сообщить ее штабистам. И будет она еще много раз произнесена, пока «похоронкой» долетит до самого близкого ему человека.

— Не унывать, окопники, — не поддержал его скорбновозвышенной патетики Мальчевский. — Если по правде, нам, пасынкам господним, уже легче. Те, что все еще воюют на поверхности земли, еще только вздрагивают при мысли, что когда-нибудь окажутся под землей. А мы уже давно здесь. И даже успели привыкнуть.

Он накрыл лицо убитого полой шинели, отозвал Беркута чуть в сторонку, под стену, и вполголоса проговорил:

— Вас там доктор Клавдия разыскивает. В истерике. Только что старшина Бодров застрелил раненого Асхадзе, а потом и сам застрелился.

— Да ты что, сержант?! Вы что, с ума тут все посходили? — так же вполголоса изумился капитан. — Где Клавдия Виленовна? — и бросив на ходу Глодову: — Держись, лейтенант. Не торопись с последним патроном, скоро здесь будут наши, — поспешил вслед за Мальчевским. Однако, сделав несколько шагов, остановился: — Постой, как это… Бодров? Мне докладывали, что старшина погиб. Еще вчера.

— Ошиблись. Ожил, дуэлянт смертоубийственный, — святости смерти для Мальчевского, судя по всему, не существовало. — Пришел в себя, из-под завала его, как из костра инквизиции… Но ведь правду говорят: кто один раз «там» побывал, на этот свет никакой бутылкой-махоркой его уже не заманишь.

— Может, и сейчас он еще жив?

— Протрезвитесь, капитан, дважды в одну дурку со смертью не играют.

Клавдия уже шла им навстречу. В кожушке, без платка, в хромовых офицерских сапогах, она показалась Беркуту неким привидением, явившимся к ним из той, далекой, довоенной жизни. Ни тень обреченности, ни тлен преждевременной старости, ни черное крыло сковывавшего всех страха еще не коснулись ее.

— Отберите у них у всех оружие, Андрей. Так нельзя, они не имеют права!

— На владение оружием? Они солдаты, Клавдия, и в нескольких десятках метров от них — уже враг.

— Отберите, умоляю вас! — вцепилась она в борта его шинели коменданта. Причем просьба ее прозвучала так, словно речь шла о рогатках, попавших в руки раздебоширившихся школьников. — Иначе оставшиеся тоже застрелятся. Старшина просто-напросто предатель. Предатель, убийца и подлый трус. Он не имел права так поступать.

— Ни в предательстве, ни в трусости обвинять его я бы пока не решился, — остудил Клавдию капитан, мягко снимая ее так и не успевшие загрубеть холодные, влажноватые руки и увлекая за собой к выработке, с которой начинался вход в «бункер».

— Почему «не решился бы»?

— Хотя бы потому, что Бодров оказался в крайне тяжелом состоянии, перед реальной угрозой пленения.

— Кто спорит, кто спорит?! Конечно, в тяжелом. Но это еще не давало ему право… Мы все так спасали его, так спасали…

— Асхадзе сам попросил старшину помочь ему умереть? Верно я понял?

— «Помочь умереть»? Как странно и страшно вы об этом говорите!..

В той части штольни, где держала оборону группа лейтенанта Кремнева, гулко разорвался снаряд, выпущенный, очевидно, из самоходки, и потом слышно было, как, словно после сильного подземного толчка, трещали, крушились и осыпались каменные своды подземелья. Там не «страшно говорили о смерти», там творили ее. Но Клавдию, казалось, это пугало сейчас меньше, чем то, что произошло недавно в бункере-лазарете.

— Асхадзе бредил, — объяснила она, когда эхо взрыва окончательно улеглось. — А потом ему вдруг стало легче. Но произошло это как раз тогда, когда Ищук принес весть, что в штольню ворвался танк. И расстреливает наш заслон. Я правильно выразилась: «заслон»? — уточнила учительница, пробираясь вслед за капитаном через «перевал», предусмотрительно устланный Ищуком трофейными шинелями.

— Я бы даже сказал: изысканно, — мрачно сыронизировал Беркут.

— Нет, я, конечно, слышала, как Асхадзе умолял старшину, чтобы тот застрелил его. Говорил, что хочет умереть по-мужски, не становясь обузой для гарнизона.

— Очень важно, что вы подтверждаете это.

— Однако мне и в голову не пришло, что Бодров может решиться на такое.

— Возможно, старшина и не спешил бы прощаться с жизнью, если бы не осознание того, что, уступив просьбам своего бойца, он, как командир, тоже должен последовать его примеру. — Слова эти не предназначались Клавдии. Просто так… размышления вслух. Пытался сам себе объяснить поступок старшины.

— Вот-вот, просто удивительно, как точно вы поняли все, что здесь произошло, — прошептала Клавдия уже в бункере. — Моя вина: нельзя было допустить этого. Только моя…

Капитан молча постоял над каждым из погибших. Помог переправить их тела через перевал, в штольню, и, приказав Ищуку и Сябруху развести в двух сооруженных из камней печках огонь, чтобы быстро приготовить кашу и чай, снова вернулся в бункер-лазарет.

— Что, товарищ капитан, прощаться пришли? — дрожащим голосом спросил его рядовой Конончук. При своем легком осколочном ранении в грудь и предплечье, он выглядел самым боеспособным среди четверых перенесенных сюда, но в то же время и наиболее угнетенным.

Он был из тех, кого даже самая пустяковая рана, полученная на передовой, повергает в панический страх перед собственным бессилием. Беркут заметил это сразу же, поскольку парень был ранен у него на глазах. Он кричал от боли, орал: «Помогите! Унесите меня! Санитары!», совершенно не стесняясь при этом ни командира, ни остальных бойцов. Орал так, что прямо во время отражения атаки немцев капитан вынужден был снять двух бойцов и по ложбине переправить его в тыл, поближе к штольне. И сделал это не из желания во что бы то ни стало спасти солдата, а из чувства стыда перед врагами, которые конечно же слышали вопли Конончука.

— Не прощаться, а проверить, готовы ли вы к бою.

— Значит, все-таки будете прорываться? А нас? С нами как?

— Прорываться начнем только в момент наступления наших войск, чтобы помочь им овладеть плацдармом. Да и то, оставив у лазарета надежное прикрытие. Эти двое, старшина и Асхадзе, просто-напросто запаниковали. Я не осуждаю солдат, предпочитающих смерть плену. Однако прибегать к этому можно лишь в самой безнадежной ситуации.

— Старшина, братки, тоже решил, что без него вам легче будет прорываться, — подал голос Резников, лежавший у заваленного хода, ведущего к дому Брылы. — Но лично я решил держаться до конца. При оружии. Хоть одного фрица с собой прихвачу — и то подмога. Все оставшимся легче будет.

— Вот это уже солдатский разговор. Сейчас мы перенесем к вам лейтенанта и Агафонова. Считай, целый гарнизон. И никакой паники. Мы будем прикрывать вас до конца.

Беседуя с ранеными, Беркут на какое-то время потерял из вида Клавдию, но, как только он вышел из бункера, Мальчевский в сумраке захватил его за руку и подтолкнул в нишу, из которой начинался лаз, выводящий на поверхность.

— Там Клавдия. С ней нужно еще немного поговорить, капитан, — негромко объяснил он.

— Мы уже обо всем переговорили. Она требует отобрать оружие у всех раненых, а я на этот шаг не пойду.

— Я так и подумал, что вы с ней не о том говорили, комендант. Причем всю дорогу — не о том. Поэтому попробуйте еще раз. Только понежнее. Понимать надо… Втюрилась она в вас, Господи Боже ж ты мой, о двенадцати апостолах, да на трезвую голову… Пока мы с почетным караулом будем доставлять сюда тех двоих шотландских стрелков, вы побудьте с ней тет-а-тет.

Восходящая луна зависла над плато, и в подземелье проникало ее неяркое синевато-лиловое сияние. И хотя его хватало лишь для того, чтобы слегка очертить силуэт стоящей у пролома девушки, все равно ночное мерцание казалось спасительным светом из того, истинного мира, из которого эти двое людей были так жестоко изгнаны.

Впрочем, долетавшие оттуда отрывистая немецкая речь, лязг гусениц разворачивающейся прямо у пролома танкетки и отзвуки проходившей на том берегу орудийной дуэли, никакого отношения к тому, наземному миру, казалось, тоже не имели. Все это было лишь галлюцинацией, которая навеивалась таинственным светом, исходящим даже не от луны, а откуда-то из глубин космоса, и несущим в себе отражение каких-то иных времен и миров.

— Господи, как я боялась… Андрей, — неожиданно прошептала Клавдия, сжимая в своей нежной ладошке его — очерствевшую, испещренную ороговевшими шрамами и ссадинами. — Я так молилась, чтобы ты пережил еще и этот, еще один страшный день, дожил до ночи, до… этой нашей встречи.

— Но мы ведь только что виделись, — не ко времени и некстати напомнил капитан.

— Разве? Выходит, сразу не решилась. Это всегда трудно, а тем более — посреди пальбы и смертей…

Беркут ощущал на своей шее сладостное, умиротворяющее тепло женских губ, растерянно, ошеломленно вдыхал еще не убитый тленным духом подземельной сырости и дымных костров дурманящий запах ее волос. С замиранием сердца прислушивался к нежным, взывающим движениям пальцев, нервно и трепетно блуждающим по его затылку.

— Но, Клавдия… Вы… Я просто не знал об этом, — растерянно прошептал Андрей. — Не знал, что все это настолько горестно для вас…

— Я тоже не знала. Не верила, что все так обернется. Ведь случайная же встреча, правда? Я даже не знаю, кто вы на самом деле. Какой вы. Как складывалась ваша жизнь до того, как попали сюда. Все, что я делаю, все, что здесь происходит сейчас, — какое-то безумие. Которое можно понять и оправдать, только учитывая, что это — безумие обреченных.

— «Безумие обреченных»… Божественно сказано.

— Это ваше любимое словцо: «божественно»… — Андрей почувствовал, что она улыбнулась. И тоже попытался улыбнуться. — До сих пор не пойму, почему вначале оно так раздражало меня.

— Школьная привычка. Такие словечки вы, учителя, обычно называете «словами-паразитами».

— Точно! — по-детски обрадовалась этому уточнению Клавдия. — Но однажды я услышала, что между собой бойцы называют вас «божественным капитаном». Божественный Капитан! Вы знаете, что вас так называют?

— Приходилось слышать. Впрочем, называют по-разному, в зависимости от ситуации и настроения.

— И эта кличка появилась давно, еще до вашего появления в Каменоречье?

— Раньше — нет. С этой кличкой постарался здешний гарнизон.

— Так вот, с того дня, когда я услышала это — Божественный Капитан, само ваше словцо приобрело совершенно иной смысл, иное звучание.

— Божественно, — вновь улыбнулся Андрей.

— С тех пор я тоже называю вас только так: «божественный капитан». Мысленно, конечно.

Слушая ее, Андрей чувствовал себя совершенно обескураженным. Он не ожидал и не мог ожидать подобного объяснения. Оно не то чтобы потрясло, но, во всяком случае, приятно взволновало его.

Беркут ощутил близость губ женщины. И поцелуй, в котором они слились, тоже был поцелуем людей, понимавших, что сами они обречены точно так же, как обречена на гибель их непонятно когда зародившаяся в этом агонизирующем аду любовь.

— Неужели мы погибнем здесь, Андрей? — томно прошептала она.

— Не должны.

— Вы не чувствуете себя обреченным?

— А кто сказал, что мы обреченные? Мы — как все солдаты: сражаемся и надеемся. И вообще терпеть не могу этого слова: «обреченные». О солдатах так не говорят. Но все равно вы правы: это безумство…

— Что именно?

— То, что происходит сейчас с нами…

Голоса и лязг гусениц по ту сторону поднебесья затихли. Из штольни тоже не доносилось больше ни голосов, ни выстрелов. Приумолкли, зная об их свидании за каменным простенком, и раненые. Маленькая каменная пещера как бы отделяла Андрея и Клавдию от обоих враждующих лагерей, превратившись в своеобразное нейтральное убежище, в котором можно было хоть на несколько минут укрыться от всего того страшного и необратимого, что происходило сейчас на израненной, как никогда щедро усеянной телами погребенных и непогребенных земле.

— Фельдфебель! — вдруг донеслось из того, наземного мира. — Уберет кто-нибудь в конце концов это растерзанное тело?

— Это разворотило гранатой унтер-офицера из первой роты.

— Меня не интересует, кого здесь разворотило! Приказываю: немедленно убрать!

— Но, господин обер-лейтенант, это могут сделать только санитары.

— Миша, слышь, Михаил?! Как думаешь, есть хоть какая-то надежда вырваться отсюда? — сразу же послышалось уже из мира подземного.

— Черта с два. Наши попрут не раньше чем через месяц, когда основательно закоченеют в своих окопах. А у нас тут ни харчей, ни патронов. Не говоря уже о бинтах-йодах.

— Тогда, может, действительно старшина Бодров поступил мудро?

— А хотя бы и мудро. Торопиться вслед за ним все равно не стоит. Подождем-потерпим. Что нам терять?

— Обидно, что немцы поверху, по нас, по живых ходят. Словно мы уже в могиле.

— Пусть потопчутся. Если все так пойдет, дня через три я маленько оклемаю. Вот тогда многим из них тоже придется полежать.

Голоса. Выстрелы. Вновь голоса. Далекие, угрожающе чужие.

— Может, нам и не суждено… — вновь заговорила Клавдия, избавляясь от магии чужих голосов. — Не знаю… Но ведь наши чувства… Пока мы живы, никто не сможет лишить нас этих чувств.

Андрея поразило, что о чувствах Клавдия говорила так, словно они давным-давно признались в них друг другу. Словно их встреча была долгожданной, а слова, которые она произносит, томились в их душах и витали в соединявшем их чувственном, любовном эфире. А ведь ему казалось, что, увлеченная своим майором, учительница не обращает на него никакого внимания. Если, конечно, не принимать в расчет некие намеки на легкий флирт.

«Но ведь она… — учительница», — вспомнилось Андрею. И в нем явственно взыграл укорененный в душе каждого мальчишки, каждого ученика «страх вежливости» перед всякой — молодой ли, в почтенном возрасте — учительницей.

А еще он вспомнил, с каким брезгливым пренебрежением говорила о ней, о «фрицовской учихе», Калина Войтич, — с пренебрежением, и в то же время — с ревностью. А ведь и в самом деле странная вещь: горстка людей оказалась между двумя фронтами, на грани гибели, но даже эта ситуация почти ничего не изменила в их поведении — влюбляются, ненавидят, и даже ревнуют…

Кстати, где сейчас Калина? Черт возьми, действительно, где она? В последний раз он видел Войтич вчера утром, когда, устроившись на том самом перевале, на котором давала свой первый бой в роли снайпера, она помогала «привратному заслону» выбивать из-за валунов залегших немцев, попытавшихся было расчистить от камней подъезд к Каменоречью. Причем на рассвете они пытались сделать это под обстрелом заслона, рассчитывая на огневое прикрытие своих.

— Здесь без вас справятся, — проворчал Беркут, залегая рядом с ней на заледенелую снежную корку скального грунта.

— Ни хрена они тут не справятся, — огрызнулась Калина, — я вон уже четверых упокоила, остальных заставился снег под собой жрать и пятиться.

Они с минуту пролежали молча, под перекрестным огнем из нескольких автоматов, понимая, что немцы обнаружили снайпера и теперь пытаются убрать его.

— Я не хочу, чтобы вы пали в одной из таких перестрелок, Войтич. Вам лучше отсидеться в подземелье.

— Какого ты черта нудишь, капитан? — незло упрекнула его девушка. — Ты ведь сам зачислил меня в состав гарнизона, так какого дьявола бубнишь под руку, с прицела сбиваешь?

— Я приказываю вам отойти в катакомбы и вступать в бой только тогда, когда немцы сунутся туда, огнем из щелей.

— Ты бы лучше патроны для карабина моего поспрашивал-поискал, приказчик, а то ведь не больше десятка осталось. С автомата — не та стрельба. Винтовка тоже тяжеловата, разве что обрез сделать.

И Беркут даже не заметил, когда и каким образом она подловила на мушку кого-то из немцев; услышал только крик раненого и доносившиеся из вражеского стана проклятия. Так и не сумев отправить ее в тыл, Беркут вынужден был уйти, поскольку его звали к рации, к тому же вместе с Мальчевским, Ищуком и Кремневым он выполнял теперь роль командира последнего гарнизонного резерва, который приходил на помощь тому или иному заслону. Когда же через полчаса он вместе с Мальчевским вновь наведался на перевал, Войтич там уже не было. Но и немцы ушли за дальние валуны, оставив попытку очистить дорогу у въезда на плато.

…Однако самой Клавдии страхи его были неведомы. Руки ее то сплетались у него за спиной и влекли на устланную лунной дорожкой каменную полку, то вдруг взрывались нежностью, с манящей таинственностью блуждая в его волосах. А губы — нежные, горящие — уже едва-едва касались его губ и становились все более и более доступными и даже укоризненно-требовательными: дотянись, ощути, не упусти…

«Господи, но ведь учительница же! Уж кого-кого, а учительницу никогда в жизни целовать тебе не приходилось…»

…Автомат, гранаты, ремень, шинель… Какой же лишней и громоздкой кажется теперь вся эта амуниция! Поначалу Андрей нервно путался в своих суровых солдатских одеждах, затем — столь же долго и нервно в ее, женских, совершенно непонятных одеяниях, о форме и назначении которых он, как выяснилось, все еще имел весьма смутное представление. Хотя, казалось бы… не ангел. Он метался во всем этом, мысленно проклиная свою страстную дрожь и неуклюжесть, стыдливо осознавая, что продолжать эти свои настойчивые, самой женщиной накликанные, притязания так же неуместно, как и… отказываться от них. Трусливо, не по-мужски отказываться!

— Боже мой Праведный, я-то думала, что этот день закончится для меня гибелью, — едва слышно прошептала Клавдия, когда Андрей вдруг ощутил в своих огрубевших руках ее нежные, полыхающие таинственным огнем бедра.

— Вы прекрасны, Клавдия.

— Кто, какой пророк мог бы предсказать, что он закончится вот так: не гибелью, а сладостной любовью?..

— Мне тоже никогда… даже не снилось все это.

«Так оно и должно было случиться, — напутствовал его на этот сладостный библейский грех некий вселившийся в него ангел любовного сатанинства. — Все началось с того, что когда-то, в свои двенадцать, ты влюбился в учительницу — широкобедрую, рыжеватую, с ранней проседью, немку».

Как не по-детски тайно и страстно любил он, как непростительно греховно желал ее. Никогда больше ни одна женщина не была для него столь вожделенной. Другое дело, что вся эта вожделенность была лишь эротическим отроческим стенанием.

…И оно настало — то мгновение, когда Андрей ощутил всю покаянно-библейскую магию ее плоти. Он пронзился ею вместе с дурманящим обоих поцелуем. И сквозь неземную радость обладания до него долетели зарождавшиеся где-то, не в устах женщины, а в самой астральности души, слова Клавдии, которыми она с непокаянной страстностью, шепотом помолилась:

— Да простят меня во веки веков все остальные женщины, представшие перед страшным судом, так и не познав святого греха с любимым!

Беркут прекрасно понимал, что вместе с остатками гарнизона он мог бы отсидеться в дальних выработках катакомб и таким образом спасти последних своих бойцов. У них еще хватало оружия, продовольствия и боеприпасов, чтобы продержаться в этих штольнях двое-трое суток, отбивая при этом самые яростные атаки противника. Тем более что немцы вряд ли решатся бросать в неизведанные подземелья большие сила, зная, к каким потерям будет приводить любой их подземный натиск.

Они действительно могли бы отсидеться до прихода наступающих войск, но в таком случае не смогли бы выполнить главное свое предназначение — обеспечить хотя бы небольшой плацдарм, за который могли бы зацепиться бойцы штурмового подразделения.

Исходя из обстановки, наиболее реально такой плацдарм просматривался теперь лишь на небольшой равнине между плато и плавнями. Именно об этом месте Беркут и сообщил командованию дивизии, направляя туда основной удар ледовой переправы. Однако честно предупредил при этом, что все пространство плато находится теперь в руках немцев и полицаев, что бойцов у него почти не осталось и что плацдарм у плавней, возле руин охотничьего домика, еще только следует создать.

Выслушав его доклад, майор Урченин лишь тяжело вздохнул:

— Командование понимает, что слишком затянуло с этим наступлением, — объяснил он, — и что теперь силы ваши на исходе. Так что вы вправе упрекнуть нас.

— Упреки здесь неуместны, товарищ майор, война есть война, и все на ней зависит от воли вашего комдива.

— Хорошо, что вы это понимаете, — оживился Урченин. — А потому от лица командования благодарю вас за службу и мужество, и передаю просьбу генерала Мезенцева: «Сделайте все, что в ваших силах, капитан. Любой ваш штык на этом участке будет оцениваться сохраненными жизнями бойцов и успехом всей операции».

Беркут и сам понимал это. Но возникал вопрос: каким образом прорваться до руин домика, если все выходы из катакомб блокированы, а для прорыва боем сил у него как коменданта гарнизона уже нет?

— Мальчевский.

— Младсерж Мальчевский тутычки, лейтенант.

— Хомутов.

— Здеся я.

— Звонарь. Где вы, Звонарь?!

— Да здесь я, здесь, — донеслось откуда-то сверху, и Беркут даже повернул лицо в ту сторону, откуда слышался осипший голос бойца, словно мог разглядеть его. — Полочка тут, под верхним слоем, — на удивление многословно объяснил солдат, — отсюда и пойдем.

— Словом, все в сборе, — завершил эту перекличку лейтенант Кремнев. Он один не вошел в тесную выработку и голос его все еще доносился из штольни.

— Кто ведет? — поинтересовался капитан. — Кто уже прошел этот путь?

— Звонарь, — ответил Мальчевский. — При, Звонарь, душа твоя архиерейская, напропалую. Считай, что тылы у тебя прикрыты.

— Постой, — осадил его капитан. — Звонарь, где ты там? — Андрей все еще не мог привыкнуть к тому, что приходится разговаривать с бойцами, даже не различая их силуэтов. — Ты действительно прошел эту штольню? Какого дьявола молчишь?

— Да не молчу я.

— Так прошел или нет? — еще раз прервал его странную медлительность капитан. Он никак не мог приноровиться к длительным паузам, предшествовавшим каждому ответу этого бойца.

— Не штольня там. Лаз. Гробовой. Ползти нужно подальше друг от друга, а то задохнемся. И глотку… глотку нервами перевязать. Иначе запаникуем, и тогда, считай, погибнем, в глотки друг другу вцепимся.

— Но сам-то ты прошел этот «гробовой лаз» до конца?

— Тебя же спрашивают, архиерей златоустый! — не сдержался Мальчевский. — Время, вон, отмонечивает, ростовщик ты одесский!

— Да в конце там что-то вроде огромной пещеры. По-моему, даже под дно реки уходит, под плавни, или еще черт знает куда.

— Но выход? Нас интересует выход.

— Тоже есть. Прямо под корнями дерева, — вмешался Хомутов. — Так он объяснял.

— Вояка хренов, — пробормотал Кремнев. — Перед каждым словом телится.

— Отставить, лейтенант, — вполголоса осадил его Беркут. И уже совершенно доброжелательно подбодрил Звонаря: — Ну, давай, гренадер, давай, веди! На тебя вся надежда, как на пророка Моисея. Интервал — три шага.

— Лучше скомандуйте: «Три пуза», — просопел Мальчевский, бесцеремонно отталкивая локтем капитана и взбираясь на невидимую полку, с которой Звонарь уже убрался. Капитан даже не заметил, как, сообщив о пещере, Звонарь счел разговор законченным и уполз по ходу.

— Значит, три пуза, — не стал возражать капитан.

— Хомут-главартиллерия, давай за мной. Командиры в этот раз позади.

Метров двадцать они прошли в полусогнутом состоянии, потом пришлось ползти, и, наконец, Андрей почувствовал, что впереди уже не ход, а самый настоящий «лисий лаз», решиться пройти по которому в одиночку в первый раз мог только очень отчаянный человек.

Дышать становилось все труднее. Извилистый лаз то поднимался вверх, очевидно, под самую кромку поверхности, то вдруг резко уводил в глубину и в то же время в сторону, а иногда — как бы поворачивал назад.

— Капитан, слышите, капитан…

— Слушаю. — Андрею показалось, что ответил он очень громко, и только потому, что Кремнев окликнул его еще раз, догадался: лейтенант не расслышал его голоса. — Там кто-то позади меня ползет, — дернул он за сапог Беркута. — Еще кто-то ползет.

— С радистом остались трое.

— Только трое, — подтвердил лейтенант. — Они получили приказ держаться там, отвлекать часть немцев и спасать рацию.

— Значит, кто-то нарушил. Окликни… — Андрей вытер шапкой пот и так и оставил ее в руке. А, вытирая лицо во второй раз, почувствовал, что вся шапка в холодной каменной крошке. Странная вещь: в лазе было довольно холодно, а он обливался потом.

— Эй, кто там?! — услышал окрик теперь уже поотставшего лейтенанта. — Оглох, что ли?! Пальнуть, чтобы вопрос был понятнее?!

— Оставь его в покое. Пусть ползет, потом разберемся, — вмешался капитан. Он ударился головой о выступ, удар пришелся почти в висок, но сдержался, чтобы не вскрикнуть. — Был бы немец — пальнул бы первым.

Говорить Беркут тоже старался предельно спокойно.

«Еще чуть-чуть, — успокаивал себя. — Плато небольшое. Значит, скоро должна быть эта чертова пещера. Там, в подземелье возле дота „Беркут“, было куда труднее. Там гибель шла по пятам. Но ты выбрался. И вывел людей. Еще чуть-чуть мужества. Мужества и терпения».

— Что случилось, Хомутов?

— Назад надо, товарищ капитан.

— Не понял! — уперся теменем в сапог ползущего впереди ефрейтора.

— Нужно назад. Не пройдем мы здесь, — капитан явственно ощутил, что один каблук Хомутова начал врезаться ему в темя, а другой — проходить мимо щеки, обдирая ее своим шершавым ребром. Ефрейтор явно пятился.

— Двигайся, двигайся, Хомутов, — пытался подбодрить бойца Беркут. — Еще немного — и мы под чистым небом.

— Надо назад! — уже закричал Хомутов, явно запаниковав и не воспринимая слов командира. — Нельзя туда! Задохнемся! Нельзя! Не могу я! Назад ползти надо.

— Куда назад?! — с силой ударил его Андрей ребром ладони по ноге чуть выше голенища. — Только вперед! Звонарь и Мальчевский, вон, прошли. Значит, ты тоже пройдешь. Главное, выдержка.

— Не могу. Пропустите меня! — почти истерически заорал Хомутов. — Выпустите, товарищ капитан, Христом-Богом молю! Не могу я здесь, страшно мне!

— Не паниковать. Не паниковать! — как можно тише, но в то же время резко проговорил Беркут. Он боялся, как бы эта волна паники не передалась Мальчевскому и лейтенанту. — Осталось совсем немного. Пошел, пошел!

— Не могу, задыхаюсь. Да выпустите же меня отсюда, я задыхаюсь! — еще отчаяннее заорал Хомутов, и Андрей почувствовал, что ефрейтор каким-то образом изловчился и почти повернулся к нему лицом.

— Только вперед, Хомутов, — сделал он еще одну попытку успокоить бойца. — Не паниковать. Я приказываю: вперед!

— Уйди, командир, — нервно, лихорадочно бормотал Хомутов, не слушая его. — Уйди, могу пальнуть. Выпусти меня. Я буду стрелять, выпусти!

— Да заткните ему глотку, капитан! — рявкнул вновь приблизившийся к командиру Кремнев. — Мы действительно задохнемся, если будем топтаться здесь. Слышишь, ты, трус с ефрейторскими лычками, ты перекрыл воздух! Тот идиот сзади прется и молчит, этот спереди артачится!

— Замолчал, замолчал, лейтенант, — вновь подал голос Беркут. — Сейчас разберемся.

— Да поздно будет разбираться, — еще сильнее занервничал лейтенант, и Беркут ощутил, как он руками уперся в его сапоги, пытаясь подтолкнуть вперед, на Хомутова. — Пристрелите его к чертям, и двигаемся дальше.

— Прекратить панику, лейтенант, — как можно спокойнее произнес комендант. — Ничего страшного не произошло, сейчас все уладим. Успокойся, Хомутов. Где Мальчевский? Развернись и позови его. Сейчас решим. Ты, наверное, прав, следует вернуться. Но для этого нужно доползти до ближайшей выработки, чтобы развернуться и передохнуть. Ты понял меня, ефрейтор: ползем до ближайшей выработки, отдыхаем и принимаем решение, что делать дальше? Договорились?

Какое-то время Хомутов все еще дышал прямо в лицо Андрею, потом, как-то жалобно заскулив, снова начал разворачиваться, продолжая приговаривать при этом: «Выпустите меня. Лучше уж там, на снегу, под пулями… Не могу я, задыхаюсь».

— Мальчевский! — во всю мощь своих легких позвал капитан, подталкивая Хомутова. — Сержант!

— Здесь я, командир!

— Как ты там?

— Как всегда: блаженствую. Кажется, там кто-то запаниковал. Неужто Хомут-главартиллерия?

— Паники нет, но есть вопрос: нам бы поскорее в какую-нибудь выработку или пещерку.

— Так я уже, считай, в пещере, командир. Вон она, рядышком. Огромная, как спальня короля Людовика, уж не помню какого там по счету.

— Ну, понял, Хомутов? — обрадованно спросил Беркут. — Там уже пещера. В ней не задохнемся. Вперед. Слушать приказ командира: только вперед!

— Давай, Хомут-главартиллерия, давай! — поддержал его Мальчевский. — Под Францией, считай, проползли. Впереди Ла-Манш!

Но по голосу, приглушенному, «подвальному» голосу его, Андрей определил: врет младсерж Мальчевский, никакой пещеры тот еще не достиг. Слова доносились откуда-то сверху, очевидно, ход опять уводил на верхние этажи каменного лабиринта.

Впрочем, это уже не имело значения. Главное, что, все еще скуля, Хомут-главартиллерия вновь медленно двинулся вперед. Ефрейтор действительно перекрывал своим телом даже тот мизерный поток воздуха, который поступал в лаз, поэтому, когда он начал удаляться, дышать сразу же стало легче.

— Звонарь, крот господний, не подрывай Европу! Сворачивай на Гренландию, ударим по фрицу оттуда!

«А будь нас чуть побольше… Нашелся бы еще хотя бы один, кто бы заскулил, как этот Хомутов… и трудно представить себе, чем бы все это кончилось, — пульсировало в сознании Беркута. — Молодец, Мальчевский. Выручай, младсерж, заговаривай этого Хомута-главартиллерию…».

И уже в который раз ловил себя на том, что вместо Мальчевского представлял себе Крамарчука. Как ему хотелось, чтобы это оказалось действительностью!

…В то же время Беркут, как никто иной, способен был понять Хомутова. Да, есть множество людей, которые вообще трудно переносят даже пребывание в доте, в подвале, в бомбоубежище. Не говоря уже о таком вот удушливом лазе. Примеры тому — рядовой Коваленок, с которым они начинали службу в доте на Западном Буге, Степанюк — в доте на Днестре… Разве не страх перед замкнутым пространством, перед мрачными отсеками привел тогда, в сорок первом, к гибели Степанюка? Бессмысленной, конечно, с точки зрения всякого уважающего себя окопника.

И вновь Андрею вспомнилось, как вместе с Крамарчуком и медсестрой Марией Кристич выбирались они из замурованного дота по ходам карстовых пустот! Там он и сам был недалек от того, чтобы запаниковать. Хотя в пустотах этих условия были полегче. Полегче — вот в чем дело.

Беркут еще прислушивался ко все удаляющемуся голосу Мальчевского, когда вдруг обнаружил, что Хомутов свернул куда-то вправо, за какой-то изгиб подземелья. Нет, основной штрек уходил прямо, а сапоги ездового уже шуршали у правого локтя.

— Ефрейтор, назад! — властно крикнул он. — Мальчевский пошел прямо.

— Там… сереет… Сереет там. Ах ты, мать родная, ах ты… Выбраться бы отсюда, — снова застонал-запричитал Хомутов, уползая все дальше и дальше.

Немного поколебавшись, капитан понял, что должен ползти вслед за ним. Иначе Хомутов или заблудится, или просто-напросто сойдет с ума.

— Лейтенант, — обратился к Кремневу, — подождешь у развилки! Ухожу вправо за Хомутовым. Тут, прямо по ходу, острый камень, порожек.

— Понял, — тяжело вздохнул Кремнев. Последние минуты он упорно молчал, и Андрею показалось, что сейчас он тоже близок к тому, чтобы запаниковать, но, видно, все же хватает силы воли сдерживать себя.

Несколько минут Беркут продвигался по такому же тесному лазу, как и раньше, пока вдруг не почувствовал, что левая рука его провалилась в пустоту. Он пошарил пальцами, нащупал стенку, на которую навалился грудью, и убедился: действительно пустота. Да и Хомутов куда-то исчез.

Вдруг капитан обратил внимание, что здесь действительно намного светлее, нежели было там, в основной штольне. Вот, значит, какая «серость» заставила Хомутова свернуть вправо, чтобы искать спасения самостоятельно, — понял он.

— Хомутов! Ефрейтор Хомутов!

— Здесь я, — послышалось откуда-то снизу и слева. — Здесь. Но выхода тут нет. Нету здесь выхода! — почти истерически закричал боец. И Беркуту показалось, что он плачет. — Только щель! Небольшая щель — и хоть удавись в ней!

— Ну, щель — это тоже неплохо, — успокоительно отметил капитан. — Передохнем возле нее и двинем дальше.

Андрей подтянул тело поближе к впадине, буквально свалился вниз на кисти рук и, перекувыркнувшись через себя, больно задел подбородок перевалившимся через голову автоматом.

Прежде чем подняться и осмотреться, он ощутил под руками снежную крошку. И струю холода. А уж потом сумел различить луч серого, пробивающегося сквозь туман и снежную пелену, дневного света, струящегося откуда-то сверху.

— И как это ты заметил, что здесь светлее? — устало спросил Андрей, все еще не видя Хомутова.

Здесь можно было наконец разогнуться, но, поднимаясь на ноги, капитан вдруг почувствовал, что спина разгибается очень неохотно, словно приходится приподнимать весь этот мощный каменный свод.

— Со страха это. Боюсь я, — зачастил словами Хомутов. — Боюсь, не могу. Помогите выбраться отсюда, Христом-Богом молю вас. Там, в большой штольне, еще как-то терпелось. Но когда начали пробираться к этой чертовой пещере…

Наконец проявился и силуэт Хомутова. Капитан увидел, как, просунув в щель обе руки, боец пытается расширить ее. Какое-то время капитан безучастно наблюдал за его усилиями, упершись теменем в холодный свод пещеры и подставив лицо довольно сильной струе свежего, пахнущего рекой (или, может быть, только так казалось) морозного воздуха. Он вдыхал его, чувствуя, что постепенно пьянеет. До головной круговерти — пьянеет.

Только теперь Андрей понял, какая жуткая нехватка кислорода в этом порядочно загазованном чертовом лазе.

— И все-таки нужно было ползти за Звонарем, — проговорил он, тоже инстинктивно подаваясь поближе к щели. — Мы тут зря теряем время, ефрейтор. Передохни маленько, и возвращаемся, пока своих не потеряли.

— Здесь надо, комендант. Щель эту расширить. Может, давайте, гранатой рванем и выберемся отсюда.

— С поднятыми вверх руками, да прямо в руки немцам? Ты забыл, что все плато уже в руках врага? Две минуты тебе на отдых и возвращаемся.

Хомутов промолчал. Он сопел, как обиженный, поставленный в угол мальчишка, и молчал. Однако Беркут интуитивно чувствовал, что за этим молчанием что-то скрывается. Все прояснилось, когда ефрейтор вдруг проворчал:

— Никуда ваш Звонарь не ползал — вот что я вам скажу, товарищ капитан. Врет он все.

— То есть как это «не ползал»? Вы о чем это, Хомутов?

— А так. Никуда. Совсем. Ничего он не исследовал. Во всяком случае, этот чертов лаз он не проходил, точно знаю.

— Но ведь он уверял нас, что изучил его. Кстати, говорил он при тебе.

— Говорить-то говорил. При всех. А толку? Сам погибнет и нас погубит. Всех! Это же антихрист, а не человек.

«Не может такого быть! — не поверил ему капитан. — Звонарь прошел этот путь, конечно же прошел! Хомутов попросту запаниковал, а потому лжет! Стоп, а если не лжет? Что если эта щель и в самом деле остается нашей последней надеждой? Если ее действительно стоит расширить, а затем дождаться ночи и прорываться к развалинам охотничьего домика?».

Он вынул из-за голенища немецкий штык-нож и, молча отстранив Хомутова от щели, принялся раздалбливать ее. Возможно, Звонарь и Мальчевский уже достигли какой-то заветной пещеры и теперь сидят-отдыхают у входа. А если не достигли и задыхаются в каком-нибудь тупике. Однако заставить Хомутова вернуться в лаз прямо сейчас он не мог. Оставлять самого тоже нельзя. Следовательно, нужно было попытаться расширить щель, дать ему возможность отдышаться и успокоиться.

То, что выбраться через эту трещину на поверхность не удастся, Беркут понял очень скоро. Если она понемножку и расширялась, то лишь узкой щелью между двумя огромными каменными глыбами. Тем не менее капитан сбросил шинель и минут десять упорно орудовал штыком, не обращая внимания на стоявшего рядом, тяжело дышащего ефрейтора.

— Да, все, все! — вдруг опять занервничал Хомутов. — Тут и юродивому понятно: не выберемся. Даже если целый месяц долбить.

— Ничего, если понадобится — будем пробиваться месяц, — спокойно охладил его капитан, опасаясь, как бы это признание ефрейтора не вылилось в очередной приступ истерики.

— Подохнем мы здесь уже через неделю — вот что произойдет.

— Почему подохнем. У нас еще есть возможность вернуться к хутору, к нашему госпиталю и рации. Тем же путем, которым добирались сюда.

— Тогда почему мы не возвращаемся? — вдруг воспрянул духом Хомутов. — Ведь действительно там наши ребята, вместе и продержимся.

— Стоп, тихо, — осадил его Беркут.

Голоса. Совсем рядом. Еще не разбирая отдельных слов, Андрей уже уловил, что говорят не по-немецки.

— Наши. Так ведь там — уже наши! — схватил его за рукав ефрейтор.

— Молчать, Хомутов, молчать! Там не может быть наших. Пока что наших там быть не может.

— Но матерятся-то по-русски.

— Полицаи тоже все еще предпочитают по-русски. И власовцы. Полицаи это, понял, ефрейтор, полицаи!

— …Провинциальные мерзавцы, — неожиданно послышалось сверху. — Теперь они еще хотят превратить нас в собак-ищеек. Что ты увидел там, Романов?

— Щель. Небольшая, на вход не похожа, но…

— И все?

Беркут отступил от трещины и потянул за собой Хомутова, предупредительно зажав ему при этом рот.

— Полицаи обнаружили щель, — предупредил ефрейтора, хотя тот и сам должен был понять это.

— Может, здесь они и сидят, — донеслось с поверхности плато. Лица Андрей не видел, только полу шинели. Кончик ее опустился прямо в трещину. — Граната у тебя еще есть?

— Не сметь обращаться ко мне на «ты»! Я что, непонятно объяснил вам всем, провинциальные мерзавцы?!

— А кто ты теперь такой? Ты и есть «ты», — с наглым спокойствием ответил тот, кого назвали Романовым, отступая от щели. — Впрочем, гранату сюда не протолкнуть. Мину бы какую-нибудь заложить, или тротиловую шашку.

«Провинциальные мерзавцы»?! — только теперь вдруг Андрей понял, что так поразило его. Он знал только одного человека, который любил повторять эту фразу, — им был поручик Белой гвардии Розданов. Вот именно, поручик Розданов. А что, тот же цинично-жесткий тон, та же неподражаемая интонация.

Однако знал Беркут и то, что бывший поручик Белой гвардии, а затем начальник районной полиции, отказавшийся сжигать хутор вместе с его жителями (да, как это ни странно, отказавшийся!) застрелился в тюремной камере. На его глазах.

— Все-таки дай гранату, ты, «ваше благородие»! И с «мерзавцами» своими поосторожнее. Пока тебя только разжаловали. Но скоро и вздернут. С фанерной дощечкой на груди: «Он продался коммунистам».

— Своей гранатой я распоряжусь сам. И вообще пшел вон! Пшел-пшел! — рявкнул Розданов. Теперь Беркут окончательно признал его, хотя и отказывался верить. — Романов, видите ли! Святая для Руси, императорского рода, фамилия, и вдруг такому быдлу! Провинциальный мерзавец!

Выслушав это, обладатель императорской фамилии зло выругался и, судя по наступившей вслед за этим тишине, ушел от щели.

Розданов же, наоборот, загорелся идеей проникнуть в подземелье: достал гранату, попытался протолкнуть ее в щель, но, убедившись, что она не пройдет, вынул.

— Уж не вы ли это, поручик Розданов?! — наконец решился Беркут, поняв, что обладатель императорской фамилии в самом деле ушел.

Розданов на какое-то мгновение замер, но, довольно быстро придя в себя, метнулся в сторону и упал в двух шагах от щели.

— Да не стану я стрелять, поручик! — как можно громче заметил капитан. — Хотя давно мог бы пристрелить.

— Ты-то, провинциальный мерзавец, кто такой?

— Он самый и есть — провинциальный мерзавец.

— Всерьез спрашиваю. Откуда знаешь меня? Отвечай, а то и в самом деле рвану!

— Лейтенант Беркут. Камера следственной тюрьмы гестапо и полиции в Подольске, на Днестре.

— Лейтенант? Беркут?! Неужели тот самый Беркут?! Лжешь!

— Ты же видишь, что, произнося это, на икону перекрестился.

— Но ведь тебя расстреляли. В госпитале мне сообщили…

— А я уже с того света. Разве не понятно? Кстати, в чине меня повысили, теперь я уже капитан.

Андрей слышал, как, шурша каменным крошевом, Розданов медленно возвращается к щели.

«Какая удача, что Хомутов заманил меня сюда, — подумал он. — Ведь так никогда и не встретились бы. Неужели действительно всем этим скоротечным балом жизни правит некая Судьба?»

— Неужто и в самом деле вы, лейтенант?! Изумлению моему нет пределов.

— Вообще-то я должен изумляться куда больше, нежели вы. Стрелялись-то вы, поручик, в моем присутствии.

— До сих пор не могу простить себе этого выстрела, лейтенант, пардон, капитан. Слово офицера. Нет, я не играл, не юлил. Будь я проклят. Стрелял в сердце. Но пуля вошла куда-то в предплечье и в спину. А эти провинциальные мерзавцы… вы ведь видели: из камеры меня выволокли, как мертвеца. Это фельдшер… фельдшер все понял, сообразил. И немцам, святая душа, сказал не сразу, а велел оттащить меня в санитарный блок. Я стрелялся, будь я проклят! Однако эти провинциальные мерзавцы…

— Верю, поручик, верю. Всякое в этом мире бывает. Судьба, одним словом. Подползайте поближе. Трудно выкрикивать каждое слово. — И, подождав, пока Розданов приблизится вплотную, спросил: — Если я верно понял, вас разжаловали и отправили на фронт, рядовым?

— Вроде бы еще не на фронт. Но все остальное — верно. Стрелять не будете?

— Слово чести офицера.

— Бросьте, лейтенант, у красноармейцев его никогда не существовало — «слова чести офицера», как и самих офицеров, — простуженно прохрипел Розданов.

— Неудачное время мы выбрали для такой полемики.

— Не полемики, а констатации, — проворчал поручик. И все же поднялся, присел на камень у самой щели.

— Так служите вы сейчас в полиции?

— В некоем охранном батальоне. Сегодня вот нас перебросили сюда, «выкуривать и добивать русских крыс», как гласил приказ, изданный этими провинциальными германскими мерзавцами.

— Похоже, что и вы их уже невзлюбили.

Беркут услышал запах сигаретного дыма и понял, что поручик закурил.

— И никогда не любил. Кстати, немцы уже знают, что русскими командует капитан Беркут. Я слышал вашу фамилию.

— Почему же тогда разыгрывали удивление?

— Было сказано «капитан». А со мной сидел лейтенант, которого к тому же давно расстреляли.

— Пытались расстрелять. Ваши же провинциальные мерзавцы.

— Никак знакомого встретили? — несмело тронул Андрея за рукав приумолкнувший было Хомутов.

— Еще какого… знакомого! — вполголоса ответил капитан. — Потерпи пока, ефрейтор.

— Кто бы мог предсказать нам такую встречу, а, лейтенант? Пардон, капитан, — вновь заговорил Розданов. — Неужто в самом деле в чине повысили?

— Оказывается, в то время, когда вы стрелялись, а меня расстреливали, я уже был старшим лейтенантом. Только забыли объявить об этом на офицерском собрании.

— Ясно. В любом случае рад за вас.

— О, да! Еще немного, и с удовольствием рванули бы меня гранатой.

— Что поделаешь, война. А вокруг нас — это дикое скопище провинциальных мерзавцев!.. — воскликнул Розданов, вкладывая в этот возглас все, что только можно было высказать по этому поводу. — Вы-то как бежали?

— С эшелона. Сначала выбрался из ямы с мертвецами, затем — из эшелона. Тоже есть что вспомнить, поручик.

— Все еще называете меня «поручиком», — хмыкнул Розданов.

— Естественно. В душе вы остались поручиком Белой гвардии, — Беркут услышал, что в их укрытие спускается кто-то из своих, но, решив, что это, очевидно, лейтенант Кремнев, отвлекаться на него не стал. — И потом, не германцы вас этим чином наделяли, и не им отнимать.

— Благодарю, это по-офицерски. Знаете, все германцы в сути своей — провинциальные мерзавцы… Как и полицаи. Вы, наверняка, слышали, как некоторые из них обращаются ко мне.

— Уж наслышан.

— Похоже, вы — единственный, кто еще помнит здесь, что я офицер. Для меня это… сами понимаете. Забыл спросить: коль вы уже капитан — значит, побывали по ту сторону фронта?

— Чуть-чуть не дошел. По рации повысили.

— И не торопитесь туда. Эти провинциальные мерзавцы коммунисты могут произвести вас хоть в майоры, а хоть в полковники, но затем неминуемо арестуют и тут же хлопнут. Как агента абвера, завербованного в тылу врага.

Тем временем в пещере появился еще кто-то третий.

Беркут слышал, как, уже окончательно успокоившись, Хомутов перешептывался с ним. Однако сейчас его все еще целиком занимал разговор с Роздановым. Вот уж действительно невероятная встреча! Такую может преподнести только война.

— А что же ваш друг Рашковский? — поинтересовался он, чтобы как-то продолжить беседу. — Странно, что он выпустил вас из рук.

— А ведь ни один Ганс не посмел обращаться со мной с таким хамством. Жестокость — да, было. Но хамство-то, хамство истинно русское, неподражаемое. Уж поверьте мне, изъездившему Европу.

— И что, обошлось без суда? — Беркут сам не мог объяснить, почему он с такими подробностями расспрашивает Розданова обо всем этом.

Конечно, они прошли через общую камеру и смерть витала над ними, словно двуликий ангел Янус. Конечно, Розданов — поручик Белой гвардии. А сейчас еще и солдат гитлеровской армии. И все же… Эта удивительная встреча «после гибели» взволновала его до глубины души.

— О том, что я выжил, Рашковский узнал только через неделю. Я стрелялся в субботу. В воскресенье ему не доложили, а в понедельник он укатил в областной центр по служебным делам. Для меня это была отсрочка. Благодаря ей фельдшер, истинно русский интеллигент, сумел связаться кое с кем из находящихся в Подольске белоэмигрантов. А те — с каким-то полковником Русской освободительной армии.

— Которой командует бывший генерал-лейтенант Власов?

— Той самой.

— И даже Власов вмешался?

— К тому же подключились эмигранты из Берлина.

— Значит, в конечном итоге вам немыслимо повезло, поручик…

Розданов ответил не сразу, а когда все же заговорил, то голос его был едва слышимым:

— Какое-то время помолчим, господин капитан. Сюда приближаются эти провинциальные мерзавцы…

— Эй, Розданов! — прислушивался Андрей к тому, что происходило на поверхности. — Какого черта уселся здесь?!

— Тут небольшая щель. Почудилось, будто кто-то там двигается.

— Так почудилось, или там действительно кто-то есть?

— А черт его знает! Может, партизаны, а может, духи подземные бродят.

Подошли двое. Остановились у самой щели. Капитан сумел заметить, как один из них снял с плеча карабин и успел отпрянуть в сторону.

Пуля ударила в каменную стену между ним и Хомутовым, срикошетила в свод и, вновь срикошетив, прошла в миллиметре от его щеки. Полицай выстрелил еще дважды, но капитан уже успел переметнуться на ту сторону, где прятались Хомутов и присоединившийся к ним боец.

— Нужно уходить отсюда, — прошептал кто-то из этих двоих, дернув его за полу шинели. — Наши уже в пещере.

— Кто тут?

— Я, кто же еще?

— Ты, Калина?! — шепотом удивился капитан, чуть помолчав. Он не мог понять, действительно ли рядом оказалась девушка, или это ему только почудился голос Калины. — Откуда ты взялась?

— Все оттуда же, вслед за вами приползла.

— Пойдемте отсюда. Здесь нас перестреляют.

— Мальчевский сказал, что вроде бы ты в село ушла, чтобы там дождаться наших войск.

— Так оно и было.

— Зачем же вернулась? Ведь на том берегу уже наверняка наши.

— Просто, взяла и вернулась. А то получается, что вы здесь, а я — там, неудобно как-то.

— Вот и оставалась бы там.

— Так ведь по тебе соскучилась, — грубовато отшутилась Калина, — по красавцу трефовому о погонах офицерских.

— Ладно, вернулась — так вернулась. Уводи отсюда Хомутова. Уводи его, уводи; если ты ползла вслед за нами, то все слышала!

— Было что слушать. Стыдоба одна! Солдат, называется.

— Находите лаз и пробирайтесь к своим. Я — чуть позже.

— Никакого черта там нет! — опять донеслось сверху. — А если и есть — поди достреляйся до него. Щели тут на каждом шагу. Пойдем отсюда, вон, взводный развел костер…

— Правильно, господа, идите грейтесь, — посоветовал Розданов. — Я еще немного постерегу.

— Опять постережешь? Отличиться хочешь, пор-ручик? В офицеры опять рвешься, в офицеры? Ну-ну… Вот она, белая кость, недострелянная! Небось солдатский ворот шею трет? Дружок в окопах да солдатских блиндажах не тот пошел?

— Я сказал: «постерегу». Почудилось мне, — Беркут заметил, что в этот раз поручик не вскипел, как обычно, и даже не употребил свое привычное: «провинциальные мерзавцы». Он вел себя тихо, почти смиренно, — лишь бы эти двое поскорее убрались.

— Давай-давай, стереги. Может, самого этого ихнего капитана подстережешь. Сразу к «Железному кресту» представят.

— …Осиновой степени, — хохотнул другой, до сих пор молчавший. — С могильным венком.

— Провинциальные мерзавцы, — процедил им вслед Розданов. — Когда они успели наплодиться на этой земле, вы не знаете, лейтенант?

— Трудный вопрос, — вплотную приблизился к щели Андрей.

— Ах, да, извините, капитан… Все забываю, что произвели.

— Не имеет значения.

— Вы не правы, имеет, — убежденно возразил Розданов. — Для офицера чин — дело святое. Эх, была бы это наша, настоящая, русская армия! Поперли бы мы сейчас этих германцев вместе со всеми их союзниками, полицией и власовцами.

— Вот именно, и власовцами, — иронично добавил Беркут. — Спасибо, что не забыли уточнить. Кстати, не могли бы вы сообщить мне: на том берегу уже наши?

— На том — да, ваши. В некоторых местах уже зацепились. Однако деревня напротив косы еще в руках немцев. Окопы там в три ряда, каждый дом — огневая точка.

— А здесь? Здесь что происходит? Какому войску противостоим?

— Это уже допрос, лейтенант, пардон, капитан.

— Если считаете это военной тайной, — можете не отвечать. И тем не менее, будьте так любезны, сообщите: на косе мои бойцы еще держатся? Это ведь не германская военная тайна.

— Блокировали их. Выход забрасывают камнями.

— Понятно.

— Вас этим не удивишь. Вы, говорят, специалист по подземной войне. Слышал, немцы-офицеры между собой переговаривались. Говорят, вас для того и перебросили сюда, чтобы организовать сопротивление подземного гарнизона.

— Настолько хорошо знают мое прошлое? Не от вас ли?

— Увы, лично от вас.

— Что-то я вас не пойму.

— Что тут понимать? Взяли языка. — Арзамасцева, понял Беркут. — От него узнали фамилию, кличку. Сверили по гестаповским архивам и полицейскому досье… Вам ли объяснять, как это обычно делается? Дать покурить?

— Не курю. Но пару сигарет можете бросить.

— Вот пачка…

Громов поймал пачку немецких сигарет, спрятал в карман и вполголоса спросил:

— Хомутов, ты еще здесь?

— Уходим мы, — ответила вместо него Калина. — Идешь с нами, или будешь сдаваться своему дружку-беляку?

— Это мы как-нибудь решим без тебя, на досуге, — жестко парировал капитан.

— Как знаешь, господин штабс-капитан.

Беркут молча проследил за тем, как Хомутов и девушка взбираются на полку.

— Знаешь, — отвлек его Розданов, — сюда из службы безопасности одного прислали. Специально ради тебя. Он-то про тебя все знает, от Штубера, очевидно.

— То есть это не сам Штубер?

— Много чести. Хотя, говорят, будто этот парашютист «работал» с самим Скорцени. Вроде как ученик. Слышали о таком — по имени Скорцени?

— Еще как приходилось. Однако сейчас меня больше интересует имя сотрудника СД, которого прислали сюда по мою душу.

Розданов молчал, и капитан не мог понять: то ли он вспоминает фамилию, то ли не желает разглашать очередную военную тайну?

— Это, конечно, не имеет значения, как его там зовут… — попытался Беркут помочь ему выйти из щекотливой ситуации.

— Да не в этом дело… Вспомнить не мог, но теперь вспомнил: Гольвег. Оберштурмфюрер Гольвег — так его величают. Звание вроде небольшое, старший лейтенант, по-вашему. Но эсэсовец он маститый. Чувствуется выучка.

— Гольвег? — переспросил Андрей. — Тоже знакомая фамилия. Правда, тот Гольвег, которого я знаю, был всего-навсего шарфюрером. Не успел бы за такое время. Ну да черт с ним.

Несколько минут оба молчали. Артиллерийская дуэль на том берегу уже разгорелась вовсю. И, словно откликаясь на нее, вспыхнула нервная перестрелка в конце косы. Беркут даже почувствовал себя неуютно от сознания, что ребята сражаются, а он, как ни в чем не бывало, ведет эти странные беседы с бывшим поручиком-белогвардейцем.

— Что они там собираются предпринять против нас? — спросил он, словно забыв о том, что на подобные вопросы Розданов отвечать отказывается.

— Как обычно: блокируют, забросают камнями. Для солидности пристроят пару мин. Расчет простой: посидите денек-другой и сдадитесь. Слушайте, капитан, вас там еще много? Ах, да, пардон. Я к тому, что надо бы вам подумать о собственном спасении. Через эту щель вам, естественно, не пролезть. К тому же поблизости много этих провинциальных мерзавцев. Есть здесь где-нибудь нормальный выход?

— Есть, — ответил Беркут, немного поразмыслив.

— Но помочь я смогу только вам. Остальным, извините… Идет война.

— Мы не о том говорим, поручик. Я знаю, где есть вход в каменоломни. И готов показать его вам. Но лишь для того, чтобы вы смогли присоединиться к моему гарнизону.

— К вам?! Шутить изволите, господин капитан? Впрочем, помнится, даже там, в камере, вы не были лишены чувства юмора. Правда, как бы это сказать?..

— Не теряйте времени. Как раз сейчас, почти в безвыходном для нас положении, вы и должны перейти на сторону своих, русских. Возможно, высшая доблесть офицера в том и заключается, чтобы искупить свою вину именно в такой ситуации.

— А какая разница: вместе с фашистами бить коммунистов, или вместе с коммунистами бить фашистов? Думаете, для меня это должно иметь принципиальное значение? Я не знаю, какой информацией о своем строе и своем правительстве — Сталине, Берии, Ворошилове и прочих — вы обладаете… Но, по моим данным и моему разумению, схватились они — фашисты с коммунистами — совершенно напрасно.

— Это что, урок политического просвещения?

— Обычное размышление вслух. Ваш Сталин вполне стоит их Гитлера. И сибирские коммунистические концлагеря ничуть не страшнее гитлеровских. Вы никогда не задумывались над тем, что было бы, если бы два года назад Гитлер не напал на Россию? Как развивались бы дальше связи между этими двумя однородными строями и к чему бы привела эта их дружба? По-моему, тот, совместный парад гитлеровцев и сталинистов, который прошел в 1939 году в Бресте…

— Бросьте, поручик. Какая, к черту, дружба? Обычные политические маневры. Мы попытались уберечь Европу, да и весь мир, от мировой войны — только-то и всего.

— Чтобы самим тем временем уничтожить вдвое больше числом внутренних врагов своего режима, чем могло бы погибнуть при любой самой страшной войне?

Беркут недовольно покряхтел, но все же вынужден был признать:

— Что было — то было.

— Попомните мое слово, капитан, когда-нибудь история еще воздаст этим провинциальным мерзавцам от большой политики, погубившим и Россию, и Германию. Просто вы все еще пребываете в счастливом гимназическом неведении.

— Я пребываю в роли солдата, который честно выполняет свой долг. А вот, в какой роли пребываете вы? Все, у нас нет времени для дискуссий. Я — офицер. Вы поняли меня: офицер! Который, в отличие от вас, не нарушил присяги!

Розданов умолк. Поднялся, но уходить не спешил. В просвете трещины мелькали голенища его до блеска надраенных солдатских сапог, когда, неуклюже пританцовывая, поручик пытался согреться. Наблюдая за ним, капитан в то же время прислушивался к разгоревшейся на кончике косы стрельбе.

— Эй, русский, что это за папуасьи танцы?! — окликнул кто-то Розданова по-немецки. — Кого ты там караулишь?

— Приказано охранять эту щель, господин лейтенант!

— Что, еще один вход в каменоломню? Русские будто специально нарыли эти норы, чтобы превратить войну цивилизованных армий в крысиные потасовки.

«„Крысиные потасовки“, говоришь? — мысленно вклинился в их разговор Беркут, чуть отступая от щели и готовя к бою автомат. — Только бы не засорился ствол».

Лейтенант подошел к щели. В просвете возник рукав зеленовато-серой шинели.

— Так точно, господин лейтенант, специально. Именно одну из таких крысиных нор эти провинциальные мерзавцы заставили меня охранять.

— «Провинциальные мерзавцы»? Это вы о германском командире?

— Боже упаси. Мной командуют русские.

— В таком случае, не возражаю. Считаете, что кто-либо из русских способен пролезть в эту нору?

— В том-то и дело, что это невозможно. Но я выполняю приказ, господин лейтенант!

Розданов отступил, давая офицеру возможность получше рассмотреть странный объект охраны. Но как только немец чуть-чуть наклонился, Беркут, уже не полагаясь на автомат, выхватил из кобуры пистолет и дважды выстрелил в нависший над трещиной изгиб полураспахнутой шинели.

— Эй, капитан! Ты что, озверел?! — испуганно заорал Розданов.

— Просто, идет война, поручик. Не бойтесь, в вас стрелять не буду! Оттащите тело офицера, столкните сюда его пистолет и запасные обоймы и уходите.

Несколько минут поручик выжидал, не полагаясь на заверения Беркута, но потом все же решился. Бормоча проклятия, он сделал все, о чем просил капитан, и вновь отошел в сторонку, чтобы Андрей не мог видеть его.

— Поручик, вы все еще здесь?!

— Прикажете позвать следующего офицера? Изволите перестрелять с моей помощью весь офицерский корпус вермахта?

— А что, божественная мысль! Как в тире. Немцы еще не заинтересовались тем, что здесь произошло?

— Чуть позже конечно же заинтересуются. Но пока что вокруг стрельба…

— Я всего лишь сделал то, что обязаны были сделать вы.

— Странноватая услуга.

— Так что, спускаетесь сюда, поручик? Поняв при этом, что настоящие русские — здесь.

— Но и здесь тоже. И вообще хватит с меня самоубийств. Мне вдруг захотелось пережить эту войну. Кстати, где тот, нормальный, вход в вашу нору, о которой вы говорили?

— Приведете туда немцев?

— Вы — провинциальный мерзавец, капитан.

— Оч-чень убедительно. Один-единственный аргумент на все случаи жизни. Пройдите метров двести в сторону плавней. Где-то там, на склоне, почти в зарослях камыша, должна стоять сосенка с раздвоенным стволом. По крайней мере так мне объяснили. Посмотрите, нет ли поблизости кого-нибудь из немцев или полицаев. Если есть, попытайтесь сменить их, скажите, что вам приказано патрулировать в этом районе, или что-то в этом роде.

— Чтобы помочь всем вам бежать? — иронично уточнил поручик.

— В крайнем случае у нас появится возможность еще минут десять — пятнадцать пообщаться.

— Разве что пообщаться.

— Тем более что вам нет смысла оставаться возле убитого немецкого лейтенанта. Неминуемо заподозрят, что убили именно вы. К тому же встанет вопрос, куда девалось его личное оружие.

— А вот с этим трудно не согласится: действительно заподозрят, — согласился Розданов после некоторого колебания. — И ничего потом не докажешь.

Откуда-то справа, из длинного извилистого разлома исходил тусклый свет. Всматриваясь в него, трудно было определить, что там наверху: утро или вечер, светит ли солнце, или идет снег. Но все же он притягивал Беркута, убеждая, что когда-то это жуткое подземелье все же кончится и что где-то там, за пределами разлома, взору человеческому открывается обычное зимнее небо.

Проползая под полоской света, капитан уже хотел было свернуть влево, за поворот катакомбы, за которым угадывалось шуршание кого-то ползущего впереди, но неожиданно его окликнули.

— Сюда, капитан, сюда! — услышал он, принимая чуть правее того хода, по которому ушли остальные бойцы. — Здесь полка, а за ней — выработка.

— Ты, Калина?

— Кто еще может дожидаться тебя в этом каменном аду? Заползай, здесь — как на печи.

— Нет времени, нужно торопиться.

— При-стре-лю.

— Ползу-ползу, — рассмеялся Андрей. — Вот что мне нравится в тебе, так это то, что объясняешь ты свои желания всегда очень доходчиво. К тому же одним, каждому понятным, словом. Кстати, ты действительно была вчера в деревне? — спросил Андрей, остановившись так, чтобы упереться локтями на порожек, рядом с высокой полкой, уже «обжитою» Калиной.

— У деда Любчича погостила, помнишь, у того, объездчика. Визит, правда, не состоялся, тем не менее…

— Но зачем же так рисковать, тебя ведь могли схватить. В селе полно немцев.

— Не так уж и полно, теперь их всех в поле погнали, за три километра от села, в окопы.

— Так что, в селе действительно нет немцев?

— Прежде чем податься к Любчичу, я заглянула к знакомой старушке, бывшей учительнице, и узнала, что теперь в селе осталось два десятка полицаев, которых из райцентра пригнали, какой-то немецкий штаб и два пулеметных заслона со стороны реки. Один из них напротив нашего маяка, то есть напротив косы, а другой туда, ближе к переправе. Немцы теперь считают, что село у них в тылу, а с гарнизоном Каменоречья покончено.

— Но случилось так, что меня все равно схватили, двое подвыпивших патрульных полицаев. Пока разбирались, местная или не местная, мы с ними к усадьбе Любчича и подошли, со стороны сада. Они не из этого села, а потому поверили, видишь ли, что имеют дело с его племянницей, которая еще недавно лаборанткой в районной больнице работала. Там, на сеновале, что в конце огорода, оба в Бозе и почили. Первого сняла ножом, второго, под разгоревшуюся где-то за селом стрельбу, — из пистолетика.

— Не повезло, значит, полицаям, — иронично констатировал Беркут.

— Потому и не повезло. Так духом бабьим моим увлеклись, что даже обыскать поленились, боровы некастрированные. В дом я уже не входила, поскольку в нем несколько немецких офицеров квартировало. Да полицаям и не хотелось в дом, им вдруг ласки захотелось. Причем один из них, тот, что первым со мной на сене улегся, старший патруля, вдруг женихаться начал, и даже похвастался, что у него торбочка с золотишком имеется. Говорил, что он его в убитого офицера-эсэсовца случайно обнаружил, когда в похоронной команде состоял. С таким богатством — ублажал меня полицай — после войны где угодно по-людски зажить можно.

— А что, и в самом деле можно, если, понятное дело, повезет. Так что зря ты, девка фортовая, не согласилась.

— Когда оттаскивала их тела в овраг, проверила: не врал, действительно под гимнастеркой у него напоясный чехольчик имелся с золотишком. Что поделаешь, пришлось конфисковать в виде трофея. Этим же оврагом я и добралась до берега реки, хорошо еще что ночь нелунной оказалась и ни с того, ни с этого берега меня не заметили.

— Приврала небось насчет чехольчика?

— А вот за это я тебя и в самом деле пристрелить могу, — не удержалась Калина, и еще через несколько секунд буквально ткнула ему в лицо пахнущий кожей и людским потом мешочек. — Это, в руках моих, по-твоему что? Есть фонарик? Можешь присветить и полюбоваться.

Батарейка у трофейного фонарика, которого он теперь берег на крайний случай, села настолько, что он едва-едва излучал хоть какой-то свет. Но и его оказалось достаточно, чтобы убедиться, что раскрытый Калиной мешочек полон колец, сережек и просто небольших слитков золота.

— Откуда и как они добыты — об этом мы сейчас рассуждать не будем, — предупредила капитана Войтич. — В конце концов не я ведь его добывала. Но, как ты понимаешь, на жизнь нам действительно могло бы хватить. Причем в любой из стран мира. Только не подумай, что собираюсь соблазнять тебя этим золотишком, с ним я себе любого жениха найду. Но только нравишься мне ты, а не кто-то другой. Поэтому пока что о золоте забудем, заползай сюда и хоть немного отогрейся.

Сначала Беркут уткнулся головой в нависавший карниз, потом рассмотрел, что лаз уходит вверх и как бы чуть в сторону, и, лишь приподнявшись, увидел, что это Калина лежит на широкой полке, справа от которой начинается выработка, освещенная таким же тусклым светом, какой он видел под разломом. Сама полка была метра три в ширину и действительно напоминала печь.

— Почему остановилась именно здесь?

— Хочу, чтобы именно здесь мы переждали. Заметил, что воздух здесь значительно суше и теплее, чем в главной штольне?

— Это — да, заметил. Здесь, позади меня, трещина, из которой исходит настоящее тепло. Дед Брыла рассказывал, что в катакомбах существует несколько таких мест и что в одной из выработок, возле болота, даже появился горячий источник, по-настоящему горячий. Один из таких гейзеров, или как они там называются, есть и посреди плавней, в километре от охотничьего домика. Там целый островок незамерзающий, который местные охотники, особенно начальственные, давно облюбовали.

— Не мешало бы устроить себе баньку.

— И устроим. Со временем. А пока что переждем здесь.

— Что… переждем, Калина, что переждем?! — рассмеялся Беркут.

— Все: бессмысленное ползание туда-сюда твоих солдат, бой, наступление. А вот когда в Каменоречье появятся наши, вместе с ними появимся на свет Божий и мы. Свеженькие, отоспавшиеся.

— Я ведь предлагал тебе засесть в «тайнике», вместе с Клавдией.

— Моли Бога, что не засела. Тут же пристрелила бы ее. Поэтому заползай и молчи. Здесь нас никто не найдет. У меня с собой в рюкзачке пять банок германских консервов, немного сухарей, бутылка самогона, у полицаев изъятая, и бутылка родниковой воды, так что на первое время хватит.

— Ты с ума сошла, Войтич! Мои солдаты уже подползают к плавням и мы должны быть там. По крайней мере я.

— И пусть подползают.

— Они будут сражаться, а капитан их…

— На то они и солдаты, чтобы сражаться.

— …И будут гибнуть там, проклиная своего командира, — добродушно объяснил Беркут, все еще воспринимая ее предложение, как шутку, каприз.

— На то они и солдаты, чтобы гибнуть. И на то и существуют командиры, чтобы, погибая, солдаты проклинали их. Вспомни, скольких командиров прокляли свои же солдаты, когда их поднимали в очередную бессмысленную атаку. И скольких сами же солдаты во время подобных атак пристрелили.

Андрей прилег рядом с Войтич, и сразу же ощутил, вместе с естественным подземным теплом, которое и в самом деле исходило откуда-то из невидимой им щели, тепло ее рук на щеках, и солоноватое тепло губ — на своих губах.

— Здесь и в самом деле удобно. И воздуха достаточно, — молвил он, немного придя в себя после первой волны женских нежностей. — Так что оставайся здесь, сразу же после боя — разыщу.

— Нет уж, мы отсидимся вдвоем. Потом скажешь, что заблудился. Да и кто станет разбираться? В Каменоречье ты оказался случайно. Сражался храбро. Связь со штабом поддерживал, так что обо всем геройстве твоем генерал знает. А если кто-либо что-либо пикнет…

— «Пристрелю», — скопировал ее Беркут.

— Боюсь я за тебя, Андрей, понимаешь? Очень боюсь.

— Зря ты все это затеваешь, Калина.

— Не зря, совсем не зря! — заволновалась девушка. — Предчувствие у меня дрянное. Именно тогда, когда до освобождения остается каких-нибудь пять — десять минут, — люди вдруг берут и гибнут.

Беркут провел по ее щеке пальцами, затем несмело ткнулся в нее губами. Он не мог бы сказать, что влюблен в эту женщину, — Клавдия нравилась ему куда больше, — но было что-то необычайно трогательное в том, что она здесь, что волнуется за него и что, судя по всему, любит.

— Кому-то надо гибнуть, чтобы в конце концов все это безумие когда-нибудь кончилось.

— Вот пусть кто-то и гибнет. Что касается тебя, то ты уже столько раз рисковал и погибал, что с тебя достаточно. Разве я не права?

— Ты же сама потом перестала бы уважать меня, Войтич. Ты ведь терпеть не можешь трусов.

— Не заговаривай мне зубы, Беркут. Знаю, что ты на это большой мастак, — сварливым голосом сельской бабы протараторила Войтич. Она и в самом деле напоминала в эти минуты ворчливую, жизнью ученную жену. — Попытаешься просто так взять и уйти — пристрелю.

— Ладно, Калина, извини, но мне действительно пора.

— Тогда я тебя сейчас же возьму и при-стре-лю, — попыталась девушка извлечь откуда-то из-за себя карабин.

— Ты бы какое-нибудь другое, более человечное, слово заучила, Калина Войтич. Иначе ни один парень в жены тебя взять не решится.

— Зачем другое? Это и есть самое доходчивое. Не знаю, как там в Европе, но для нашего народа лучшего, более вразумительного, слова придумать невозможно. А с парнями я как-нибудь сама разберусь, на досуге. Поэтому лежи и молчи.

— Калина, мне не до шуток…

— Я, по-твоему, шучу? Лежи, иначе при-стре-лю.

— Ты права: есть в нем, в слове этом, что-то лагерно-божественное, всякой душе славянской понятное.

…Уже вернувшись к развилке, Беркут услышал позади себя шуршание щебенки и понял, что Войтич ползет следом за ним.

— Ты почему не осталась?! — грозно прикрикнул он. — Тебе-то все это зачем? Там, наверху, у нас с фрицами пойдут сугубо мужские дела.

— Постараюсь прикрыть вас. Все, кончай базар, а то действительно пристрелю.

— Прикрывать разрешаю. И вообще наконец-то слышу голос солдата. Однако прикрывать будешь, оставаясь в подземелье. Ты — единственная, кто просто не имеет права погибнуть в этом бою, да к тому же — в своих родных местах.

— Молчи уж, — ворчливо упрекнула его Калина, недовольная тем, что не сумела удержать капитана на своей подземной «печке». — Такое гнездышко оставили, где так спокойно и красиво могли отсидеться!

— В том-то и дело, что не могли.

…Штольня довольно круто уходила вверх и заметно расширялась. Воспользовавшись этим, капитан подождал, пока Калина приблизится и уляжется рядом с ним. И только тогда, после тяжелого вздоха девушки, Беркут вдруг услышал то, чего от Войтич услышать никак не ожидал:

— Даже еноту лагерному понятно, что… не стали бы мы с тобой там отсиживаться. Но и ты меня пойми: не могла же я не попытаться спасти тебя!

Пещера напоминала двухэтажный подземный дворец, с замурованными окнами, полуразвалившимися стенами и обвисшим потолком. Призрачные лучи дневного света, проникающие сюда из нескольких щелей и небольших проломов, наполняли его подземное «строение» лиловато-синей дымкой, в которой рождались призрачные силуэты-миражи, способные поразить даже самую богатую фантазию.

Когда Беркут спустился сюда, все остальные бойцы уже кое-как обустроились на двух этажах пещеры, а Мальчевский даже успел усесться на ее галерке, возле небольшого пролома в склоне, через который в пещеру проникли увядшие корни сосны.

— Что тут у нас слышно? — тихо спросил капитан, поднявшись к нему.

Двоим здесь было тесновато, зато отсюда Андрей сумел заглянуть за поворот лаза и убедиться, что он действительно выводит на поверхность. В прорези этой подкорневищной бойницы можно было разглядеть краешек полузасыпанного снегом плавневого островка.

— В плавнях полицаи. Кто-то из них по-русски звал вас: «Капитан Беркут! Господин капитан!». Вроде бы негромко так… Словно выманивал на свидание.

— Ты видел этого человека?

— Видел бы, так прикончил бы, — сплюнул сквозь зубы Мальчевский. — А так они сидят и поджидают нас, словно сусликов у норки.

— Этот человек должен подать голос еще раз. Не вздумай стрелять.

— Что за человек?

— Тут у меня давний знакомый объявился. Из офицеров-белогвардейцев.

— Ну?! Вот кого никогда не приходилось видеть живым, так это белогвардейского офицера. Разве что в кино, — проговорил Мальчевский, втыкая в каменистый холмик на порожке лаза свой нож. — Зо-ло-то-погон-нички!

— Да, когда-то это было ругательно. Пока сами не признали те же золотые погончики.

— Случай в связи с этими погончиками был, — оживился Мальчевский. — Когда-то вошли мы в одно село — под весну это было, после того, как у нас только-только ввели погоны, — видим: дед стоит, древний, как киевская София, и крестится, глядя на нас. Братки, говорит, неужто из белых в красные переметнулись?! Офицеры, гляжу, при золотых погонах. — И из нагрудного кармана обветшалой гимнастерки своей Георгиевский крест достает. Сохранил старый хрыч, не побоялся!

— Он и не должен был скрывать свой Георгиевский. Не при царском дворе заслужил, а на поле брани.

— Но орден все же царский, — неуверенно возразил подползший к ним лейтенант Кремнев. — Это факт.

— Но что на поле боя — тоже факт. Ты куда, Мальчевский? — за плечо попридержал Беркут сержанта, тут же забывшего о георгиевском кавалере.

— Тише, командир. Пора снимать твоего золотопогонника. Иначе просидим здесь до ночи.

— Потерпи несколько минут. Да и не просто будет снять его.

— То есть так и будем куковать под его присмотром?

— Ничего, покукуем.

— Калина отправилась разведывать второй лаз, — поддержал Беркута лейтенант. — Там, чуть левее, просматривается еще одно ответвление. И еще одна пещерка. Из нее вроде бы есть ход, который выводит к окраине плавней, поближе к лесу.

Прошло еще несколько минут напряженного молчания.

Они слышали, как «золотопогонник» по-немецки переговаривался с гитлеровцами — то ли засевшими в плавнях, то ли просто проходившими мимо. Однако у самой пещеры ни немцев, ни полицаев не было.

«Значит, — понял капитан, — Розданов выжидает удобного момента. А может, считает, что я еще не успел добраться до этого выхода».

— Эй, поручик! — Беркут оттеснил Мальчевского еще дальше от входа и уперся головой в нависшие корни. Только они его сейчас и маскировали. Да еще прикрывал большой плоский камень, под которым лаз делал довольно крутой изгиб, выводя в неглубокую, поросшую шиповником ложбинку.

— О, монсеньор, вы уже здесь?! — сразу же отозвался Розданов. — Это и есть ваша последняя надежда?

— Она самая. Выбирать, как вы понимаете, не приходится.

— Так ведь ее сумеет блокировать один полицай. Кстати, только что немецкий унтер сказал, что его рота ворвалась в центральные каменоломни и продвигается вперед, выкуривая русских.

«Они пройдут метров двадцать. До первой развилки. Там баррикада. Потом еще два завала…», — мысленно проследил за их продвижением Беркут. Однако описывать его Розданову конечно же не стал. Зато четко представил себе весь путь, который придется преодолеть этой роте, прежде чем она пробьется к ходу, по которому можно будет зайти в тыл ребятам, сражающимся на «маяке». К тому же он понимал, что долго в подземелье гитлеровцы не пробудут. Пройдутся рейдом — и на поверхность.

— Сейчас немцы далеко от вас?

— Нет их, ушли. Вы что это, господин капитан, превратили меня в своего лазутчика?

— Вполне можете считать себя офицером нашего гарнизона, — твердо, без малейшей доли иронии, подтвердил Андрей. — Почему молчите?

— Готовьтесь к бою. Скоро немцы доберутся и до этой, последней вашей норы, — иронично ответил Розданов. — С оружием в руках утверждать вашу «совдепию» — это не для поручика Розданова. Тем более что, как только сюда доберутся ваши энкаведисты, они вздернут и меня, и вас. Да-да, капитан, не обольщайтесь. В лучшем случае, вас ожидает штрафной батальон. Как бывшего военнопленного и пособника врага. Так что не надейтесь увидеть на себе майорские погоны.

— В таком случае окажите последнюю любезность: уберитесь отсюда к чертям собачьим и держите язык за зубами.

— Согласен. Это по-мужски. Хотя вы точно такой же провинциальный… Впрочем, знаете, воевать за немцев мне тоже нет резона. Но что поделаешь, эти провинциальные мерзавцы… Есть одеколонный пузырек водки. Оставить?

— Протолкните его сюда.

Беркут придвинулся еще ближе к выходу, приготовил пистолет.

Он слышал, как возится поручик, добывая из кармана этот самый одеколонный пузырек.

— Эй, где вы там? — наконец просунулась рука под корневище.

В то же мгновение капитан захватил ее, рванул на себя, сам тоже поджался, упираясь головой в корневище, и, заметив изгиб бедра, выстрелил в него, направляя пистолет так, чтобы пуля лишь слегка задела его.

Он не ожидал, что Розданов так заорет. Но, конечно, это был не столько крик боли, сколько рев злобы и отчаяния.

— Сволочь! Мерзавец! Краснопер недорезанный! — катался поручик по ложбине, обхватив руками раненое, быстро заливающееся кровью бедро.

— Слушайте меня! — пытался прервать поток его проклятий Беркут. — Да слушайте же! У меня не было желания убивать вас. Теперь вы попадете в госпиталь. А значит, сможете убраться с передовой. Вы уже смыли свою вину кровью. Используйте это, чтобы спрятаться где-нибудь в Германии, Швейцарии, словом, где и как повезет. Все поняли, геройски раненный в боях с красными поручик?

— Вы — провинциальный мер-за-вец! — разъяренно ухватился за свой карабин Розданов, но Беркут успел отпрянуть, и три пули, одна за другой прошившие корневище, лишь осыпали его гроздьями замерзшего, заснеженного грунта.

— Хватит палить! Лучше позаботьтесь о санитарах. Главное — попасть в госпиталь. Там вы поймете, что ваша спасительная рана — сущий пустяк. Я постарался сделать ее как можно деликатнее.

Все еще проклиная его и матерясь, Розданов отполз от входа, и Беркут видел, как он начал медленно выкарабкиваться из ложбины. Убить его сейчас не составляло никакого труда. Вот только Розданов не хотел понимать этого.

— Эй, кто-нибудь! Помогите же, черт возьми! — закричал поручик по-немецки.

— Чего ты орешь?! — послышалось в ответ.

— Помогите, я ранен!

— Вы, двое, посмотрите, что там с ним! — рявкнул кто-то хорошо поставленным фельдфебельским басом.

— Этот русский действительно ранен.

— Ну так помогите ему добраться до лазаретной машины.

— Вы — мерзавец, Беркут! — последнее, что услышал Андрей, когда бывшего поручика уносили с плато. — Все вы здесь — провинциальные мерзавцы! Все! Страна провинциальных мерзавцев — вот во что превратилась Россия!

«А, в общем-то, он прав: этот выстрел действительно достоин „провинциального мерзавца“, — подумалось Беркуту, когда он отползал на галерку. — Но что поделаешь, это был единственный способ одновременно и обезвредить этого человека как врага, и спасти в этом враге человека, и избавить себя от лишних подозрений „особистов“».

— Здорово вы его раскололи на эту пулю, товарищ капитан, — с удовольствием причмокнул Мальчевский. — Хоть он и курвился к вам, пардон, как последняя…

— Замолчите, вы!..

— Так ведь я же хотел похвалить вас.

— Я сказал: замолчите. Не смейте вмешиваться в дела, в которых вы ни черта не смыслите, товарищ младший сержант, — почему-то сделал он ударение на слове «младший», которое в большинстве случаев упускал, называя Мальчевского просто сержантом.

Из подземелья Андрей выбирался осторожно, прислушиваясь, не хрустнет ли веточка, не зашуршит ли обледенелая каменистая осыпь — словно не полз, а лишь вздрагивал, отвоевывая при каждом вздрагивании по несколько сантиметров у затаившегося в ложбине врага, у витающей над рекой и каменистым плато смерти.

Он отчетливо слышал, что бой на том берегу уже потерял звуковые очертания и слился в сплошной, как при мощном землетрясении, гул. И было в этом гуле все: и артиллерийская канонада, и пальба из многих пулеметных, автоматных и ружейных стволов; и бешенство тысяч глоток идущих на смерть и сходящихся в рукопашную людей; и совсем тихие, неслышные посреди этого предрассветного армагеддона войны крики раненых, и последние вздохи умирающих.

И когда по ту сторону плато неожиданно заговорили невесть откуда появившиеся орудия, круша лед на реке, Беркут даже как-то облегченно вздохнул: все-таки теперь он четко различал, что это говор орудий, а не демонический гул разламывающейся земной мантии. И то, что немецкие артиллеристы начали взламывать снарядами лед, — тоже было понятно и объяснимо: они отрезали своим войскам путь к отступлению, и солдаты вынуждены будут до конца держаться за тот берег, огнем и телами своими преграждая путь красноармейцам. А если русские все же пройдут через их боевые порядки, то все равно погибнут на вздыбившейся реке.

Однако все это уже как бы из иного мира. Потому что в том мире, в котором пребывал сейчас капитан Беркут, существовали только он и эти двое затаившихся за изгибом лощины пулеметчиков, которые должны были прикрывать самое уязвимое место в обороне: участок берега в створе между косой и целым архипелагом плавневых островков.

Да, только он и эти двое прикипевших к пулемету вражеских солдат. И каждый сантиметр пространства между ними, каждое движение, каждый из рождаемых этими движениями звук определяли сейчас, кому из них выиграть поединок, а кому проиграть его вместе с поставленной на карту войны жизнью. Так что все, что было пережито этими тремя за годы войны, все, о чем они грезили и на что надеялись, все это через несколько мгновений должно было или восторжествовать, или кануть в небытие.

— Как думаешь, утром эти проклятые русские сумеют прорваться на наш берег? — услышал он дрожащий голос второго номера, нервно подтягивавшего к себе колодку с пулеметной лентой.

— Если и прорвутся, мы сумеем отойти. По плавням. Туда они не сунутся. По плавням — сумеем. Но здесь, на косе, будет ад.

— Слушай, это твой первый бой?

— Если настоящий — то первый. Мой второй номер погиб по глупости. Его подстрелил партизан.

— А для меня этот бой вообще первый. Правда, мы успели пострелять у каменоломен — но это не в счет.

«Ах ты ж, зелень пузатая!» — незло, по-человечески посочувствовал им Андрей, перекатившись по склону ложбины к самому изгибу. То, что немцы заговорили между собой, как-то сразу успокоило его. Поговорили бы они еще немного… это отвлекает внимание. — Он выхватил из-за голенища штык-нож и еще раз выглянул из-за ребристого валуна. Теперь Беркут уже четко различал неуклюжие фигуры в мешковатых шинелях с поднятыми воротниками. До держащегося чуть позади второго номера оставалось не больше трех шагов.

Только бы пройти их, не поскользнувшись! Только бы никто из пулеметчиков не успел схватиться за автомат раньше, чем он, Андрей, окажется за шаг до него! А там… там схватка покажет.

Из-за изгиба вынырнула голова Мальчевского, но, выбросив вверх руку, Беркут резким движением приказал ему: «Замри!». И тот замер. Сейчас нельзя было рисковать. Одно неосторожное движение, один щелчок камня, шорох… Нет, сейчас никак нельзя было рисковать.

Капитан почувствовал, как непривычно сильно он волнуется. А еще вдруг понял, что совершенно не представляет себе, каким образом будет снимать этих двоих. Будто и не было множества схваток, которые ему пришлось пережить, не было снятых им часовых и обезоруженных патрульных; словно он никогда не владел добрым десятком испытанных ударов рукопашного боя и изысканных, утонченных в своей молниеносности приемов японской борьбы, которым когда-то давно, еще во времена своей дальневосточной юности, обучал его охотник — кореец Дзянь.

Весь опыт, вся его воля и выдержка, вся солдатская закалка и даже поражавшая многих физическая сила, — все это словно бы вдруг оставило, предало его. И он вынужден предстать перед схваткой таким же неопытным растерянным бойцом-первогодком, как эти двое.

«Что, предчувствие? — мысленно спросил он уже даже не себя, а собственную судьбу. — Считаешь, что это должно произойти здесь? Неужели именно здесь?! Какой дьявол нагадал тебе это?!». И тут капитан вспомнил предостережение Калины Войтич о том, как люди гибнут за несколько минут до… освобождения, но вполне реального спасения.

Ответа не было. Но он ждал. Все еще чего-то ждал, оттягивая те решающие, страшные и в то же время по-солдатски возвышенные мгновения… знакомые каждому фронтовику, которому хоть однажды пришлось под команду: «В атаку!» перемахнуть через бруствер окопа, поднять голову под стригущими очередями пулеметов; оторваться от земли на нейтральной полосе или сойтись с врагом в рукопашном бою…

— Этот проклятый мороз! Сменят нас когда-нибудь? Или мы замерзнем здесь раньше, чем придут русские?

— Чепуха, мы с тобой выберемся отсюда. Я верю в свою звезду. Лето буду встречать в своем Нордштадте.

«Конечно, лето ты будешь встречать в своем Нордштадте! — взвинтил себя Беркут, прежде чем подхватиться и броситься на пулеметный расчет. — Лето, видите ли! В Нордштадте встречать желает! Сволочи!».

Он незамеченным проскочил эти три шага, левой рукой налег на плечо немца, с силой ударил ножом в затылок первого номера и тотчас же мощным ударом левой в висок на какое-то мгновение приглушил ошеломленного этим нападением второго.

Парень оказался довольно крепким и еще попытался приподняться, но Беркут успел подхватить один из «шмайссеров» и, опустив его железную массу на голову сначала одного, потом другого гитлеровца, взялся за пулемет.

— Ленты! Ленты! — бросил подоспевшему Мальчевскому. — «Шмайссеры» и рожки с патронами, — напомнил попавшемуся навстречу Кремневу, успевшему выбраться вслед за сержантом из каменной преисподней.

— Появился старшина Кобзач, а с ним пятеро бойцов и учительница, — на ходу доложил лейтенант, почти вырывая из рук Беркута пулемет. — Звонарь встретил их и провел.

— Молодец, Звонарь.

— Но это все, что осталось от гарнизона.

— А раненые? Кто с ними?

— Нет там больше раненых. Фрицы ворвались и… Двоих наши сумели унести, вырвав их буквально из рук фрицев. Но один погиб при отходе, другой скончался от ран.

Андрей посмотрел на часы. Шесть тридцать утра.

— Хомутов, передай старшине: оставаться здесь. Сдерживать немцев. Помогать нашим пройти реку.

«Две красные ракеты, одна — зеленая, — вспомнил Беркут об условном сигнале, которого ждут сейчас на том берегу. Две красные — одна зеленая…» Ракеты и ракетницу он взял у Кремнева.

— Лейтенант, что с радистом?

— Он-то жив, вот только рация погибла.

Этого Беркут никак не ожидал. Выход из строя рации сразу же усложнило положение остатков его гарнизона.

— Нужно было взять радиста с собой, — задумчиво молвил Беркут.

— Предполагалось, что его приведет Звонарь вместе с остальными бойцами. Но это уже моя вина, комендант.

— Да вину-то мы как-нибудь поделим на двоих, вот только рация… Сейчас она бы нам очень пригодилась.

Первый снаряд, перелетевший с того берега, упал за гребнем гряды, метрах в семидесяти, но осколки его, вместе с осколками камней, градом отшумели рядом с Беркутом и его бойцами. Второй артиллеристы положили чуть ближе к кончику косы. И сразу же, не тратя больше снарядов на пристреливание, ударили, очевидно, всем дивизионом.

Это был залп, способный очистить от врага половину плато, залп, после которого можно было отчаянно цепляться за этот берег, за косу. Однако бой все еще шел на том берегу. И ни один солдат — ни свой, ни вражеский — на лед пока не ступил. По крайней мере бойцы гарнизона не видели его.

Три выпущенные Беркутом ракеты взвились в небо одна за другой и догорели над плавнями, почти над тем местом, где под их светом угадывались руины охотничьего домика. После них дивизион дал еще два залпа, которые они вынуждены были переждать, прижавшись друг к другу в тесной ложбине.

Но эти залпы уже ничего не меняли. Немецких солдат на плато было немного. Основную массу их командование временно рассредоточило за пределами возвышенности, считая, что с остатками гарнизона каменоломен покончено и нечего зря терять людей под обстрелом русской артиллерии. Капитан был уверен: подкрепление они подбросят сюда в последние минуты, когда станет ясно, что русские прорвутся к этому берегу.

Взяв у Хомутова один из трофейных автоматов и рассовав по карманам рожки с патронами, он повел свою группу в плавни, к руинам охотничьего домика, к тому месту, которое было определено в качестве плацдарма. Уже спустившись с плато, Беркут отметил про себя: ни один снаряд на плавни не упал. А ведь где-то там, на островках и, возможно, возле руин, немцы конечно же оставили заслоны.

К первому такому заслону они вышли с тыла. Очевидно, гитлеровцы приняли их за полицаев или власовцев. Один из них, сидевший чуть в стороне, за перевернутым баркасом, поднялся навстречу бегущему первым Звонарю, и тот с хода сбил его с ног. Двое других приткнулись у подножия невысокой, похожей на свернутый парус, скалы. Услышав шум, они разом выскочили из-за своего укрытия.

— Не стрелять! — успел крикнуть Беркут по-немецки. И мгновений, которые капитан выкроил себе этим предупреждением, хватило, чтобы скосить одного из них. Но другой успел дать такую же короткую очередь, и Андрей услышал, как чуть позади него яростно вскрикнул от боли Хомутов. Вторая очередь прошла над головой Беркута, когда он был уже буквально в трех шагах от немца. Так, не разгибаясь, он и врезался штыком в промерзшее сукно шинели.

— Лейтенант, к скале!

— Понял!

Перебегая по исполосованному космами камыша льду на соседний островок, Беркут успел заметить, что лейтенант и Калина, подхватив под руки Хомутова, потянули его к этой парусоподобной скале, обложенной со стороны берега мешками с песком, так что образовался своеобразный дот.

«Туда бы еще пару бойцов, — подумал он. — Вот только где их взять? Зато у Кремнева пулемет. И две колодки с патронами… И Калина — со своим снайперским умением».

— Не стрелять! — вновь крикнул он по-немецки, когда, охватывая с двух сторон поросший ивняком островок, Звонарь и Кобзач начали подходить к домику со снесенной крышей. — Мы из полиции!

То ли пулеметчик не расслышал его, то ли разгадал эту нехитрую хитрость, но пулеметная очередь выкосила густой куст ивняка прямо у ног капитана. Он метнулся в сторону, залег за ствол старой ивы и уже оттуда повел прицельный огонь по окну и двери, в которой был пристроен пулемет. В то же время Звонарь, пригибаясь и отталкиваясь левой рукой, то ли бежал, то ли передвигался на четвереньках, и, прикрытый стеной кустарника и камыша, уходил все дальше и дальше вправо, пытаясь подобраться к пулемету.

«А ведь храбрый, черт! — заметил про себя Беркут. — Хотя с виду — всего лишь неприметный солдатик-строевичок…»

Пули вспороли тонкий лед на недавно затянувшейся полынье, и Андрея окатило черной леденистой жижей.

«Это еще не самое худшее, — мрачно успокоил он себя, вытирая лицо грязной рукой и чувствуя, что и рот наполнен этой зловонной, настоянной на болоте жидкостью. — Куда хуже, что на берегу, на косогоре, тоже ожили и засуетились».

Теперь он оказался под перекрестным огнем двух пулеметов. Пора было уходить из-под него, но тот, что засел в двери домика, намертво вцепился в капитана. Бывает же такое, что пулеметчика буквально заклинивает на одном человеке, и он, забыв о том, что обязан видеть все поле боя, «вгрызается» в него до тех пор, пока не «выковыряет» или пока не «выковыряют» его самого.

Беркут знал недостаток множества даже очень храбрых солдат: они не видят поля боя. Их не приучили к этому. Но самое удивительное, что точно так же не видят его, загипнотизированные «псалмопением смерти», многие офицеры.

Взрыв гранаты. Взлетающие в воздух остатки развороченной крыши. Треск разнесенных простенков. Облако пыли.

— Мальчевский… громовержец, — мрачно пробормотал Андрей. — А ведь наверняка можно было бы обойтись без гранаты. Тогда бы не угробил пулемет, который нам еще очень пригодился бы.

Перекувыркнувшись через левое плечо, Беркут преодолел выстриженный пулеметчиком островок камыша и метнулся к домику. Из рассеивающегося султана пыли и снежной крошки выкатились сцепившиеся в рукопашной схватке Звонарь и рослый, в изорванной шинели, немец. — Мальчевский! — окликнул капитан, приседая под развороченной оконницей.

— Здесь я! — донеслось то ли из-за домика, то ли изнутри его. — Блаженствую под стенами Лувра.

— Следи в оба! Не вспори меня!

— Вспороть любимого командира — это я за милую душу!

«Вот мерзавец!», — ухмыльнулся Андрей.

Рывком поднявшись, он прощупал пулями пространство за окном, пронесся до двери и, отбив ногой ствол пулемета, в упор выстрелил в медленно приподнимающегося гитлеровца. Лишь после этого, поскользнувшись на заиндевевшем каменном крылечке, бросился в ноги повернувшемуся к нему спиной немцу, с которым схватился Звонарь.

— Не трожь! — неожиданно прохрипел тот, пиная сапогом уже сбитого с ног унтер-офицера. — Не трожь, бога мать! Я сам его!

— Не время устраивать гладиаторские бои!

Вцепившись в ремень немца, Беркут подтянулся поближе к его туловищу и выхватил из-за голенища нож.

— Не замай, Христа Бога! — вдруг осатанело отбил его руку Звонарь.

Но все же Беркут сумел дотянуться до уже вставшего на четвереньки немца и, вывернувшись из-под заваливающейся на него огромной туши, почти на ощупь отыскал свой автомат. То, что в проеме двери показался именно Мальчевский, он понял только тогда, когда выпущенный им последний остававшийся в магазине патрон отметился в камне чуть выше головы младшего сержанта.

— Кончай воевать, капитан, — на удивление спокойно охладил его Мальчевский. — Остальные трое готовы.

— Значит, плацдарм мы все же очистили, и считай, что закрепились на нем.

— Мы то здесь закрепились, — иронично хмыкнул Мальчевский, но беда в том, что наши поперли немцев с правого берега, — объяснил Мальчевский, подавая Андрею руку и помогая встать на ноги. — Вон, до сотни их сунет сюда.

— До сотни — это многовато.

— И я уверен, что мы так не договаривались. Но выбор у нас небольшой: не фрицы, так наши сгоряча пришьют.

Но, вместо того, чтобы тут же выбрать позицию и приготовиться к бою, они еще какое-то время безмолвно, очумело наблюдали, как, широко расставив ноги, Звонарь все рубил и рубил тыльняком немецкого автомата извивавшееся, никак не поддающееся смертному успокоению мощное тело вражеского пулеметчика. И, казалось, никакая сила не способна была оторвать солдата от этого страшного занятия, никакое слово, никакая пуля не в состоянии были умерить его слепую ярость.

«Жизнь есть жестокое милосердие Божье!» — уже в который раз вспомнилась Громову-Беркуту поразившая его когда-то надпись на сельском распятии. Очень некстати вспомнилась…

— Не вовремя тебя, служивый, ох, не вовремя! — приговаривал Мальчевский, помогая Беркуту перевязывать Звонаря.

Даже получив в плечо пулю от засевшего на склоне долины снайпера, Звонарь еще дважды опустил оружие на тело напавшего на него унтер-офицера, и лишь тогда, все еще не выпуская из рук автоматической «секиры», осел на колени рядом со своей жертвой и, опираясь руками на ствол «шмайссера», яростно, словно обреченный зверь, зарычал:

— Я знал, — хрипел он, — знал, что случится это именно здесь! Они гнали меня на смерть. Полгода загоняли меня под эту пулю. А она здесь… Как же она меня, скотина, нашла?!

Еще две пули щелкнули рядом с ним. Но ветки деревьев мешали снайперу вести прицельный огонь.

Опомнившись, Беркут и Мальчевский сумели затащить Звонаря в домик и уложить на сохранившуюся железную кровать с иссеченным осколками матрацем. Пуля ударила Звонаря в плечо и, очевидно, раздробила лопатку. Однако осматривать рану уже некогда. Да и не было особого смысла.

Бинтом, изъятым в убитого немца, капитан наспех перевязывал раненого прямо по окровавленной гимнастерке.

— Как думаете, товарищ капитан, выживу? — тихо спросил Звонарь. А ведь Беркуту показалось, что до этого боец на несколько минут потерял сознание. Слишком уж терпеливо и безмолвно сносил бесцеремонное ворочание, которому они подвергали налитое огнем тело.

— А черт тебя знает, служивый! — ответил за командира Мальчевский. — Может, и выживешь, если подыхать не захочется.

— Черта два — подыхать, — в тон ему ответил Звонарь. — Зачем мне… подыхать? Мне бы в санбат. Нет уж, чтобы теперь — и вдруг подыхать!

— Ага, в санбат… — иронично «поддержал» его Мальчевский. — Погоди, сейчас врачей кликну.

— Не трави душу. Лучше дай две гранаты. Вон, ящик в углу с гранатами. Дайте одну — и положите меня за домик. Там я вас с тыла прикрою.

— Три гранаты не пожалею. Только не дрыгайся. Дай тебя, доходягу, спокойно перевязать. Немчура, вон, уже на льду. Наши их прямо на нас прут. Гад буду, затопчут.

Мальчевский связал концы бинта и вопросительно посмотрел на Беркута. Уткнувшись затылком в стену, раненый дрожал от холода и матерился. Капитан, как мог, укутывал его шинелью.

— Положить его надо, потому что не усидит, — подсказал Мальчевский.

— На грудь, на спину? Как лучше, Звонарь?

— А кто его… знает. Только, слышь, капитан, никакой я не Звонарь.

— Не понял?

— Не Звонарь я. Кожухов… фамилия моя.

— Кожухов так Кожухов. Красноармеец Кожухов, значит, — успокаивающе уточнил Беркут. — Я-то слышал: все тебя Звонарем кличут, потому и… Так что извини. Да ты, по-моему, и сам так представлялся… Сержант, глянь, где немцы.

Мальчевский выскочил в соседнюю комнату и по бревнам обвалившейся части потолка ловко вскарабкался на стену.

— Орда у стен крепости, великий князь! Часть фрицев еще цепляется за тот берег, остальные отстреливаются, лежа на льду, — доложил оттуда. — Здесь, на склоне, тоже бой. На старшину и его ребят поперли. Засекли их.

— Рановато, черт!

— Ты не понял, капитан, — упорно обращаясь к Беркуту на «ты», вновь заговорил Звонарь. — Это не просто кличка. — Говорить ему становилось все труднее. Слова он выдыхал вместе со стоном и болью. — Не просто. Я… это… словом, штрафник.

— Что значит «штрафник»?

— А то и значит, что из штрафного батальона. Он здесь недалеко, чуть левее Каменоречья, оборону держал.

— Штрафник, говоришь? — рассеянно переспросил капитан. — Ну, штрафник так штрафник. Тоже солдат. А воевал ты здесь прекрасно, мы с Мальчевским и лейтенантом Кремневым письменно это подтвердим.

— А коль с ранением подфартило, то считай, что искупил, — бросил сверху Мальчевский. — Кровью. Теперь — такой же вольный стрелок, как и мы с капитаном.

— Да бежал я из батальона… — не реагировал на его слова Звонарь. Андрей все еще не мог свыкнуться с его настоящей фамилией. — Как раз той ночью, когда вы прибыли сюда…

— Дезертировал из штрафного?! — удивленно переспросил капитан, и лишь теперь, возможно, впервые за все время знакомства с этим человеком, внимательно присмотрелся к его лицу. Да только что он мог вычитать на этом заросшем, грязном, искаженном болью лице солдата, истекающего кровью на поле боя?

— Может, мне лучше рвануть к Кобзачу, а, командир? Сомнут ведь ребят, — не обращал Мальчевский внимания на исповедь Звонаря.

— Не думаю. В крайнем случае уйдут в каменоломни. Мы должны быть здесь. Нужно помочь нашим зацепиться за этот берег, — резко ответил Беркут.

— Здесь так здесь. Я ж не дезертирую, как этот дураша. Какого ж ты черта к нам попер? — спросил он уже Звонаря. — Драпал бы к немцам, или куда-нибудь подальше, за реку, в тыл…

— В плавнях прятался. А потом проведал, что на косе каменоломни, — тихо объяснил раненый капитану. — Думал, пересижу.

— И за что же тебя в штрафники? — спросил Мальчевский.

— Из сибирских лагерей, искупать кровью.

— А в лагерях почему оказался?

— Хлеб из села увозили. Перед войной. В тридцать третьем, перед голодом великим. Подчистую подметали. А я комсоргом был. Против выступил. Голодухи боялся, потому и против. Приехали в село за хлебом, а я хлопцев своих собрал, обоз в село не впустили. И письмо. В Москву, самому… Нельзя, мол, так, чтобы подчистую, до зернышка. Чтобы хлебопашец на своей земле, при урожае, с голода…

— Тебя, конечно, в контру…

— Потом, уже в лагере, узнал от земляка, что почти все село наше вымерло от голода. Весь мой род, до последнего человека. Это ж пятнадцать семей! Как меня не расстреляли, до сих пор не пойму. А в начале сорок второго — добровольцем попросился. Долго не брали, но потом — в штрафной. А мне что: в штрафной, так в штрафной.

— Почему же теперь дезертировал?

— Почему? — он помолчал. — Дай пить. — Беркут приподнял его голову и, поглядывая на Мальчевского, какие там у него вести, напоил из фляги. — Не мог я воевать. Ни за фашистов, ни за этих, которые всех нас голодом… Которые нас голодом, лагерями и зверством…

— Ну об этом мы пока помолчим, — предложил Мальчевский. — Особенно сейчас. С этим когда-нибудь попозже разбираться будут, и уже, очевидно, после нас.

— Что ж после нас, что после нас?! А мы то на что? Не знаешь ты, младсерж Мальчевский, что там, в сибирских лагерях, творится. Да разве только ты?! Наверное, никто и никогда не узнает этого.

— Поняли мы все, Кожухов, поняли, — ворвался в их диалог Беркут. — Полежи пока молча. Лишь бы выбраться отсюда. И считай, что ниоткуда ты не дезертировал. Просто отстал от своих и прибился к нам. Тут все такие, прибившиеся. А дрался, как полагается. Даже странно, что так отчаянно дрался.

— Так ведь… увидел, что вас тут горстка. Да что там, я ведь и сам порой не могу понять себя. Закрутила меня жизнь на семь узлов. А мне бы на село свое взглянуть, пусть даже вымершее. На долину… Хата у нас под лесом… стояла.

— Ты еще увидишь ее, — как можно тверже сказал Беркут. — Обязательно увидишь. А пока молчи, береги силы. Скоро подойдут наши, и совершенно иная жизнь у нас с тобой пойдет, совершенно иная.

Теперь уже ясно было, что в штабе дивизии решили прорвать оборону немцев именно здесь, в районе плавней.

Там, напротив косы, германцы еще держались в разбросанной между крутыми оврагами деревушке, и не чувствовалось, чтобы бой становился ожесточеннее. А здесь, после сильного артналета на берег, в прорыв пошло не меньше батальона. На том берегу красноармейцы не закреплялись, преследовали немцев уже по льду, по всему участку.

И все было бы славно. Однако теперь появилась опасность, что в плавни спустятся немцы с этого, левого, берега. Да и стрелять отсюда, из руин, по тем, что на льду, было делом бессмысленным: пойди разберись, где свой, где чужой.

— Сержант, хватай колодки. Переносим пулемет вон на ту высотку, что левее, поближе к реке, как раз напротив руин.

— Затопчут нас, командир, — упал Мальчевский рядом с Беркутом через несколько минут. В руках у него было по колодке пулеметных лент. — Лучше отойдем к группе лейтенанта Кремнева.

— Лейтенант — само собой, но главное — плацдарм. Хоть небольшой. Дать нашим зацепиться. Иначе на кой черт нужно было все это ползание под землей?

— Ну, отцы-командиры, погубите вы нас сегодня. И себя тоже, — пророчествовал Мальчевский. — А не хочется подыхать, не ко времени как-то. Если успею, подброшу вам еще пару гранат.

Позиция ему досталась удачная, — Беркут понял это сразу. С болотистой высотки открывался почти весь речной затон.

К тому же теперь они с лейтенантом могли поддерживать друг друга огнем. Где-то между ними должен будет пристроиться со своим автоматом и Мальчевский. Правда, то, что немцы очень скоро обойдут его слева, Андрей тоже понимал. Но минут десять все же продержится. Этого должно хватить.

Когда сержант уложил рядом с ним еще четыре гранаты, Беркут уже отсекал от берега первые группки немцев. То же самое делал и Кремнев.

Не понимая, что происходит, гитлеровцы перли прямо на их пулеметы, кричали: «Свои! Не стреляйте! Прекратить огонь!». И под этим же огнем падали.

— Я все еще жив, командир! — напомнил о себе младший сержант, устраиваясь на соседнем островке, в зарослях камыша. — Если что, свистни!

Наконец немцы поняли, что перекрестный пулеметный огонь — это не ошибка «своих» пулеметчиков. Одни уходили влево и исчезали в камышах, другие залегли прямо у бровки берега, находясь под огнем пулеметов и медленно надвигающихся русских. Но капитану уже несколько раз приходилось разворачивать свой пулемет, отстреливаясь от гитлеровцев, которые постепенно просачивались в плавни с крутизны речной долины. Да и невидимая отсюда батарея немцев ударила по этому участку плавней заградительным огнем, предпочитая сражать и своих, лишь бы не дать зацепиться противнику.

Развернувшись в очередной раз, чтобы отсечь группу немцев, подступающих к домику, капитан услышал, как в развалинах прогрохотал взрыв.

— Ты что, оставил Звонарю гранаты?! — спросил он Мальчевского.

— Две. Это он рванул!

«Вот тебе и дезертир, — подумалось Беркуту, — доброволец из сибирских лагерей!». А вслух произнес:

— Поспешил он, явно поспешил.

— Кстати, он еще и покаяться перед тобой не успел, капитан.

— Почему вдруг передо мной?

— Помнишь того кладовщика, «особо доверенного»? Так вот, Звонарь его сам подстрелил, чем и тебя самого, и учительницу твою спасал.

— Чепуха. Кладовщик погиб в бою.

— Этот трус — в бою?!

— Мне это хорошо известно: в бою он погиб, понял, Мальчевский? Оговорил себя Звонарь — только и всего.

Мальчевский помолчал, осмысливая сказанное, а потом вдруг сразу же согласился:

— И я о том же, что в бою, смертью храбрых. На каждом собрании… — со спокойной совестью подтвердил Сергей. — В бреду чего не скажешь.

Упавший неподалеку снаряд на какое-то мгновение оглушил Беркута и засыпал целой лавиной жидковатой, болотистой земли. Не обращая на это внимания, Андрей снова взялся за пулемет, но успел выпустить лишь две-три короткие очереди. Следующий взрыв, возникший впереди, опрокинул его вместе с пулеметом и снес в перемешанную со снегом болотистую кашицу низины.

Все еще не теряя самообладания, Беркут снова взобрался на свою позицию, поднял пулемет и вдруг увидел, что ствол его жестоко искорежен осколками.

— А-а, проклятье! — взбешенно потряс капитан пулеметом, отшвырнул его в сторону и, схватив по гранате в каждую руку, кубарем скатился по правому склону.

Он еще успел швырнуть в заросли одну из гранат. Но следующий, немного замешкавшийся, снаряд рванул почти в центре высотки, похоронив Андрея вместе с зажатой в руке второй гранатой.

…Беркут приходил в себя медленно, словно выплывал из речной глубины. Потом, уже в полубреду-полусознании, долго выбарахтывался из болота, и чудилось ему, что он бредет бесконечной заснеженной трясиной, которая все глубже и глубже засасывает его.

Какое-то время он обреченно смирялся с этим, но, когда ощутил, что тело его вот-вот должно уйти в бездну, в последнем, отчаянном рывке бросился на какую-то кочку, ухватился за нее руками и с величайшим трудом попытался подняться, вырваться из ледяных объятий трясины.

Однако вырваться было не так-то просто. Попытки следовали одна за другой, и после каждой из них Андрей все явственнее ощущал, что силы окончательно оставляют его.

Но лишь когда понял, что их не осталось даже на такую, вот, жалкую, очередную попытку, — закричал. Отчаянно, безысходно, что-то нечленораздельно-страшное.

— Товарищ майор, тут кто-то вроде бы живой! — несмело остановился возле барахтающейся кучи грязи молоденький робкий связист, который боялся не столько смерти, сколько — нарушить приказ комбата ни на метр не отставать от него.

— Видно, фриц ожил, — повел комбат стволом пистолета в его сторону. Однако выстрелить в медленно распрямляющееся, потерявшее человеческий облик существо не решился. К тому же и связистик вдруг прозрел:

— Кричал-то, кажется, по-нашему!

— Если «по-нашему», то матерился бы, — возразил умудренный жизнью майор. Рано созревший для майорской звезды, он был всего лишь годика на три старше своего связиста. — Ну да черт с ним, задние подберут и разберутся. Вперед, Гордиенко, не отставать!

Комбат торопился. Его батальон уже дрался в окопах на гребне долины, а на пятки наступали бойцы второго эшелона, который должен был повести с этого плацдарма атаку на плато.

— Но это, кажись, точно наш! — отпрянул связист от все еще не распрямившегося, почти двухметрового роста болотного существа, у которого уже едва заметно вырисовывалось нечто похожее на человеческое лицо.

Но еще больше он испугался, когда это существо вдруг шагнуло наперерез пытавшемуся обойти его комбату.

— Товарищ генерал, мы продержались. Мы, как приказано было: до последнего солдата, — тяжело выдавил из себя этот человек, падая к ногам вконец перепуганного парнишки-связиста.

— А ведь точно, — уставился на него майор. — Бредит вроде бы по-русски.

— Мы, как приказано… Это я, капитан Беркут, — последнее, что услышал комбат. Однако фамилия эта ни о чем ему не говорила. Капитана с такой фамилией в их полку не было, это он знал точно.

— Ладно, Гордиенко, ладно! — вновь поторопил он связиста, размахивая пистолетом с такой решительностью, словно не одного-единственного солдатика подгонял, а вновь пытался поднять в атаку целый батальон. — Крикни задним, что, мол, свой, и вперед! Только вперед!