Во все времена находились люди, которым было скучно в собственном доме и которых манили дальние страны. Они отправлялись в путешествия, таившие массу опасностей, но это только разжигало азарт искателей приключений.
В данном томе представлены жизнеописания Афанасия Никитина, Семёна Дежнёва, Ерофея Хабарова, Фердинанда Врангеля, Ивана Крузенштерна, Василия Головнина, Николая Пржевальского и многих других прославленных мореплавателей и первопроходцев XV—XIX вв.
Книга рассчитана на всех, интересующихся историей России.
Появившись в виде совсем небольшой группы (порядка двух тысяч человек) в Африке, вид Homo sapiens постепенно распространился по всей планете. Люди перемещались отдельными потоками на все континенты, приобретая различия, по существу, в процессе путешествий.
Первоначально группы людей переходили с места на место с теми целями, что и животные — в поисках пищи и лучших мест обитания. Движимые инстинктом, они совершали порой очень дальние миграции. Но постепенно всё большее значение приобретал заложенный в человеке, очевидно, от природы познавательный инстинкт, и мотивы путешествий становились иными, чем на заре цивилизации.
Огромную роль сыграли путешествия в истории человечества. Без них невозможно было бы познать свою планету. Знакомство с окружающим миром, всё более детальное, осознание своей сущности и интеллектуального развития. Тот человек, который оседлал свалившийся в реку ствол дерева и поплыл на нём по течению реки, сделал великое открытие. Он обнаружил, что возможно легко перемещаться на дальние расстояния. Из связанных вместе брёвен можно сделать плот, устойчивый и управляемый, способный плыть по озеру и даже по морю. А лодки, сплетённые из камыша, снабжённые парусом, позволяли совершать океанские плавания.
На протяжении, по крайней мере, пятидесяти, а может быть, и ста веков путешественники открывали мир: реки, озёра, горы, равнины, моря, океаны и материки. Они плыли по морям на парусных судах, пересекали сушу верхом на лошадях, на собачьих и оленьих упряжках, на верблюдах, слонах, пешком. Походы продолжались по многу месяцев и даже лет. Теперь же всего полтора часа требуется космическому кораблю-спутнику, чтобы облететь вокруг Земли. С высоты 300—400 километров прекрасно видна поверхность планеты, на которой можно различить мельчайшие детали. Всё — как на ладони. И удивительное чувство возникает у космонавтов: ведь всё это им давно знакомо, потому что ещё до того, как человек взлетел над планетой и смог посмотреть на неё со стороны, он всю Землю обошёл, объехал и нанёс на карту с высокой точностью.
То был подвиг познания, нередко сопряжённый с преодолением неимоверных трудностей, высокой степенью риска, а порой и гибелью. Часто именно в путешествиях человек достигал пределов своих физических и духовных возможностей, стремясь их преодолеть и раздвинуть.
Не случайно с каждым годом всё больше становится людей, мужчин и женщин, совершающих переходы и восхождения с целью демонстрации безграничности человеческих возможностей. Рекордные достижения героев-путешественников прошлых веков повторены многократно в наши дни. Конечно, покоряющим пространство в наше время помогают новейшие технические средства, и прежде всего использование совершенной связи. Подвиги, некогда потрясавшие человечество, становившиеся часто мощными факторами воспитания множества людей, при массовом их повторении уже не воспринимаются так остро. Имена совершающих в наше время невероятно трудные путешествия не остаются в памяти так, как это было в минувшие три столетия. Помнят первых, хотя имена многих «самых первых» так и остаются неизвестными, если они не зафиксированы в древних письменных памятниках.
Эта книга о русских путешественниках, то есть о тех, кто отправлялся в путешествие из России и возвращался в Россию, ощущая себя посланником своей страны.
Многие из них были первыми далеко за пределами Родины. Русские мореплаватели открыли остававшийся веками неизвестным материк Земли — ледяную Антарктиду и северо-западную часть Северной Америки (Аляску и Алеутские острова), грандиозную страну гор и пустынь — Центральную Азию. Ни с чем не может быть сравним подвиг преодоления русскими казаками-землепроходцами необозримого, почти ненаселённого пространства Сибири и Дальнего Востока, выход на берег Тихого океана, прохождение вдоль северных берегов Сибири по ледовитым морям, открытия в нём архипелагов и островов, пролива, разделяющего два величайших материка Земли — Евразию и Америку. Бесконечное число открытий сделано российскими путешественниками на территории своей страны и окружающих её морей, а также в удалённых от неё странах, на всех континентах и океанах, в высоких, тропических и экваториальных широтах обоих полушарий планеты. Наконец, первые полёты вокруг земного шара на искусственных спутниках Земли также выпало на долю совершить нашим соотечественникам.
В книге даны жизнеописания наиболее выдающихся путешественников. В ней рассказано прежде всего о тех, кто имел определённые результаты в деле познания планеты, кто сделал на своём пути те или иные открытия. Были ведь просто «ходоки», преодолевавшие гигантские пространства, но не оставившие никаких описаний того, что ими встречено, увидено и понято. Героев книги на самом деле значительно больше, чем очерков, посвящённых какому-то путешественнику. Ведь очень мало кто путешествовал в одиночку, у каждого «покорителя пространства» обычно были спутники, роль которых в достижении целей мореплавания или сухопутной экспедиции была часто важной и значительной. Иной раз тот, кто был помощником руководителя экспедиции, становился впоследствии организатором предприятия, в котором уже ему принадлежала ведущая роль.
У каждого из этих людей была своя судьба. Во многом похожи первые годы их жизни, ещё в юном возрасте они нередко сталкивались с различными житейскими трудностями, что закаляло характер, важнейшими свойствами которого становились целеустремлённость, настойчивость в решении поставленных задач, исключительная выносливость. Не всегда это были физически сильные от природы люди, духовная сила была важнее. И подвиги не отличавшихся крепким здоровьем Миклухо-Маклая и Черского ничуть не меньше, чем природного богатыря Пржевальского, погибшего во время путешествия. В пути оборвались жизни Витуса Беринга, Василия и Татьяны Прончищевых, Ивана Черского, Эдуарда Толля, Алексея Федченко, Александры Потаниной.
Путешественники-женщины заслуживают особого внимания. Они не только сопровождали своих мужей, но, перенося наравне с ними все трудности походов, участвовали в экспедиционных научных работах, становились самостоятельными исследователями. Кроме Прончищевой и Потаниной, это Мария Черская, Елена Невельская, Ольга Федченко.
Философию путешественника точно выразил Н.М. Пржевальский, считавший, что «путешественником надо родиться». Он писал:
Другой русский путешественник Николай Альбов, менее известный, чем Пржевальский, но совершавший свои переходы в столь же труднодоступных местах, впервые исследовавший растительность далёкой Огненной Земли, признавался:
Мысль о тех, кто пройдёт следом, придавала новые силы для преодоления зачастую неимоверных трудностей, в изобилии встречающихся по пути к открытиям. В самой своей природе находит человек эти силы. Великий путешественник-гуманист Н.Н. Миклухо-Маклай считал, что
Примеры активной и целеустремлённой жизни великих путешественников раскрывают нам секрет счастья, венчающего жизнь каждого человека.
Все даты, относящиеся ко времени до 1917 года включительно, даются в книге по Юлианскому календарю (старому стилю), ас 1918 года — по Григорианскому (новому стилю). Отставание старого стиля от нового составляло в XX веке 13 дней, в XIX веке — 12 дней, в XVIII веке — 11 дней. Цитаты даны с сохранением орфографии оригинала.
Впрочем, можно было бы признать самым первым путешественником на Руси апостола Андрея Первозванного, совершившего, как говорится в «Повести временных лет», в начале I века н.э., всего лет через двадцать после казни и воскресения Христа, переход из Западной Европы на земли восточных славян, к реке Волхов, на озёра Ильмень, Нево и Варяжское море (Финский залив). После этого визита возникли города Словенск и Руса...
Конечно, можно всё это считать легендой. Но, если верить летописям, на которые ссылались М.В. Ломоносов и историки В.Н. Татищев и Н.И. Костомаров, то приильменские жители в древнейшие времена доходили до зауральских земель, иначе почему же (опять-таки, если верить летописям) пришла в Словенск «югра мстить» и дважды разорён был город. «Предание о Словенске и Русе, — писал Костомаров, — не лишено исторической действительности».
В Новгородских летописях говорится, что словенско-русские князья доходили до Египта, Греции и Палестины, воевали там. Они путешествовали с воинственными целями, подобно Александру Македонскому и Юлию Цезарю. Но скоро им стало понятно, что торговые отношения более выгодны, чем прямой захват. В XI веке Великий Новгород уже торговал с Западом, собирая в то же время дань с лопарей, кочевавших на больших пространствах от Кольского полуострова до берегов Северного моря. В одной обнаруженной на Кольском полуострове рунической грамоте, относящейся к IX в., содержалось указание на право Холмгарда (Новгорода) собирать дань в стране лопарей практически до границ Норвежского королевства (у Согнефьорда). В пограничной зоне происходили иногда столкновения. В документе, относящемся к 1216 году, перечисляются погибшие в одном из таких сражений, среди них был «терский данник Семён Петролович», собиравший дань на Терском наволоке, как называли тогда Кольский полуостров. В середине XII века Новгород торговал со шведским городом Висби на острове Готланд и с городами Ганзейского торгового союза.
С Норвегией отношения были особыми. Уже в X веке определились границы Норвегии и Новгорода (Холмгарда); их закрепил договор 1251 г., заключённый в норвежской столице Нидаре (теперь Тронхейм) посланцами Александра Невского. Скандинавская сага сообщила об этом так: «Прибыли с востока, из Гардарики (так называли Русь. —
В середине XIII века новгородцы основали на северном побережье Кольского полуострова селение Кола, а через семь десятилетий появился богатый монастырь в Печенге, занимавшийся торговлей рыбой и солью и даже строительством небольших морских судов. Московский дьяк Григорий Истома, отправленный великим князем Иваном III послом в Данию, первым совершил путешествие вокруг северных берегов Скандинавского полуострова, двигаясь с востока на запад. «Мы перенесли свои суда и груз через перешеек в пол мили шириной, потом проплыли в землю дикой лопи... Здесь, оставив лодьи, мы дальнейший путь проделали по суше, на санях». Так Истома рассказывал о своём путешествии австрийскому послу в Москве Сигизмунду Герберштейну. Лопари на оленьей упряжке доставили московского посла в город Берген, откуда он отправился к королевской столице на лошадях.
Движение на восток новгородцы начали в то же время. Медленно, но неуклонно продвигались они через леса и болота в северо-восточном направлении. В 1032 году новгородский воевода Улеба прошёл через некие Железные Ворота, очевидно, расположенные на Урале. Новгородец Гюрята Рогович рассказал в 1096 году летописцу Нестору, что он послал некоего отрока в Печору за сбором дани с местных жителей, и тот прошёл дальше, в землю Югорскую, где ему рассказали о горах, доходящих до моря. «Им же высота ако до небес...» — сообщает «Повесть временных лет». — Есть же путь до тех гор непроходим пропастями и лесом». Несомненно, речь здесь идёт об Урале. Значит, уже в конце XI в. новгородцы знали о нём.
В 1193 году воевода Ядрей, возглавивший поход отчаянных новгородцев-ушкуйников в Северное Зауралье, взял дань с живущего в тундре народа «самоядь» изделиями из моржовой и мамонтовой кости. В 1342 году новгородец Лука Варфоломеев построил на Северной Двине крепость Орлец. Больше полувека Орлец безраздельно властвовал над северным приморским краем, который они называли Заволочьем (потому что путь пролегал через волоки между верховьями рек).
Первое определённое сообщение о том, что новгородцы достигли берега Северного Ледовитого океана и перешли на восточный склон Уральских гор, появилось в новгородской летописи в 1364 году: «...приехаша дети болярские и малые люди и воеводы Александр Авакумович, Степан Ляпа, воевавшие по Обе реке до моря...» А через 15 лет поселился за Уралом, на реке Вычегде, проповедник Стефан Храп, получивший сан «епископа пермского». Он крестил коми и пермяков, а в 1395 году составил первое описание Северной Двины и многих притоков Камы, «обходящей всю землю пермскую». Но постепенно, как и на западе, стало вытеснять новгородскую вольницу более сильное Московское княжество.
Великий князь московский прислал в Орлец своего наместника. Новгородцы, чтобы прогнать его, собрали ополчение, захватили Орлец, восстановили свою власть. Потом борьба продолжалась ещё целое столетие, пока в 1478 году Иваном Грозным не была окончательно уничтожена самостоятельность Великого Новгорода.
Потом наступил этап завоевания Сибири Ермаком (войском под предводительством казачьего атамана Ермолая Аленина, прозванного Ермаком, что означает «артельный котёл»). Шестьсот казаков на тридцати стругах и нескольких маленьких лодках прошли под парусами вверх по стиснутой крутыми берегами порожистой реке Чусовой, впадающей в Каму, перешли волоком Средний Урал и на реке Туре одержали первую победу над войском татарского хана Кучума. Однако полный разгром хана произошёл много позже, когда уже не было Ермака, погибшего августовской ночью 1585 года. 20 августа 1598 года отряд воеводы Андрея Воейкова в битве близ устья впадающей в Обь реки Берды завершил противостояние с Кучумовым ханством. С того времени движение русских в Сибирь пошло широким фронтом, началась колонизация огромных просторов Северной Азии.
В годы властвования Ивана III и совершилось путешествие тверского купца Афанасия Никитина на край света, в Индию. Когда он покинул Тверь, отправившись в Шемаху, на западный берег Каспия, продать меха и купить там жемчуг и пряности, то не знал, что дорога доведёт его до Индии. Обстоятельства заставляли его идти вперёд, пока он не оказался в далёкой загадочной стране. Может быть, кто-то и раньше Никитина побывал в Индии, но не осталось об этом никаких документальных свидетельств, а тверской купец составил подробное описание своего путешествия — «Хождение за три моря».
Европейцам Индия давно была известна. Греки и римляне в античные времена достигли её морским путём, а войско Александра Македонского проникло в 333 году до н.э. через горный хребет Гиндукуш и долину реки Инд. Но первым европейцем, прошедшим в Индию с севера, начав свой путь от верховьев великой русской реки Волги, был тверской купец Афанасий Никитин. Отправился он в далёкий путь в 1466 году. Тверь тогда ещё не была поглощена Москвой, и лишь Ярославль три года назад включил Иван III в Московское княжество.
Не очень-то представлял себе Афанасий Никитин, где находится эта сказочная Индия. Он просто воспользовался тем, что к принимающему воды Волги Каспийскому морю направлялся посольский караван ширванского шаха, страна которого располагалась у северо-западного берега Каспия. Шах возвращался от великого князя московского Ивана III. Афанасий взял в долг «мягкой рухляди» и разного товара, погрузил всё это на два судна и поплыл от места впадения невеликой речки Тверцы в Волгу.
«Поплыл я вниз Волгою и пришёл в монастырь Калязинский. Из Калязина плыл до Углича, а из Углича отпустили меня без препятствий. И, отплыв от Углича, приехал в Кострому... И приехал я в Нижний Новгород».
Потом была Казань, золотоордынская столица Сарай и расположившийся в устье Волги татарский торговый город Хазтарахан (Астрахань). Это был центр торговли, где встречались купцы востока и запада, товары Венеции и Генуи обменивались на персидские, китайские, индийские.
Здесь, в устье Волги, на караван напали разбойники, забрали весь нехитрый никитинский товар.
«Дошли мы до моря на большом судне, да стало оно на мели в устье Волги, и тут нас настигли и велели судно тянуть вверх по реке. И судно наше большое тут ограбили и четыре человека русских в плен взяли, а нас отпустили голыми головами за море. И пошли мы, заплакав, на двух судах в Дербент...» Два маленьких судна плывут вдоль каспийского берега. «В одном судне посол Хасан-бек да тезики [таджики] да нас, русских, десять человек, а на другом судне шесть москвичей да шесть тверичей да коровы да корм наш. И поднялась на море буря, и судно разбило о берег». Это было вблизи города Тарки (на месте теперешней столицы Дагестана Махачкалы). А в Дербенте Никитина и его товарищей полностью ограбили.
Куда было деваться Афанасию? Ведь он не получил за товар никакой выручки, и ничего, кроме долговой ямы, в родной Твери не ожидалось. От Дербента Афанасий Никитин двинулся на юг и пришёл в город Бакы (Баку), «где огонь горит неугасимый». Некоторое время поработал там, черпая вёдрами и наполняя кожаные мешки чёрной жидкостью, которую применяли тогда как лечебную мазь. Но по какой-то причине на этой работе не удержался. Снова остался без дела и средств существования. Выход один — продолжать путь дальше, авось ему повезёт: «... И я от многих бед пошёл в Индию, ибо на Русь мне пойти было не с чем, никакого товару не осталось».
Был Никитин прирождённым путешественником, не только беды, а и любознательность толкала его вперёд, в неведомые края. Его не останавливал риск, не пугало неведомое. Поэтому он достиг Индии, хотя первоначально цели у него такой не было.
В Баку Афанасий сел на корабль, доставивший его на южный берег моря Каспийского. Пешком пошёл, пересёк хребет Эльбурс, солончаковую пустыню Деште-Кевир, да и всю Персию, до «другого моря» — Персидского залива, и оказался в порту Ормуз, где купил «гурмызского зерна» (жемчуга), добывавшегося на острове Бахрейн. Там пересекались торговые пути из Индии, Китая, Египта, Малой Азии... За 200 лет до Афанасия через Ормуз проследовал в Индию великий венецианец Марко Поло: «Всё что на свете родится, то в Гурмызе есть... А солнце в Гурмызе так палит, что может человека сжечь». Дальше Поло пошёл по суше, сочтя ненадёжными местные судёнышки. А Афанасий Никитин отважился плыть на парусном кораблике «таве», не имевшем верхней палубы. Он устал от хождения по горам и пустыням, ведь уже пять лет миновало с того дня, как покинул Тверь. Он повёз в Индию персидского жеребца, рассчитывая его выгодно продать; сказали ему сведущие люди, что в Индии очень ценятся породистые лошади. Из Персидского залива попал в Аравийское море.
На двадцать пятый день плавания достиг Никитин берега Индии. Это был город Чаул, южнее современного Бомбея. Странным он показался тверетянину.
«И тут Индийская страна, и простые люди ходят нагие, головы не покрыты, груди голы, волосы в одну косу сплетены... Куда я ни иду, за мной людей много — дивуются белому человеку». А сам он тоже удивляется немало, например тому, что султан ездит в сопровождении 300 слонов в золочёных покрывалах. И заметил он, что звёзды на небе индийском совсем не так расположены, как в его родной Твери, а нравы и обычаи у людей совсем другие, хотя они никакой неприязни у него не вызывают. Со многими индийцами он сдружился, научившись их языку. В описаниях реальность порой переплетается с легендами и сказками. Например, он всерьёз рассказывает об «обезьянском народе»: «... и есть у них князь обезьянский, ходит со своей ратью. И если их кто тронет, тогда они жалуются князю своему, и они, напав на город, дворы разрушают и людей побивают. А рать у них, говорят, весьма большая, и язык у них свой». Но чаще всего его суждения достоверны и точны. Пишет он, что дошёл до «индийских гор», а потом пересёк всю равнинную Индию, оказавшись во владениях воинственного Асад-хана, который «ездит на людях» (носят на носилках слуги). Никитин пережидал в Джуннаре сезон муссонных дождей: «еждень и нощь четыре месяца всюду вода да грязь». А город этот «... стоит на скале каменной, не укреплён ничем, Богом ограждён. И ходят на ту гору днём по одному человеку: двоим идти никак нельзя». Побывал он в Центральной Индии, где продавали чёрных рабов, в открытом Васко да Гамой Каликуте, Джуннаре, Бидаре, Парвате и других городах и селениях Индии.
Афанасий Никитин внимательно присматривался ко всему, что встречалось в заморской стране. Поражает его спокойная доброжелательность по отношению к встречаемым им народам, их непривычным обычаям, языку, даже религиозным обрядам. Но от своих убеждений и веры он не отрекался, даже когда Асад-хан чуть не насильно попытался обратить его в мусульманство. «Русская земля, да будет Богом хранима! Боже, сохрани её! На этом свете нет страны, подобной ей, хотя бояре Русской земли несправедливы. Да станет Русская земля благоустроенной и да будет в ней справедливость».
Истинным патриотизмом проникнута книга. А из Индии Никитин ничего, кроме знания о далёкой стране и её людях, не привёз, потому что «... говорили, что много всяких нужных нам товаров, но оказалось, что ничего нет для нашей земли... Перец и краска дёшевы. Но возят товар морем... А пошлины высокие, и на море разбойников много». И в самом деле, не установил тверяк Афанасий Никитин торговых отношений со страной за тремя морями, но он привёз знание.
На центральной площади в старинном волжском городе Твери стоит памятник широко шагающему человеку. Ветер раздувает полы кафтана. Голова высоко поднята. Он напряжённо всматривается вдаль. Это Афанасий Никитин, решительный, смелый и любознательный ходок за три моря, один из первых русских путешественников, оставивших описание своего путешествия.
Возвращался Афанасий Никитин на родину в 1472 году через Турцию, Грузию, Чёрное море, по Днепру и Волге. И умер, не дойдя до Смоленска. Рукописные тетради его спутники передали дьяку великого князя Смоленского. «Хождение за три моря» переписали и включили в летопись.
Отряд из 50 человек добрался до Якутска, в следующем году, с началом весны, поднялся вверх по Алдану и в 100 вёрстах выше устья алданского притока Мая зазимовал среди лиственничного редколесья. От тунгуса шамана Копылов узнал, что на востоке, за высоким горным хребтом, течёт в тёплое море широкая река, он поручил Москвитину, взяв с собой 30 казаков, достичь этой реки и моря, которое тунгусы называли Лама. Соорудив плоскодонный дощаник, а потом и два струга, казаки двинулись вверх по Мае — где на вёслах, где с шестом, где с бечевой по берегу. Так за полтора месяца дошли до верховьев Маи на склонах хребта Джугджур. С них перешли волоком на верховья в другую сторону текущей реки Юдомы.
Снова построили струги, в которых плыли шесть дней, потом тащили струги один день волоком и оказались в истоках реки Ульи. Путь был тяжёлый, и, как писали казаки в своём отчёте, «кормились деревом, травою и кореньями».
Чуть больше недели они следовали вдоль реки, а когда та стала полноводней, поплыли и через пять дней достигли моря. Так, в 1639 году самый большой океан Земли был открыт с запада. На берегу жили ламуты, которых Москвитин «объясачил», для чего ему пришлось перезимовать в специально построенном остроге. Встретив изобилие рыбы во впадающих в Охотское море реках, казаки не испытывали недостатка в продовольствии и смогли заняться обследованием открытого ими побережья. Они прошли от устья Ульи на север до реки Тауя и на юг до реки Уды. Потом вернулись и в устье реки Алд омы зазимовали. Отчёт о путешествии Москвитина «со товарищи» назывался «Роспись рекам и имянам, на которой реке которые люди живут, тунгусские роды...» По существу, это было географо-этнографическое описание прибрежного района протяжённостью не менее чем 1200 км. Кроме того, что они видели сами, включил Иван Москвитин в свой отчёт рассказы аборигенов-ламутов (с ними мог объясняться толмач Семёнка Петров).
Особенно подробно описана река Охота, по имени которой назван поставленный в её устье острог, море и впоследствии первый русский портовый город на Тихом океане — Охотск.
В «росписи» Москвитина содержались самые первые сведения об Амурском крае и большой реке Амгуни (её казаки назвали Омуть), очень богатой рыбой, и об «иной реке», в которую слева впадает Амгунь. Название этой реки записано точно, именно так, как называли её жившие на ней гольды, — Амур.
Проведя два года на Охотском побережье, отряд Москвитина возвратился в Якутск по тому же пути (через Джугджур — на Алдан и Лену), каким и пришёл. С собой казаки принесли ясак, и не малый — 440 соболей. Их увёз в Москву Елисей Буза, сообщив в стольном граде о том, что дошли до берега «тёплого моря» на востоке.
Два первых воеводы, правивших совместно Якутским воеводством, основанном в 1638 году, Пётр и Матвей Головины снарядили для закрепления на реке Амуре, о которой сообщил Москвитин, большой вооружённый отряд (130 человек с одной пушкой) во главе с письменным головой Василием Поярковым.
Отряд вышел из Якутска в середине июня 1643 года и через два дня достиг устья Алдана. Потом против течения целый месяц тянули струги бечевой до реки Учур, впадающей в Алдан справа. А потом ещё медленнее тащились по порожистому Учуру и совсем уже горному его притоку Гонаму, стекающему со Станового хребта. Всего на этих реках были преодолёны 42 порога и 20 шиверов...
Тем временем настала зима. В предгорьях Станового хребта («Камня», как называли казаки всякие горы) построили зимовье и вырыли землянки для 40 человек, оставшихся до весны. Сам же Поярков, взяв с собой 90 казаков, пошёл дальше. На лыжах с нартами перевалили они Становой хребет и вышли на текущую на юг Зею, скованную льдом. Пока не взломало лёд, казаки сколачивали струги, а весной спустились на них по реке, которая, как предполагали, выведет к Амуру.
Оставленные зимовать у северного склона хребта должны были весной спуститься к Пояркову, но что-то задерживались. Пока их не было, отряд встретился на Зее с местными жителями — бородатыми даурами, которые поначалу взялись снабжать русских пришельцев продовольствием, но потом вдруг перестали. Начавшие голодать казаки попытались силой взять у дауров продукты, но в завязавшемся сражении потеряли десять человек убитыми и отступили. Пришлось кормиться кореньями да сосновой корой. От голода и цинги умерли ещё сорок человек. Когда, наконец, пришли зимовавшие на севере, из девяноста человек, ушедших с Поярковым, оставалось только тридцать.
Погрузившись на струги, они поплыли вниз по Зее и довольно скоро оказались на широкой реке, которая и была Амуром. Так, в 1644 году эта величайшая река Северной Азии была открыта русскими.
Три недели плыли по течению до впадения в Амур другой большой реки — Сунгари. На стрелке остановились, но Поярков послал группу из 25 человек разведать, далеко ли до моря. Вернулись только двое, остальные погибли в бою с аборигенами. С оставшимися казаками Поярков продолжил путь вниз по Амуру.
Через месяц они достигли места, где река разливалась, как море, так что не видно было берегов из-за множества островов в русле. На одном из них перезимовали, добывая пропитание охотой, ловлей рыбы и собиранием съедобных кореньев. На самом же деле казаки вышли в широкий залив — Амурский лиман, соединявший реку с океаном. До середины лета держался в нём лёд, пришлось дожидаться, пока его унесёт в море.
Жившие на амурских берегах гиляки (нивхи) рассказали русским, что из устья Амура можно доплыть до очень большого острова, берег которого впереди виден. То был Сахалин, первооткрывателем которого с запада в 1645 году и стал, таким образом, Василий Данилович Поярков. Правда, он на острове не побывал, а только видел издалека.
Уже начиналась осень, когда на своих плоскодонных стругах отряд Пояркова, быстро миновав пролив между Сахалином и материком, вышел в Охотское море. Несколько недель не пригодные для морского плавания судёнышки швыряло по волнам сурового моря, пока не выбросило на берег, разбив в щепы. Люди побрели по берегу и счастливо наткнулись на зимовье, построенное в устье реки Улья шесть лет назад Иваном Москвитиным. Не дождавшись конца зимы, изголодавшиеся казаки пошли на лыжах через дикий хребет Джугджур и добрались до верховьев реки Маи, которая, как они знали, текла в Алдан, впадающий в Лену.
В 1646 году вернулись казаки Василия Пояркова в Якутск и доложили об открытии воеводам-братьям Головиным. Те переслали известие с нарочным в Москву.
В труднейшем походе, продолжавшемся три года, погибли восемьдесят человек. Но были открыты Амур, его притоки, остров Сахалин, установлена возможность судоходства из Амура в Тихий океан. Больше двух веков пройдёт, прежде чем открытия эти будут подтверждены.
Подлинное имя стало известно совсем недавно — лет тридцать тому назад, когда в архивах нашли записи о его походах. А до этого были сомнения в том, существовал ли человек со странной кличкой Пенда (или Пянда). Так казаки называли опушку из собачьего меха на подоле кафтана. Но теперь доподлинно установлено, что Пенда — это служивший в Якутском остроге казак Пантелей Демидов. Он в 1628 году построил два струга на Енисее, на которых вместе с 40 казаками поднялся вверх по порожистой реке Нижней Тунгуске, надеясь дойти до истоков другой реки, о ней говорили тунгусы, что велика и полноводна.
Шли на вёслах, а на больших порогах выходили на берег, перетаскивали струги бечевой. Всё лето — по реке против течения. Надвигалась зима, а дошли только до притока Тунгуски речки Илимпеи. Там срубили избу, в которой дождались весны, охотясь на таёжных зверей и птиц.
После того как прошёл лёд по Нижней Тунгуске, путь продолжили. Чем дальше, тем больше встречалось порогов, а река становилась мельче. Снова не удалось за лето дойти до волока на большую реку, которую тунгусы называли «Елеюне». Построили новое зимовье, пережили в нём вторую зиму. А следующим летом, наконец, приблизились к очень большой реке, до неё оставалось вёрст десять-двенадцать. Тут пришлось зазимовать в третий раз.
Струги потащили волоком по ещё не стаявшему снегу. И наконец вышли к великой реке, по которой легко поплыли вниз по течению.
Через месяц плавания оказались там, где река делала крутую излучину. По берегам её жили ещё не встречавшиеся прежде племена — якуты, занимавшиеся земледелием, совсем не похожие на бродячих охотников-тунгусов.
Казаки не решились зимовать рядом с незнакомыми людьми и повернули назад, вверх по реке, против течения. Через два месяца достигли волока на Нижнюю Тунгуску. Можно было вернуться на ближнее зимовье, но Пенда решил плыть дальше, к верховьям Елеюне. Волоком перебрались ещё на одну реку Илим, приток Верхней Тунгуски (Ангары), впадающий в хорошо знакомый казакам Енисей. Зимой санным путём с помощью тунгусов пришли в Туруханск, где рассказали о великой реке, которую никто, кроме них, не видел.
В этом путешествии, протяжённость которого превысила восемь тысяч километров, прошло три с половиной года. Пенда открыл землепроходцам новый путь, и на следующий год по нему вышел на Лену во главе отряда казаков Василий Бугор. На реке Илим он заложил острог. А ещё через год Пётр Бекетов доплыл по Лене до того места, откуда повернул назад Пенда, побоявшись оставаться среди якутов. И заложил здесь Якутский острог. Это произошло в 1630 году.
А там, где струги Пенды прошли вверх по порожистой Нижней Тунгуске с тремя зимовками, долго стояли Нижне-Пяндовское, Средне-Пяндовское и Верхне-Пяндовское зимовья.
Долгое время считалось, что Семён Иванович Дежнёв родился на земле Вологодской, в городе Великий Устюг, где появились на свет великие землепроходцы Е. Хабаров и В. Атласов. Ему даже был поставлен в этом городе на реке Сухоне памятник в 1972 году. Однако, по данным последних исследований, Дежнёв — помор и родился он в одной из деревень на реке Пинеге в Архангельской губернии. Год его рождения — 1605-й — определяется примерно.
В старинных документах имя Дежнёва впервые упоминается в конце 1630 года — он служил казаком в Тобольске, затем — в Енисейске, в 1638 году записан казаком Якутского острога. В течение двух лет собирал ясак на якутских реках Вилюе, Алдане и притоках — Томта и Амга. Зиму 1640—1641 годов провёл на Верхней Яне, а летом 1641 года был назначен в отряд Михаила Стадухина, расположившийся в остроге на реке Оймякон, левом притоке Индигирки. Там пришлось весной 1642 года выдержать сражение с полутысячным отрядом эвенков. Затем отряд Стадухина построил коч, на котором спустился по Индигирке к морю. Дальше он прошёл до устья реки Алазеи, где встретил коч атамана Ерилы, у которого Дежнёв служил на Яне. Отряды объединились, и два судна пошли по морю на восток, к устью Колымы, которого достигли в середине июля.
Поднявшись вверх по Колыме, казаки основали Среднеколымский острог. Три года прошли на Средней Колыме за сбором ясака, а весной 1647 года Дежнёв приехал с собранной пушниной в Якутск. Там его принял как опытного сборщика ясака в свою промысловую группу купец и мореход Федот Алексеев Попов, тоже архангельский помор. Попову не везло с торговлей на Оленеке, Яне, Индигирке, Алазее — всюду его опережали конкуренты.
Но он узнал о ещё не посещённой торговыми людьми реке Анадырь и решил доплыть до неё по Ледовитому морю. В Среднеколымске Попов построил четыре коча. На них 60 промышленников и Дежнёв с отрядом из 18 казаков спустились в устье Колымы. В море вышли летом 1647 года, но встретили тяжёлые льды, которые заставили вернуться на зимовку в низовья Колымы. Там построили ещё три коча и пополнили состав отряда.
30 июля 1648 года 95 человек на семи кочах поплыли вдоль берега Восточно-Сибирского моря на восток от устья Колымы. Они благополучно вышли в Чукотское море, впервые прошли вдоль его тысячекилометрового побережья и повернули на юг, вступив в Берингов пролив, разделяющий материки Азия и Северная Америка.
Жестокий шторм встретил суда в проливе, один коч был разбит. Пришлось высадиться на берег (где-то между теперешними мысами Дежнёва и Чукотским). Повреждённые суда были отремонтированы, пополнен запас пресной воды. Собирались уже плыть дальше, но тут произошло столкновение с местными жителями, в котором был ранен Федот Попов.
В конце сентября плавание продолжили, был пройден Чукотский Нос, на восток от которого усмотрели два острова и живших на них людей, украшенных «рыбьим зубом».
Новый шторм налетел уже в Беринговом море. Он разбросал все кочи, большая их часть утонула, но два или три были выброшены на берег в разных местах. Следы путешественников в разное время находили и на азиатском, и на американском берегах. Семёну Дежнёву повезло больше всех. Он был единственным участником плавания, прожившим после него ещё довольно долго. Главное, Дежнёв составил описание путешествия. Может быть, поэтому слава открытия Берингова пролива досталась в большей степени ему. Хотя Дежнёв был только сборщиком ясака, а организатором плавания и его руководителем был Федот Попов.
Попов был самым опытным мореходом в этой экспедиции. Судьба его может быть представлена так: коч выбросило на западный берег, и Попов там умер во время зимовки от цинги. Некоторые кочи попали, возможно, на Аляску, где найдены в 1937 году развалины построек из брёвен с печами из кирпича, в русском стиле. Когда определили возраст дерева построек, оказалось, что построены они были 300 лет назад, как раз в то время, когда Попов и Дежнёв открывали Берингов пролив.
Коч Дежнёва после шторма оказался на берегу южнее устья реки Анадырь, к которой направлялась экспедиция. Дежнёв и 24 его спутника пошли берегом к Анадырю. Шли два с половиной месяца, за это время двенадцать человек погибли от голода и трудностей пути. Оставшиеся в живых сделали коч и летом 1649 года поднялись вверх по Анадырю. В среднем течении реки построили острог, где перезимовали, а весной 1650 года к острогу вышли из Нижнеколымска, перевалив горы, два казачьих отряда — Михаила Стадухина и Семёна Манторы.
Десять лет прожил Дежнёв в Анадырском остроге, занимаясь не только сбором ясака: он составлял чертежи реки Анадырь и притока Колымы — Анюя. Свой отчёт — «отписку» — Дежнёв отправил Якутскому воеводе Ивану Акинфиеву. Она называлась «О морском походе в устье Колымы до устья реки Анадырь». В ней кратко, но очень точно характеризуется природа Анадырского плоскогорья. И рассказывается о странствиях: «...после Покрова Богородицы (1 октября), всюду неведомо и выбросило на берег, в передний конец, за Анадырь реку... а дорога... от Носа до Анадыря-реки трои сутки, а более нет... и пошли мы все в гору сами, путь себе не знаем, холодны и голодны, наги и босы. И шёл я, бедный Семейка с товарищами до Анадыря-реки ровно десять недель. И вверх по Анадырю пошло двадцать человек и ходили двадцать дён...»
Даже Беринг, 80 лет спустя оказавшийся в этих водах, ничего не знал о проливе, который Дж. Кук, тоже не слыхавший о Дежнёве, назовёт Беринговым.
Впервые обнаружил «отписки» Дежнёва в якутском архиве российский историк академик Герард Миллер. Он написал об этом в своём труде «Известия о северном морском ходе из устья Лены-реки ради обретения восточных стран». В Европе об открытии узнали раньше. И на карте жившего в Тобольске пленного шведа Филиппа Таберта (Страленберга), изданной в Стокгольме в 1730 году, сделана надпись: «Отсюда русские, пересекая море, загромождённое льдом, с громадным трудом и опасностью для жизни достигли области Камчатки». Есть серьёзные основания утверждать, что именем Федота Попова названа камчатская река Федотовка. Больше имя этого путешественника нигде на карте не присутствует.
А увековечен в названии мыса, который первопроходцы называли Большой Каменный Нос, Семён Дежнёв: по предложению Русского географического общества в 1898 году появился на карте мыс Дежнёва.
Только в 1660 году Дежнёв передал острог новому приказчику. А сам пошёл «посуху» через Анюйский хребет на Нижнюю Колыму. Там провёл зиму, а весной следующего года морем добрался до устья Лены. Когда прошёл ледоход, поднялся вверх по Лене к Якутску. Дежнёв привёз с собой «костяную казну» (моржовые клыки), с ней отправился в Москву, где подал челобитную о том, что с 1643 по 1661 год не получал жалованья. Но зато он произведён был («повёрстан») в атаманы и отправлен с «денежной казной» в Якутск.
Некоторое время Дежнёв ещё продолжал промышлять моржовые клыки (собрав их почти 900 пудов) и соболей на реках Лене, Оленёк, Яна. А потом покинул Сибирь.
В 1670 году Дежнёв прибыл в Москву: привёз «соболиную казну» и служебные документы. Добирался он до столицы почти полтора года. Он и умер в Москве в 1673 году, ровно через четверть века после своего великого открытия, которое, по сути, стало исполнением мечты о Северном морском пути. До прохождения этого пути А.Э. Норденшельдом оставалось 230 лет.
Ерофей Павлович — такое уникальное название, в виде имени и отчества, носит одна из станций Сибирской железнодорожной магистрали, там, где она пересекает речку Урка, на которой зимовал первопроходец Хабаров. А в другом названии — большого дальневосточного города Хабаровска — увековечена фамилия этого человека. И на привокзальной площади стоит ему памятник.
Он был ровесником Семёна Дежнёва. В одни и те же годы путешествовали они: Хабаров по югу Якутии, а Дежнёв — по северу.
Хабаров происходил из семьи вологодских крестьян, из-под Великого Устюга. От природы человек предприимчивый, он ушёл ещё в юные годы с братом Никифором на полуостров Таймыр для промысла пушного зверя. Потом перебрался в Сольвычегодск Архангельской губернии, где занялся солеварением. В тридцать лет он пришёл на Лену, слух о несметных пушных богатствах которой распространился далеко. Но весной 1641 года Хабаров снова меняет род деятельности. В устье Ленского притока Киренга он распахал шестьдесят десятин земли, посеял пшеницу, построил мельницу и соляную варницу. Это хозяйство быстро стало приносить доход: соль тогда была очень дорогим продуктом.
Но якутский воевода Пётр Головин, увидев, как успешно пошли дела у Хабарова, отобрал у него землю, хлеб и варницу, а самого посадил в тюрьму в Якутске. Хабаров просидел там два с половиной года и вышел, как он вспоминал, «гол как сокол».
Только при другом воеводе, пришедшем на смену Головину, — Дмитрии Францебекове, Хабаров смог возобновить свою деятельность. В марте 1649 года в Илимском остроге он просил воеводу разрешить ему поиск новых земель, выдав в кредит оружие и деньги для участников похода. Францебеков выдал ссуду, но под немалые проценты. Хабаров снарядил отряд из 60 человек. На судах якутских промышленников отряд весной 1649 года вышел из Илимска и всё лето поднимался вверх по порожистой Олёкме. Но «в порогах снасти рвало... людей ушибало». У правого притока реки Тунгир остановились на зимовку, построив острог. Его покинули уже в конце января следующего года. Двинулись, погрузив суда на нарты, дальше вверх по Тунгиру. Река привела в горы Олёкминского Становика, и к весне, пройдя через глубокие снега на перевалах, вышли в бассейн Амура, на его левый приток Урка.
Дауры, напуганные нашествием вооружённого отряда, ушли на юг, оставляя пустыми города и селения. В пустом городе даурского князя Лавкоя Хабаров расположил полсотни своих людей с пушками и судами. А сам вернулся в Якутск за подкреплением, привезя с собой чертёж даурской земли и «отписки» о природе Даурии. Воевода Францебеков отправил бумаги Хабарова в Москву, разрешив ему продолжить свой поход на Амур.
Теперь с Хабаровым пошло 160 человек. Осенью 1650 года он по уже знакомой дороге дошёл до оставленного на Амуре гарнизона в пустом даурском городке. Оставшиеся зимовать казаки пережили тяжёлую зиму, им пришлось постоянно обороняться от нападений вооружённых луками и стрелами конных отрядов дауров.
Хабаров сделал городок своей крепостью, из которой совершал набеги на соседние селения. Весной 1651 года, построив дощаники, казаки поплыли вниз по Амуру. На пути возник городок ещё одного даурского князя. Он отказался платить ясак, тогда казаки взяли город штурмом. Та же судьба постигла и следующий даурский населённый пункт, в котором княжил Банбулат, тоже отказавшийся платить ясак. Потом был разгромлен двухтысячный отряд маньчжуров, вышедший навстречу русским.
Хабаров спустился уже ниже устья Зеи, когда казаки взбунтовались, устав от путешествия с боями. 136 бунтовщиков во главе со Степаном Поляковым, захватив суда, ушли вперёд, в низовья Амура. Хабаров их догнал, разгромил острог, в котором те собрались зимовать, и жестоко с ними расправился.
Здесь была уже земля гиляков (нивхов). Хабаров провёл тут зиму, а весной вернулся к устью Зеи. Отсюда отправил «отписку» якутскому воеводе: «...а вниз по славной, по великой реке Амуре живут даурские люди пахотные и скотные, и в той же великой реке Амуре рыба калушка (калуга), и всякой рыбы много... А в градах и улеях... пашни есть, а лесы по той великой реке Амуре тёмные, большие, соболя и всякого зверя много... А в земле злато и серебро виднеется».
Эти послания дошли до Москвы, произвели там сильнейшее впечатление. Решено было основать особое Даурское воеводство; для его устройства отправился из Сибирского приказа к Хабарову царский уполномоченный Дмитрий Зиновьев, московский дворянин. Прибыв в августе 1653 года с отрядом 150 казаков, он отстранил Хабарова от власти, арестовал и доставил через год в Москву.
В столичном Сибирском приказе рассмотрели челобитную Ерофея Павловича, разобрались в деле и присудили вернуть ему всё, что отобрал Зиновьев. Сверх того, царь Алексей Михайлович пожаловал Хабарова в «дети боярские» и предоставил ему несколько деревень в Сибири — от Усть-Кута до Чекуйского волока. Только на Амур, в даурские земли запрещено было ему возвращаться.
Хабаров отправился сначала по торговым делам в Великий Устюг, а потом прибыл на Лену. Там занялся хлебопашеством и промыслами, рассчитался с долгами. Осенью 1667 года съездил в Тобольск, где показал свой чертёж Амура картографу Семёну Ремезову, который использовал его при составлении «Чертежа всей Сибири», а потом и «Атласа».
Хабаров просил разрешения вернуться на Амур, но ему отказали. Он умер в Усть-Киренге в 1770 году.
Ерофей Павлович Хабаров — один из наиболее известных русских землепроходцев. Хотя он нередко выступал и как завоеватель, но в поиске новых земель и их освоении ему не было равных.
А.С. Пушкин назвал Атласова «камчатским Ермаком». А сейчас это имя можно встретить на картах Камчатки и Сахалина (два населённых пункта), но больше всего на Курилах, где есть остров, бухта и вулкан Атласова. И даже в далёком от Камчатки хребте Черского есть ледник Атласова.
Во время детства будущего исследователя семья Атласовых переселилась из Великого Устюга в Усолье Камское. А затем — за Урал.
Уже в юные годы Владимир Атласов пересёк всю Сибирь, скитаясь по городам и острогам. Двадцати лет от роду его зачислили в якутские казаки, и он показал себя храбрым и выносливым сборщиком ясака. Он совершал походы на реку Маю и Охотское побережье, в Становой хребет и Даурию.
Не раз доверяли ему сопровождать в Москву «соболиную казну». В 1695 году «пятидесятник» Атласов едет приказчиком в Анадырский острог, имея наказ воеводы «изыскивать новые землицы».
Путь отряда из 13 казаков занял восемь месяцев. В конце июля 1696 года они прибыли на место. И сразу же Атласов принялся за дело: организовал соболиный промысел, в котором участвуют подъясачные юкагиры. От них узнал Атласов, что где-то на юге лежит большая земля, богатая пушниной.
Атласов послал на разведку камчатских промысловых возможностей отряд казака Луки Морозко, который дошёл до реки Тигиль и рассказал о том, что видел и каким путём шёл. И вот зимой 1697 года приказчик Атласов собрал новый отряд в 120 казаков из русских и юкагиров и вышел в поход с оленьим караваном. Два месяца продолжался путь...
За горным хребтом началась камчатская земля, в которой жили коряки. С них Атласов без сопротивления собрал ясак соболями. Отряд направился дальше, разделившись на два: Морозко пошёл на восток, а сам Атласов — по западному берегу — на юг. Но когда коряки увидели, что казаков стало вдвое меньше, они, объединившись с изменниками-юкагирами, напали на отряд. Трое казаков погибли в этом столкновении, пятнадцать были ранены, в том числе и сам Атласов.
Но Атласов выздоровел и пошёл дальше, во внутреннюю Камчатку, вверх по реке Тигиль, разведанной Морозко. Вышли к Срединному хребту, перевалили через него и спустились в густонаселённую долину реки Камчатки, по течению которой отправились на лодках к морю. «А как плыли по Камчатке, — писал в своей «отписке» Атласов, — по обе стороны иноземцев гораздо много. Посады великие, юрт ста по три, по четыре, по пять сот и больше есть...»
Атласов отправился к Охотскому морю, где на реке Ича срубил острожек. В нём перезимовал. Взяв с собой пленённого камчадалами японца, двинулся на юг и встретил ещё один незнакомый народ, который назвал «курильскими мужиками»: «...на камчадалов схожи, только видом их чернее, да и бороды не меньше». Видимо, это были айны — жители Курильских островов и Сахалина.
Атласов добрался до южной оконечности Камчатки и оттуда увидел первый остров Курильской гряды — Шумшу. В его «скаске» говорится, что вышел он к реке и «против неё на море как бы остров есть». Дальше был безбрежный океан. Атласов возвратился в зимовье к Иче уже осенью. За время его отсутствия пали от бескормицы или болезни олени. Угроза голода заставила с наступлением весны двинуться в Анадырь. Часть отряда (28 человек) отправилась в долину Камчатки «на откорм» у камчадалов.
В начале июля 1699 года Атласов вышел в новый путь. С ним были 15 казаков, два юкагира да собранный ясак — 330 соболей и 190 красных лисиц.
Он снова оказался в долине реки Камчатки. На сей раз Атласов заметил вулканы, очевидно, ранее закрытые туманом: «...есть гора, подобна хлебному скирду, велика и высока гораздо; из неё днём идёт дым, а ночью — искры и зарево...»
Весной 1700 года, через пять лет, вернулся Атласов в Якутск. С отчётом о своих скитаниях он поехал в Москву. Проезжая через Тобольск, рассказал обо всём виденном тамошнему географу и чертёжнику карт Семёну Ремезову, который начертил с его слов карту Камчатки. В Москве доклад Атласова был всеобъемлющ: в нём содержались сведения о горах, реках, берегах Камчатки, её зверях и рыбе, о жителях — камчадалах и айнах. Сообщил он и о Курильских островах, о Японии и даже о «Большой Земле» (так Атласов называл Америку). Пётр I высоко оценил его сведения. По мнению академика Л.С. Берга, «ни один из сибирских землепроходцев XVII в. и начала XVIII в. не даёт таких содержательных отчётов».
Владимира Атласова повысили в должности и отправили снова на Камчатку казачьим головой. Но как только он прибыл в 1707 году в Анадырский острог, преодолев за полгода просторы Сибири, ему сразу же пришлось подавлять бунт казаков. Восставшие арестовали его, но Атласов сумел убежать из-под стражи и знакомым путём ушёл на Камчатку.
Два года он провёл там, сражаясь с непокорными камчадалами, но взбунтовавшиеся казаки всё же до него добрались. Последние дни Атласова описал Пушкин, задумавший повесть из камчатской жизни: «Не доехав полверсты, отправили они трёх казаков к нему с письмом, предписав им убить его, когда станет читать... Но они застали его спящим и зарезали».
Эти два имени не всегда произносят вместе, но Беринг и Чириков делят поровну славу открытия берегов Северной Америки и пролива, справедливо названного Беринговым.
Витус Йонассен Беринг происходит из датского города Хорсенс, где он родился в 1681 году в семье потомственных моряков. В 22 года Беринг окончил Кадетский корпус в Амстердаме, который считался в те времена лучшим в мире учебным заведением для будущих моряков. Сразу же по окончании корпуса он совершил плавание на корабле Ост-Индской компании в Индию, вокруг мыса Доброй Надежды, «путём Васко да Гамы».
Когда Беринг вернулся в Голландию, с ним встретился российский адмирал Крюйс, собиравший по поручению Петра I иностранных моряков на службу в военном флоте России. Беринг принял предложение и стал в российском флоте унтер-лейтенантом.
Свою службу Беринг начал на Балтийском море, перевозил на грузовом судне лес для строительства крепости в Кронштадте. Потом плавал вдоль берегов Финского залива, командуя дозорным кораблём, а затем, как боевой офицер, участвовал в двух войнах — с Турцией и Швецией. В феврале 1724 года ушёл в отставку, но по приказу Петра I был восстановлен в чине капитана 1-го ранга.
Первым большим предприятием Петербургской академии наук, основанной в 1724 году, стала Камчатская экспедиция, задуманная Петром I для проверки предположения о том, что Азия и Америка разделены проливом. Ответить на этот вопрос Пётр поручил 44-летнему Витусу Берингу, датчанину, уже более двадцати лет служившему в России.
Приглашение возглавить экспедицию на северо-восток России было для Беринга неожиданностью. Ему, военному моряку, предстояло организовать научную экспедицию, ещё невиданную в России, грандиозную и длительную. Помощниками Беринга были назначены лейтенанты Алексей Чириков и Мартин Шпанберг.
Снаряжение весом в 160 тонн везли из Петербурга, четыреста участников экспедиции разместились на двадцати пяти санях. В самом начале 1725 года длинный обоз покинул столицу. Путь пролёг через Москву, Нижний Новгород, Оренбург, Тобольск. До Якутска — более восьми тысяч вёрст и никаких дорог, болота, горы и множество рек, среди которых такие великие, как Обь, Енисей, Иртыш, Лена. Зимой их пересекали по льду, летом рубили большие плоты и строили лодки, особенно тяжёлым был отрезок пути от Якутска до Охотского моря. Расстояние — всего тысяча вёрст, но места неведомые, труднопроходимые: заснеженные горы, порожистые реки, наледи...
Почти восемьсот лошадей погибло в пути из-за недостатка корма. Беринг сообщил из Охотска в своём рапорте: «Во время путешествия в Охотск люди терпели великий голод от недостатка провианта: ели ремни, кожи, кожаные штаны и подошвы».
В Охотске экспедицию уже ожидало судно «Фортуна», специально для неё построенное. В сентябре 1727 года переправились на западный берег Камчатки, в Большерецк. Оттуда всё снаряжение перевезли на собаках в Нижнекамчатский острог, на восточном берегу Камчатки. Там построили бот «Св. Гавриил», и на нём Беринг двинулся на север.
В Охотске отряд Беринга составлял 200 человек, но в городе было всего 11 жилых изб. Началось строительство, для которого пришлось издалека доставлять брёвна, глину, камни. Но для постройки кораблей, пригодных к морскому плаванию, Беринг решил переместиться на Камчатку, куда отплыл в августе 1727 года. Остановившись в Большерецке, он по рекам переправил своё громоздкое снаряжение на восточный берег полуострова — в Нижнекамчатск. В этом городе и было построено первое судно Камчатской экспедиции — «Св. Гавриил». На нём июля 1728 года Беринг отплыл на север для выполнения три года назад полученного приказания Петра: найти место, где Азия соединяется с Америкой или отделяется от неё.
11 августа по курсу корабля возник остров. Ему было дано имя Святого Лаврентия. А дальше на 67° 18’ с. ш. азиатский берег поворачивал на запад. Американского берега не было видно. Беринг и Чириков решили, что судно вошло в пролив, который они называли, как на старинных картах, Анианским.
На обратном пути был замечен ещё один остров — Святого Диомида. Но и на нём моряки не высаживались. В самом начале сентября «Св. Гавриил» прибыл в Нижнекамчатск и стал на якорь в устье реки Камчатки. Миновала зима. Летом 1729 года «Св. Гавриил» снова вышел в плавание, на сей раз взяв курс на восток, где, по словам местных жителей, в ясную погоду можно было видеть землю. Однако туман сделал это плавание безрезультатным. В конце июня корабль пришёл в Охотск, откуда Беринг отправился в Петербург с докладом о завершении экспедиции.
Но в Адмиралтейств-коллегии высказали недовольство: неоспоримые доказательства существования пролива между материками не были получены. И Берингу предложили составить проект новой экспедиции. В разработке проекта приняли участие адмирал Н.Ф. Головнин, обер-секретарь Сената И.К. Кириллов, Ф.И. Соймонов и помощник Беринга Алексей Чириков. Определены были задачи новой экспедиции, которая получила наименование «Вторая Камчатская». Они казались грандиозны: исследование северных берегов Сибири от устья Печоры до Чукотской земли, поиск путей к Японии и описание Курильских островов, исследование южной полосы русских владений от Байкала до Тихого океана, пути из Якутска в Охотск и, главное, — к берегам Северной Америки. По ходу экспедиции предполагалось получить возможно более полных сведений о географии Сибири.
Известный мореплаватель и океанолог контр-адмирал Н.Н. Зубов по поводу этой программы писал: «Никогда ещё ни одна страна не организовывала столь обширной по задачам экспедиции. Это было поистине величайшее государственное предприятие... притом проводившееся в весьма тяжёлых природных условиях».
Для такой работы нужны были отважные путешественники, люди, без преувеличения, героического склада. Из таких людей и были созданы несколько отрядов, сухопутных и морских. Все отряды работали, результаты были разными, но по всем направлениям, которые намечались в программе, было сделано всё что можно.
Пять отрядов, объединённых под позднее появившимся названием Северной экспедиции, совершили казавшееся невозможным: всё побережье Северного Ледовитого океана было обследовано и в значительной части заснято.
Сенат назначил начальником экспедиции Витуса Беринга и определил ему «в товарищи другого капитана доброго, из русских». Таковым, естественно, стал Алексей Ильич Чириков.
Вторая экспедиция Беринга выступила из Петербурга в марте 1733 года, но только через четыре года прибыла в Охотск. Исключительно трудным был путь от Якутска: пришлось весь огромный экспедиционный груз тащить людям, потому что лошади оказались непригодными.
Летом 1740 года были построены в Охотске два судна-пакетбота: «Св. Апостол Пётр», который взял под свою команду Беринг, и «Св. Апостол Павел», командиром которого стал Чириков. Корабли прибыли на зимовку в Авачинскую бухту на востоке Камчатки. На берегу бухты, над которой высился постоянно курящийся вулкан, экспедиция Беринга заложила город-порт, назвав его именем своих судов — Петропавловск. Пока суда стояли вмерзшими в лёд, Чириков определил координаты нового города и составил списание бухты.
4 июня 1741 года, когда лёд ушёл, суда направились на юго-восток, где на карте, составленной консультантом экспедиции астрономом Делилем де ла Кройером, была помещена Земля Жуана да Гамы. Этой земли, в существование которой высказывал сомнение Чириков, на деле не было — ни клочка суши в этой части океана не обнаружилось.
Суда повернули на северо-восток и 20 июня на 40° с. ш. в тумане потеряли друг друга. Судьба у каждого судна была своя, и они больше не встретились, так же как Беринг и Чириков.
Двигаясь на северо-восток, «Св. Павел» Чирикова в ночь с 15 на 16 июля, на 41-й день после выхода из Петропавловска, подошёл к тихоокеанскому берегу Северной Америки. Моряки увидели в разрывах тумана гористую землю, покрытую снегом, а перед ней — цепь островов. Это было южное побережье полуострова Аляска, хребет Святого Ильи и архипелаг Александра. На берег отправились пятнадцать матросов, но они не вернулись, пропав без вести.
Чириков повёл «Св. Павла» на юго-восток, потом повернул на юг, миновав острова Афогнак, Кадьяк, и пошёл вдоль Алеутской островной гряды. Были открыты острова Умнак, Агату, Атту. На острове Адак русские встретились с алеутами. В этом плавании у американских берегов экипаж «Св. Павла» находился далеко не в благополучном положении. Недоставало пресной воды, распространялась цинга, от которой умерло уже почти треть людей. Даже сам Чириков, как он писал, «весьма от цинги изнемог». В Петропавловск судно привёл 10 октября 1741 года штурман Иван Елагин.
Оправившись от болезни, Чириков в декабре направил в Адмиралтейств-коллегию свой рапорт, впервые содержавший описание северо-западного побережья Северной Америки.
Весной 1742 года «Св. Павел» ушёл в новое плавание, на восток от Камчатки, с целью поиска корабля Беринга, который не вернулся в Петропавловск. Пакетбот достиг острова Атту, но сплошной туман и сильный ветер заставили вернуться, чтобы избежать риска крушения. На обратном пути видели издали остров, на котором находилась команда «Св. Петра» и где уже был похоронен командор Беринг. Но судно прошло мимо.
Затерявшиеся в тумане в июле 1741 года два парусника Второй Камчатской экспедиции находились совсем недалеко друг от друга. И в заливе Аляска, и у острова Кадьяк, и у Алеутских островов их пути пересекались. Только «Св. Павел» чуть-чуть опередил «Св. Петра» и подошёл к американскому берегу на полтора дня раньше, а обратный его путь к Камчатке был более прямым. Парусник Беринга менявшиеся ветры заставили петлять у берегов Америки. Беринг открыл остров Туманный, названный потом именем Чирикова, пять Евдокеевских островов и заснеженный Алеутский хребет на полуострове Аляска.
16 июля, в Ильин день, моряки увидели гигантскую вершину, покрытую ледниками, которую назвали горой Святого Ильи, как и остров вблизи её (острову потом возвращено было эскимосское имя Каяк). От этого острова Беринг двинулся не на север, где бы он встретился с Чириковым, а на юго-запад, надеясь всё же найти мифическую Землю да Гамы. Штормовые ветры подхватили парусник, в течение двух месяцев гоняли его по океану и 4 ноября прибили (когда «Св. Павел» уже стоял на якоре в Авачинской бухте) к пустынному, низменному острову, который первоначально Беринг принял за Камчатку. Решено было высадиться на берег для зимовки. Цинга уже унесла жизни двенадцати человек, тридцать четыре находились в тяжёлом состоянии. Корабль штормом был выброшен на берег.
Измученные голодом и болезнями, люди остались зимовать на острове в землянках. В одной из них 8 декабря 1741 года на 60-м году жизни скончался Витус Беринг. О его смерти начальник Академического отряда Второй Камчатской экспедиции историк Герард Миллер писал так: «...Сожалеть должно, что он жизнь свою скончал таким несчастным образом. Можно сказать, что он ещё при жизни погребён был: ибо в яме, в которой он больной лежал, песок всегда осыпался, заваливая у него ноги, коего он напоследок больше отгребать не велел...»
Оставшиеся в живых участники экспедиции после смерти Беринга построили из обломков «Св. Петра» небольшое судно, на котором 26 августа 1742 года приплыли в Петропавловск. Из 71 человека, отправившихся в прошлом году на «Св. Петре», вернулись 31.
Среди них был выдающийся натуралист Георг Вильгельм Стеллер, открывший несколько новых видов растений и животных, в том числе морскую корову из отряда сирен, длина тела которой достигала 10 м, а масса — 4-х тонн. Она была полностью уничтожена охотниками ещё до конца XVIII века.
Стеллер два года путешествовал по Камчатке, а потом — на Урале. Умер он в Тюмени в 1746 году. Другой сподвижник Беринга швед Свен Ваксель написал книгу об экспедиции. Как и «Дневник» Стеллера, она была переведена на русский язык.
Но первым, кто сообщил о сделанных экспедицией открытиях, был Алексей Ильич Чириков, возглавивший экспедицию после гибели капитана-командора Беринга. Он вернулся в Петербург в 1746 году, получил чин капитана-командора и был назначен членом Присутствия морских экспедиций. Около года возглавлял он Морскую академию, которую когда-то окончил. Потом переехал в Москву, где в 1748 году и скончался от туберкулёза. После него остались две карты русских открытий в Америке, судовые журналы и отчёт об экспедиции. На карте Чирикова Северная Америка впервые показана под своим именем, а не как неведомая «Большая Земля».
На современных картах имя Чирикова встречается в названиях острова в Аляскинском заливе и несколько мысов — в Алеутской гряде, в архипелаге Александра, в Беринговом море.
Память о Беринге увековечена в названиях моря, пролива, острова Командорского архипелага, ледника на Аляске, залива, реки, озера, двух мысов и исчезнувшей суши Берингии, некогда соединявшей Азию и Америку.
Исследование останков Витуса Беринга позволило установить облик командора. Составлен его портрет: это лицо сильного, мужественного, прошедшего через многие испытания человека.
Алексей Ильич Чириков по рождению москвич, появился на свет в 1715 году. Учился в Навигацкой школе всего год и за большие успехи был переведён в учреждённую Петром Морскую академию. Её окончил в 1721 году с отличием.
В чине унтер-лейтенанта был определён на службу в Балтийский флот, но ненадолго. Уже в следующем году возвратился в Морскую академию на преподавательскую работу. Адмиралтейств-коллегия даёт ему такую характеристику: «По обучению гардемаринов и морских офицеров искуснее всех явился оный Чириков». И хотя Чирикову было всего 22 года, Пётр I именно его избрал, произведя в лейтенанты, помощником к Берингу при организации Первой Камчатской экспедиции.
В составлении программы Второй Камчатской экспедиции Алексей Чириков сыграл важную роль. Именно он точно указал, что берега Америки следует искать «... не весьма далеко от Чукотского Восточного угла, лежащего в 64 градусах» и «... границею исследований американского берега определить 50°—65° с. ш.».
Чириков был рядом с Берингом и в длительном переходе через всю Сибирь, определив по астрономическим измерениям координаты 28-ми пунктов. В полуторамесячном плавании он прокладывал курс к уже открытому Поповым и Дежнёвым проливу между Азией и Америкой. Нанеся на карту остров Святого Лаврентия и 67 с. ш., Беринг повернул обратно, хотя Чириков настаивал на продолжении движения на север. Чириков первым увидел берега северо-западной Америки, открыл на Аляске гору Св. Ильи, полуостров Кенай и острова Кадьяк и Афогнак, впервые встретился с алеутами острова Адак.
По возвращении из экспедиции Адмиралтейств-коллегия произвела Чирикова в капитан-лейтенанты и дала ему высокую оценку, констатируя, что он показал себя «тщательным и исправным, как надлежит искусному морскому офицеру».
Её отряды охватили всю северную территорию Сибири, от устья Печоры до Чукотки. Продолжалась она десять лет, с 1733 по 1743 год. — Участвовало в ней больше тысячи человек.
Начиналось всё так.
В 1713 году тобольский воевода Фёдор Салтыков представил Петру I свой проект («пропозицию»), озаглавленный «О взыскании свободного пути морского от Двины реки до Омурского устья и Китая». Воевода предлагал царю построить корабли в низовьях рек, впадающих в Ледовитый океан, и «велеть им описывать по тому берегу от ходу морского, Двинского устья... до Обского... Енисейского... Ленского... и по устье Омурское и вдоль между Епоном и Китаем».
Речь шла по сути об изыскании морского пути из Европы в Азию, от которого будет «в государстве прибыль великая». Петру понравился план, но прежде он хотел выяснить, можно ли приплыть на Камчатку с севера, существует ли пролив между Азией и Америкой. Пролив был открыт Дежнёвым и Поповым, но об этом ещё не было известно достоверно. Ив 1716 году Пётр для начала послал «Большой Камчатский наряд» с геодезистами Иваном Евреиновым и Фёдором Лужиным.
Экспедиция не дошла до пролива, разделяющего материки, но нанесла на карту берега Камчатки и четырнадцати Курильских островов.
Когда завершилась Северная война, Пётр вернулся к «пропозиции» Салтыкова и написал указ Камчатской экспедиции: надлежит, построив на Камчатке «один или два бота с палубами», идти на них «на норд», вдоль земли и искать, «где оная сошлась с Америкой...» По словам «механика и токарного искусства учителя» при царе Андрея Нартова, Пётр передал в 1725 году свой указ генерал-адмиралу Ф.М. Апраксину. Царь умер через три недели, но успел назначить командором экспедиции капитана 1 ранга Витуса Беринга.
Была поставлена задача — найти пролив, и Беринг решил её вместе с Чириковым. Но в Адмиралтейств-коллегии решено было продолжить экспедицию, план которой разработал адмирал Н.Ф. Головин при участии картографа И. Кириллова, автора первого Атласа России.
В 1722 году Сенат утвердил проект, определил штат экспедиции и предписал построить 10—12 судов, укомплектовав экипажи лучшими морскими офицерами. Организовано было семь отрядов: один — для Камчатки и островов Тихого океана, другой — для Курильских островов и Японии, третий — для внутренней части Северной Сибири. Четыре отряда поделили между собой всё необъятное побережье Северного Ледовитого океана. На их долю выпала поистине титаническая работа.
Самому западному отряду предстояло составить описание берега от Архангельска до Обской губы. Вроде это был наиболее освоенный участок северного, вдоль берегов Сибири, пути. Но неудачи преследовали отряд с самого начала.
Два специально построенных коча «Обь» и «Экспедицион» покинули устье Северной Двины 21 июля 1734 года. Удивительно благоприятной была обстановка в обычно забитом льдами Карском море. Между тем не смогли воспользоваться ею капитаны судов С. Муравьёв и М. Павлов. Без препятствий прошли они в Карское море через Югорский Шар и проследовали на север вдоль западного берега Ямала, большого низменного полуострова, вытянувшегося к северу (его название значит по-ненецки «край земли»). Но лейтенанты Муравьёв и Павлов не довели свои суда до северной оконечности Ямала. Надо было лишь обогнуть его, чтобы войти в Обскую губу. Суда достигли 72° 31’ с. ш. и повернули на зимовку в устье Печоры, потому что, как рапортовал Муравьёв, «...от тамошнего воздуха, почитай все, хоть несколько времени, пребывали тяжкими болезнями».
Благоприятный год упустили, а следующий оказался намного хуже. Только 17 августа прошли Югорский Шар, но в Карское море пробиться через льды оказалось делом невозможным. Опять возвращение на Печору, в город Пустозерск — зимовать.
Тут начались раздоры между командирами, оказавшимися не способными к подвигу открытия. Адмиралтейств-коллегия отрешила их от должности и предала суду, который «за многие непорядочные, нерадетельные, леностные и глупые поступки» разжаловал лейтенантов в матросы.
Во главе отряда поставлен был новый человек — Степан Малыгин, жестокий и грубый, но опытный и умелый мореход. Экспедиции передали два новых бота под названиями «Первый» и «Второй» (капитаны Алексей Скуратов и Иван Сухотин). В 1736 году вышли они в плавание, но сплошные льды заставили их вернуться. Для зимовки выбрано было устье реки Кары, что намного ближе к цели, чем Печора.
На следующий год, уже в начале августа, подошли корабли к проливу, отделяющему заболоченный остров Белый от северного берега Ямала. Этот пролив, длиной чуть больше 60 км и шириной в самом узком месте всего 9 км, назван был впоследствии проливом Малыгина. И справедливо, потому что Степан Малыгин впервые воспользовался этим узким и мелким проливом для огибания Ямала. Прежде Ямал огибали, но к северу от острова Белый. Поморы же пересекали Ямал по рекам, между которыми перетаскивали лодки волоком.
Поставил Малыгин на северной оконечности Ямала маяк и, на судне «Обь» обогнув полуостров, вошёл в Обскую губу. Через пять дней плавания по заливу достиг он 22 сентября 1737 года устья Оби. Четыре года потребовалось на переход от Северной Двины до Оби. Больше всего сделал на западном участке северного побережья геодезист Василий Сельфонтов. Весной 1736 года он впервые положил на карту внутреннюю часть Ямала — Большеземельскую тундру, пройдя со съёмкой на оленях от устья Печоры к устью Оби. Им было заснято 122 тысячи квадратных километров.
От устья Оби, вокруг Таймыра, до устья Енисея съёмку проводил отряд лейтенанта флота Дмитрия Овцына. Он зимовал в Обдорске (теперешнем Салехарде) и летом 1735 года на дубельшлюпе (двухмачтовое судно) «Тобол» отправился в плавание по Обской губе. Но залив был скован непроходимым льдом. На судне уже тридцать семь человек, не считая самого Овцына, болели цингой. Четверо умерли. Тогда решили возвратиться на зимовку, «дабы не помереть всем безвременно и не потерять судно».
Из Тобольска, где зимовал отряд, Овцын съездил в Петербург. Летом он снова — в Обской губе, из которой на сей раз удалось выйти в море. Но оно было заполнено льдами. Зима — снова в Обдорске. И лишь в следующем, 1737 году прошёл Дмитрий Овцын из Обской губы в устье Енисея на специально построенном в Тобольске боте «Оби почтальон». К северу от Обской губы моряки дошли до 74°02’ с. ш. и видели в этом месте кита, который, как бы приветствуя отважных людей, выпустил несколько фонтанов. Кит во льдах Карского моря — явление довольно редкое.
Дмитрий Овцын был первым мореплавателем, который прошёл морем с Оби на Енисей и обогнул полуостров Ямал. До него промышленники и купцы, стремящиеся в Туруханск, доходили морем только до Тазовской губы, а дальше — по рекам и озёрам: где бечевой, где волоком...
Пока Овцын плавал, геодезист отряда Прянишников пешком прошёл по левому берегу Енисея от Туруханска больше тысячи вёрст, составив первую карту Гыданского полуострова.
Судьба же Овцына была необычной. Он доложил в Петербурге о выполнении своей задачи. Затем вернулся в Тобольск и был там арестован за общение со ссыльным князем Н.А. Долгоруким. Овцына отправили к Берингу на Охотское море, где он плавал к берегам Америки и зимовал на острове Беринга.
Новый начальник второго отряда — штурман Фёдор Минин. Он продолжил исследование приенисейских берегов. Летом 1740 года, выйдя из Енисейского залива на восток, Минин миновал устье Пясины и открыл россыпь мелких островов, очень похожих на те, что украшают берега Скандинавского полуострова. Там их называют шхеры. Небольшой архипелаг получил название — Шхеры Минина. Наряду с этим открытием, второй отряд установил рекорд плавания на восток, который долго никто не мог превзойти — 75°15’ з. д. Не дошёл до этой долготы и работавший по соседству с востока отряд В.В. Прончищева.
Дворянский род Прончищевых известен с XV века, когда за верную службу пожалованы были ему земли в Тарусском уезде, на левом берегу Оки.
В имении ротмистра Василия Прончищева родился в 1702 году пятый, самый младший сын, названный, как и отец, Василием. Тринадцати лет сын был определён в Московскую навигацкую школу, основанную Петром I для подготовки штурманов русского флота. Она находилась в Сухаревой башне в Москве, и руководил ею один из первых русских математиков Магницкий, автор учебника, называвшегося «Арифметика, сиречь наука числительная».
В школе училось одновременно более 300 человек, и они проходили серьёзную подготовку по арифметике, письму и чтению, геометрии, географии, фортификации, астрономии, навигации. Принятые на учёбу в школу занимались самостоятельно, сдавая по каждому предмету экзамены.
Василий Прончищев более всего интересовался астрономией, увлечённо проводил наблюдения в обсерватории Навигацкой школы и этот предмет всегда сдавал вне очереди.
Через три года Василий был произведён в гардемарины и определён для прохождения практики на корабли в Балтийском море. Там он прослужил шесть лет, после чего был направлен на Каспийское море. В 1727 году, пробыв 9 лет в гардемаринах, получил первый унтер-офицерский чин — подштурмана-астронома.
В состав Второй Камчатской экспедиции Прончищева включил лично Беринг, причём одним из первых. Получив назначение в экспедицию, Василий был произведён в лейтенанты.
В начале марта вместе со всем огромным обозом Беринга он отправился в Сибирь, взяв с собой по разрешению Адмиралтейств-коллегии свою жену. Её все звали Марией, хотя, как недавно установлено, при рождении она была названа Татьяной.
Обоз двигался очень медленно. Лишь поздней осенью, перевалив Урал, он прибыл для зимовки в Тобольск, который был тогда административным центром Сибири, а до Якутска добрался только в октябре 1734 года, проведя в путешествии через Сибирь почти два года — двадцать месяцев.
В Якутске командор Беринг распределил имевшихся в его распоряжении молодых офицеров по экспедиционным отрядам. Небольшой город, окружавший острог, преобразился. Никогда ещё не скапливалось здесь столько людей. На берегу Лены началось строительство жилых домов, складов, мастерских. Сооружена была судостроительная верфь, на которой заложили два судна — одномачтовое (бот) и двухмачтовое (дубель-шлюп). Первое получило имя «Иркутск», второе — «Якутск».
Но время было упущено, льды заполнили водное пространство. Через них пробился «Якутск» в Оленёкский залив, но не без повреждений: в судне появилась пробоина и в него поступала вода. Воду вычерпывали, а она снова поднималась. Нужно было быстрее дойти до места зимовки, которую наметили в устье Оленёка. На огибание дельты ушло двенадцать дней.
25 августа дубель-шлюп вошёл в устье Оленёка, где стояло зимовье промышленников, потомков первопроходцев побережья Северного Ледовитого океана, проходивших здесь столетие назад. Всего 12 человек. Живя с рождения среди якутов, они переняли их обычаи, одежду и язык. Появление вооружённого пушками судна испугало их, они реагировали так же, как и подобает людям «каменного века», в который они вернулись, утратив связь с цивилизацией. Потом отношения наладились. Потомки русских вместе с соседями-якутами помогли пришельцам в строительстве изб и землянок для хранения продуктов. Через месяц, когда установились зимние морозы и лёд сковал Оленёк, постройки были закончены. Уже полярная ночь наступила, когда Прончищев отправил солдата Пермитинова на собаках в Якутск с донесением Берингу. Заодно послал с ним образец руды золотистого цвета, о залежах которой на реке Анабар рассказали якуты.
В тёмные зимние дни при свете свечек трое геодезистов отряда Прончищев, Челюскин и Чекин вычертили тушью карту пройденного от Якутска пути — вниз по Лене и вокруг её дельты.
Зимовщики боялись цинги, и по совету якутов Прончищев ввёл в рацион питания замороженную сырую рыбу — строганину. Однако, после того как 22 января впервые показалось над горизонтом солнце, возвестившее о приближении конца полярной ночи и весны, несколько человек, включая мужа и жену Прончищевых, всё же ощутили признаки болезни. Но это было несравнимо с бедствием на зимовке «Иркутска», к востоку от дельты Лены. О нём узнали в середине апреля от посланца Беринга, солдата Погодаева, привёзшего письмо от Василия Ртищева. Штурман «Иркутска» сообщал о том, что от цинги на зимовке уже скончались 32 человека, в том числе и начальник отряда Ласиниус. Прончищев сразу же отправил спасательный отряд, вместе с Афанасием Толмачёвым поехали и несколько якутов.
Выйти изо льдов Оленёкского залива «Якутску» удалось только в августе. Но зато очень быстро по чистой воде он дошёл до Анабарской губы. Прончищев провёл съёмку и отправил два отряда на поиски той руды, которую якуты приняли за золото (на самом деле это был пирит). Руду, однако, не нашли, и плавание на запад было продолжено.
13 августа судно подошло к Большому Хатангскому заливу, в котором не стало задерживаться, а, используя попутный ветер, пошло вдоль никому ещё не ведомого побережья Таймыра, тянувшегося на север. Низменное пустынное побережье вызывало опасения, и чтобы избежать мели, постоянно измеряли лотом глубину. Берега были пустынны, даже плавника не было видно. «И никто на оных берегах не живёт, — записывал Прончищев, — и жить не у чего, понеже [хотя] мы посылали ялбот за дровами и водой, ничего не нашли, ни дров, ни воды».
Но вскоре прямо по курсу стали возникать один за другим острова. Целый архипелаг был открыт вблизи берегов Таймыра. Его назвали именем Петра. За группой островов — залив, скованный льдом, который Прончищев ошибочно принял за нижнее течение реки Таймыры. А дальше — целая россыпь островов. Они получили имена святых, соответствующих тому дню, когда было сделано открытие: Андрея, Павла, Фаддея. Четыре острова, увиденные после, так и остались неназванными (на современной карте они значатся как острова Комсомольской правды). Между островами видели множество тюленей, моржей и белых медведей, бродивших по льду «яко скотина какая».
Прончищев вёл дубель-шлюп среди льдин по узкому (всего полметра шириной) каналу, края которого того и гляди могли сомкнуться, раздавив судно.
Штурман Челюскин записал в судовом журнале: «В самые глухие льды зашли, что по обе стороны, також и впереди нас великие стоячие гладкие льды...» Прошли по каналу ещё миль тридцать, но идти дальше означало бы неминуемый ледовый плен и гибель судна. Прончищев, превозмогая болезнь (цинга его донимала с весны), собрал совет унтер-офицеров. Вместе решили возвращаться назад.
«Великая шуга» (мелкобитый лёд) затянула канал, по которому только что прошёл дубель-шлюп. Назад шли, раздвигая льдины вёслами и баграми. Мороз усиливался, всё труднее становилось отбиваться от наступающего льда. С облегчением записывает Челюскин в судовом журнале: «Однако Боже милостив, дал Бог, дал нам способного ветру, что оную шугу разнесло». До Хатангского залива «Якутск» прошёл по чистой воде, но зимовать там было невозможно: вокруг совсем не было ни плавника для строительства изб, ни дров.
Пошли на старое место зимовки, на Оленёк. К заливу подошли 28 августа. Но к зимовью не смогли приблизиться из-за сильного южного ветра, который согнал воду из залива. Тяжелобольной Прончищев отправился на ялботе искать проход для судна. Вернулся поздно вечером уставшим до предела, едва добрался до каюты и упал без сознания. На следующий день, 29 августа 1736 года, Василий Прончищев умер. Через тринадцать дней скончалась его жена.
Могила Прончищевых — одна из самых известных в Российской Арктике. В 1999 году захоронение исследовала археологическая экспедиция из Моем, вы, определившая, что причиной смерти Василия и Татьяны Прончищевых была не цинга, а воспали тельные процессы, связанные с травмами. На могиле сейчас установлен памятник.
Двоюродный брат Дмитрия Лаптева был на год старше, но опыт службы на флоте имел больший уже 19 лет составлял его стаж морехода. Во время войны с Польшей фрегат «Митау» был захвачен обманным путём в плен, и Харитон, как командир корабля, был приговорён к смертной казни, но после разбирательства дела в суде помилован. Лаптев вернулся на Балтийский флот и получил назначение командира придворной яхты «Декроне». Но, узнан о наборе офицеров в Великую Северную экспедицию, он предпочёл этому «тёплому месту» суровую Арктику.
Харитон встретился со своим кузеном в начале 1738 года в Петербурге, куда тот прибыл с рапортом о работах, проведённых к востоку от Лены. В Сибирь они поехали вместе и 25 мая 1739 года прибыли в Якутск. Харитон Лаптев принял в своё командование дубель-шлюп «Якутск» с экипажем из 45 человек. Через несколько дней судно и дощаники с провиантом отправились вниз по Лене. Достигнув через полтора месяца дельты Лены, Харитон Лаптев вы вёл «Якутск» по Крестовской протоке в море и на правил его к месту зимовки Прончищева, в устье Оленёка.
Продолжил работу Прончищева Харитон Лаптев летом 1739 года. Первое открытие на пути к Хатангскому заливу — небольшая, но глубоко вдающаяся в сушу бухта, которой он даст скандинавское имя — Нордвик («Северная бухта»). Возвращаясь в Хатангский залив, Лаптев открыл остров «длиной поперёк более мили». Над морем «стоит утёсом там якобы стена из одного камня, а с той стороны, которая в губу, лежит берег, пологой и низкой». Островом Преображения назвал его Лаптев. Льды не позволили пройти вдоль восточного берега Таймыра дальше мыса Фаддея, где поставлен был маяк «из камня плиточного вышиной в полторы сажени». Этот лаптевский маяк через 180 лет, в 1919 году, увидели сквозь туман моряки с амундсеновского судна «Мод», направлявшегося к месту дрейфа.
Зимовка Лаптева в Хатангской губе, около устья реки Блудной, прошла благополучно, без болезней и потерь. А весной 1740 года были возобновлены работы: геодезист Чекин с девятью собачьими упряжками и восемнадцатью оленями направился через тундру к устью реки Таймыры, чтобы провести описание берега до устья Пясины. Вёрст триста прошёл Чекин до озера в горах Бырранга и ещё триста до устья Таймыры, а там на запад — со съёмкой. На карту лёг стокилометровый участок побережья. На 76° 26’ с. ш. поставил Чекин свой маяк, а дальше не пошёл, потому что кончился корм для собак. В Хатангское зимовье он вернулся через два месяца, в конце мая, «с крайнею нуждою».
Когда Чекин вернулся, Лаптев отправил на Таймырское озеро две группы аборигенов для заготовки рыбы и организации склада. После того как вскрылся лёд на озере (в июле), эта рыбацкая бригада на лодке спустилась в устье Таймыры. Туда направил Лаптев «Якутск». Удалось пройти вдоль таймырского побережья не более двухсот вёрст, и судно попало во льды. Течение и ветер загнали его в ловушку, из которой судно не выбралось. У «Якутска» был обломан форштевень и пробит борт.
24 августа не выдержавший давления льдов «Якутск» затонул. Экипаж судна высадился на льдине, которую быстро уносило в море. Спешно выгрузив продовольствие, люди направились к берегу. С трудом добрались, но это был холодный пустынный берег. Только через полтора месяца, в конце октября, показался на горизонте зимовочный дом в Хатангском заливе. Четверо умерли по дороге, остальные были на пределе истощения и усталости.
Лаптев пришёл к убеждению, что морем выполнить задачу отряда — описать берега Таймырского полуострова — не удастся. Ещё одна зима на Хатанге. На исходе зимы, в марте, Лаптев направил Челюскина с тремя собачьими упряжками через тундру к устью Пясины, Чекина — на восточный берег Таймыры. Туда же в начале марта 1741 года проложил путь Семён Челюскин, выйдя из Туруханска, где его отряд провёл зиму. Он достиг устья Хатанги и, следуя направлению береговой линии, пошёл на север. От мыса Фаддея велись съёмки. И 22 мая на карте обозначился самый северный мыс полуострова и всего огромного материка Евразии, который был назван Северо-Восточным. «Сей мыс каменный, высоты средней, — записал Челюскин в путевом журнале. — Здесь именован мною оный мыс... здесь поставил маяк — одно бревно, которое вёз с собою».
Немало было высказано сомнений в том, завершил ли в самом деле штурман Челюскин открытие мыса, названного потом его именем. Но документы подтвердили, что открытие сделано именно им.
Российский академик А.Ф. Миддендорф, путешествовавший по Таймыру в 1848 году, утверждал: «Челюскин — не только единственное лицо, которому сто лет назад удалось достичь этого мыса... и обогнуть его, но ему удался этот подвиг, не удавшийся другим, именно потому, что его личность была выше других. Челюскин, бесспорно, венец наших моряков, действовавших в этом крае... Челюскин из участников экспедиции всех точнее и отчётливее в своих показаниях».
Крупнейший русский учёный Миддендорф ровно через сто лет после Челюскина прошёл по Таймыру. От Таймырского озера он спустился по реке Нижней Таймыре к её устью. На обратном пути лодка разбилась о камни и пришлось идти пешком. Этот путь был столь же трудным, сколь и у Семёна Челюскина. Начав своё путешествие в мае 1843 года, академик только в середине января следующего года вернулся в Красноярск. Миддендорф был первым учёным на Таймыре, и результатом его исследований стала полная карта полуострова, карта рек Таймыра, изучение его растительности и геологического строения. Кроме того, Миддендорф реконструировал карту Харитона Лаптева, которая считалась утерянной.
Недавно обнаруженная в одном из архивов, эта карта, несомненно, замечательная. На ней — весь полуостров, площадью почти в полмиллиона квадратных километров, одно из крупнейших заполярных озёр, река, название которой дало имя полуострову. На эвенкийском языке это означает «обильная» (имеется в виду изобилие рыбы в реке).
Самый восточный отряд экспедиции возглавил датчанин на русской службе лейтенант Питер Ласиниус. Отряду численностью 49 человек был предоставлен бот «Иркутск».
Согласно инструкции Беринга, «Иркутск» должен был плыть от устья Лены на восток до самого Чукотского Носа, а потом завернуть в Тихий океан и достичь устья Анадыря и Камчатки. Перед отрядом Ласиниуса ставилась важнейшая задача всей экспедиции. Но обстоятельства сложились так, что выполнить её не удалось.
Тяжёлые льды сразу же преградили судну путь на восток, как только оно вышло из Быковской протоки в устье Лены. Под напором сильного ветра с севера льды теснили судно к берегу, и морякам пришлось пробираться по узким каналам, расталкивая льдины шестами и вёслами. Но скоро и последние разводья сковало льдом. С большим трудом удалось вывести судно к материку — на это ушло четыре дня. О продвижении на восток не могло быть и речи. Следовало становиться на зимовку.
Стали искать удобное место для зимовки в губе Буорхая. Зашли в устье реки Хараулах, где на низких берегах было много плавника. Из него за две недели построили дом в четыре комнаты, с кухней и баней. Но внезапно налетевшая буря взломала лёд, и вода из бухты хлынула на берег, затопив все постройки.
Зимовка была тяжёлой. Опасаясь, что продуктов не хватит, Ласиниус уменьшил вдвое нормы питания, а двух матросов, пытавшихся ему возражать, отправил в Якутск с донесением Берингу. Отношения командира с подчинёнными не складывались, а тут ещё цинга стала косить зимовщиков одного за другим. Первым умер незадолго до Нового года Питер Ласиниус. Командиром стал штурман Василий Ртищев. Все остальные тоже болели, некого было послать, чтобы сообщить о бедствии отряда. Расстояние немалое — две тысячи вёрст...
И вдруг неожиданно в морозный мартовский день на Хараулахе появилась собачья упряжка, в ней — «служивый» Погодаев с пакетом от Беринга. Отдав пакет, Погодаев умчался на Оленёк, где зимовал Василий Прончищев. От него пришёл 1 мая спасательный отряд, заставший в живых только девять человек: Ртищева, иеромонаха Дамаскина и семерых служивых. Спасатели похоронили в общей могиле 36 человек, освободили бот изо льда, поставили на нём мачту и судовые снасти.
В начале мая Беринг отправил из Якутска на оленях Михаила Щербинина с новой командой бота. В конце мая на трёх лодках-дощаниках вниз по Лене вышел отряд Дмитрия Лаптева, до того занимавшийся переброской грузов по рекам от Якутска к Охотску. Льды не пустили лодки в бухту, и Лаптеву пришлось со своей командой тащить их по топкой тундре. Только в июле он подошёл к Хараулахскому зимовью...
Дмитрий Яковлевич Лаптев родился в 1701 году близ города Великие Луки. Окончив Морскую академию, он служил на военных кораблях на Балтике и за 10 лет продвинулся в звании от мичмана до лейтенанта. Плавал в порты Германии и в Архангельск, а в 1735 году вместе с А.И. Чириковым прибыл в Якутск для участия в экспедиции Беринга. После гибели Ласиниуса он был назначен руководителем восточного отряда.
Бот «Иркутск» попытался выйти в море. Но «великие непроходимые льды... стеной преградили путь», — писал в отчёте Лаптев. «Иркутск» не пробился дальше мыса Буорхая и вернулся на Лену. Лаптев пришёл к выводу, что морской путь на восток невозможен и «к проходу до реки Колымы и до Камчатки по всем обстоятельствам ныне и впредь нет никакой надежды». Зимовка на Лене снова была трагичной: все переболели цингой, один человек умер.
В августе 1737 года Лаптев выехал в Петербург для обсуждения вопроса о дальнейших работах экспедиции. Он заявил в Адмиралтейств-коллегии: «...проход тем Северным морем от Ленского устья на Камчатку видится невозможен... а тот стоячий лёд, по чаянию, простирается до называемой Святого Носа Земли...»
Этот мыс, до которого в самом деле было трудно добраться, долго рисовали на картах в сильно преувеличенном виде, и он выглядел серьёзным препятствием на пути к Берингову проливу. Впрочем, петербургское морское начальство предписало Лаптеву вернуться в Сибирь «и чинить ещё один опыт, не можно ли будет пройти по Ледовитому морю».
В начале лета 1739 года Лаптев послал матроса Алексея Лошкина к Святому Носу для описи побережья до устья Лены, а сам вместе со штурманом Щербининым и командой в 33 человека вышел на шхуне «Иркутск» из устья Лены на восток. У мыса Буорхая мощные льды встретили судно, как и в прошлое плавание, но Лаптев попытался прорваться. Это удалось, хотя шли «с великим беспокойством и страхом».
И вот, наконец, был достигнут Святой Нос, так долго считавшийся «необходимым» (то есть который невозможно обойти). Оказалось, что мыс оканчивается на 400 вёрст южнее, чем было показано на картах. Потому-то он и казался «необходимым»: корабли, подходя, слишком далеко забирали к северу, попадая в тяжёлые льды.
За Святым Носом совсем недалеко оказалось устье Индигирки, к которому Лаптев подошёл 2 сентября. Здесь он встретился с Лошкиным, выполнявшим съёмку берега между реками Алазеей и Индигиркой, а также со Щербининым и Киндяковым, заснявшими участок побережья от Святого Носа до Индигирки. Весной геодезисты продолжили съёмку, на карту легли дельта Яны и берег от Алазеи до Колымы. Бот крепко засел во льду, и чтобы его освободить, на целую версту пришлось рубить канал в ледяном поле. Для этой титанической работы были привлечены в помощь команде несколько десятков местных жителей. «Иркутск» вышел в море и вскоре был в устье Колымы, последней большой реки перед Беринговым проливом. Однако пройти в него Дмитрий Лаптев не смог из-за тяжёлых льдов у мыса Большой Баранов Камень.
Снова началась зимовка в Нижнеколымском остроге. Для тех, кто начинал работать ещё с Ласиниусом, это была шестая зима. На сей раз она прошла без трагических последствий. Лаптев попытался пройти мимо Большого Баранова Камня, но льды оказались сильнее. Тогда Лаптев отступил, снова заявив о невозможности достичь Камчатки, и поехал на Анадырь по суше. Летом 1742 года, когда Семён Челюскин подходил к самой северной точке побережья в Азии, Дмитрий Лаптев завершил восточный участок грандиозного полигона Великой Северной экспедиции — нанёс на карту главную чукотскую реку Анадырь, впадающую в Берингово море Тихого океана.
В конце 1743 года Лаптев приехал в Петербург и сдал в Адмиралтейств-коллегию обширный материал экспедиции: карты, дневники, судовые журналы, данные астрономических определений координат — всё, что было получено героическим трудом трёх западных отрядов. Четвёртый отряд, поначалу не достигший успеха, привёз едва ли не самые ценные материалы.
Доложив в Адмиралтейств-коллегии о проделанной работе, Дмитрий Лаптев составил ещё специальную записку о состоянии народностей, обитающих на берегах Северного Ледовитого океана к востоку от дельты Лены. Он указал в своей записке о необходимости прекращения злоупотреблений при сборе ясака с жителей Крайнего Севера и присылки к ним учителей и священников.
В Петербурге Лаптев некоторое время работал в управлении Адмиралтейств-коллегии, потом командовал кораблями Балтийского флота и в чине вице-адмирала ушёл в отставку. Умер Дмитрий Яковлевич Лаптев в 1767 году. Его именем названы мыс в дельте Лены, пролив между Новосибирскими островами и мысом Святой Нос на материке.
Итог работы Харитона Прокопьевича Лаптева — фактическое открытие полуострова Таймыр, нанесение на карту более 3,5 тысяч км. побережья, которое впоследствии справедливо названо Берегом Харитона Лаптева. Он открыл таймырское озеро Пясино и нашёл путь от него к Енисею. В Петербурге Лаптев вошёл в группу составителей генеральной карты Российской империи, затем служил командиром многих судов, плававших на Балтике, Баренцовом и Белом морях. Он принимал участие в самом начале Семилетней войны со Швецией, длившейся с 1756 по 1763 год. Дослужившись до чина капитана 1 ранга, Харитон Лаптев умер в Петербурге в 1763 году, на четыре года раньше своего двоюродного брата.
Память о двоюродных братьях — Дмитрии и Харитоне — живёт в названии моря Лаптевых.
Василий Ртищев, штурман шлюпа «Иркутск», уехал в Якутск, но в следующем, 1737 году прибыл в Охотск, где под руководством А.И. Чирикова готовились в плавание корабли экспедиции Беринга. Сам командор находился в Якутске уже третий год, не торопясь выходить на поиски берегов Америки. Осенью 1737 года Беринг прибыл, наконец, в Охотск, но прошло ещё почти три года, прежде чем он вышел в плавание (сначала на Камчатку). Ртищев был назначен в отряд Мартына Шпанберга, направлявшийся к берегам Японии. Его корабль «Охотск» потерпел крушение в гавани Большерецка, и Ртищев перешёл штурманом на бот «Надежда», а после первой успешной операции — съёмки западного побережья Охотского моря и Шантарских островов — стал командиром «Надежды».
В 1742 году он участвовал в отряде М. Шпанберга в поисках мифических земель на севере Тихого океана, якобы виденными голландскими мореплавателями — да Гамы, Эссо и Компании. В существовании этих земель был уверен Делиль де ла Крайер, изобразивший их на составленной им карте. Но земель не было, и на их поиск зря потеряли время и Шпанберг, и Беринг, для последнего затрата времени на безрезультатные поиски, может быть, и предопределила гибель.
Великая Северная экспедиция завершилась. Последним командиром её стал после гибели Беринга Василий Ртищев. Некоторое время находился на этом посту Мартын Шпанберг, но он его самовольно покинул, за что был судим и приговорён к смертной казни, которой, впрочем, удалось избежать.
В.А. Ртищев, завершив экспедицию, остался в Охотске, где служил командиром порта и начальником морской части. Уволенный в отставку в 1772 году, он умер в 1780-м в Петербурге в возрасте 45 лет.
Всем отрядам пришлось пройти через неимоверные трудности. Кораблекрушения, ледовый плен, голод, холод, болезни и даже смерть — всё было на их пути. Но молодые лейтенанты, возглавлявшие отряды, геодезисты, штурманы, матросы исполняли свой долг, чего бы это ни стоило. В результате была доказана возможность сквозного плавания Северным морским путём. Остался невыполненным только один пункт программы: не удалось пройти из Северного Ледовитого океана в Тихий через Берингов пролив. Впрочем, была предпринята ещё одна попытка...
У отважных геодезистов Великой Северной были продолжатели. Купец-устюжанин Никита Шалауров, перезимовавший на Командорских островах в 1748—1749 годах и потом обосновавшийся в Якутске, давно мечтал найти путь к Камчатке по Северному морю, чтобы «заменить» тяжёлую дорогу до Охотска — по Алдану и Мае, а потом через суровые горы Джугджура. Осенью 1757 года Шалауров вышел из Якутска вниз по Лене на судне-галиоте, названном им «Вера. Надежда. Любовь». Команда была собрана из беглых ссыльных солдат. Первая зимовка состоялась в устье Вилюя. Но пройти на восток судно смогло только до мыса Чокурдах. Вторая зимовка была на мысе Быковском, близ устья Лены. Здесь на судне вспыхнул пожар, и всё следующее лето корабль ремонтировался. Тут в отряде произошёл раскол. Сотоварищ Шалаурова, купец Иван Бахов, ушёл в Якутск, а сам Шалауров остался на зимовку в Нижнеколымске, где получил в своё распоряжение бот «Иркутск». Но колымские власти не разрешили плавание, и он остался на зимовке в Чокурдахе.
Лишь в 1761 году Шалауров, наконец, отправился на восток. 3 сентября в проливе Дмитрия Лаптева он увидел на севере землю
Шалауров решил получить разрешение из «центра». Пешком, с одним спутником, он пришёл в Якутск, а затем добрался до Петербурга. Настойчивого промышленника приняли в Сенате. Он предложил проект организации китобойных и звероловных компаний, а также записки «Известие о чукотском народе». Вынесено было специальное по делу Н.П. Шалаурова решение. Сибирский губернатор Ф.П. Соймонов поддержал его. С помощью губернатора в июле 1765 года Шалауров, наконец, смог выйти из устья Колымы. С ним были 53 человека. Корабль снова дошёл лишь до Чаунской губы и там был раздавлен льдами. Большая часть тех, кто был на борту, погибли, в их числе и сам Шалауров. Лишь пятеро добрались до Колымы.
Карта берега от устья Лены до Чаунской губы, составленная Никитой Шалауровым, оказалась более точной, чем у его предшественников.
Человек, который продолжил начатое Владимиром Атласовым изучение Камчатки, родился как раз в год его гибели (в 1711 году). Был он одногодок Ломоносова, вместе с ним учился в Славяно-греко-латинской академии в Москве, только поступил в неё на семь лет раньше. Всего 26 лет прошло после гибели «камчатского Ермака» Владимира Атласова, как появился на Камчатке её истинный первый исследователь — Степан Петрович Крашенинников. Ему суждено было завершить открытие крупнейшего полуострова Восточной Азии, хотя, конечно, исследования природы Камчатки продолжались и в последующем.
Степан Крашенинников был включён в состав Второй Камчатской экспедиции В. Беринга как студент при академиках Г.Ф. Миллере и И.Г. Гмелине. Больше трёх с половиной лет они ехали через Сибирь. Для Крашенинникова это была очень хорошая школа: за эти годы он превратился из ученика в самостоятельного учёного.
Каждого академика сопровождало девять подвод с различным грузом, включая солидную библиотеку. Кроме студентов, к академикам были приставлены портной, столяр и плотник. Иоганн Готлиб Гмелин признавался: «...своё путешествие в самых отдалённых странах я имел возможность устраивать очень удобно». Конечно, у студента удобств было меньше, но их заменяло общение с крупными учёными, чтение книг из их библиотек и непосредственная работа на природе: сбор коллекций и составление описания проходимых мест. Профессора не очень много внимания уделяли студентам, предоставленным самим себе. Впоследствии Ломоносов справедливо заметил: «...из всех один удался — Крашенинников, а прочие от худова присмотру все испортились». У юноши был дар пытливого естествоиспытателя. Каждый день заносил Степан свои впечатления от путешествия через Сибирь в «Дорожный журнал». В пути на восток он по заданию академика Миллера описал Колывановские заводы на Алтае, на которых обрабатывались самоцветные камни — мрамор, кварцит, порфир, яшма; подробно осмотрел Аргунские серебряные рудники, слюдяные «копи», тёплые минеральные источники.
«Будучи в дороге, описывал я речки и озёры, которыми ехал, а дорогу данным мне компасом по румбам замечал и расстояние их от урочища до урочища на пример изчислял».
В дневнике Крашенинникова отражено плавание по реке Томь от Кузнецка к Томску, где встретились наскальные изображения: «Камень нарисованными фигурами к реке стоит... маралы, лоси, олени, лошади и инда рыбы и люди вырезаны».
А вот что написано о Байкале: его «...все жители сибирские морем называют», потому что на нём «...великие валы и буря всходится, от которой суда разбиваются и людей много тонет... А Байкал озеро длиною на 450, а шириною на 30 вёрст и больше. Из него по всяк год вверх по реке Селенге ходит рыба, называемая омули, которая так густо ходит, что неводом в один раз по 20 000 рыб добывают».
На Камчатку должен был ехать из Якутска весь «академический отряд», но Миллер и Гмелин послали сначала студента Крашенинникова подготовить для них удобные жилища, пообещав приехать позже. Академики не спешили в неосвоенные края, и благодаря этому Крашенинников стал самостоятельным исследователем совершенно ещё не известного науке полуострова. Никто не руководил, никто не помогал (Степану Крашенинникову было тогда всего 26 лет).
После открытия Камчатки Владимиром Атласовым миновало 40 лет, за эти годы появилось на ней три русских острога: один на юге, где впадала в Охотское море река Большая (Большерецкий острог), два в устье и в верховье реки Камчатки — Нижне- и Верхнекамчатский. Из Якутска к этим селениям посуху надо было идти не меньше чем полгода. Но путь сократился, когда стало ходить к берегу Камчатки из Охотска парусное судно.
На стареньком паруснике «Фортуна» в октябре 1737 года Крашенинников приблизился к Камчатке. В пути судно сильно потрепал шторм, открылась течь. Капитан распорядился выкинуть за борт всё лишнее, в том числе оборудование и личные вещи студента Крашенинникова. При попытке стать на якорь на реке Большой корабль выбросило волной на песчаную косу, где людям пришлось неделю находиться в ожидании помощи.
Первым делом Крашенинников организовал метеорологические наблюдения в Большерецке (первые на Камчатке). Они велись обученными помощниками из местного населения и в его отсутствие. Сам Крашенинников в январе 1738 года на собачьей упряжке отправился в путь к горячим ключам, а от них — к Авачинской сопке, о которой записал, что она «курится беспрестанно». Он описал Ключевскую сопку, поднявшуюся на 4750 м над уровнем моря. Всего за несколько дней до его прибытия произошло извержение вулкана, и Крашенинников подробно рассказал о нём в «Журнале» со слов очевидцев: «Вся гора казалась раскалённым камнем. Пламя, которое внутри её сквозь расщелины было видимо, устремлялось иногда вниз, как огненные реки, с ужасным шумом...»
Горячие источники обнаружились в разных концах полуострова, особенно мощные у истоков реки Семячик. «На сей площади во многих местах горячий пар выходит с великим стремлением, и шум воды клокочущей слышится... вода кипит белым ключом, как в превеликих котлах... пар идёт из них столь густой, что в семи саженях человека не видно».
Неподалёку Крашенинников увидел фонтаны кипящей воды — гейзеры, одно из чудес природы Камчатки. Очень много внимания уделял он разнообразной растительности и животному миру Камчатки. «Студентом» впервые описаны лежбища моржей, морских котиков и сивучей: они «около каменных гор или утёсов в океане... ревут страшным и ужасным голосом», птиц на Камчатке «великое множество», рыбы горбуши — «будучи в реках, цвет свой переменяют, телом худеют и в крайнее приходят безобразие...»
Крашенинников обошёл весь полуостров размером с такую страну, как Италия. Он побывал на западном и восточном его побережьях, на севере и в центральной части: по рекам плыл на лодке, по зимнему снегу ехал на собачьих или оленьих упряжках, очень часто шёл просто пешком. Местные жители-камчадалы (ительмены) охотно помогали: их удивлял и восхищал неутомимый русский, представлявшийся «студентом». Даже песню о нём камчадалы сложили: «Если бы я был студент, то описал бы все горы...»
Крашенинников этим и занимался: описывал горы, реки, озёра, леса, болота Камчатки. Сотни километров преодолел он. Особенно интересным было зимнее путешествие 1739—1740 годов вдоль тихоокеанского побережья на север. По долинам рек Карага и Лесная «студент» вышел на Охотское побережье, прошёл по нему на юг до реки Тигил и вернулся в Нижнекамчатск. Не раз пересекал он весь полуостров по долинам рек Камчатка и Быстрая. В пути довелось наблюдать камчатское землетрясение: «...земля так затряслась, что мы за деревья держаться принуждены были, горы заколебались, и снег с оных покатился». Был и на юге Камчатки — на небольшом, но глубоком (до 300 метров) озере Курильском.
В январе 1738 года Крашенинников отправился из Большерецка в свой первый поход по Камчатке. Он проехал на собаках от западного берега до восточного, в южной части полуострова, там, где он заостряется, как клюв птицы, добрался до Авачинской сопки. Узнал от камчадалов, что она «курится беспрестанно». Собаки запрягались в своеобразные санки, имевшие вид корзины, установленной на двух стойках, прикреплённых к полозьям. Погонять надо было длинной кривой палкой — «оштолом», с колокольчиками на конце.
«...Неспокойство в езде бывает, когда на пустых местах застанет вьюга. Тогда с возможным поспешанием надлежит с дороги в лес сворачивать и лежать вместе с собаками, пока утихнет погода, которая иногда по неделе продолжается. Собаки лежат весьма тихо, но в случае голода объедают все ремни, узды... и прочие санные приборы... когда погода застанет на чистой тундре... тут какого-нибудь бугорка ищут и под него ложатся, а чтоб не занесло и не задушило снегом, то каждую четверть часа вставши отрясаются».
Самая опасная езда — по речному льду: «по самым узким закраинкам, а буде обломятся или санки в воду скатятся, то нет никакого спасения».
Весной 1738 года, пока ещё не сошёл снег, Крашенинников съездил, на крайний юг полуострова, доехал почти до мыса Лопатка, побывав на горячих ключах у Курильского озера. Его поразил «оазис тепла» вокруг горячих ключей: в окружении глубоких снегов на зелёном лугу цвели фиалки, а в озёрах в клубах пара плавали утки и лебеди, не улетавшие из этих благодатных мест на юг.
В истоках реки Семячик Крашенинников наблюдал, как «... горячий пар выходит с великим стремлением и шум воды клокочущей слышится... пар идёт столь густой, что в семи саженях человека не видно».
Своего помощника Степана Плишкина с толмачом Крашенинников отправил разведать «Курильскую землицу» — острова, видимые с крайнего южного мыса Камчатки. Плишкин вышел к заострённому «клюву» полуострова — мысу Лопатка и сплавал на два самых северных острова Курильской гряды. Всё, о чём он рассказал, Крашенинников включил в свой отчёт академикам, посланный в Якутск в 1740 году, на третьем году камчатского путешествия. Вместе с отчётом отправил четыре ящика собранных научных коллекций. Он ожидал получить с кораблём, пришедшим в Большерецк из Охотска, жалованье за прошедшие годы, но ничего не поступило.
Сами же академики так и не приехали. Они прислали астронома Делиля де Кройера и зоолога Георга Стеллера, адъюнкта экспедиции Беринга. Кройер ни в Сибири, ни на Камчатке практически ничего не сделал. Стеллер перед тем, как поехать в Сибирь, учился в Германии, преподавал ботанику в школе и служил врачом у архиепископа Феофана Прокоповича, близкого Петру I. Как натуралист он путешествовал в Забайкалье, а осенью 1740 года через Якутск и Охотск добрался до Камчатки. Ему, своему начальнику, и сдал Крашенинников все материалы, сам же зимой 1740 года совершил последнюю поездку — на камчатский север, где обитали коряки: изучил особенности их быта, приёмы охоты, рыболовства, даже язык и народные поверья и сказания. В декабре Крашенинников направился в Верхнеколымский острог, где наблюдал извержение («возгорание», по его словам) Толбачинского вулкана, подробно описал увиденное и вернулся в Нижнекамчатский острог.
В начале февраля 1741 года Крашенинников покинул его и ровно через месяц был уже в Большерецке. Потом проводил Стеллера на восточный берег Камчатки, где на берегу Авачинской бухты Витус Беринг основал город Петропавловск, — оттуда два его корабля вышли в плавание на поиск берегов Америки. Сам Крашенинников вернулся в Большерецк и 28 мая 1741 года отбыл в Охотск. Через два месяца он был в Якутске, там женился на родственнице местного воеводы Степаниде Ивановне Цыбульской. С ней съездил в Иркутск за грузом и деньгами для экспедиции Беринга и, только сдав всё это воеводской канцелярии, 4 июля смог начать путь в Петербург.
Догоняя ранее выехавших из Иркутска Миллера и Гмелина, Крашенинников спустился по Ангаре на Енисей. 23 сентября он был в Тобольске, но обоз академиков догнал только на Урале, в городке Верхотурье.
В Петербург академический отряд прибыл в феврале 1743 года. Ровно 10 лет продолжалось путешествие. Как подсчитал сам Степан Петрович, им было пройдено 25 773 версты.
Через два года после возвращения на том же заседании Академии наук, на котором адъюнкт Михайло Ломоносов произведён был в профессора, студенту Крашенинникову присвоили звание адъюнкта. Вскоре он был назначен помощником заведующего Ботаническим садом при Академии наук, а потом и заведующим. Эта должность избавила от нужды, в которой Крашенинников находился практически всю жизнь. «Нахожусь в такой бедности, что дневного пропитания почти не имею... в долг не отпускают», — писал он в одном из прошений в Академию.
Обнаружив неполноту коллекции российской флоры в академическом Ботаническом саду, Крашенинников со своим учеником Константином Щепиным часто отправлялся в окрестности Петербурга и Новгорода для сбора растений в лесах, лугах и болотах края. Из этих поездок привозилось несколько сот растений.
В апреле 1750 года, через пять лет после Ломоносова, Степан Петрович был избран профессором натуральной истории и ботаники, то есть, по существу, академиком. В связи с этим он выступил на заседании Академии с речью «О пользе наук и художеств».
Крашенинников говорил о том, что науки развиваются из практических потребностей людей: «Нужда делает остроумными...», о преемственности поколений в науке, да и во всяком деле: «Не всякое же дело от того приводится к окончанию, от которого начинается, но один, следуя стопам другого, всегда в нём поступает доле... Что начать, тому завершиться почти завсегда можно, хотя не в один век, так во многие...»
В своей речи Крашенинников прежде всего имел в виду начатое исследование Камчатки и её населения. Вспомнив Камчатку, он заметил в своей речи, произнесённой в день тезоименитства императрицы Елизаветы Петровны: «Кто бы подумал, что без железа обойтись можно. Однако ж есть примеры, что камень и кость служат на топоры, копья, стрелы, панцыри и прочая. Камчадалы, не учась физике, знают, что можно огонь достать, когда дерево о дерево трётся; и для того, будучи лишены железа, деревянные огнива употреблят».
Все 13 лет жизни в Петербурге Степан Крашенинников работал с камчатскими материалами и писал книгу. Для того времени это была совершенно особенная книга. Всякий, кто отправлялся исследовать этот вулканический, снежный полуостров, читал или даже брал её с собой.
Работая над книгой, Крашенинников мысленно снова плыл по порожистым рекам в долблёной лодке (бате), мчался по снежной целине, погоняя собак «оштолом», сидел в жарко натопленной юрте ительменов, слушая заклинания шамана, сеял в камчатскую землю семена огородных растений.
Восемь раз пересекал учёный Камчатку, одних только речек и ручьёв в его книге упомянуто около семисот. Заключительную главу первой части книги он озаглавил «О проезжих камчатских дорогах», объяснив: «хотел бы... чтоб читателю, желающему ведать расстояния от места до места, не было нужды трудиться в исчислении вёрст... и видно было бы, сколько где в дороге ночевать должно».
Во второй части книги, названной «О выгоде и недостатках Камчатки», рассказал Крашенинников об «огненных горах», о «горячих ключах», минералах и металлических рудах, о морских приливах и отливах, о животном мире и растениях. Специальная глава «Где какая погода бывает и в которое время» посвящена климату: «На западном побережье лето весьма неспокойно, мокро и холодно, а причиною тому великое восхождение паров и около лежащие нетающим снегом покрытые горы...» В центральной же части полуострова, в верховьях реки Камчатки «...будто на другом свете: потому что и земля там выше и воздух светлее и чище».
Крашенинников признает, что земля эта «бесхлебное место и нескотное», страдает от землетрясений, извержений вулканов и наводнений, но нет в ней «неспокойства от летнего жару и зимнего холоду» и «...к житью человеческому не меньше удобна, как страны всем изобильные».
Третья часть книги отражает впечатления от встреч с «камчатскими народами». Это настоящий этнографический очерк, подобного в русской литературе ещё не было. Очень подробно описал Степан Петрович повседневную жизнь «людей каменного века»: «Топоры у них делались из оленьей и китовой кости, также и из яшмы... Они ими долбили лодки свои, чаши, корыта и прочее, однако с таким трудом и с таким продолжением времени, что лодку три года надлежало им делать...» Он видел у камчадалов иглы из соболиных костей, ножи из горного хрусталя на деревянных черенках и хрустальные наконечники для стрел, приспособления из дерева для получения огня трением.
В заключительной части книги Крашенинников перешёл к изложению истории русского освоения Камчатки: как попал на неё сподвижник Семёна Дежнёва Федот Попов, как прошёл по этой земле Владимир Атласов, как появились первые русские селения...
В 1755 году книга была закончена и сдана в типографию. Крашенинникову минуло сорок лет, он занимал в русской науке заметное место. Вместо своего бывшего начальника Герарда Миллера, разжалованного графом Разумовским в адъюнкты, он стал ректором академического университета и гимназии при нем. Жалованье как профессор получал 660 рублей, но материально продолжал нуждаться. Здоровье его было подорвано, и жизнь оборвалась преждевременно. Большая семья осталась без средств к существованию.
Современник Крашенинникова, писатель А.П. Сумароков именно о нём сказал устами одного из героев в пьесе «Тресотинус»: «А честного-то человека детки пошли милостыню просить, которых отец... был в камчатном государстве... А у дочек-то его... даром то, что отец их был в Камчатном государстве и для того, что они в крашеннином толкаются платье, называют их крашенникиными».
Наследниками Степана Крашенинникова можно считать двух его учеников. Константин Щепин, помогавший в ботанических сборах в Петербургской губернии, три года учился в Голландии, посылая письма своему учителю, потом стал доктором медицины, не забывая и ботаники. Одно из открытых растений он назвал именем Крашенинникова.
Второй ученик — Иван Лепёхин, как и Крашенинников, сын солдата, обошёл в своих экспедициях Поволжье, Урал, Западную Сибирь и Север Европейской России и выпустил книгу «Дневные записки путешествия по разным провинциям Российского государства».
Герард Миллер, завершивший издание книги Крашенинникова, писал в предисловии к ней: «...Конец житию его последовал в 1755 году февраля 12 дня, как последний лист сего описания был отпечатан. Он был из числа тех, кои ни знатною природою, ни фортуны благодеянием не предпочтены, но сами собою, своими качествами и службою произошли в люди... и сами достойны называться начальниками своего благополучия. Житие его, как объявляют, было 42 года 3 месяца и 25 дней».
«Описание земли Камчатской» сразу же получило высокую оценку в научном мире. И не только в России: она сразу была переведена (с сокращениями) на английский, немецкий, голландский и французский языки. Через 13 лет после смерти Крашенинникова появился её полный перевод на французском, а на русском языке она переиздавалась пять раз. Последнее издание вышло в 1949 году.
Все из поздних исследователей Камчатки обязательно брали с собой труд Крашенинникова. Об этом писал Г.А. Сарычев. Даже у Кука на борту корабля было английское издание этой книги. Её прочитал с большим интересом и сделал немало выписок за 20 дней до своей гибели А.С. Пушкин; книга осталась лежать на его столе.
Название одного из крупнейших действующих вулканов Камчатки звучит величественно — вулкан Крашенинникова! Также именем Крашенинникова названы мыс на острове Карагинском, расположенном у северо-восточного побережья полуострова, и подводная долина, уходящая на дно Охотского моря. В этом же районе есть и остров Крашенинникова.
Прибыв на остров, груманланы строили избу, баню, расставляли капканы на песцов или охотились на оленей, тюленей, белых медведей. Когда Грумант погружался во тьму полярной ночи, всякая охота прекращалась, начинался тяжёлый период зимовки. Люди собирались вокруг «жирника» — большой плошки с ворванью, рассказывая друг другу легенды о Груманте, слагая песни, завязывая и развязывая узлы на верёвках, — всё для того, чтобы как-то противостоять гнетущей бесконечной ночи, томительно однообразному течению времени, страшной цинге. Только не спать постоянно, не предаваться бездеятельности, сохранять силу духа...
В это время и создавался оригинальный грумантский фольклор. Свирепый местный пёс был хозяином острова, его окружали одиннадцать сестёр старухи-цинги, которые являлись морякам во сне в виде жён и невест, оставленных на южном берегу океана. Зимовщиков тянуло в сон, они искали уединённых мест, и здесь их приканчивала старуха-цинга, а грумантский пёс пожирал трупы.
Но действительность порой оказывалась не менее страшной. Всю Европу обошло составленное членом Петербургской академии наук Петром ле Руа описание вынужденной шестилетней зимовки четырёх русских матросов. Это случилось в 1743 году, когда судно с 14-ю груманланами было затёрто льдами вблизи Малого Беруна. В живых остались четверо: штурман Алексей Химков и три матроса, Иван Химков, Степан Шарапов и Фёдор Веригин. Без продуктов, без одежды, одно ружьё с двенадцатью патронами... Не истратив ни одного из них зря, моряки со временем изготовили себе новое оружие: лук из корня ели, принесённого морем, из железного крюка, снятого с доски, найденной на берегу, сделали наконечники для стрел и рогатины (для медвежьей охоты). Жилы натянули как тетиву на лук. С этим первобытным оружием моряки охотились на оленей, медведей, песцов. Единственной пищей было мясо без хлеба и соли все 75 месяцев. Одежду шили из оленьих шкур, которые по нескольку дней мяли руками, вместо ниток применяли медвежьи жилы, иглами служили обточенные и снабжённые «ушками» гвозди из досок, найденных на берегу. В центре острова нашли глиноподобную породу и из неё сделали плоский сосуд для жирника. Огонь высекали из кремня...
До спасения, пришедшего совершенно случайно, не дожил только Фёдор Веригин — он отказывался пить горячую оленью кровь, мало двигался, был слаб духом, — и цинга скосила его.
Спасение пришло в августе, его «принесли» свои же, архангельские груманланы. Как и судно «робинзонов» шесть лет назад, их корабль был отнесён ветром к Малому Беруну, и мореходы заметили на берегу огонь.
...Десятки кораблей заходят каждое лето в самый большой залив Шпицбергена — Ис-фьорд. Путь их проходит мимо базальтового мыса, открывающего вход в бухту Грен-фьорд, где расположился посёлок Баренцбург. На морских картах штурманов всех стран в этом месте значится «мыс Старостина», так оно названо по предложению шведского полярника А-Э. Норденшельда. Именно он обнаружил остатки русского поселения у входа в Грен-фьорд и поставил скромный обелиск из камней в память о русском охотнике.
«Патриарх Шпицбергена», «король Свальбарда», «богатырь-философ» — так называли во второй половине XIX века этого человека, ставшего известным всей Европе. Когда Старостин, вологодский крестьянин, подал в 1871 году прошение о получении преимущественного права охоты на Шпицбергене, он ссылался на то, что предки его плавали на Грумант ещё до основания Соловецкого монастыря, то есть в первой половине XV века.
Лет пять ездил Иван Старостин на летний промысел, потом решил разок перезимовать и остался на Шпицбергене. Из 36 зим он только 13 прожил на родине, остальные 23 года провёл один на один с суровой природой, долгими и беспросветными полярными ночами, дико завывающей метелью. Старостин ушёл от суеты житейской в жизнь природы, простую и ритмичную. Здесь, на берегу Ис-фьорда, он и похоронен. И уже второе столетие его с уважением вспоминают на Шпицбергене как одного из первых жителей ледяного архипелага.
В 60-е годы прошлого, XX века километрах в четырёх к северо-востоку от мыса Линнея работали археологи всех скандинавских стран. Они производили раскопки остатков древнего русского поселения. Поселение состояло из жилого дома, бани и кузницы. На сравнительно небольшой глубине были обнаружены бревенчатые остовы изб, охотничье снаряжение, глиняная посуда, шахматы, монеты, куски оконной слюды. На балках потолка были вырезаны даты «1776» и «1797».
В исландских сагах говорится о земле в окружении льдов к северу от берегов Европы. Её достиг викинг Торкиль. Он увидел вздымающиеся над поверхностью Ледовитого океана гигантские скалы, среди них жили викинги-йотуны. На этой земле не было никакой растительности. Датский писатель Саксон Грамматик, живший в XIII веке, рассказывал в своей « норвежской истории », что однажды корабль, плывший из Исландии в Норвегию, был отнесён во время шторма на север, в «туманное море», там он пристал к земле, окружённой ледяными скалами. Свальбард («Холодный Берег») назвали эту землю викинги. Так архипелаг называют норвежцы и сейчас.
Если и было это открытие, сведений о нём очень мало. Не осталось никаких следов пребывания викингов на Шпицбергене, подобных тем, что находились в Гренландии, Исландии, Ньюфаундленде.
А вот то, что лет за пятьдесят до Баренца на архипелаге к северу от берегов Европы жили и промышляли русские поморы, известно достоверно. Несомненное доказательство — развалины избушек, в которых они зимовали, предметы быта, могилы с поморскими крестами. Возраст дерева с большой точностью определяется радиоуглеродным методом. Возраст дома в одном из фьордов на юге острова Западный Шпицберген установлен: середина XVI века.
Возможно, русские поморы были на одном из островов и в лето 1596 года, когда голландская экспедиция, фактическим руководителем которой был опытный мореход Виллем Баренц, направлявшаяся на поиски северного пути в Китай, встретилась с землёй, принятой ими за часть Гренландии. Двигаясь на северо-восток, к Новой Земле, у берегов которой Баренц побывал уже в прошлом, 1595 году на широте 7930’, корабли встретили неизвестный остров. На подступах к нему был застрелен огромный белый медведь, поэтому и остров получил название Медвежий.
Корабли пошли дальше на север. 19 июня на горизонте из тумана появилась цепь островерхих гор с потоками ледников. Летописец экспедиции Геррит де Фер записал: «Мы назвали эту страну Шпицбергеном за острые вершины гор». Голландцы обогнули остров с запада и высадились на берегу одного из фьордов.
Возвращаясь после зимовки на Новой Земле, Виллем Баренц погиб. Участники его экспедиции были спасены поморами, промышлявшими в ледовитом море. Возможно, они же плавали на Грумант. В иные годы, когда Новую Землю блокировали льды, достичь Шпицбергена было легче.
Археологи нашли более ста мест, где зимовали поморы-груманланы на островах архипелага Свальбард: остатки домов, судов, утвари, кресты на могилах...
Память об отважных русских мореплавателях хранят названия на Шпицбергене. Там есть и Русская бухта, и Русский остров, а одно из каменноугольных месторождений названо Грумант.
Курильские острова были открыты русскими раньше, чем Алеутские. С южной оконечности Камчатки нельзя не увидеть близко подходящих к полуострову с юга самых северных островов Курильской гряды. В 1706 году служилый человек Михаил Наседкин с отрядом казаков дошёл до южной оконечности Камчатки, мыса Лопатка, и «за переливами», как он писал, видел землю, которой, однако, достичь не смог. Уже Владимир Атласов, «камчатский Ермак» (как назвал его Пушкин), записал в своей «скаске»: «...на море видел как бы острова есть».
Данила Анциферов, которого после гибели Атласова казаки выбрали атаманом, и Иван Козыревский, избранный есаулом, осенью 1711 года продолжили путь на юг и от мыса Лопатка на камчадальских лодках переправились через пролив на крайний северный остров Шумшу. Они встретились с жившими там айнами и, как потом рассказывали, вступили в бой «с курильскими мужиками». Ясака же собрать не смогли, потому что «на том их острову соболей и лисиц не живёт и бобрового промыслу и привалу не бывает, и промышляют они нерпу...»
Анциферов был убит вскоре при казачьем бунте, а Козыревский, несмотря на косвенное его участие в убийстве Атласова, был помилован за то, что составил в 1712 году первую карту Курильских островов. Летом следующего года состоялась вторая экспедиция Козыревского: он отправился с отрядом 66 человек, с пушками и ружьями. Цель была определена так: «для проведывания от Камчатского Носу за переливами морских островов и Апонского государства». Переводчиком взяли пленного японца, намереваясь добраться до загадочной земли. Но, получив немалый ясак после боя с айнами на острове Парамушир, вернулись.
Дальнейшая судьба Козыревского была непростой. Он постригся в монахи и жил в Якутском монастыре. Не один раз сажали его в тюрьму, припоминая дело о гибели Атласова. Он же просил разрешения отправиться в Японию, путь в которую якобы знал. Встретившись с Витусом Берингом в 1726 году, Козыревский и его просил об этом, передав чертёж Курильских островов. Потом сумел каким-то образом построить судно для плавания в Японию, но оно ещё на Лене было раздавлено льдами и затонуло. Появился этот энергичный человек и в Москве, про него писали даже в «Петербургской газете». Однако, когда Козыревский вернулся в Сибирь, опять был посажен в тюрьму. Там и умер в 1734 году.
Тем временем русские мореходы продолжали прокладывать путь на Курилы. В Охотске было налажено строительство лодий поморского типа. На одной из них кормчий Никифор Треска ещё в 1719 году прошёл через Охотское море к курильскому острову Уруп, расположенному в центральной части гряды. В том же году посланные Петром I со специальным заданием Иван Евреинов и Фёдор Лужин достигли острова Симушир, провели его точную съёмку, а потом нанесли на карту ещё несколько Курильских островов. Продвигаясь постепенно вдоль Курильской гряды, добрались и до Японских островов.
Один из отрядов Первой Камчатской экспедиции Витуса Беринга возглавлял лейтенант Мартын Шпанберг, датчанин на русской службе. Во второй экспедиции Беринга, начавшейся в 1733 году, перед ним была поставлена самостоятельная цель: нанести на карту Курильские острова, доплыть до Японии и обследовать эту страну.
Отряд Шпанберга вышел из Охотска в конце июня 1738 года на трёх судах в камчатский порт Большерецк. Оттуда уже в июле флотилия отправилась на юг. В густом тумане потерялись и отстали два судна... Шпанберг один продолжил путь вдоль Курильской гряды. Дойдя до острова Уруп, он обогнул его, но, беспокоясь за судьбу отставших кораблей и не имея достаточно провизии, к Японии не пошёл, а вернулся в Большерецк.
Между тем одно из отставших судов, которым командовал англичанин Уолтон, достигло восточного выступа японского острова Хоккайдо и повернуло к Камчатке. По пути были нанесены на карту двадцать шесть Курильских островов. Через десять дней после Шпанберга Уолтон прибыл в Большерецк.
Уже через три года после открытия Берингом и Чириковым американского берега промышленник Евтихий Санников и сержант Емельян Басов отправились зимовать на остров Беринга. Они успешно промышляли котиков и привезли более пяти тысяч шкур. Летом 1745 года они продолжили промысел на острове Медном, куда высадились впервые. А от него прошли немного на восток и увидели острова из Алеутской гряды.
В том же году мореход и геодезист М. Наводчиков отправился из Нижнекамчатска на юго-восток искать новые земли. Он открыл первые три острова из Ближних Алеутских — Агату, Атту и Семичи. Целый год Наводчиков с артелью промышлял каланов и котиков, составив карту открытых островов, но на обратном пути его парусное судёнышко-шитик разбилось о скалы у камчатских берегов. Во время зимовки на острове Каргинском несколько человек умерли от голода и цинги. По возвращении Наводчиков был несправедливо предан суду, который его оправдал, впервые упомянув в документах по делу название «Алеутские острова».
В 1750-х годах несколько промышленников побывали на островах, открыв ещё с десяток новых. В августе 1759 года промышленник Степан Глотов с казаком Савином Пономарёвым отправились в район Алеутских островов, где проплавали, добывая морского зверя и зимуя то на одном, то на другом острове, ни много ни мало семь лет. Они открыли относительно большой остров Уналашка и к востоку от него группу Лисьих островов (назвали так потому, что на островах попалось много лисиц). В августе 1763 года прошли вдоль юго-восточного побережья полуострова Аляска и натолкнулись на самый крупный в Аляскинском заливе остров Кадьяк. Дальше они не пошли, а вернулись к Лисьим островам, где промысел был особенно успешным. Только в 1766 году возвратились на Камчатку.
Уже в середине XVIII столетия практически все многочисленные Алеутские острова были открыты и нанесены на карту. Сибирский губернатор Денис Чичерин донёс в Петербург об открытии «неизвестных мест и нового промысла». Сделали это, как сетовал Чичерин, «самые простые и неучёные люди», потому он просил прислать грамотных морских офицеров, которые занимались бы не промыслом, а съёмкой и описаниями.
Получив это донесение, Екатерина II распорядилась отправить экспедицию для исследования американских земель к востоку от Камчатки и приведения «американцев» (имелись в виду, конечно, алеуты) в российское подданство. Она получила из соображений секретности официальное название, не отвечавшее её реальному содержанию, — «Экспедиция для описи лесов по рекам Каме и Белой». В соответствии с указом императрицы в 1766 году из Охотска по направлению к Камчатке вышли четыре специально построенные судна. Молодые офицеры российского флота Пётр Креницын и Михаил Левашов возглавили экспедиции. Уже при переходе от Охотска три судна погибли, и для того, чтобы продолжить плавание, пришлось заняться ремонтом и провести две зимы в Нижнекамчатске. Только в июле 1768 года два судна с общим экипажем сто сорок человек вышли в море, взяв курс на восток. Через несколько дней в тумане суда потеряли друг друга и дальше пошли самостоятельно. Открыв по пути по нескольку островов, они встретились около Уналашки. Вместе подошли к острову Унимак и открыли узкий пролив, отделяющий его от полуострова Аляска, который они всё ещё считали островом, по размерам даже меньше Унимака.
Туман снова разлучил суда. Зимовали Левашов и Креницын порознь. Левашов выбрал для зимовки удобную бухту на Уналашке, одну из лучших на Алеутских островах (сейчас она называется Датч-Харбор). Часть команды осталась на судне, часть жила в юрте на берегу. За зиму умерло трое из заболевших цингой, двое пропали без вести. Нелёгкой была зимовка и у Креницына, обосновавшегося на Унимаке: пришлось вытаскивать судно на берег, строить юрты, постоянно обороняться от алеутов. От цинги умерли за зиму шестьдесят человек, в том числе и «ветеран» алеутских промыслов Степан Глотов.
Следующую зиму оба судна провели в Нижнекамчатске, но там было, пожалуй, ещё хуже, чем на островах: летом не удалось запасти достаточно рыбы, потому что эпидемия оспы унесла жизни шести тысяч местных жителей и рыбаков совсем не осталось. Левашов использовал зиму для составления отчёта: им была вычерчена карта всех островов. С Креницыным же случилось несчастье — утонул в реке, когда лодка, в которой он плыл, перевернулась. Из-за его гибели исследования были прекращены. Левашов вернулся в октябре 1771 года в Петербург.
Несмотря на потерю трёх судов и почти половины людей, экспедиция была признана успешной. В самом деле, результаты оказались грандиозны: несмотря на исключительно неблагоприятные условия работы, была положена на карту, хотя и не без ошибок, гигантская дуга из сотен островов, протянувшаяся через северную часть Тихого океана почти на две тысячи километров.
Через семь лет после возвращения Левашова в Петербург в этих водах плавал Джеймс Кук и пользовался русскими картами и описаниями. Они попали к нему так: секретные материалы экспедиции английским шпионам удалось раздобыть через лейб-медика Екатерины II. В октябре 1778 года на острове Уналашка Кук встретился с русским мореходом Г. Измайловым, передавшим всё, что он знал о северной части Тихого океана. Кое-где Измайлов исправил карты, составленные Куком, и дал скопировать свои. Кук ушёл на юг к Сандвичевым (Гавайским) островам; до гибели его оставалось меньше четырёх месяцев...
В своём третьем кругосветном плавании Джеймс Кук искал проход из Тихого океана в Атлантический вокруг Северной Америки. Он не смог пройти на север от Берингова пролива, но описал побережье от Калифорнии до Аляски, дав многим объектам, уже названным русскими мореходами, английские названия. Дважды Кук заходил в 1799 году в Петропавловск-Камчатский, вызывая беспокойство властей: не воспользуются ли англичане открытиями русских в Тихом океане? Интерес к этой области земного шара проявили и французы. Через 8 лет после Кука, в 1787 году, в северной части Тихого океана прошли два фрегата Жана Франсуа де Лаперуза «Буссоль» и «Астролябия». Они тоже заходили в Петропавловск, где к тому времени уже стояли готовые к плаванию пять кораблей, построенных в исполнение указа Екатерины II от 22 декабря 1786 года. В указе говорилось о защите «права нашего на земли, российскими мореплавателями открытые...» Эскадра, во главе которой стоял капитан 1 ранга И. Муловский, должна была, согласно наставлению Адмиралтейств-коллегии, нанести на карту Курильские острова и объявить их владением России, а потом то же повторить и на Алеутских островах, а «гербы и знаки других держав, ни по какому праву в сих странах обладать не могущих, срыть, разровнять и уничтожить».
Но внезапно вспыхнула война с Турцией и обострились отношения со Швецией. Плавание к тихоокеанским архипелагам отменили. Эскадра Муловского отправилась в Средиземное море, где в сражении её командующий, один из образованнейших морских офицеров того времени, был убит.
Среди тех, кто приступил к освоению новооткрытых островов на Тихом океане, на первое место выдвинулся Григорий Иванович Шелихов. Именно его плавания в 1783—1785 годах и послужили поводом к решению об экспедиции Муловского.
Завершившие открытие Берингова пролива Иван Фёдоров и Михаил Гвоздев на боте «Св. Гавриил» 21 августа 1732 года подошли к северо-западной оконечности Северной Америки — мысу Принца Уэльского на полуострове Сьюард, образующем выступ другого полуострова, ставшего потом известным под эскимосским именем Аляска.
Всего за тридцать лет русскими промышленниками была открыта вся Алеутская гряда — островной мост, протянувшийся от Камчатки к Америке. Естественно, эта гряда привела к Аляске, и летом 1760 года промышленник и мореход Гавриил Пушкарёв ступил на землю, которую он принял за остров, назвав его в своём донесении «Алякса». Пушкарёв перезимовал на юго-западном берегу, став первым русским поселенцем на американской Аляске.
Русская же колонизация Аляски началась спустя двадцать с лишним лет, когда купец Григорий Шелихов организовал промысел на Алеутских островах. Его дело продолжил Александр Баранов.
Небольшой городок Рыльск на реке Сейм известен давно — с 1152 года. Но славу Рыльску принёс только один человек. Благодаря ему, странным образом сблизились с именем курского города названия алеутские и эскимосские.
Родившийся в Рыльске в 1747 году сын морехода Ивана Шелихова мечтал ещё в детстве добраться до немыслимо далёкой Америки. И исполнил свою дерзкую мечту.
Фамилию Шелихов с течением времени стали почему-то писать со второй буквой «е» — Шелехов, даже город в Иркутской области так назван; но сам Григорий Иванович считал себя Шелиховым, так значится и в документах о рождении.
В семье Шелиховых издавна хранился серебряный ковш, поднесённый Петром I то ли отцу, то ли деду-купцу. Этот ковш, быть может, и будил воображение юного Гриши, которого отец определил приказчиком к купцу Ивану Голикову. А может, купец уговорил своего приказчика «по питейным откупам» отправиться с ним в Америку. Во всяком случае, в 1773 году, войдя в компанию с якутским купцом Павлом Лебедевым-Ласточкиным, Голиков, а с ним и Шелихов из Якутска отправились в Охотск и далее до Камчатки на промысловом судне «Св. Николай».
Затем, вернувшись в Якутск, Шелихов женился на вдове с богатым приданым. Так обрёл он первоначальный капитал и смог теперь с другими купцами входить в пай. В 1775 году вместе с Лукой Алиным и Петром Сидоровым он построил корабль «Пётр и Павел» и отправил его на Алеутские острова. Через пять лет судно вернулось, привезя товара на 74 200 рублей: 34 000 шкур морских котиков, 1580 голубых песцов, 936 морского бобра.
Ещё до возвращения «Петра и Павла», в 1777 году, чтобы застраховаться, Шелихов в пае с другими купцами снарядил сразу два судна на Алеутские острова («Андрей Первозванный», «Варфоломей и Варнава»), а вместе с купцом П. Лебедевым-Ласточкиным — бригантину «Наталья» на Курильские острова. Команда «Натальи» вернулась не только с большим количеством пушнины, но и с научными наблюдениями: составила опись Курил и северной части большого японского острова Хоккайдо.
В следующем году на Курилы был послан бот «Николай», но он не вернулся. Тогда Шелихов основное своё внимание обратил на американские острова и берега. Одно за другим строятся суда и выходят в море, держа курс на северо-восток. На каждом судне — свой мореход: Алексей Сапожников — на «Иоанне Предтече», Меншиков — на «Иоанне Рыльском», Степан Корелин — на «Варфоломее и Варнаве», Гавриил Прибылое — на «Св. Георгии», Степан Зайков — на «Св. Павле». Из судов не вернулся только «Иоанн Рыльский», остальные принесли купцам огромные прибыли. Были сделаны и новые открытия. Крупнейшее принадлежит Гавриилу Прибылову, обнаружившему в 1788 году в Беринговом море группу вулканических островов с лежбищами моржей и котиков. Оттуда он привёз через два года до 40 000 шкур котиков, 1000 пудов моржовых клыков, 500 пудов китового уса и 6000 шкур голубого песца.
В августе 1781 года Шелихов заключил с Иваном Голиковым и его племянником договор на 10 лет об образовании Северо-Восточной компании для промысла на Алеутах и строительству на островах крепостей и селений для местных жителей и промышленников. Готовились в Иркутске, потом заложили в устье реки Урак, близ Охотска, три галиота, спустили их на воду и 16 августа 1783 года вышли в море, направившись к Курильским островам. Шелихов с женой Натальей плыл на галиоте «Три Святителя» (капитаном был Герасим Измайлов), Бочаров — на «Анне Пророчице», Олесов — на «Архистратиге Михайле». На трёх кораблях — 192 человека. Договорились на случай, если в шторме или тумане корабли растеряют друг друга, встречаться на острове Беринга в Командорском архипелаге. Через две недели эскадра подошла к острову Шумшу. Здесь запаслись водой и пошли дальше, но шторм разлучил суда. К острову Беринга подошли только два галиота: «Архистратиг Михаил» не обнаружился в окрестных водах. Решено было остаться на зимовку на том острове, где закончил свою жизнь Витус Беринг. Весной поиски продолжились. Вышли к Алеутскому острову Уналашка, пройдя вдоль всей гряды, которая (как описал её Шелихов) «имеет вид каменных и высоких гор, в числе коих много есть огнедышащих...»
3 августа корабли подошли к острову Кадьяк, зашли в Павловскую гавань, но тут подверглись нападению индейцев племени коняги. Защищаясь, им пришлось произвести выстрел из пушки, который поверг аборигенов в ужас — бежали в панике. Более четырёх сотен взяли в плен. Несмотря на первый конфликт, вскоре удалось наладить отношения с индейцами. Шелихов посетил их селение неподалёку от гавани. «Пришёл к ним жить в дружбе, — писал он, — не вести войну... притом же и всемилостивейшая наша государыня Екатерина II... доставит им жизнь безопасную и спокойную... многие примеры ласкового обхождения и малые подарки совершенно их усмирили».
Особенно помогла развитию взаимопонимания русских поселенцев и аборигенов последующая деятельность Шелихова. Прежде всего он занялся устройством жилья местного населения на европейский манер, обучал возделыванию земли и выращиванию овощей. «Я показал им способность и выгоды российских домов и платья, и употребления пищи. Они видели труды моих работных, когда они копали землю на огороде, сеяли и садили семена; по созревании плодов я велел им оные раздавать... Многих я велел кормить изготовленною работными моими для себя пищею, к чему они крайне чувствовали охоту. Таково моё с ними поведение час от часу более их ко мне привязывало».
Но не всё аборигены воспринимали как должно. «Почитали они чудом скороспешное строение у нас домов... Невежество их так велико, что они, когда мы во времена тёмных ночей выставляли бывший у меня кулибинский фонарь, думали, что то было солнце, которое мы похищали...»
Православный Шелихов занимался и миссионерской деятельностью: в первый же год обратил в православную христианскую веру 40 человек. Он организовал школу для обучения грамоте. «Начал я вводить их в познания о книгах и обещая выучить и детей их, ежели кто из них на то согласитца таковой же, по их мысли, премудрости... Должно отдать народу сему справедливость в остроте ума, ибо дети их весьма скоро понимали свои уроки, и некоторые до отъезду моего столь выучились по-российски говорить, что без нужды можно их разуметь». Двадцать пять индейских мальчиков обучил во время зимовки на Кадьяке Шелихов.
В целом зима прошла благополучно, но цинга не миновала — несколько человек умерли. В мае Шелихов на четырёх байдарах отправился на восток. На суда погрузились 110 индейцев из племени коняги, 11 алеутов и 52 русских промышленника. Шелихов повёл суда к американскому берегу. Затем опять зимовка на Кадьяке. На сей раз и зимой продолжались походы по острову и американскому берегу. Всюду, где было возможно, строились жилища, в которых оставались промышленники.
Наконец, стала известна судьба исчезнувшего два года назад «Архистратига Михаила» под командой Олесова. Корабль с опозданием прибыл зимовать на Уналашку, а весной шторма и поломка мачты не позволили ему покинуть остров. Пришлось зимовать. К Шелихову отправились на шлюпке 30 человек, но штормом их отнесло к берегу американского материка, где и прошло шесть недель. Одиннадцать человек погибли, остальных спас отряд промышленника Евстрата Даларова.
Тем временем Шелихов распорядился построить крепости на мысе Св. Ильи, а также в Чугацком заливе и на острове Афогнак. И составить опись побережья. Для утверждения принадлежности земель России он велел «ставить кресты и закапывать в землю обломки горшечные, кору берёзовую и уголья».
Сам Шелихов шёл с островов на «Трёх Святителях» в Охотск, а правителем русских поселений на американском берегу, где находилось 163 промышленника, и Алеутских островах оставил енисейского купца Константина Самойлова. Он наказал ему «поступать расселением российских артелей для примирения американцев в прославлении Российского государства на изъяснённой земле Америке и Калифорнии до 40-х градусов (северной широты)».
По пути к Камчатке Шелихов встретил «Михаила» и приказал вести судно на остров Афогнак, сам же пошёл вдоль Алеутских островов. Согласившиеся плыть в Россию алеуты исполняли обязанности матросов (почти вся команда болела цингой). Шелихов достиг Камчатки в устье реки Большой и стал на якорь у посёлка Большерецк; судно сорвало с якоря, когда он был на берегу. «Трёх Святителей» унесло в море, и корабль пошёл в Охотск без командира, а Шелихов на байдарке доплыл до Петропавловска.
В Охотск Шелихов прибыл с оленьим караваном через север Камчатки, а потом — вдоль побережья Охотского моря. Только 27 января 1787 года он, наконец, достиг Охотска, там встретился с женой и детьми, остававшимися на галиоте «Три Святителя», а ещё через полтора месяца добрался до Иркутска. Дальнейший путь лежал в Петербург, где Шелихов собирался официально закрепить освоенные им американские земли.
Вместе с купцом Голиковым Шелихов обратился к Екатерине II с прошением: 20 лет монопольно промышлять на Алеутских островах и побережье Северо-Западной Америки. Купцы просили от государства беспроцентную ссуду 200 тысяч рублей. С нетерпением ждали они ответа из Зимнего дворца. Екатерина II внимательно ознакомилась с представленными ей бумагами. Но реакция её была отрицательной. «В казне теперь нет денег никаких», — ответила она на просьбу о займе 200 тысяч рублей. Императрице не понравилось также, что купцы хотели монополизировать торговлю: «...исключительная торговля противное моим правилам». Но главное — она не одобрила саму идею приобретения Россией новых владений в Тихом океане: «Многое распространение в Тихом море не принесёт твёрдых польз. Торговать дело иное, а владеть дело другое».
Екатерина II отказала и в праве использовать на службе Американской компании морских офицеров и артиллерии. Шёл 1788 год. Императрица словно предвидела, что через 79 лет русское правительство добровольно откажется от американских владений, ссылаясь на то, что удержать их нелегко.
Но купцы-просители всё же были одарены монаршими наградами: за свои труды на пользу отечества они получили шпаги, медали и почётные грамоты...
Шелихов возвратился в Иркутск и позже в Охотск.
Он решил продолжать своё дело и без царской ссуды. Галиот «Три Святителя» отправляется на Алеутские острова. На нём плывёт Евстрат Даларов, которому Шелихов поручил позаботиться о русских поселениях на островах, об укреплении связей с аборигенами, а также продолжать исследование островов и американского побережья, разводить скот, возделывать огороды.
В летние месяцы 1788 года галиот совершал плавания вдоль американского побережья: исследовался берег залива Аляска, между полуостровом того же названия и собственно материком Северной Америки. Именно в этой огромной акватории площадью больше миллиона квадратных километров находились архипелаги Кадьяк, Александра и Королевы Шарлотты. Мореходы Герасим Измайлов и Дмитрий Бочаров открыли с борта «Трёх Святителей» обширные заливы Якутат и Нучек. Всюду, где они высаживались на берег, в соответствии с указаниями Шелихова зарывали в землю медные доски с российскими гербами и надписью «Земля Российского владения». В заливе Якутат местному вождю (тойону) Илхаки мореходы подарили портрет наследника престола Павла и медный герб империи.
Плавание повторилось и летом 1789 года, после чего корабль вернулся в Охотск, где его встретил Григорий Шелихов, не прекращавший добиваться того, о чём просил у императрицы. Теперь он обращался к местным властям — написал большое письмо иркутскому генерал-губернатору Ивану Пилю с изложением программы исследований и новых открытий. И. Пиль поддержал Шелихова, который новый этап своей деятельности начал со смены правителя Американской компании. Вместо Евстрата Даларова им стал Александр Баранов. Дальнейшее развитие российско-американских поселений связано с этим человеком, оказавшимся столь же умелым организатором, как и Шелихов.
Александр Андреевич Баранов происходил из небогатой купеческой семьи, жившей в городе Каргополе Архангельской губернии. Он родился в 1746 году, с юности продолжил семейную традицию, занимаясь торгово-промышленной деятельностью довольно успешно. Сфера интересов распространилась на Москву и Санкт-Петербург, где Баранов избирается почётным членом Вольного экономического общества. Он переезжает в Иркутск и покупает там два завода, но сделка оказалась неудачной. Находясь под угрозой разорения, Баранов принял предложение Шелихова возглавить управление торговой компанией, развернувшей свою деятельность близ берегов Северо-Западной Америки.
Баранов подписал договор, в котором говорилось: «Согласился я, Баранов, быть компании Шелихова из двухсот десяти паёв состоящей на Американской матерой земле и островам расположенной... в лице хозяйском Главным правителем». Помощником стал тотемский мещанин Иван Кусков.
1 октября 1791 года галиот «Три Святителя» разбился на скалах у острова Уналашка. На замену ему был отправлен из Охотска корабль «Северо-Восточный Орёл», на котором новый правитель Русской Америки Александр Баранов осмотрел острова: обошёл вокруг Кадьяка, составил описание Канайского и Чугатского заливов. На острове Ситха Баранов основал город Ново-Архангельск (на его верфи построил в 1794 году первое судно «Феникс»), наметил строить другой город — на американском берегу. Шелихов хотел дать ему название Славороссия. Это был бы восточный форпост России, «столица» Русской Америки, центр торговли на Тихом океане. Он соединил бы торговыми связями северные острова с тропическими, а также с Японией и Китаем.
Шелихов наладил регулярные рейсы в Русскую Америку судов из Охотска и Петропавловска. В своём стремлении по-настоящему освоить американские земли он получил поддержку иркутского генерал-губернатора И. Пиля, который указывал: «Главнейшая цель стараний ваших состоит в том, чтоб американцев превратить из диких в обходительных, из несмышлёных в нужных просвещённом общежитии, сделать знающими». И Шелихов строил школы, в которых учились и дети аборигенов.
Всё новые суда отправлял он Баранову: «Три Иерарха», «Св. Великомученица Екатерина». На них прибыли 30 семей крестьян для налаживания хлебопашества и духовная миссия во главе с архимандритом Иоасафом.
Шелихов и Баранов планировали после укрепления русских поселений использовать торговлю с Китаем, Японией, Филиппинскими и Марианскими островами, чтобы «из этих стран поставлять в американские колонии всё необходимое для жизни, поскольку путь из России очень уж далёк».
В 1795 году, получив разрешение из Петербурга, отправилась группа промышленников с семьями во главе с купцом Василием Звездочётовым на курильский остров Уруп. Перебравшись на соседний остров Итуруп, поселенцы прожили там около десяти лет, ведя торговлю с японцами острова Хоккайдо.
Все доклады Шелихова губернатор Пиль препровождал императрице, и она постепенно благосклоннее стала относиться к деяниям энергичного уроженца города Рыльска. Вскоре фактически вся торговля в Тихом океане и Русской Америке сосредоточилась в руках нескольких купцов во главе с Шелиховым. Нужно было лишь официальное высочайшее разрешение на создание монопольной компании.
Но тут «отец» Русской Америки Григорий Иванович Шелихов неожиданно скончался в Иркутске. Это произошло 20 июля 1795 года, ему было 48 лет. Остались две дочери и сын. Жена Наталья Алексеевна, энергичная и деловая женщина, взяла в свои руки дела американских колоний. Именно она завершила многолетние хлопоты мужа по организации единой Российско-американской компании.
«Покойный муж мой в бытность свою в Америке...», — так начала своё письмо императору Павлу I дворянка Наталья Шелихова. Она воспрепятствовала стремлению конкурентов Шелихова захватить компанию, вложила свои деньги и отправила на Кадьяк и Прибыловы острова два судна с людьми, товарами, скотом. А с купцами договорилась об объединении четырёх компаний в одну.
Конечно, последнее слово сказал Павел I, который в отличие от матери, Екатерины II, поддержал план русского распространения в Америке. Его указ от 8 сентября 1797 года гласил: «...соединение купцов... для совместного отправления торговли и промыслов на американских островах почитаю полезным и оное утверждаю...»
Компания поступила под покровительство государственной Коммерц-коллегии. Через год после первого своего указа Павел I подписал ещё два, в которых объявил об основании компании и даруемых ей привилегиях и пожаловал Наталье Шелиховой «...всемилостивейшее право из уважения, что муж ея был из первоначальныхъ заводителей сей торговли». И наконец, он подписал указ Сенату с «Правилами для учреждаемой компании», с первоначальным капиталом 724 тысячи рублей, где отмечалось, что «учреждается она для промыслов на матерой земле... Америки, на островах Алеутских и Курильских и во всей части Северо-Восточного моря по праву открытия России принадлежащих».
Компания получила гербовую императорскую печать и свой бело-сине-красный флаг с двуглавым чёрным орлом в левом верхнем углу. Главное правление компании обосновалось в Иркутске, её обязанность была доносить о всех своих делах напрямую императору в Санкт-Петербург. Среди привилегий компании значилось и такое: «Делать ей новые открытия не токмо выше 55° северной широты, но и за оный далее к югу и занимать открываемые ею земли в Российское владение на прежде предписанных правилах, если оныя никакими другими народами не были заняты и не вступили в их зависимость».
Дирекции компании разрешалось приглашать морских офицеров. Им служба в компании «засчитывалась в срок», то есть приравнивалась к военной службе.
А на могиле «Коломба росского» Григория Шелихова в 1800 году поднялся памятник, установленный его вдовой. Отлитый в Екатеринбурге, он и сейчас стоит на территории Знаменского монастыря в Иркутске. Строки тогдашних русских поэтов выбиты на гранях обелиска. Эпитафия Ивана Дмитриева гласит: «...Росс Шелихов без войск, без громоносных сил притёк в Америку чрез бурные пучины. И нову область ей и Богу подарил...»
Рядом другие строки:
И подпись: Гаврила Державин.
С покорёнными землями пришлось со временем расстаться, но подвиги их открытия и первого исследования остались в истории, независимо от того, кому теперь принадлежат эти земли. Можно назвать два десятка имён людей, совершивших эти подвиги. Первыми будут Шелихов и Баранов, организаторы путешествий, походов и плаваний в северной части Тихого океана и на северо-западе североамериканского материка, справедливо называвшейся на протяжении почти столетия Русской Америкой.
После смерти Шелихова главную роль в жизни компании сыграл Александр Баранов. 28 лет безвыездно провёл он в Русской Америке. С ним связан новый этап в её истории.
В декабре 1799 года Баранов организовал перепись населения острова Кадьяк, на котором проживали тогда 6205 человек. В следующем году открылась на Кадьяке православная церковь, и архимандрит Иоасаф обратил в православие всех местных жителей.
В 1799 году на пути из Охотска утонул построенный Барановым корабль «Феникс». Погибли 88 человек, в числе которых был и Иоасаф, произведённый в Иркутске в епископы. В этом же году произошло ещё два несчастья: крушение корабля «Северо-Восточный Орёл»; на Ситхе смертельно отравились 115 промышленников. Узнав об этом, Баранов прибыл на небольшом судне «Ольга» на Ситху, где осталось всего 22 человека в окружении воинственных колошей.
В 1802 году колоши напали на русское селение Ситхи, разграбили магазин, сожгли дома и строившееся судно, погибло 20 русских и 130 алеутов. 1 ноября из Охотска пришёл военный бриг «Елизавета», в команду которого впервые были приняты морские офицеры: лейтенант Николай Хвостов и мичман Гавриил Давыдов.
Вот их первые впечатления (описание Г. Давыдова): «Едва успели мы отшвартовать судно, как приехал господин Баранов... Я не мог без некоторого уважения смотреть на человека, посвятившего жизнь свою для приведения в лучшее состояние отраслей торговли... Твёрдость духа его и всегдашнее присутствие разума, суть причиной, что дикие без любви к нему, уважают его, и слава имени Баранова гремит между всеми варварскими народами, населяющими северо-западный берег Америки...» Колоши больше не нападали, а на месте сожжённой крепости Баранов построил Ново-Архангельск, ставший административным центром колонии.
Баранов отправил для охоты у берегов Калифорнии 50 байдар под начальством Сысоя Слободчикова. Этот мореход из Тобольска купил у американцев за 150 бобров небольшую шхуну, которую назвал «Николай», и пошёл с грузом мехов дальше на юг, на Сандвичевы (Гавайские) острова. Команду набрал себе из американцев и гавайцев. Он был первым русским, приплывшим на Гавайи. Не раз зимовавший в суровых условиях на Аляске и на острове Уналашка, Слободчиков остался теперь на зимовку в стране, где не было зимы, на тропических Гавайях, среди вечнозелёных пальм. Он договорился с гавайским королём Тамеамеа о закупках для русских колоний плодов хлебного дерева, сандала и жемчуга.
Именно Сысою Слободчикову посвятил стихи советский поэт Сергей Марков:
И «босой Сысой» привёз Баранову на Ситху королевский подарок — плащ из перьев тропических птиц. Он возвратился в августе 1807 года с почти пятью тысячами бобров. Несколько лет продолжались торговые отношения с Гавайями. Через доктора Г. Шеффера договорились с властителем четырёх островов архипелага об их добровольном вхождении в состав Российской империи. Но Александр I не поддержал эту идею «в избежании важных неудобств» (это было уже в 1815 году, когда русская армия, одолев Наполеона, вернулась из Парижа).
С именем Баранова связано распространение русских в Калифорнии, куда уже начали проникать испанцы из Мексики.
Осенью 1803 года, когда Ситха была ещё в руках захвативших её индейцев-колошей, на Кадьяк пришло англо-американское судно «Бостон» под командованием капитана Окейна. С ним Баранов договорился о продаже на 10 тысяч рублей промысловых товаров. Часть их Окейн получил во время плавания вдоль побережья к югу от Аляскинского залива от русских промышленников, которые сопровождали судно на 20 байдарах, охотясь по пути на «морского зверя». Во главе отряда был поставлен штурман А. Швецов, которому Баранов предписал вести дневник, рассказывая о тех местах, где они будут проходить.
Отряд дошёл до бухты Сан-Диего, 32° 40’ с. ш., где простоял месяца три. Вторично к берегам Калифорнии Швецов подошёл в 1808 году, открыв обширный залив. Он назвал его именем графа Румянцева (теперь — залив Бодега).
Несколько раз, по указанию Баранова, побывал в Калифорнии мореход Кусков. Он обошёл острова Королевы Шарлотты и достиг залива Сан-Франциско. Но ещё раньше, 26 февраля 1806 года, в Калифорнию приплыл русский корабль «Юнона», на борту которого были Николай Хвостов, Гавриил Давыдов и соправитель Российско-Американской компании Николай Резанов, прибывший в Русскую Америку вместе с кругосветной экспедицией Крузенштерна и Лисянского.
(Перед самым выходом судов из Кронштадта умерла жена Резанова Анна (дочь Г.И. Шелихова). Да и самому ему будет суждено скончаться через год в Красноярске на обратном пути в Петербург в возрасте всего 42-х лет).
Русских моряков тепло принял в Сан-Франциско губернатор Калифорнии Хосе де Аргуэлло. Вдовец Резанов сделал предложение его дочери, которой он страстно увлёкся. Состоялась помолвка, договорились о свадьбе по возвращении Резанова... Этому эпизоду посвятил свою поэму Андрей Вознесенский, на основе её создан мюзикл «Юнона и Авось», идущий уже много лет на сцене театра Ленком в Москве. В спектакле представлена лирическая линия истории, но у кораблей «Юнона» и «Авось», да и их капитанов, была трагическая судьба.
Началось с неудачной миссии Резанова в Японию. Он не был принят властями Страны восходящего солнца и уехал в Якутск.
Тендер «Авось» с командиром Г. Давыдовым дожидался «Юнону» в сахалинском заливе Анива. Хвостов привёл её после того, как Резанов сошёл на охотский берег. В соответствии с указанием Резанова Хвостов сжёг японские постройки на берегу Анивы, поднял русский флаг и предъявил старшине посёлка айнов документ о правах России на Южный Сахалин.
В следующем году «Авось» и «Юнона» побывали снова на Сахалине, зашли на Хоккайдо, а на Курилах сожгли японские склады. Но, когда вернулись в Охотск, офицеров арестовали по указанию начальника порта за самоуправство. Им удалось сбежать из-под стражи. В Петербурге они явились с повинной, и их отправили в Финляндию, где шла война со Швецией. Они отважно сражались и были представлены к наградам, но император Александр I распорядился не давать им заслуженные награды, а вместо этого простить своеволие на Сахалине и Курилах.
Офицеры всего лишь выполняли указание Резанова, которого уже не было на свете, подтвердить свою роль в их делах он не мог. Вскоре несчастье постигло и их самих. Ночью, как всегда, разводили мосты на Неве. Офицеры опоздали пройти по мосту. Медленно увеличивался зазор между половинками моста. Им показалось, что можно успеть перепрыгнуть, но было темно, и расчёт оказался ошибочным. Оба офицера сорвались в Неву и погибли.
В те же дни на другом конце России тендер «Авось» разбился на подводных скалах у острова Ситха. Команда спаслась, но корабль погиб.
«Юнону» возглавил ученик штурмана Сергей Мартынов. В 1811 году Баранов отправил «Юнону» с грузом на Камчатку, но ветер не позволил ей войти в Авачинскую гавань и отнёс к Шипунскому мысу.
В 1818—1819 годах Баранов организовал экспедицию Петра Корсаковского и Фёдора Колмакова к берегам Аляски. Мореходы на 20 алеутских байдарах обследовали более 1200 км аляскинского побережья. Они побывали в заливах, бухтах, обошли прибрежные острова, в том числе архипелаг Александра, названный в честь правителя американских колоний России.
1819 год был последним, 28-м годом пребывания Александра Баранова в Русской Америке. Он ушёл в отставку, сдал дела компании и направился на родину, в Санкт-Петербург. На корабле «Кутузов» он доплыл до Малайского архипелага (Индонезия). Как только корабль покинул порт Батавия на острове Ява, где простоял 36 дней, в открытом море у Баранова случился сердечный приступ. Он умер 16 апреля в Индийском океане, неподалёку от острова Принца и был похоронен по морскому обычаю в океанских волнах Зондского пролива. Было ему 72 года.
...Через два года, в 1821 году, помощник Баранова Иван Кусков основал в Северной Калифорнии на 38° 33' с. ш. и 123° 15' в. д. колонию Росс (форт Росс), самый восточный населённый пункт России.
Последний правитель Русской Америки — контр-адмирал князь Д.П. Максутов. В это время Ново-Архангельск на острове Ситха был крупнейшим населённым пунктом на всём Тихоокеанском побережье Северной Америки. Немного позднее возникший Сан-Франциско — лишь маленькое селение миссионеров. А Ново-Архангельск — настоящий административный центр. Во дворце давались пышные обеды на сто персон, а балы молодой жены правителя княгини Максутовой, как писали газеты, «озаряли дикий край блеском Москвы и Санкт-Петербурга».
Остров Кадьяк с Павловской гаванью — второй большой центр, которому подчинялись два редута и 11 «одиночек» (промысловых пунктов). Центр Северной Аляски — Михайловский редут — стоял на берегу залива Нортон. На Алеутских островах русские посёлки были на островах Уналашка, Унга, Атхе, Атту, Беринга, Медном, Прибылова, на Курилах. Всего за 126 лет существования Русской Америки возникло 60 русских поселений. По данным на 1 января 1863 года, в них жили 672 русских и 1989 креолов.
В Америке тогда шла Гражданская война республиканского Севера с рабовладельческим югом. Россия поддержала северян, направив свою эскадру под командованием С.С. Лесовского, что помешало англо-французской интервенции. Сложности взаимоотношений мировых держав оказали влияние на решение царского правительства об отказе от американских владений. От этого бремени оно, собственно, давно уже хотело избавиться. Но своё намерение правительство держало в тайне от руководства Российско-Американской компании и от общества. Никаких документов или записей о переговорах о продаже Аляски не сохранилось ни в личном архиве императора, ни в архиве канцлера князя А.М. Горчакова. Предварительных соглашений и обсуждений не было. В Вашингтоне собрались русский посланник Э. Стекль и государственный секретарь Северо-Американских Соединённых Штатов У.Г. Сьюард и подписали 30 марта 1867 года договор «об уступке русских владений в Северной Америке Соединённым Штатам». 9 апреля договор был ратифицирован Россией, 28 апреля — Сенатом САСШ. В России не знали о подготовке этого события, тем более в Русской Америке. Министр финансов только 10 апреля (уже после ратификации) отправил записку члену Политического комитета Главного правления Российско-Американской компании генерал-адъютанту Е.Е. Врангелю:
«По соглашению с Министерством Иностранных Дел разрешаю... уведомить Главного Правителя Российско-Американских колоний о заключении с Соединёнными Штатами трактата об уступке им колоний». Врангель наложил резолюцию: «Депешу... надобно отправить тот час же».
Официально договор был опубликован в «Дипломатическом вестнике» лишь через год, да и то на французском языке.
В конце июля 1867 года из Петербурга в Вашингтон, а потом в Ново-Архангельск отправился вицеадмирал А.А. Пецуров, назначенный правительственным комиссаром по передаче Русской Америки. Он уже дважды бывал в этих местах, участвуя в кругосветных плаваниях на фрегатах «Паллада» и «Диана». Совместно с госсекретарём Сьюардом были согласованы условия исполнения договора, установлен крайний срок передачи территорий — три года. Но это соглашение не было выполнено: американцы начали занимать помещения компании как только русский флаг над Ново-Архангельском был спущен и заменён звёздно-полосатым. Произошло это 18 октября 1867 года.
Служащие компании вынуждены были разместиться на судах. Некоторые из них приняли американское подданство, другие на протяжении многих лет добивались возможности вернуться на родину. Но к их судьбе отнеслись с полным равнодушием: Министерство финансов не нашло средств на вывоз граждан из бывших колоний России. Их, по существу, бросили.
Гавриилу Сарычеву было тогда 22 года. Он не мог предполагать, что спустя тридцать с небольшим лет станет полным адмиралом и займёт должность генерал-гидрографа (ранее им был основатель Морского корпуса адмирал А.И. Нагаев).
Когда матрос Джозеф Биллингс увидел берега Камчатки, участвуя в последнем кругосветном плавании Джеймса Кука, его будущий спутник Гавриил Сарычев только начал учиться в Морском корпусе. Он был определён в корпус — единственную в России школу морских офицеров — двенадцати лет от роду. Документ, фиксирующий это событие, сохранился, в отличие от метрического свидетельства о рождении. Последняя дата установлена приблизительно: ноябрь 1763 года.
Также неясно место появления на свет младенца Гавриила — Петербург или Кронштадт, где служил отец, прапорщик морского батальона, происходивший из мелкопоместных курских дворян (всего пять душ крепостных в Севском уезде). Отец умер, когда Гавриил вместе со старшим братом Алексеем ещё учился в корпусе.
Их однокашниками были будущий адмирал Дмитрий Сенявин и два внука Витуса Беринга — Христиан и Яков. В 15 лет Гавриил — уже гардемарин, он отправляется в первое плавание на корабле «Св. Евстахий» — от Кронштадта до Ревеля. Возвращались на «Александре Невском». После практики — экзамен, успешно сдав его, Сарычев стал мичманом. Это произошло за неделю до кончины адмирала Нагаева, первого российского гидрографа. Сарычев будет продолжателем его дела. Ну, а пока он ходит в новые плавания, уже более дальние: в Средиземное море и вокруг Скандинавии на корабле с оригинальным названием «Не тронь меня!»
Первой гидрографической работой была съёмка притока Днепра реки Сож. Успешная работа на этой реке была высоко оценена и послужила как бы пропуском в экспедицию на северо-восток, к Русской Америке, о которой юный Сарычев мечтал ещё в корпусе вместе с внуками легендарного Беринга. Они много слышали об этих краях от участников только что вернувшейся с Дальнего Востока экспедиции Петра Креницына, утонувшего при кораблекрушении, и Михаила Левашова, завершившего первые научные исследования Алеутских островов. Именно после этой экспедиции, заявившей, по сути, о правах России на открытые в Америке территории, прибыл на остров Кадьяк энергичный предприниматель Гавриил Шелихов, начавший основывать на Алеутах русские поселения.
В указе, подписанном Екатериной II, перед экспедицией была поставлена задача — составление карты берегов Чукотки, «а также многих островов в Восточном океане, к американским берегам простирающихся...» Начальником экспедиции (капитан-командором) был назначен опытный моряк Иосиф (Джозеф) Биллингс. Предприятие готовилось в строгой секретности, потому что речь шла об открытии и, возможно, освоении новых земель, у которых уже побывал Джеймс Кук. Что особенно ценно — вместе с ним был и Джозеф Биллингс, его в России звали Иосифом Иосифовичем.
Биллингс родился в Англии, близ Лондона, двенадцать лет прослужил на флоте и пять из них плавал с великим мореплавателем Дж. Куком, в том числе в его последнем кругосветном плавании сначала на судне «Дискавери», а потом — на «Резолюшн». Тогда-то Биллингс и побывал на севере Тихого океана, видел берега Чукотки и Камчатки. Ему очень захотелось вернуться в эти края. Он обратился с письмом к российскому послу в Лондоне графу Чернышеву: «...Я прибыл в Россию не только с целью служить её величеству в качестве офицера флота, сколько с надеждою, что буду использован в какой-либо экспедиции в соседние с Камчаткой моря... я мог бы продолжить исследования капитана Кука в этих морях, определить точное положение островов... поскольку астрономия всегда была моим делом, я надеюсь, что и в этом я оправдаю оказанное мне доверие».
Биллингса приняли на русскую службу и сразу же назначили начальником правительственной экспедиции, которой сама императрица придавала чрезвычайное значение. В «Наставлении» начальнику Пётр Симон Паллас, ведущий в те времена географ России, писал: «Вы должны поставить себе главной должностью сочинение точнейшей карты... Вы должны простирать сии изыскания даже до берегов Америки и паче всего обращать внимание на острова, редко ещё посещаемые и не совершенно известные, лежащие вдоль и под ветром сих берегов на восток...» И ещё: «Сколько возможно проведать о земле чукчев... стараться дойти по суху, по льду и водою до самого главного мыса Чукотского... Если же в исполнении этих задач постигнет неудача, то следует перебраться на Камчатку, а через неё пройти на северо-восток России, описать чукотские берега».
Гавриил Андреевич Сарычев был лишь одним из трёх помощников Биллингса. Другими были англичанин Роберт Галл и Христиан Беринг. Всего же в экспедицию отправились 141 человек. Всем обещано было двойное жалованье, офицерам по достижении устья Колымы — производство в следующий чин, а у берегов Северной Америки — и последующий.
Сарычев с двумя мастеровыми выехал из Петербурга 12 сентября 1785 года, раньше других членов экспедиции, чтобы подготовиться к строительству судов в Охотске. Через неделю он был в Москве, а 10 ноября, через два месяца, уже в Иркутске, проехав на перекладных всю Сибирь. Ещё через два месяца, 10 января 1786 года, прибыл в морозный Якутск на санях, запряжённых низкорослыми местными лошадьми. 10 января 1786 года Сарычев достиг этого города, поставленного на левом берегу Лены 135 лет назад. Старинное деревянное здание острога-крепости ещё сохранилось, вокруг него разместились юрты якутов и жилые дома с маленькими окошками, в которые вставлены были где слюда, где бычьи пузыри, а где просто льдины, крепко примороженные в косяки облитым водой снегом. Жители города — казаки, чиновники, купцы, ссыльные преступники — жили вольно, без охраны, но тем не менее ничего не слышно о «каких-либо от них шалостях».
Сарычева отговаривали ехать в Охотск в самый разгар суровой зимы, но он, запасшись продуктами на два месяца и «тёплым оленьим платьем», отправился 22 января с верховыми и вьючными лошадьми. Проводники-якуты вели их, связанных по десять, друг за другом. Для переговоров с якутами и тунгусами взят был казак, знавший оба местных языка. Ночевали в юртах у зажиточных якутов, назначенных в каждом улусе старшинами («князьками»). Сарычев писал, что «гостеприимство у якутов есть первая добродетель: не успеешь приехать к селению, как они уже встречают, помогают сойти с лошади и ведут в юрту, раскладывают большой огонь, снимают с приезжего платье и обувь, очищают снег и сушат... и стараются услужить сколько возможно».
Путь был нелёгкий: ехали верхом с утра до вечера, ночевали в снегу, защищавшем от беспощадного мороза. Но скоро и верхом на лошадях, утопавших по брюхо в снегу, ехать стало невозможно. Пришлось сменить транспорт: Сарычев въехал в Охотск на нартах, запряжённых собаками.
Выяснив, что пригодных для плавания кораблей в охотском порту нет, он вместе с начальником города Кохом отправился на лыжах по окрестным лесам искать корабельную древесину. Прошли больше семидесяти вёрст и нашли урочище с прекрасным лесом, которого должно было хватить на строительство двух экспедиционных судов. Заготовленный лес решили перевозить к Верхнеколымскому острогу на берега реки Ясашной, впадающей в Колыму.
Огромный караван — сотни навьюченных лошадей в сопровождении казаков и участников экспедиции — тронулся в путь. Пересекли горную страну между Колымой и Индигиркой, один из хребтов которой впоследствии был назван именем Сарычева. С реки Момы, бассейна Индигирки, перешли в верховье притока Колымы — Зырянки, оттуда совсем недалеко до Верхнеколымского острога, основанного при впадении в Колыму реки Ясашная. Один из двух кораблей, построенных на Верхней Колыме, так и назвали — «Ясашна». Другой получил имя научного наставника экспедиции Петра Симона Палласа.
Строительство продолжалось всю зиму, а она была в этих местах, близких к «полюсу холода», очень суровой. Столбик окрашенного спирта в термометре опускался ниже сорока градусов (при такой температуре ртуть превращалась в камень). Сарычев отмечает в дневнике: «И стужа была несносная, так что захватывало дыхание, выходящий изо рта пар мгновенно превращался в мельчайшие льдинки, которые от взаимного трения производили шум, подобный небольшому треску».
В середине мая, когда река освободилась от ледяного покрова, спустили на воду оба судна — сначала «Паллас», а потом и «Ясашну». Взяв запас продовольствия на семь месяцев, 25 мая оба корабля пошли вниз по Колыме к Северному Ледовитому океану. Через неделю они достигли устья реки Омолон. На одном из его притоков, Омолонской Мангазейке, стояли развалины постройки первопроходцев этих мест; неведомые люди проплыли с Лены на Колыму по Ледовитому морю и по Колыме — к Омолону и его верховьям.
У впадения в Колыму двух рек — Большого и Сухого Анюя — путешественники были свидетелями массовой переправы через реку большого стада диких северных оленей. Олени кочевали к морскому побережью, спасаясь от комаров (в конце лета они будут возвращаться обратно).
Юкагиры используют миграцию оленей для охоты, и Сарычев описал впечатляющую картину боя оленей, плывущих через реку. Участники экспедиции тоже провели заготовку мяса, которым им не удалось запастись до отъезда в Нижнеколымске.
По берегам Колымы попадались следы пребывания здесь первопроходцев: зимовье Шалаурова, пытавшегося пройти из устья Колымы к Берингову проливу на судне «Вера. Надежда. Любовь». Оно было построено через 30 лет после того, как Дмитрий Лаптев поставил свой маяк в устье Колымы. Маяк сохранился: прошло не так уж много времени — всего полвека.
Сарычев определил точные координаты устья Колымы. Удастся ли на сей раз пройти дальше на восток? 24 июня суда вышли в океан. Но уже на следующий день ветер погнал льды. Они прижимали корабли к берегу, сужая до предела канал чистой воды. Пришлось остановиться на три дня. Продвинулись немного и снова вынуждены были бросить якорь.
С большим трудом добрались до мыса Баранов Камень, где стоял крест, поставленный, по-видимому, очень давно, возможно, ещё когда шли на своих кочах к Берингову проливу Семён Дежнёв и Федот Алексеев. Грустная картина открылась с высокого мыса: всё пространство на северо-востоке заполняли льды.
Вряд ли возможно дальнейшее продвижение, решили Биллингс и Сарычев.
Суда возвратились к Колымскому устью. Вторая попытка пройти на восток, предпринятая в июле, также не принесла успеха. Вернулись к мысу Баранов Камень. Здесь состоялось совещание офицеров экспедиции, на котором было принято решение «за невозможностью в виду... великих льдов следовать далее и за поздним временем возвратиться назад». Кто-то предложил пересечь Чукотку на собаках, но тотчас возник вопрос: чем кормить собак?
В последний день своего пребывания у Баранова Камня Сарычев произвёл археологические раскопки, первые в Арктике. Были найдены предметы быта древних поселенцев побережья Чукотского моря, в том числе оригинальный каменный треугольный нож.
Чукчи поведали о земле на Севере, до которой надо добираться по морским льдам. Сарычев первый сообщил о возможности обнаружения острова, впоследствии названного островом Врангеля.
Разделились на два отряда: сотник Иван Кобелев с чукчей Николаем Дауркиным отправились в Гижигу, все остальные — в Якутск. Из Якутска Биллингс послал несколько отрядов: штурман С. Бронников собрал первые сведения о нагорье, разделяющем реки Мая и Юдома бассейна Алдана. Геодезист сержант О. Худяков произвёл съёмку долины Колымы, а потом вместе с А. Гилевым на байдаре обследовал Курильские острова и от Камчатки проплыл к острову Кадьяк, близ Аляски; они открыли и описали несколько островов из Алеутской гряды.
Потом Гилев вернулся на Чукотку, обогнул на байдаре восточный берег полуострова до мыса Дежнёва. Выходя на берег, он описал его в западном направлении — до Колючинской, а осенью — до Чаунской губы в Восточно-Сибирском море. Геодезист Гилев нанёс на карту больше полутора тысяч вёрст Чукотского берега. Мыс Гилева курильского острова Парамушир напоминает об отважном мореплавателе.
В августе 1791 года, в то время, когда Гилев вёл съёмку побережья Чукотки, небольшой отряд Биллингса на оленях по заснеженной зимней тундре пересёк весь полуостров и провёл съёмку северного побережья Чукотки. В этом походе участвовал казак, которого называли «учёный чукча», — Тангитан, принявший русское имя Николая Дауркина. Имя его вошло в историю путешествий и открытий на северо-востоке России. Дауркину было уже около шестидесяти лет. Почти полвека назад якутский воевода и предводитель казачьего отряда Дмитрий Павлуцкий, первый исследователь внутреннего района Чукотки, взял на воспитание 10-летнего мальчика Тангитана, поселил его в Анадырском остроге, а потом перевёз в Якутск и в Тобольск. Мальчик изучил русский и якутский языки и был принят в казачий отряд толмачом (переводчиком). Вместе с казаками он плавал на байдарках по Анадырю, потом ушёл в тундру, год кочевал со своими сородичами, побывал на острове Святого Лаврентия и вернулся в Анадырский острог с группой чукчей, решивших принять русское подданство.
За самовольный уход из острога Тангитан был посажен под арест. Но он с толком использовал время предварительного заключения: написал докладную записку о Чукотке, сопроводив её картой. Она была сделана настолько точно и аккуратно, что ею пользовались как картографической основой по крайней мере 50 лет. Суд над Дауркиным состоялся в Якутске, он был оправдан и переведён в Якутск для совершенствования в картографическом мастерстве. Когда прибыла на Чукотку экспедиция Биллингса и Сарычева, Дауркин был включён в её состав и вместе с казачьим поручиком Иваном Кобелевым летом 1791 года перешёл по льду на остров Диомида и на Аляску; они были первыми «гостями» из Старого Света у американских эскимосов. С их помощью было составлено описание американского берега Берингова пролива.
(Совсем недавно, уже в XX веке, в фондах Исторического музея был обнаружен моржовый клык. На тщательно отполированной поверхности продольного среза длиной 36 см вырезан текст. Он оказался отчётом чукчи Дауркина о его пребывании на берегу Аляски).
Экспедиции Биллингса удалось осмотреть оба острова Прибылова — Св. Павла и Св. Георгия, а потом — острова Св. Матфея и Св. Лаврентия. Продвигаясь дальше на восток, 28 июля подошли к американскому материку. Это был мыс Родней. В восьми милях от него бросили якорь. Биллингс отправился на берег и прожил там более суток, познакомившись с местными эскимосами, которые тоже посетили судно.
Можно было доложить в Петербург, что россияне впервые ступили на американскую землю и установили контакт с её коренными жителями. Но когда 4 августа корабль «Слава России», построенный в Охотске, встал на якорь в заливе Св. Лаврентия, уже на Чукотском берегу, Биллингс и Сарычев узнали о том, что сотник Иван Кобелев и толмач-чукча Николай Дауркин побывали на американском берегу на полтора месяца раньше — 11 июня 1791 года. Они-то и были первыми россиянами в Америке. И Биллингс, и Сарычев в своих записках об экспедиции умолчали об этой поездке Кобелева и Дауркина. По-видимому, им не хотелось отдавать приоритет открытия Америки.
Тяжёлые ледовые условия делали невозможным плавание к устью Колымы, и начальник экспедиции Биллингс принял решение идти через Чукотку вместе с Николаем Дауркиным и группой чукчей, чтобы выполнить часть программы, подписанной императрицей, которая касалась Чукотки. Сарычеву Биллингс предписал: идти на «Славе России» зимовать на Уналашке, провести исследования Алеутских островов, а потом, посетив Курильские острова, вернуться в Охотск.
На Уналашке Сарычев передал команду над «Славой России» Роберту Галлу, который был старше его по званию, а сам стал капитаном другого судна — «Чёрного Орла».
Зимовка была тяжёлой. Цинга свалила половину экипажа кораблей. Люди умирали, к весне на «Славе России» схоронили 11 человек, на «Черном Орле» — троих. Чтобы спасти остальных больных, их распределили по алеутским селениям. Алеуты цингой не болели, они помогли преодолеть болезнь русским зимовщикам. Сарычев болезни не поддался и зимой работал. На алеутских байдарках он обошёл почти всё побережье острова, самого большого в Алеутской гряде. Его сопровождали матросы и крещёный алеут Елисей Пупышев. Рассказ Сарычева об Уналашке, крупнейшем острове Алеут, с 14-ю селениями, был подробным и полным. Это не только география — рельеф, растительность, животный мир, но и исследование особенностей жизни маленького островного народа — алеутов: жилищ, байдар, оружия, легенд, свадебных и похоронных обрядов.
16 мая 1792 года оба судна покинули рейд Уналашки, взяв курс на Камчатку. Путь проложили вдоль Алеутской гряды. Продвигаясь от острова к острову, путешественники завершили описание архипелага. Сарычев сделал вывод о вулканическом происхождении Алеутских островов: «Видно, что подземельный огонь произвёл великие перемены: во многих местах слои каменных утёсов находятся в чрезвычайном беспорядке, иные опускаются под острым углом в море и опять поднимаются вверх, то перпендикулярно, то косвенно, а в иных местах и переопрокинуты... Вся оная грядя островов, продолжающихся один за другим, от мыса Аляксы до Камчатки, была, может быть, некогда беспрерывным кряжем матерой земли, которая от сильных землетрясений разделялась на острова и произвела проливы».
Завершив описание Авачинской бухты, 9 мая «Слава России» вышла в океан. Прямо по курсу была Америка. Через несколько дней в густом тумане выступили очертания гористого, но невысокого острова Амчитка, за которым угадывался следующий остров Алеутской гряды с неожиданно русским названием Крысий. А через месяц корабль бросил якорь у берега Уналашки. На алеутской байдаре, обтянутой кожей сивуча, Сарычев обошёл Капитанскую гавань, измеряя лотом глубины и нанося их на карту. Ему помогали алеуты. Они же показали места зимовки экспедиции первооткрывателей Уналашки Креницына и Левашова (когда Креницын уже погиб). На полусгнившем кресте сохранилась надпись: «...зимовал здесь с судном флота капитан-лейтенант Левашов».
Следующая стоянка «Славы России» — гавань Трёх Святителей, селение, которое основал Шелихов. В одной из двух изб жил управляющий шелиховским хозяйством Евстрат Деларов. Весь посёлок состоял из нескольких, землянок и амбара. Здесь впервые было составлено Сарычевым описание острова Кадьяк.
Недостаток воды и провизии заставил вернуться в Петропавловск, где «Слава России» стала на зимовку. Этого можно было бы избежать, если бы на Кадьяке имелся какой-то запас продовольствия. Сарычев использовал зимние месяцы для исследования Камчатки.
В мае 1791 года экспедиция продолжила работу. На сей раз «Слава России» идёт к Берингову проливу. Цель — обогнуть Чукотский полуостров и войти в устье Колымы, где договорились о встрече с Робертом Галлом, построившим судно «Чёрный Орёл».
Но до Колымы дойти не удалось, и Сарычев повернул к острову Беринга. Но и там не повезло с погодой: ветры не позволили приблизиться к острову, на котором был похоронен Витус Беринг. Особенно хотел побывать на его могиле внук командора — Христиан. Однако пришлось пройти мимо.
Тем временем, оставив в Авачинской бухте не выдержавшую испытание штормами «Славу России», Сарычев повёл «Чёрного Орла» к Курильским островам. Но сразу по выходе из бухты корабль погрузился в туман, который стойко держался и у гряды островов. Спустились до пятого острова, но туман и снегопад, перешедший в метель, не позволяли проводить съёмку. Сарычев принял решение возвращаться в Охотск. «Чёрный Орёл» подошёл к Охотскому побережью близ устья реки Улья — как раз в том месте, где чуть более полувека назад на берег Тихого океана вышел отряд первопроходца Ивана Москвитина.
В Охотске «Чёрный Орёл» вытащили на берег. Построенный на Камчатке корабль выполнил свой долг; его плавание было закончено. Экспедиция завершила работу, о чём было доложено Биллингсу, возвратившемуся из проведённого им вполне успешно пересечения Чукотки. В то время когда Сарычев исследовал Алеутские острова, Биллингс со своими спутниками открыл на Чукотке Анадырскую горную систему. Сарычев же, проведя зиму в Охотске, отправился в Якутск знакомым уже ему путём — через бассейн Алдана. 6 августа 1793 года вся экспедиция собралась в Якутске. Сюда поступило распоряжение Екатерины II — «продолжение известной экспедиции флота капитана второго ранга Биллингса остановить...» Причиной была война со Швецией. Она же заставила отложить уже подготовленное кругосветное плавание капитана Г.И. Мулавского, в котором должен был участвовать юный Крузенштерн (а с ним брат Сарычева Алексей).
В апреле 1794 года восьмилетнее путешествие на восток России и к Америке закончилось в Петербурге. Сразу же по возвращении и Сарычев, и Биллингс приступили к работе над книгами. Книга Сарычева «Путешествие флота капитана на Север Восточной части Сибири, Ледовитому морю и Восточному океану в продолжении восьми лет...» начинается с «Преуведомления». В нём обоснована необходимость для России проводить дальние путешествия: «Нет морей, известных в нынешнее время, как Ледовитые моря и Северо-Восточный океан, и нет государства, которое бы более имело причины, как Россия, оные описывать и более способов и удобностей к исполнению сего полезного дела».
Книга Сарычева вышла в свет в 1802 году. Но восемь лет после возвращения в Петербург были отданы не только работе над ней. Сарычев служил на кораблях Балтийского флота, командуя «Святославом», получил чин капитана 1 ранга. Он командовал и другими судами, а затем ему поручается принять в Архангельске новый корабль «Москва». Его он привёл в Кронштадт, а потом совершил на нём рейд вокруг Скандинавии в Эдинбург. Он перевёз десантный отряд из Портсмута в Ревель и вернулся в Кронштадт.
Когда уже была подготовлена к изданию его книга о путешествии на северо-восток, Г.А. Сарычева назначили начальником астрономо-геодезической экспедиции по исправлению морских карт Балтийского моря. Адмиралтейств-коллегия решила, что, несмотря на изданный 50 лет назад выдающийся по своему содержанию и точности исполнения «Атлас всего Балтийского моря...» адмирала Алексея Ивановича Нагаева, съёмку Балтийского моря необходимо повторить. Эту работу решено было поручить Сарычеву, хорошо зарекомендовавшему себя в экспедиции на северо-востоке. Его прочили в преемники адмирала А.И. Нагаева, организатора и первого директора Морского корпуса, создателя российской гидрографии.
В начале лета 1802 года Сарычев начал промеры глубин южной части Финского залива на катерах «Гонец» и «Вестник». А когда осенью вернулся в Кронштадт, то получил сразу два ордена Св. Владимира 4-й степени за участие в экспедиции Биллингса и Св. Георгия 4-го класса — «за выслугу морских кампаний». В начале 1803 года ему присвоили звание контр-адмирала. К тому времени вышла его книга, имевшая огромный успех.
Биллингс тоже подготовил к изданию свой «Поденник», но по-английски. Перевод Фёдора Коржавина был сделан, но так получилось, что до сего времени книга Биллингса не увидела свет. Сарычев частично её опубликовал в 1811 году, уже после смерти Биллингса (он умер в 1806 году в возрасте 45 лет) под названием «Путешествие капитана Биллингса через Чукотскую землю от Берингова пролива до Нижнеколымского острога...» Но описание всего путешествия, занявшего 8 лет, дошло до нас лишь в изложении Сарычева. Он очень хорошо писал о своём начальнике, опровергая всевозможные домыслы, порочившие англичанина, бывшего в юности сподвижником Джеймса Кука, а затем посвятившего себя России.
После возвращения из Сибири Биллингс, награждённый орденом Св. Владимира 3-й степени, служил в Черноморском флоте, который возглавлял адмирал Ф.Ф. Ушаков. Он командовал фрегатами «Св. Андрей» и «Св. Михаил», проводил гидрографические работы в районе Севастополя, Тамани, в устье Кубани. В 1799 году издал составленный им «Атлас всего' Чёрного моря», который был столь же высоко оценён, как и атлас Балтики, над которым на протяжении нескольких лет работал Сарычев.
В 1803 году для гидрографических исследований в Балтийское море вышла целая эскадра, укомплектованная гардемаринами Морского корпуса, — 6 фрегатов и 3 галеры. Под руководством Сарычева будущие морские офицеры проходили практику, одновременно выполняя астрономические измерения и промеры глубин.
Одним из заданий Сарычеву было доставить в столицу великую княжну Марию Павловну с фрейлиной Анастасией Мацкевич. Последняя стала вскоре женой Сарычева. Свадьба состоялась в августе 1804 года, посетил её сам император Александр I.
В следующем году (шла война с Наполеоном) гидрографические измерения были совмещены с конвоированием купеческих судов из Риги в Померанию. У острова Рюген в южной части Балтийского моря бриг «Диспач» разбили штормовые волны. Сарычев последним покинул тонущий корабль, при этом сильно пострадал. Но всё закончилось благополучно, в 1806 году работы были завершены.
Главным было астрономическое измерение координат. Впервые точно определили широту и долготу Кронштадта, к которым была «привязана» вся система. Исправили и координаты Петербурга, нанесённые на карту Нагаева с небольшой ошибкой и по долготе, и по широте. Сарычев смог уточнить эти данные благодаря разработанному им методу определения координат. Также было уточнено положение и всех остальных пунктов балтийского побережья, островов, мысов, мелей, относящихся к российской части моря. Шведские и датские берега перенесли с новейших карт, изданных в Скандинавских странах, а немецкие — «с береговых описаний, произведённых россиянами после издания г-ном Нагаевым Атласа».
«Морской атлас всего Балтийского моря с Финским заливом и Каттегатом, заключающий в себе генеральную меркаторскую и 12 частных карт с видами берегов...» вышел в свет в 1812 году. А через пять лет была опубликована «Лоция, или Путеуказание к безопасному кораблевождению по Финскому заливу, Балтийскому морю и Каттегату».
Атлас и лоция Сарычева так же, как и разработанный им метод съёмки берега с корабля, долго служили мореплавателям, бороздившим волны не только «северного средиземного моря» Европы.
Сарычев издал также «Дневные записки плавания по Балтийскому морю и Финскому заливу...», где описал день за днём свои балтийские походы. На этом его путешествия закончились. Он совершил ещё только один морской переход — в 1814 году (как командующий эскадрой) с офицерами-практикантами от Кронштадта до Готланда и через Ревель — обратно в Кронштадт.
В последующие годы Сарычев был в основном организатором крупнейших морских экспедиций, составителем их научных программ и инструкций, руководителем завершавших эти экспедиции изданий.
В Петербурге Сарычев стал главным авторитетом российского мореплавания. Под его покровительством находились оба кругосветных путешествия В. Головнина, плавания с грузом к Русской Америке О. Коцебу, Ф. Врангеля, А. Лазарева... Он был инициатором экспедиции шлюпов «Восток» и «Мирный» под командованием Ф. Беллинсгаузена и М. Лазарева в Южный океан, завершившейся открытием ледяного материка Антарктиды. Подпись Сарычева стоит на первой обобщающей карте, закрепившей факт великого открытия. На ней нанесён маршрут экспедиции и контуры ледяных земель, которые видели русские мореплаватели.
Под руководством Сарычева, возглавившего специально созданный комитет, был составлен проект благоустройства Камчатского края. Он никогда не забывал тех мест, с которыми были связаны восемь лет его жизни. Многие годы работал над «Атласом северной части Восточного океана», который вышел в свет в 1826 году. В нём — 26 карт и использованы не только материалы экспедиции Биллингса — Сарычева, но и всех последующих исследований, съёмок и описаний. А потом появилась карта, на которой изображена была огромная акватория двух океанов — от пятого до восьмидесятого градуса северной широты.
В 1827 году Николай I подписал указ об образовании Управления генерал-гидрографа. Во главе был поставлен вице-адмирал Г.А. Сарычев. Торжественное открытие нового ведомства состоялось после молебна в здании Адмиралтейства. С этого момента вся научно-исследовательская работа на морях и океанах официально проводилась под руководством Сарычева. Ежегодные экспедиции в Русскую Америку также контролировались им, как и исследования в Северном Ледовитом океане. Например, он одобрил смелый проект описи Новой Земли, составленный П. Пахтусовым.
В июле 1831 года Сарычев познакомился с материалами штурмана И. Васильева, совершившего три путешествия по Аляске. Штурман первый из европейцев достиг верховьев аляскинской реки Кускокуим. Сарычев высоко оценил труд этого первопроходца Америки.
Но вдруг в Морское министерство поступил рапорт: «Его высокопревосходительство г. генерал-гидрограф, адмирал Гаврила Андреевич Сарычев сего 30 числа в 2 часа полуночи от холеры умер». Летом 1831 года в Петербурге распространилась холерная эпидемия, не такой уж редкий гость в те времена. (Эта же эпидемия задержала Пушкина в Болдине).
Никто не знал, что Сарычев заболел. Как и все петербуржцы, он остерегался, чтобы не заразиться; смерть поразила внезапно. Все вещи и бумаги, бывшие при нем, как полагалось в таком случае, сожгли. Генерал-гидрографа похоронили на холерном кладбище, которое потом тоже было уничтожено.
Лаврентий Загоскин родился 21 мая 1808 года в Пензенской губернии в семье небогатого дворянина, отставного секунд-майора, жившего в имении старшего брата, городничего города Моршанска. Всего 30 лет назад через этот город прошло войско Пугачёва, и крепостные крестьяне хорошо помнили те события.
После частного пансиона 14-летний мальчик был зачислен в Морской кадетский корпус в Кронштадте. Среди преподавателей корпуса числился и вернувшийся из плавания экспедиции Беллинсгаузена и Лазарева в южные ледовые моря, открывшей материк Антарктиды, бывалый мореплаватель П.М. Новосильский.
В 1823 году гардемарин Загоскин отправился в первое учебное плавание по Финскому заливу на фрегате «Урания». На следующий год поход повторился, а ещё через два года он был уже более продолжительным — на фрегате «Проворный» к берегам Англии, в течение пяти с половиной месяцев.
Выпускные экзамены принимались в присутствии Ивана Крузенштерна, с присвоением первого офицерского чина — мичмана. Выпускник Загоскин выбрал себе нелёгкое место службы — Каспийский флот, называвшийся моряками «морской Сибирью». Он прослужил там восемь лет, плавая на судах, снабжавших войска на Кавказе, — шла война с горцами.
После Каспия в течение трёх с половиной лет Загоскин совершал крейсерские плавания на Балтике. Но его тяготило однообразие офицерской жизни, и возникло стремление к далёкому путешествию в Русскую Америку. В конце 1838 года Загоскин получил разрешение Главного Морского штаба перейти на службу в Российско-американскую компанию. Ему было 30 лет, когда он покинул Петербург и отправился через всю Россию на край страны.
В журнале «Маяк современного просвещения и образования» Загоскин опубликовал свой первый очерк. В нём подробно описан путь из Москвы в Сибирь и встречи на этой долгой дороге. В Красноярске он познакомился с ботаником Н.С. Турчаниновым, собравшим гербарий сибирских растений из 1560 видов, более двухсот из них были впервые открыты.
Доехав до Иркутска в марте 1839 года, Загоскин посетил в селе Урика ссыльных декабристов Никиту и Александра Муравьёвых, выполнив обещание, данное их матери, к которой заходил, проезжая через Москву. У братьев Муравьёвых Загоскин познакомился и с другими декабристами — Волконским, Луниным, Поджио.
В Якутске Загоскина поразило место для ярмарки: на берегу одного из рукавов Лены были вкопаны сотни столбов для привязывания лошадей. Нелегко было снарядить караван в Охотск — с ним отправлялись к морю 16 человек, в том числе и Загоскин со своим грузом. В караване шло 25 лошадей с 10-ю якутами-проводниками. В далёкий путь отправились после специального молебна «В путь шествующим».
Дорога между Якутском и Охотском шла через реки и горы. Расстояние — почти полторы тысячи вёрст. Но его, по словам Загоскина, в прямом смысле «дорогой нельзя назвать». Это было лишь определённое направление. Вот как он писал: «Просеки в полторы, сделанные во время оно в лесу... тропинки, прокладываемые ежегодно транспортами, змеятся по всему направлению к Охотску, и чтоб не сбиться с пути... в иных местах чья-то благодеятельная рука наложила на близкорастущие деревья зарезы или зарубы».
Через 10 дней караван был уже на берегу Алдана. Отсюда предстоял переход по горной стране Джугджур. Наконец, когда на исходе был месяц путешествия, открылось взморье: «Охотский берег вытянулся в линию на низменной кошке...» Город размещался тогда на песчаной косе (кошке).
Правитель американских колоний Р.Г. Мишин передал в распоряжение нового служащего компании довольно потрёпанный бриг «Охотск» с командой из 55 человек и товаром на сто тысяч рублей. В середине августа 1839 года бриг вышел из порта, именем которого он был назван; через две недели пересёк гряду Курильских островов по Четвёртому проливу и направился через океан к острову Ситха. Почти через два месяца после выхода из Охотска показалась на горизонте гора Эджкомб, а затем и маяк Ново-Архангельска. Утром корабль встречали жители самого восточного российского города. «Надобно побывать в Ситхе, — писал Загоскин, — чтобы понять ожидание почти тысячи человек прихода из Охотска судна, на котором единожды в год доставляются из Европы в американские колонии формальные бумаги, газеты и письма... Свидание моряка с моряком есть встреча родных, непонятная жителю твёрдой земли...»
Загоскин поведал о Русской Америке далёкому петербургскому читателю в своих «Заметках жителя того света», печатавшихся в 1840—1841 годах в журнале «Маяк». Он рассказывал о первых путешествиях у северо-западных берегов Америки. Потом он продолжил плавание на бригах «Байкал» и «Елена», частично вместе с Ильёй Вознесенским. Но главное его дело — исследование полуострова Аляска, который первые землепроходцы называли «Алякса».
Первыми были в 30-х годах XIX века Иван Васильев, Фёдор и Пётр Колмаковы, Андрей Глазунов. Они проникли довольно далеко во внутреннюю Аляску по её рекам, основали в 1833 году в заливе Нортон Михайловский редут. Его и решил использовать как базу для своих исследований Лаврентий Загоскин. Об этих своих планах он написал в 1840 году Ф.П. Врангелю, директору Российско-Американской компании, Врангель поддержал.
В 1842 году Загоскин получил конкретное задание правителя А.К. Этолина — пройти по большим рекам Аляски во внутренние районы страны. Его предшественник Иван Васильев 13 лет назад обследовал малые реки, впадающие в Бристольский залив, к северу от собственно полуострова Аляска, узкого и длинного, протянувшегося почти на тысячу вёрст. По реке Нушагак он добрался до большой реки Кускокуим и нанёс на карту не менее четырёхсот вёрст её течения.
Примерно в те же годы креол (сын русского и алеутки) Андрей Глазунов прошёл от залива Нортон, омывающего с юга тот выступ Аляски (полуостров Сьюард), что уткнулся мысом Принца Уэльского в Берингов пролив, к реке Кускокуим, поднялся по ней к отрогам Аляскинского хребта. Потом прошёл по тундре километров триста, вернувшись к заливу Нортон. Весной 1838 года, как раз когда Загоскин выехал из Петербурга, Глазунов проследил более 800 вёрст течения главной реки Аляски — Квихпак (Юкон). А при впадении в него реки Нулато поставил редут, первый во внутренней Аляске.
Летний переход по Кускокуиму готовился на четырёх гребных байдарах, как только прошёл лёд на реке и зазеленел кустарник на берегах. Сначала шли вверх, временами впрягаясь в бечеву. Небольшой отрезок пути пролёг среди крутых гранитных берегов, напоминающих «щёки» Енисея и Лены.
Немного не дойдя до истока Кускокуима, Загоскин повернул назад. «Дела компании не ждали, — записал он в своём дневнике, — с грустью принуждены мы были обратиться назад». Плыли к устью Юкона — Квихпака. Река становилась всё шире, убыстрилось её течение. Останавливаясь только для астрономических наблюдений, 17 июня 1844 года достигли моря. Здесь вдоль берега поплыли к Михайловскому редуту, где были через четыре дня. Восемнадцать с половиной месяцев назад исследователи вышли в поход, в течение которого преодолели по Аляске на нартах, пешком и байдарах около пяти тысяч километров.
Из Михайловского редута на судне «Охотск» Загоскин отправился со своими спутниками в Ново-Архангельск.
Это была самая большая русская экспедиция на Аляске. И результаты её значительны: 40 астрономических определений, описания рек, гор, селений туземцев, этнографические наблюдения, коллекции горных пород, растений и животных. Через три года в Санкт-Петербурге выйдет в свет «Пешеходная опись части русских владений в Америке, произведённая лейтенантом Л. Загоскиным в 1842, 1843 и 1844 годах». Журнал «Сын отечества» назвал её «столь же занимательной для обыкновенных читателей, сколько полезной для учёных».
Впервые были составлены Загоскиным словари племён индейцев Аляски, даже названия которых теперь забыты. Эти наречия сравнены с языком племён, проживающих по берегам Берингова моря.
Загоскин хотел поставить редут в заливе Коцебу, к северу от полуострова Сьюард, прямо у полярного круга. Но из-за трудностей с продовольствием отказался от этой затеи. Он остался на берегу залива Нортон: нанёс на карту реки, впадающие в залив, основательно изучил этнографию эскимосских племён, составил сравнительный словарь их языков.
В начале мая 1842 года на бриге «Охотск» Загоскин прибыл в редут Св. Михаила. А 4 декабря отряд Загоскина с пятью нартами и собачьими упряжками отправился во внутренние районы Аляски. Через неделю достигли устья реки Уналаклик, вдоль которой двинулись дальше. В первый новогодний день прибыли в селение Улукак, жители которого очень тепло отнеслись к путникам, проводили их дальше, в глубинные районы полуострова.
Почти неделю исследователи ехали по безлюдной холмистой тундре с остатками горелого редколесья. Нарты то и дело опрокидывались в глубокий снег. Его пришлось утаптывать шедшим перед упряжкой проводникам. Когда им удавалось за день уйти далеко вперёд, ночью образовывался на снегу наст, и с утра собаки легко везли нарты. Но с каждым днём мороз становился сильнее, вот уже замёрзла ртуть в термометрах; только в движении можно было как-то согреваться.
Наконец была достигнута великая река Аляски Юкон, длиной не меньше Волги. Одни индейские племена называли её Квихпак, другие (атабаски) — Юкхан. Юкон — искажённое атабасское название. В индейском селении отогрелись, отдохнули и в середине января пришли в Нулато, где зимовала русская артель охотников. Здесь Загоскин обосновался надолго, совершая разведывательные походы, готовился к переходу — к заливу Коцебу, где в соответствии с инструкцией должен был устроить редут.
Ниже селения Нулато Юкон протекал мимо величественных холмов с обнажениями зелёной яшмы на правом берегу и строевого леса из высоких сосен на левом. Вниз по великой реке до конца августа 1843 года путешественники проплыли вёрст семьсот. Остановились в селении Инкогмют, которое надолго стало исходным пунктом для походов. Здесь были изучены возможности перехода с Квихпака на Кускокуим. Дождались санного пути по тундре, с редкими озёрами и залесёнными холмами, перебрались в бассейн реки Инока, по которой шесть лет назад прошёл отряд Петра Колмакова. В ноябре был обследован зимний переход на Кускокуим, в феврале и марте — на нижнее течение Инока. Аборигены везде встречали русских радушно. «Приход на каждое жило, — писал Загоскин, — составлял праздник».
Перед выходом на Кускокуим прошёл традиционный для туземцев подлёдный лов миноги. Все жители близлежащих селений приняли в нём участие. За неделю выловили около восьми тысяч рыбин.
От залива Аляска русские начали двигаться вглубь северо-западной части американского континента ещё задолго до Загоскина. В первой половине 90-х годов XVII века передовщик (предводитель артели) Василий Иванов прошёл от озера Илиамна к северу от полуострова Аляска на лыжах почти полтысячи вёрст, пересекая множество рек и посетив несколько селений индейцев и эскимосов. Он открыл с юга Аляскинский хребет, возвышающийся до высоты шесть километров над уровнем моря. По долине реки Кускокуим поднялся в предгорья одноимённого хребта, а потом пересёк широкую приморскую низменность и дошёл до очень большой реки, которая идентифицируется с самой большой речной артерией Аляски — с рекою Юкон. Василий Иванов — первооткрыватель низовьев Юкона (река немалая — на 170 км длиннее Волги).
В первой половине XIX века Российско-Американская компания организовала обследование большей части территории Аляски, площадь превысила полтора миллиона квадратных километров. Большое путешествие совершили в 1818 году промышленники Пётр Корсаковский и Фёдор Колмаков с отрядом. На байдаре они прошли от Кадьяка до залива Бристоль, открыли несколько островов, бухт, рек. По речке Квичак поднялись к рождающему её озеру Илиамна по реке Кускокуим, открытой Василием Ивановым, затем спустились в кожаной эскимосской лодке. Летом следующего года Корсаковский осмотрел морское побережье Аляски и обследовал реки Копёр и Юкон в низовьях, а в горах открыл вулканический конус высотой почти в пять километров (потом он был назван вулканом Врангеля).
Базой для исследования центральной части Аляски стал Михайловский редут, основанный в 1833 году на южном берегу залива Нортон, восточнее дельты реки Квихпак. Выйдя из Михайловского, Андрей Глазунов и Пётр Малахов через пять лет достигли среднего течения Юкона, впервые спустились по нему вёрст на восемьдесят — до впадения реки в залив Нортон Берингова моря.
И всё же Лаврентий Загоскин больше других сделал для исследования Юкона, почему и прозвали его «юконским вороном».
Лаврентий Загоскин установил дружественные отношения с туземным населением внутренней Аляски и наметил пути торговых связей с ними, что очень было важно для Российско-Американской компании. Но главное — научные результаты экспедиции, итогом которых стала генеральная географическая карта Северной Аляски. Загоскин был первым научным исследователем Аляски. По предложению выдающегося специалиста по Северо-Восточной Сибири академика А.Ф. Миддендорфа, Загоскину за его труды по Аляске была присуждена Демидовская премия Петербургской академии наук.
Загоскин покинул Русскую Америку в мае 1845 года. Сухопутный путь в Петербург начался в Охотске, оттуда на лошадях — в Якутск, потом вверх по Лене и снова на лошадях — до самого Петербурга.
По приезде в столицу Лаврентий Алексеевич попросил отставки с военной службы и был уволен на пенсию с чином капитан-лейтенанта. Он исполнял должность лесного ревизора Московской губернии, был назначен начальником егерского училища и школы сельских писарей в селе Острово (вблизи села Коломенского, около Москвы). Потом продал своё имение в Пензенском уезде для погашения долга в губернском приказе общественного призрения и переехал в рязанское имение Абакумово, полученное его женой по наследству.
Весной 1855 года в связи с начавшейся Крымской войной дворянское собрание создало народное ополчение, и Загоскин был назначен начальником дружины от Пронского уезда. Дружина дошла до Николаева и приступила к строительству оборонительных укреплений. После подписания мира Загоскин вернулся в Абакумово. Он активно участвовал в деятельности, связанной с отменой крепостного права, его избирали мировым посредником и трижды участковым мировым судьёй. Он участвовал в работе Рязанской учёной архивной комиссии, иногда публиковал свои воспоминания в журнале «Русская старина». Его последнее увлечение — садоводство, выращивание образцового яблоневого сада. Слава о «яблоках Загоскина» доходила до Москвы, они отмечались на садоводческих выставках и дипломами. Совсем недалеко от Абакумова располагалось село Долгое, в котором в 1855 году родился прославившийся в начале XX столетия садовод-селекционер Иван Мичурин. Вполне возможно, что какое-то влияние на него оказало и знакомство с загоскинским садом.
До последних дней жизни не забывал Лаврентий Алексеевич о шести годах, проведённых в Русской Америке. В 1867 году он передал свою этнографическую коллекцию Румянцевскому музею в Москве, а часть материалов — Рязанскому краеведческому музею.
Загоскин решительно был против произведённой по тайному сговору продажи Россией Аляски и Алеутских островов Калифорнии. Он называл её «позорной сделкой, совершенной по прихоти царя».
Умер Л.А. Загоскин в Рязани 22 января 1890 года на 82-м году жизни. В истории Аляски его имя занимает почётное место. Не забыли его и в Америке: книга «Пешеходная опись части русских владений в Америке» в 1935 году переведена на английский язык.
С именем русского моряка Лаврентия Загоскина прежде всего связано исследование двух самых больших рек Аляски. Совсем немного не дошёл он до верховьев Юкона.
19 июля 1816 года в семье отставного унтер-офицера Гаврилы Вознесенского, служившего в Императорской Академии наук, в Санкт-Петербурге появился на свет сын Илья. Семья была бедная, хотя жила в академическом доме — № 1 по Большой Невке. Родители отправили сынка «в люди» очень рано: в пять лет пристроили в типографию Академии наук «наборным учеником». Здесь же была и его школа: учился грамоте, набирая тексты. За своё «ученичество» он не получал ни копейки, но и платить не надо было.
Конечно, мальчик выучился бы на наборщика, но у него проявился совсем другой интерес. Всё свободное время он проводил в Зоологическом музее, тоже академическом. Его увлекла работа набивальщика чучел птиц и различных животных. И, проведя шесть лет в типографии, ученик наборщика стал учеником препаратора. В 1827 году, когда Илье исполнилось 11 лет, его приняли на работу в Зоологический музей. Вскоре консерватор при кунсткамере Э.П. Менстрие взял его себе в помощники «для обучения чучельному искусству», об этом гласит запись в журнале правления Академии наук.
Через два года Илья Вознесенский был включён в состав научной экспедиции метеоролога и физика Адольфа Яковлевича Купфера на Кавказ для исследования Эльбруса. Она состоялась в 1829 году в сопровождении военного отряда генерала Г. Эмануэля. Экспедиция, в которой участвовал знаменитый физик Э.Х. Ленц, ботаник К.А. Мейер и зоолог Э.П. Менстрие, предприняла поход в ущелье реки Малки на платообразные вершины Скалистого хребта. С верховьев Малки была совершена попытка восхождения на Эльбрус. Поднялся на восточную вершину двуглавой горы лишь кабардинец Киллар Хаширов. Это было первое восхождение на высочайшую вершину Европы. Затем учёные спустились вниз по долине Кубани и прошли к Каспийскому морю, закончив путь в г. Ленкорань.
Зоолога Менстрие сопровождал его помощник мальчик Илюша. Он возвратился в Петербург в декабре 1830 года А через год, 13 декабря 1831 года, начальник Эльбрусской экспедиции А. Купфер представил в докладе правлению Академии наук: «В уважение того, что означенный Илья Гаврилов сын Вознесенский служил с усердием и исправностью в течение всего времени и что он старался, сколько от него лично зависит, содействовать успеху нашего предприятия, то я, согласившись предварительно с г. Менстрие, прошу... наградить означенного Илью Вознесенского назначением ему жалованья, соответственно занимаемой им должности».
Потребовалось ещё три года, чтобы была специально учреждена должность для удивлявшего всех своими способностями юноши. С 1 апреля 1834 года он стал официальным помощником препаратора с окладом 400 руб. в год. Тогда ему исполнилось уже 18 лет. Не получивши даже элементарного школьного образования, Вознесенский упорно занимался самообразованием, освоив в достаточной степени даже три иностранных языка.
В конце 30-х годов XIX века в Академии наук сложилось мнение о необходимости организации систематического научного исследования русских владений Северо-Западной Америки. К тому времени совершены были несколько кругосветных путешествий к берегам Русской Америки, в программу которых входило исследование Алеутских и Курильских островов, побережья Аляски. Многие исследования проводили мореходы Российско-Американской компании. Но Академия наук, организовавшая ряд экспедиций для исследования Сибири и Дальнего Востока, не провела ни одной в Русской Америке.
Начать решили со сбора коллекций для академических музеев. Как писал министру народного просвещения непременный секретарь Академии наук П.Н. Фусс, «Ныне приготовив к сему, в течение трёх лет, одного из препараторов Зоологического музея своего, Вознесенского, Академия наук желает отправить его на свой счёт на первом судне Российско-Американской компании в Ново-Архангельск для собирания там и в колониях вообще животных и растений в течение трёх лет».
Совсем молодого человека (Вознесенскому было 23 года) Академия наук назначила своим первым представителем в далёких неисследованных американских землях, снабдив подробными инструкциями. В них допускалось, что срок пребывания в Русской Америке может быть продлён, если трёх лет окажется недостаточно.
В августе 1839 года препаратор Илья Вознесенский отплыл из Кронштадта на транспорте «Николай I» вместе с вновь назначенным правителем Русской Америки капитаном 2 ранга А.К. Этолиным. Вначале зашли в Копенгаген, Плимут, потом — два месяца безостановочного перехода через Атлантику. В Рио-де-Жанейро стояли три недели, и здесь Вознесенский начал собирать свою зооботаническую коллекцию. Однажды, погнавшись за каким-то животным, он чуть было не погиб. Но продолжал сборы, проводя всё свободное время на берегу океана и в окружающих город тропических лесах.
Обогнув встретивший штормом мыс Горн, «Николай I» вместе с купленным в Рио судном «Константин» вошёл в чилийский порт Вальпараисо, где Вознесенскому удалось совершить поездку внутрь страны. Утки, фламинго, цапли, альбатросы, колибри, кондоры пополнили его коллекцию чучел. Удалось также совершить экскурсию в окрестности города Кильота в долине реки Аконкагуа. Переход через Тихий океан начался 22 февраля 1840 года.
1 мая «Николай I» и «Константин» стояли на рейде Ново-Архангельска. Правитель Этолин выделил в помощь зоологу двух креолов, и Вознесенский приступил к своим изысканиям. Больше двух месяцев провёл он на острове Ситха, где собрал очередную посылку для Петербурга, затем отправился на трёхмачтовом судне «Елена» в Русскую Калифорнию. Две недели занял путь от острова Ситха до залива Бодега, там из порта Румянцева и форта Росс начался вывоз имущества. Форт был продан за 30 тыс. пиастров швейцарцу Дж. Суттеру. Вознесенский тем временем посетил два ранчо, основанных русскими на реке Славянке, где выращивались пшеница, бобы, лук и виноград. Несколько дней он провёл среди исполинских кедров и сосен, отстреливая птиц для орнитологической коллекции. От устья до истока изучил реку Славянку.
Верхом на лошади Вознесенский проехал в Сан-Франциско и побывал в католических миссиях Санта-Клара, Сан-Пауэбло, Сан-Антонио. Потом на лодке поднялся по впадающей в залив Сан-Франциско реке Сакраменто к имению Дж. Суттера, приобретшего его в рассрочку. Прожил у него с месяц, обследовав окрестности реки, которая совсем скоро станет знаменитой своими золотыми месторождениями. Первая карта-схема бассейна прославленной Джеком Лондоном реки Сакраменто была составлена Ильёй Вознесенским.
Форт Росс, основанный в 1812 году, был ликвидирован 15 апреля 1839 года. Вознесенский покинул его вместе с последними жителями. Он вернулся в Ново-Архангельск на бриге «Елена», которым командовал ставший другом Лаврентий Загоскин. В октябре 1841 года были отправлены в Петербург 15 ящиков коллекций и две бочки с заспиртованными животными. А в ноябре корабль «Наследник Александр» снова доставил Вознесенского в Калифорнию, на этот раз в Южную, тропическую.
Корабль шёл за грузом соли для Ново-Архангельска. Вознесенского взяли как «бесплатного пассажира». Из холодной в это время года страны они попали в тропический океан, прошли мимо острова, окружённого плотными зарослями водорослей — «морской капустой». Когда зашли в длиннейший залив, в тысячу с лишним вёрст, отделивший узкую полоску полуострова Калифорния от Мексики, Вознесенский обратил внимание на то, что голубой в океане цвет воды сменился на зеленовато-серый. Хотя глубина в заливе была вполне океанская, в поверхностном слое вода заметно разбавлялась мутными водами впадающей в залив реки Колорадо, куда Вознесенский сплавал на байдаре. Он описал удививших своим обликом крупных длиннохвостых птиц — белоголовых фрегатов: голова белая, а тело чёрное, как смоль, «летает очень гордо, быстро и высоко».
За три дня до Нового года корабль прибыл в порт Лоретто. Спустили маленькую лодку — «гичку», в ней поплыли к берегу, где попали в окружение мексиканцев в широкополых сомбреро.
Как и было условлено, пока команда загружала корабль солью, Вознесенский больше месяца занимался на берегу исследованиями. Он объездил все окрестности и собрал огромную коллекцию растений — 113 видов.
В Ново-Архангельск вернулись 19 марта 1842 года. В ожидании лета Вознесенский провёл три месяца с Лаврентием Загоскиным, которого он научил искусству препарирования животных, рыб и птиц.
Загоскин приступил в мае к исследованию внутренних районов Аляски. Весной его молодой учитель отправился с правителем Этолиным на судне «Промысел» к острову Кадьяк. Вознесенский познакомился с основанным ещё Г. Шелиховым первым русским селением. Потом корабль направился на север по Кенайскому заливу длиной 370 км, к построенному в его верховье в 1791 году Николаевскому редуту (теперь на этом месте — американский город Анкоридж). Отсюда собиратель редкостей для Академии наук совершил несколько путешествий «во внутренность этой страны»: к заснеженным горам Трыыли, к истокам реки, вытекающей из озера Тустамена, на остров Келейн в Кенайской губе. Он прошёл 80 вёрст, проведя глазомерную съёмку и собирая образцы пород на северо-западном побережье Кенайского залива, обнаружил там месторождение каменного угля.
Пролетело короткое, всего два месяца, северное лето. 17 сентября в Кенайском заливе показался компанейский бриг «Квихпак». Через два дня Вознесенский со своим спутником Филатом Дружининым был уже на его борту и вернулся в Павловскую гавань острова Кадьяк. Здесь провёл осень и зиму, но на месте не сидел. На байдаре сплавал в гавань Трёх Святителей, в Игютский и Чиниатский заливы, побывал на нескольких островах. Всюду собирал коллекции растений, камней и изделий аборигенов. Например, купил у одного тойона «11 штук разнохарактерных личин, употребляемых кадьякскими алеутами...» (речь идёт о ритуальных масках). Зимние вечера посвящал разбору собранного материала, упаковывал коллекции и писал отчёт для петербургских академиков. В дневнике появилась запись: «Много покупал свеч стеариновых для вечерних занятий».
В мае 1843 года на борту брига «Охотск» Вознесенский направился на север Берингова моря. Судно посетило острова Уналашка, Унча, Прибылова. 20 июня у острова Св. Лаврентия «Охотск» встретил льды и повернул к берегам Аляски, в залив Нортон, где в 1833 году был выстроен Михайловский редут, самый северный в Русской Америке. Пока бриг стоял на рейде, Вознесенский на байдарке проплыл по реке Уналаклит и приобрёл у местных эскимосов 118 предметов для этнографической коллекции.
Потом «Охотск» снова пошёл на север, но из Берингова пролива повернул на восток, в залив Коцебу. Залив принадлежал уже Северному Ледовитому океану, льды заполняли его и всё окружающее пространство. Снова пришлось повернуть на юго-запад; из Аляскинского залива пошли к берегу Чукотки, а затем — к островам Прибылова и в Ново-Архангельск. Затем пришло известие о том, что командировка петербургского препаратора продлена ещё на 3 года. Зимой он обрабатывал полученные во время плавания материалы, делая новые приобретения у местных жителей и готовясь к новой поездке. В апреле 1844 года на бриге «Промысел» Вознесенский поплыл к Курильским островам.
«Путешествие моё в этом году, — писал он в отчёте, — было самое отдалённейшее от Ситхи и многочисленное по заходам на разные острова...» Полтора месяца шёл бриг до Курильских островов.
На Урупе, острове, образованном из соединившихся своими основаниями вулканов, Вознесенский пробыл до середины июня. Оставил там, в селении, основанном Этолиным в 1828 году, до следующего года своего помощника Филата Дружинина, снабдив подробной инструкцией. От Урупа бриг пошёл к северным островам — Симушир, Парамушир и Шумшу. На них Вознесенский высаживался, знакомясь с природой. 6 июля, через 10 дней плавания, бриг прибыл в Петропавловск-Камчатский. Вознесенский оказался в нём впервые. Прожил там недолго, воспользовавшись попутным галиотом, высадился на два дня на острове Беринга и был необычайно счастлив, обнаружив на берегу череп и кости позвоночника ластоногого животного — морской коровы, описанной спутником Беринга Георгом Стеллером. Это малоподвижное, травоядное животное, питавшееся исключительно морскими водорослями, оказалось очень удобным объектом охоты. Оно оказалось беззащитным перед охотниками, и очень скоро было полностью уничтожено («Стеллерова корова» считается вымершей с конца XVIII века).
На обратном пути галиот «Мореход» попал в шторм, длившийся без перерыва почти три недели. Берингово море сильно потрепало судно, с трудом добравшееся до Ново-Архангельска. На этот раз Вознесенский имел возможность осмотреть окрестности селения: долину реки Колошенская и Колошенские проливы. У индейцев племени колошей он раздобыл немало предметов этнографии. Между тем надвигалась зима. 10 октября он записывает в дневнике: «Два дня, которые были ясные, как весной, и холодные, как ноябрьские на Руси, обязали, казалось, надеяться на столь же хорошую погоду и сегодня, как вчера... но, к досаде, погода изменила. Снег покрыл кровли жилищ Ново-Архангельска... На вершинах гор в продолжение ночи выпало чрезвычайно много снегу».
Воскресенского интересует климат Русской Америки, он ведёт дневник погодных перемен: снежная вьюга сменяется дождём, морозы — оттепелью. Даже в декабре случались ливни, смывавшие с улиц Ново-Архангельска снег.
Очередную посылку с образцами и письма в Академию Вознесенский отправил пароходом Компании Гудзонова залива. Он просил академиков продлить ему срок пребывания на востоке, чтобы провести исследования Камчатки.
Но пришёл «Наследник Александр», и на нём первый, по существу, натуралист Америки отправился в Охотск. В Русской Америке, где он провёл пять лет, остались те, кого он научил препарировать птиц и животных, собирать гербарии и предметы этнографии. Среди них был Лаврентий Загоскин, признававшийся: «...зоолог-препаратор г-н Вознесенский... умел во многих из нас вдохнуть страсть к собиранию естественных предметов в стране, до того столь мало известной учёному свету».
«Наследник Александр» подошёл к Курильскому острову Парамушир, где принял на борт приплывшего на байдарке с Урупа Филата Дружинина. Год назад он был оставлен Вознесенским на острове и впервые провёл ежедневные наблюдения погоды, приливов и отливов, землетрясений и проявлений вулканической активности. Характерный климат Курильских островов Дружинин описал так: «Невзирая на умеренность климата, в летнее время большей частью здесь бывают густые, мокрые туманы и сильные дожди: чрезвычайно мокрый и сырой климат, хуже всякого холода... В зимнее время выпадает очень много снегу и до такой степени, что лежит наравне с крышами домов. Также свирепствуют крепкие ветры с жестокими пургами... холодов больших здесь не бывает, хотя и случаются морозы, от которых замерзают озерки и речки, но не долгое время, и вскоре тает... Землетрясения бывают очень часто, особенно в летнее время».
Двадцать один раз за год отметил Дружинин землетрясения на Урупе. В ночь с 3 на 4 апреля оно было особенно сильным — продолжалось без перерывов пять минут.
15 июня 1845 года Дружинин и Вознесенский прибыли в Охотск — плыли до него десять дней. Старейший русский тихоокеанский порт постепенно перемещался в залив Аян, от которого строился Аянский тракт в Якутск. Всё лето Вознесенский прожил в Аяне в палатке на окраине посёлка. По предложению начальника порта В.С. Завойко он совершил экскурсию на оленях, а потом на лодке по реке Алдома. Следующий его маршрут — от Аяна до реки Мая, правого притока Алдана.
Маю должна была пересекать дорога, пролагаемая от Аяна к Якутску. Вознесенский выехал с Завойко и тремя проводниками днём 4 сентября. Перешли вброд три заваленных валунами реки, поднялись по восточному, заросшему голубой аянской елью к склону хребта Джугджур, сквозь полосу кедрового стланика на перевал и опустились на западный склон по ущелью, заполненному даурской лиственницей. Дальше пошли сплошные болотистые топи, в них лошади погружались по брюхо, приходилось спешиваться и прыгать с кочки на кочку. Пересекли обширную гарь и 11 сентября вышли к долине Маи. И тут, как это бывает в Якутии, ударил мороз, повалил снег, задул ветер с Джугджура и закрутила метель. На перевале пришлось пережидать пургу в яме, выкопанной в снегу, прикрытой оленьими шкурами. Пурга долго не стихала, а впереди ещё предстоял переход вброд через разлившиеся после снегопада реки. Поход на реку Мая оказался очень утомительным и более продолжительным, чем предполагалось.
Настала зима. Вознесенский занялся обработкой полученных материалов, подготовкой их к отправке в Петербург, не забывал он и о постоянном пополнении коллекции.
В июне 1846 года кончался срок научной командировки Ильи Гавриловича Вознесенского. Но ему не хотелось уезжать, и он отправил письмо в Академию наук с просьбой продлить ему этот срок. Пока он ждал ответа, совершил путешествия по охотскому побережью, пересёк хребет Джугджур и дошёл до реки Мая, впадающей в Алдан.
Наконец, из Петербурга пришло разрешение остаться на Дальнем Востоке для проведения научных исследований ещё на два года. Эти годы Вознесенский провёл на Камчатке. Как и раньше, он собирал коллекции животных, зарисовывал пейзажи и отдельные образцы растений, горных пород. Для отправки в Петербург набралось 150 ящиков одних только этнографических материалов, а кроме того, огромная геологическая коллекция, более трёх тысяч чучел животных, гербарий, в который вошли сотни новых видов, а также более 150 рисунков, 38 картин, портретов, пейзажей, толстые тетради записей.
Весной 1848 года Вознесенский был готов возвращаться в Петербург. Но он не поехал сухим путём, через Сибирь, решив дождаться корабля Российско-Американской компании. Учёный писал начальнику Камчатки Р.Г. Мишину, что «достигнет Петербурга водою, т.е. вокруг света». Дальше он объяснил: «Такое обратное моё путешествие будет выгодно Академии и полезно для её Музеумов... К тому же на это потребуется меньше денег, чем на береговой путь от Петропавловского порта, через Охотск до Санкт-Петербурга».
Покинув Камчатку 13 сентября 1848 года на небольшом судне «Ахта» под командованием шкипера Фидера, И.Г. Вознесенский со всей огромной своей коллекцией отправился из Ново-Архангельска в обратный путь, 25 декабря «Ахта» пересекла экватор в сопровождении стада дельфинов. Вознесенский побывал на Сандвичевых островах, успел за короткое время, пока корабль находился на стоянке, совершить экскурсии по островам, подняться в горы и собрать новые материалы для своей коллекции.
Пришлось сполна испытать штормовые «сороковые» широты, холодное дыхание Антарктики у мыса Горн. «Ахта» и её пассажиры выдержали. Новый год встретили на подходе к Южной Америке. Трёх недель стоянки в Рио-де-Жанейро хватило Вознесенскому для плодотворных экспедиций, походов по базарам в поисках музейных экспонатов, двухдневного похода на гору Корковадо.
Два месяца Атлантического океана — и «Ахта» пришла в Копенгаген.
На борту корабля Вознесенский пишет письмо академику Ф.Ф. Брандту: «Ваше благородие, милостивый государь Фёдор Фёдорович! Благодарю Бога! Наконец, после 264-дневного плавания от Ситхи я прибыл на корабле «Ахта» в Кронштадт сегодня в 5 часов вечера... Прилив сердечной радости теснит мою грудь».
С первым катером отправляет он это письмо в Петербург. Его бесценный багаж проходит таможенный досмотр, а на следующий день он и сам возвращается в столицу.
Помощник препаратора Зоологического музея, уехавший 10 лет назад, солдатский сын Вознесенский был произведён в хранители Зоологического музея Академии наук. Эта должность его недворянскому происхождению не соответствовала. Но огромная выслуга лет, невероятно плодотворное путешествие, ходатайства «научных руководителей-академиков», а также специальное разрешение государя позволили присвоить Вознесенскому первый классный чин.
Через три года «высочайшим приказом» он был произведён в коллежские регистраторы, а в следующем году — в губернские секретари. Получил он и награды — Бронзовую медаль на Андреевской ленте (в память о Крымской войне 1853—1856 годов) и орден Св. Станислава 3-й степени (за отличную усердную службу). В 1852 году Вознесенского избрали членом-сотрудником всего 7 лет назад образовавшегося Русского географического общества, в 1859 году он стал одним из учредителей Русского энтомологического общества. Выдающиеся географы и биологи России А.Ф. Миддендорф, К.С. Маак, Л.И. Шренк, Г.И. Роде признавали великие заслуги Вознесенского перед наукой. За должность хранителя Зоологического музея он также взялся с исключительной ответственностью. Не было в музее другого человека, который так разбирался бы в его объёмистом архиве.
В Петербурге Вознесенский считался знатоком пушного товара и мог бы неплохо зарабатывать на этом деле, но он целиком отдавал себя музею. Безотказно принимал заказы на изготовление чучел птиц и млекопитающих, получал со всех концов страны и из-за границы посылки с животными. В 1861 году известный учёный Н.Я. Данилевский прислал в музей из норвежского города Тронхейма 11 ящиков с коллекциями. Эти хлопоты занимали всё время, очень мало его оставалось для обработки результатов десятилетнего путешествия.
Краткий отчёт Вознесенский составил сразу же по прибытии в Петербург. Он подвёл итог собранного для Зоологического музея: млекопитающих — 434 экз., рыб — 179 экз., препарированных черепах — 5 экз., остовов зверей и птиц — 210 экз. Всего: 3687 экземпляров.
Кроме этого, огромное количество заспиртованных рыб, амфибий, моллюсков, раков, морских звёзд, яйца птиц, собрание насекомых, «простирающееся до 10 000 экземпляров», гербарий растений почти на 2000 листах, отдельные морские водоросли. Было открыто более 400 новых видов растений и животных. «По части минералогии: отпечатки, окаменелости, земли, руды, береговые и горно-каменные формации, состоящие в огромном количестве разнородных шурфов, собранных в Русско-Американских колониях и на Камчатке».
«По части этнографии: большое собрание одежд, оружий, утвари, украшения, моделей иных многих предметов, приобретённых у обитателей Северо-Западной Америки...» Этнографические материалы заняли 150 ящиков. К этому присоединились открытые на о. Беринга кости морской коровы и «черепа оной», клыки и зубы мамонтов, черепа представителей разных народов.
Вознесенский работал и как художник. К его отчёту приложено 93 «раскрашенных изображений», 38 картин (виды, портреты), 25 контуров животных...
Вознесенский составил комплексные географические описания островов, устьев рек, морских берегов тех мест, где он побывал. Особенно интересны его очерки, посвящённые Русской Америке и Камчатке, которую он исследовал через 100 лет после С.П. Крашенинникова. Трудно представить, как всё это мог сделать один человек, не имеющий никакого специального образования, кроме навыков препаратора.
Но это ещё не всё. Посетив 53 селения Камчатки, указав их названия, расстояния между ними, число домов и жителей, Вознесенский составил фактически первую опись населения полуострова. В 1846 году там проживало 1712 жителей.
Двадцать два года прожил Вознесенский после возвращения из путешествия. Эти годы были отданы работе в музее, экспедиционные материалы он так и не успел до конца обработать. Только в 52 года Илья Гаврилович женился, но вскоре после рождения дочери Марии овдовел. В последние годы жизни Вознесенский был присяжным заседателем в Петербургском окружном суде. Его освободили от должности в год смерти, последовавшей после продолжительной болезни, в ночь с 17 на 18 мая 1871 года. Он похоронен на Смоленском кладбище Петербурга, но могила не сохранилась.
Более двух лет начальник русской морской экспедиции В.М. Головнин провёл в японском плену. И написал книгу, которая стала первым трудом японоведения. В ней он подробно рассказал всей Европе об этой веками закрытой стране.
Василий Михайлович Головнин происходил из дворянской семьи. Она была небогатой, но старинного рода. В начале XVII века «служилый человек Игнатий Головнин пожалован был дворянским достоинством за военные доблести. Это отражено на фамильном гербе: на красном фоне скрещены две серебряные пики, над которыми — чёрная крепость.
Василий родился 8 апреля 1776 года в деревне Гулынки, Пронского уезда, Рязанской губернии. Уже в десятилетнем возрасте мальчик потерял отца и мать, и родственники, у которых он жил, определили его в 13 лет, на год раньше положенного срока, в Морской кадетский корпус. А в 14 лет он как гардемарин был назначен на корабль под названием «Не тронь меня» и участвовал в трёх морских сражениях русско-шведской войны. За проявленную в них отвагу был награждён золотой медалью. В Морском корпусе Головнину пришлось пробыть лишний год, благодаря чему он смог углубить свои знания по многим предметам. По окончании корпуса он был назначен в команду военного транспорта, отправлявшегося с русским послом С.П. Румянцевым в Стокгольм. Это было первое дальнее плавание Головнина. Потом он служил на фрегате «Рафаил» в эскадре адмирала П.И. Ханыкова, крейсировавшей в Северном море в 1795 и 1796 годах против революционного французского флота. Следующее место службы — в эскадре адмирала М.К. Макарова, где он занимал должности флаг-офицера, адъютанта, а также переводчика при совместных действиях с английским флотом. Головнину довелось побывать в Копенгагене и Портсмуте, познакомиться с традициями английского флота. В 23 года он стал лейтенантом и в составе двенадцати русских офицеров, отправленных на стажировку в Англию, плавал на боевых английских кораблях. Участвовал в морских сражениях с наполеоновским флотом в Бискайском заливе и в Средиземном море во время блокады испанского порта Кадио и французского — Тулона. Сам легендарный адмирал Горацио Нельсон отмечал его мужество и боевое мастерство.
Прослужив четыре года в английском военно-морском флоте, в августе 1806 года Головнин возвратился в Россию. На материале своей командировки он написал научный труд, где сравнил состояние русского и английского флотов. Вскоре он получил новое назначение. Предстояло возглавить экспедицию в Тихий океан, к русским владениям в Америке, провести там гидрографические исследования, нанести на карту берега Камчатки, Аляски и Курильских островов.
В конце августа 1806 года, когда только что вернулись из трёхлетнего плавания «Надежда» Крузенштерна и «Нева» Лисянского, начинать новое путешествие было уже поздно. Выход шлюпа «Диана» перенесли на следующий год. Зимой Головнин по заданию морского министра адмирала П.В. Чичагова разработал свод военно-морских сигналов для дневного и ночного времени. Одновременно он готовился в дальний поход, подбирал экипаж, назначив своим помощником капитан-лейтенанта Петра Ивановича Рикорда, с которым вместе служил в эскадрах Ханыкова и Макарова, а потом и в английском военном флоте.
25 июля 1807 года военный шлюп «Диана», трёхмачтовый корабль с батареей пушек на борту, снялся с якоря на Кронштадтском рейде. Двухдневный шторм в Финском заливе был первым испытанием. Но уже 7 августа «Диана» — на рейде Копенгагена, осаждённого английскими войсками, а ещё через месяц — в гавани Портсмута. Здесь «Диана» простояла почти два месяца: англичане требовали уплатить пошлину как за купеческое судно, и пришлось вести переговоры. Но всё удалось, и «Диана» оказалась в Атлантическом океане. Октябрь, ноябрь, декабрь прошли. 2 января 1808 года впереди показался остров Санта-Катарина (Святой Екатерины), а за ним — берега Бразилии. Якорь бросили в той же гавани, где пять лет назад корабли Крузенштерна и Лисянского простояли больше месяца. Головнин задержался лишь на десять дней и, в отличие от своих предшественников, избрал более далёкий, но зато спокойный путь. «Диана» пошла не на юг, к штормовому мысу Горн, а на восток — к мысу Доброй Надежды, направляясь в Тихий океан через Индийский.
Прошло два месяца, и «Диана» добралась до южной оконечности Африки. Тут выяснилось, что началась война между Россией, заключившей союз с Наполеоном, и Англией. В гавани Саймонстаун англичане задержали русский корабль в ожидании указаний из Лондона.
Прошёл месяц. Головнин провёл комплекс научных исследований в районе мыса Доброй Надежды, уточнил его координаты. Из Лондона вестей не было. И боевые моряки Головнин и Рикорд приняли смелое решение — бежать из английского плена. Но прежде Головнин исследовал закономерности смены ветров в бухте и открытом море. Это надо было знать, чтобы суметь уйти от преследования. Расчёт блестяще оправдался. При шквалистом ветре, под штормовыми парусами, с которыми работали все матросы и офицеры, шлюп вышел в море. Головнин записал в дневнике: «Сей день по многим обстоятельствам есть один из самых критических и примечательных в моей жизни». Было это 16 мая 1808 года.
Зайдя по пути за водой и провизией на один из островов в Тихом океане, 25 сентября «Диана» уже входила в Авачинскую гавань Петропавловска-Камчатского. Год и два месяца продолжалось плавание. Весь следующий год Головнин посвятил исследованию Камчатского полуострова, а весной 1810-го отплыл к американским островам. Когда «Диана» вышла в плавание, в конце апреля, в гавани Петропавловска ещё держался лёд. Пришлось прорубать канал для судна. Выйдя в море, «Диана» направилась в район Курильских островов, за составление карты которых взялся Головнин. Изучив описания и карты своих предшественников, включая последнего из них, Крузенштерна, Головнин обнаружил множество грубых ошибок. «По сим причинам» решил он, оставив Камчатку, идти прямо к проливу Надежды... «пуститься вдоль южной гряды и продолжить описание каждого острова одного за другим по порядку...»
Несколько месяцев продолжалась работа. «Диана» продвигалась от открытого Крузенштерном пролива Надежды на юг. На карту ложились контуры островов Симушир, Аланд, Кунашир, отделённый от острова Кетой проливом, названным по имени корабля проливом Дианы.
Это было не только картирование, но и подробное географическое исследование. Головнин давал полную характеристику природы каждого острова и жившего на нём населения. Северные острова считались тогда принадлежавшими России, но часть из них, на которых ещё Г.И. Шелихов основал поселения, была захвачена в конце XVIII века японцами. Одно из таких поселений находилось на острове Кунашир, увенчанном тремя дымящимися вулканами, подножия которых тонули в пихтово-еловых лесах с подлеском из бамбука.
И вот «Диана» бросила якорь у берегов Кунашира. Японцы приветливо встретили моряков, пригласили их на берег как гостей. С ними были айны, коренные жители Курил, переводившие, хотя и с большим трудом, беседу. Первый вопрос: с добрыми или худыми намерениями пришли русские? Японцы помнили о нападении на их селение, предпринятое в 1806 году Хвостовым и Давыдовым. Головнин ответил: «Нам нужно только запастись пресной водой и дровами».
Обмен визитами со взаимным угощением и подарками вроде успокоил японцев. «Диана» снялась с якоря и пошла к южному берегу Кунашира, где, по словам айнов, можно было набрать воды, купить продукты и дрова.
5 июля Головнин привёл шлюп в гавань Кэмуроси. Внезапно из укрепления на берегу раздались два пушечных выстрела, ядра упали в воду, не долетев до судна. Вскоре туман скрыл остров и крепость, из которой стреляли.
Наутро Головнин со штурманом Средним, четырьмя гребцами и курильцем Алексеем отправился на шлюпке к берегу. До него оставалось совсем немного, когда по шлюпке начали стрелять пушки. Гребцы повернули назад, а стрельба продолжалась даже тогда, когда все уже поднялись на борт судна.
Японцы вели себя настороженно. Они боялись русских, боялись повторения нападения. И не доверяли Головнину, который убеждал их в своих добрых намерениях. Неоднократно он говорил, что кроме воды, дров и продуктов ему ничего не надо. Возможно, взаимопонимание мешал установить очень плохой перевод курильскими айнами. Японцы разрешили русским набирать в бочки воду из речки. Те уже заканчивали работу, когда японцы дали знать, что хотели бы возобновить переговоры. На сей раз в них принял участие начальник острова Кунашир. Он был вооружён двумя саблями и кинжалом. Окружало его множество вооружённых людей. Но разговаривал он с русскими вежливо, даже ласково, в конце подарил кувшин рисовой водки (саке) и свежую рыбу, а также белый веер — знак дружбы.
Но оказалось, что это был не самый главный начальник. Японцы хотели, чтобы состоялась встреча и с ним, но уже в крепости.
11 июля Головнин, взяв с собой мичмана Мура, лейтенанта Хлебникова и четырёх матросов-гребцов, отправился на шлюпке на берег. Из оружия офицеры взяли с собой только шпаги. Оба японских начальника были вооружены, как обычно, саблями, а во дворе крепости скопилось до трёхсот вооружённых людей.
Сначала состоялось чаепитие, потом курили трубки. Расспросы продолжались: в каких чинах русские офицеры, как их имена, что значит название шлюпа, сколько на нём людей... Потом японцы накормили гостей обедом, состоявшем из риса, который русские называли «сарочинским пшеном», рыбы в соусе с зеленью и других блюд. Угостили рисовой водкой саке. И только тут главный начальник сказал, что послал депешу губернатору в Матомай, на которую ждёт ответа, а пока ответ не придёт, русские должны оставить заложником одного офицера, по крайней мере, на две недели.
Головнин выразил своё несогласие, и тогда японцы применили силу. Поставив на колени русских, связали верёвками в палец толщиной «самым ужасным образом, а потом ещё... связали тоненькими верёвочками гораздо мучительнее». Головнин писал: «Японцы в сем деле весьма искусны, мы связаны были таким образом, что десятилетний мальчик мог безопасно вести нас всех».
Семерых русских повели в сторону от крепости. Поднявшись на холм, они увидели шлюп под парусом. Там остались полсотни моряков во главе с Рикордом. Поняв, что произошло, с «Дианы» дали несколько залпов, но стрельба по крепости, окружённой высоким земляным валом, была бесполезной. Головнин опасался, как бы Рикорд не решил для освобождения узников высадить людей на берег. Тогда «Диана» была бы неминуемо потоплена, а между Россией и Японией могла вспыхнуть война.
...Вёрст десять русских вели к селению на берегу пролива, разделяющего остров Кунашир и Матомай. Их положили на полу в одном из домов, привязав к железным скобам в стене. Где-то около полуночи вынесли наружу, положив каждого на специальную доску, вместе с которой уложили на дно в две большие лодки. Накрыли рогожами и поплыли к острову Матомай, к берегу которого пристали на рассвете. Дальше лодки тянули вдоль берега бечевой, сменяя друг друга, люди. Весь день и следующую ночь продолжалось это путешествие.
Головнина удивляло, с каким вниманием отнеслись японцы к своим узникам. Связанных по рукам и ногам, их кормили: клали прямо в рот палочками рис и кусочки жареной рыбы, отгоняли ветками комаров и мух. И в то же время не обращали никакого внимания на стоны, отказывались, несмотря на просьбы, сколько-нибудь ослабить верёвки, сдавливавшие руки, ноги, шею.
«Мы думали, что самая большая милость, которую они нам окажут, будет состоять в том, что они нас не убьют, но станут держать по смерть нашу в неволе. А мысль о вечном заключении меня в тысячу раз более ужасала, нежели самая смерть...»
Путь был довольно долгим. Версты три-четыре пришлось тащить лодки вверх на гребень водораздела, откуда спустились к реке. По ней добрались до большого озера, по которому плыли очень медленно почти двое суток, потому что озеро было мелким.
Затем долго шли по суше, строго выдерживая порядок следования. Шествие открывали жители двух соседних селений с длинными палками, показывающие дорогу. За ними — три солдата в ряд, следом — Головнин, слева от него — солдат, справа — специальный человек, отгонявший мух и комаров, сзади — другой, державший концы верёвок, а за ним — курильцы-айны, нагруженные доской, на которой мог бы сидеть или лежать Головнин, если бы он не захотел идти. В таком же окружении шли остальные шесть пленников. Замыкала шествие толпа японцев и курильцев, нёсших продукты и вещи. Вся колонна состояла из 150—200 человек. Иногда минут на десять пленники, измученные болью от впившихся в тело верёвок, садились на носилки, но долго «ехать» на узких досках было очень неудобно.
Шли быстро. Японцы хотели до ночи прийти в город Анкэси на восточном побережье острова Эдзо (так до 1869 года назывался Хоккайдо). Там пленникам обещали развязать руки на время. Оказалось, однако, что всего на несколько минут. После ночлега в доме с железными скобами в стене для верёвок начался дальнейший путь от селения к селению.
Совместное путешествие постепенно сближало узников и конвойных. «Японцы час от часу становились к нам ласковее», — отмечал Головнин. Они стали просить нарисовать шлюп или написать что-нибудь по-русски на веерах. Сотни вееров были таким образом помечены. «Японцы почитают русское писание такой же редкостью, как и мы восточные рукописи».
У японцев уже были веера с русскими надписями ещё от участников экспедиции Эрика Лаксмана, побывавшего в Японии двадцать лет назад. На одном из вееров, который показали Головнину, были выведены четыре строки русской песни, начинавшейся словами «Ах, скучно мне на чужой стороне». Хозяин веера хранил его как большую драгоценность, обернув в несколько листов плотной бумаги.
Поднявшись на гору, пленники увидели вдали город Хакодате. На пути к нему, в широкой долине остановились в большом селении Онно, окружённом со всех сторон горами, защищавшими от холодных ветров. «Здесь не лишним будет заметить, — писал Головнин, — насчёт многолюдства и трудолюбия японцев. По всему берегу, по которому мы шли, протягивающемуся почти на 1100 вёрст, нет ни одного залива, ни одной заводи или даже изгиба берега, где бы не было многолюдных селений и даже между селениями на летнее время становятся шалаши, в которых живут люди... все они вообще занимаются рыбной ловлей... Кроме того, собирают и сушат на солнце раковины и водоросли, потому что «море ничего не производит такого, чего бы японцы не ели...»
В Хакодате пленников ввели «с большим парадом между многочисленного стечения народа, которым обе стороны дороги были усеяны...»
Вскоре русские подошли к дому, для них предназначенному. Это был большой тёмный сарай, внутри стояли клетки из толстых брусьев. В них предстояло жить. Весь ужас был в том, что не объявлен был срок заключения. Камера-клетка в длину и ширину была всего шесть шагов, с двумя окнами, одно выходило к стене, из другого видны были горы, поля и берег другого острова, за проливом.
Затем состоялись допросы у главного начальника города, он спрашивал то же, что и другие. Вопросов было много, они свидетельствовали о безмерной любознательности японцев. Они хотели знать всё и о личной жизни пленников, и о порядках в Российской империи, и о размерах морского флота, и об особенностях православия. Обязательны были вопросы о Резанове, Хвостове и о том, что произошло на Курильских островах в 1806 году. Несмотря на многократные и обстоятельные объяснения: решение об обстреле японских строений Хвостов принял единолично, а не по приказу русского императора, недоверие японцев сохранялось. Они подозревали, что «Диана» послана русским царём для нападения на японские владения или, по крайней мере, для разведки.
Между допросами были большие перерывы — по две-три недели, потом всё повторялось. Казалось, время остановилось. Наконец, спустя много месяцев пленникам сообщили, что решение об их освобождении может принять только сам император и надо ждать, когда это произойдёт.
Понемногу улучшилось положение в тюрьме, а 1 апреля пленников перевели в жилой дом, но и там они находились за решёткой и под охраной. Наконец пришло письмо из столицы Японии: предложение губернатора Матсмая освободить русских было отвергнуто, предписывалось держать их в плену. Морякам предлагали остаться в Японии. Мичман Мур, немец по отцу, согласился на это предложение, что затрудняло осуществление давно задуманного Головниным и Хлебниковым плана освобождения.
Но всё же побег состоялся. Матросы, тайно достав два ножа на кухне, вырыли подкоп под стеной, через него в ночь на 24 апреля шестеро узников выбрались наружу. Узкой тропинкой прошли на дорогу, пересекли кладбище и вышли в предгорья горного хребта, отделявшего от моря. До рассвета поднялись на горный гребень, где ещё лежал местами снег, на котором оставались следы. Стараясь обходить снежные пятна, вышли на дорогу, ведущую к лесу, но тут увидели погоню и свернули с дороги в заросшую кустарником лощину.
Настал день. До ночи беглецы оставались в тесной пещере, рядом с водопадом, где почти нельзя было вытянуться, лечь и даже поворачиваться надо было с осторожностью. Просидели так весь день, который был ясным и солнечным. Когда зажглись звёзды на небе, вновь стали подниматься по горному склону. Шли прямо на север, на Полярную звезду. У Головнина мучительно болела ушибленная нога. Он даже просил своих спутников оставить его, чтобы те смогли выйти к морю, найти судно и вернуться на родину. Никто не согласился, решили устраивать привалы почаще. Головнин с трудом шёл, держась за пояс матроса Макарова, тот буквально тащил офицера. Дойдя до лесной чащи, беглецы остановились на отдых, но уже через два часа поднялись и двинулись дальше. Днём они спали, а ночью шли, переходя из одной лощины в другую, то поднимаясь в гору, то спускаясь с горных склонов.
На третий день пути решились на вершине, покрытой тростником, разжечь костёр. Сварили собранные черемшу и конский щавель. Из снега воду натаяли. На следующий день вышли к реке, стремительно спускавшейся в каменистых берегах к морю. Но идти вдоль неё было очень трудно, то и дело приходилось переходить с одного берега на другой, а глубина кое-где была по пояс.
В пустой, брошенной хижине без крыши на берегу высушили одежду, опять сварили черемши со щавелём, отдохнули. Наутро увидели, наконец, вдали море. Всего один хребет преграждал к нему путь. Пересекая его, на дне небольшого ручья, среди сгнивших кореньев и листьев раскопали мелких раков. «Вид их был весьма отвратителен, но мы ели сих насекомых как какое-нибудь лакомство».
К ночи вышли на берег моря и направились к северу. Миновали незамеченными несколько селений, теперь главной задачей стало найти лодку, на которой можно было отплыть в море.
Целый день беглецы потратили на подготовку к этому событию: из рубашек сшили два паруса, из верёвок, взятых с собой, соорудили снасти. Подумывали о том, чтобы силой завладеть каким-нибудь небольшим судном, но подходящего не было видно. И снова двинулись в путь, обходя селения. Головнин впоследствии писал:
«Отчаянное наше положение заставляло забывать все опасности или, лучше сказать, пренебрегать ими. Мы лазали по пропастям, нимало не помышляя ни о смерти, ни о какой опасности... Я только желал, чтобы в случае, если упаду, удар был решителен, дабы не мучиться нисколько от боли».
«1 мая весь день просидели в лесу, на косогоре, и видели много людей, переходивших реку вброд. Возможно, это была погоня, но удалось от неё уйти к морю. Лишь бы нашлась подходящая лодка... Но в то самое время, когда мы занимались изобретением способов к нашему спасению, судьба готовила нам другую участь. Мы увидели, что люди стали ходить кругом нас по тропинкам... Стали спускаться в лощину... Но не успели мы сойти на самый низ оной, как вдруг лощину с обеих сторон обстали люди, прибежавшие и приехавшие верхами. Они подняли страшный крик...»
Это были солдаты с ружьями и луками со стрелами, — несмотря на владение огнестрельным оружием, луки были ещё в ходу у японцев.
Сначала захватили четверых, потом сами сдались спрятавшиеся было в кустах Головнин и матрос Макаров. Побег не удался...
Всего неделю пленники были свободны, а теперь их снова вели со связанными руками в селение. «Впрочем, не делали никаких обид или ругательств, но, напротив того, приметив, что я хромал и не мог без большой боли ступить ногой, двое из них взяли меня под руки и помогали подниматься на горы», — отмечал Головнин.
Выяснилось, что погоня обнаружила беглецов давно и следила за ними, но не нападала, опасаясь возможных жертв. «Когда мы проходили селения, то весь народ сбирался смотреть на нас, но, к чести японцев, и теперь должен сказать, что никто не делал нам никаких обид, а смотрели на нас все с видом сожаления; из женщин же некоторые, подавая нам пить и есть, смотря на нас, плакали...» Головнин в этом месте добавил: «Вот чувствования народа, который некоторые просвещённые европейцы называют варварским!»
Начались допросы. Японские начальники выяснили, что пленники не знали местных законов и не собирались причинить вреда японцам, а хотели только одного — вернуться в своё отечество. Их простили, оставив в тюрьме впредь до решения их судьбы. Японцам понравилось, что Головнин всю вину взял на себя. После побега отношение к пленникам стало заметно лучшим.
В начале сентября 1812 года в далёкой России сражение на Бородинском поле спасло Россию от иноземного нашествия. Наполеон вошёл в оставленную Москву и вскоре был вынужден уйти из неё. В эти дни узникам в Японии, ничего не знавшим о событиях на родине, показали письмо командира «Дианы» Рикорда к начальнику острова Кунашир. Он писал, что по высочайшей воле государя императора привёз японских моряков, спасшихся после кораблекрушения у берегов Камчатки, и просит разрешения взять воды на берегу. Просил сообщить также о том, когда будут отпущены вероломно захваченные моряки с «Дианы». Пока это извещение не будет получено, «Диана» останется в гавани. Шлюп вошёл в залив Измены острова Кунашир вместе с транспортом «Зотик».
В личном письме Головнину Рикорд писал, что «в надежде и страхе ожидает ответа», не зная, жив ли он и его спутники.
Японцы взяли оба письма, чтобы перевести их. Но для того чтобы сообщить Рикорду, что его товарищи живы, сказали они, требуется разрешение самого императора.
Один из привезённых Рикордом японцев передал ему ложное сообщение о том, что русские умерли. В ответ Рикорд захватил японское судно, с которого снял пятерых моряков и увёз их на Камчатку. Ситуация снова осложнилась. Но в конце года появились слухи, что японцы намерены освободить пленников, и, встречая 1813 год, они, как писал Головнин, «из бездны отчаяния поднялись до некоторой степени надежды».
Только 10 мая им разрешено было написать записку о том, что «все живы», которую обещали передать на любое русское судно, пришедшее в гавань Кунашира. «Диана» появилась на десятый день. Вместе с запиской побывал на ней матрос Симонов и курилец Алексей. Рикорд увёл «Диану» в Охотск, пообещав вернуться через месяц.
Ещё две недели минуло, прежде чем пришёл ответ от Рикорда. Потом вернулись и Симонов с Алексеем. Вот как выразил свои чувства по этому поводу Головнин:
«Два года мы не слыхали не токмо о России, но ниже о какой-либо просвещённой части света: даже и японские происшествия не всё нам объявили, да и могли ли они нас занимать? Япония для нас была другим миром».
Тем временем преследуемые армией Кутузова наполеоновские войска бежали из России и русские вошли в Париж. Война закончилась. Неграмотный матрос Симонов сообщил только, что «француз с тремя другими землями, которых назвать не умел, напал на нас и был уже в шестидесяти вёрстах от Смоленска».
Вскоре новые подробности привезли с собой голландцы с кораблей, прибывших в Нагасаки. Японцы передали, что «французы всю Россию заняли по самую Москву», которую русские сами сожгли. «Мы смеялись над таким известием и уверяли японцев, что этого быть не может». Так воспринимались события в России за тысячи вёрст от неё.
Наконец, японцы официально объявили, что намерены отпустить пленников. Пока их отправили из Матсмае в Хакодате. Было 30 августа 1813 года. «Городом вели нас церемониально при стечении великого множества народа, все от большого до малого за нами бежали и прощались».
Дорога была знакома, по ней русские шли в Матсмае. Но теперь они были несвязанными и почти без конвоя. В Хакодате их поместили в большом и чистом доме.
Утром 28 сентября «Диана» вошла в гавань Хакодате. Пленники видели в окно, как она входила в порт под парусами при противном ветре, на это с изумлением взирало множество японцев.
Как обычно, состоялся долгий обмен бумагами, внимательное их изучение. Наконец был назначен день свидания с Рикордом, после чего прошло ещё несколько дней, пока на «Диану» вернулись члены экипажа, отсутствовавшие на её борту 2 года и 2 месяца и 26 дней.
Японцы устроили праздничный прощальный ужин и вручили послание от губернатора. В нём говорилось:
«Все вы долго находились здесь, но теперь возвращаетесь в своё отечество, время отбытия вашего уже прошло, но по долговременному вашему здесь пребыванию мы к вам привыкли и расставаться нам с вами жалко... Берегите себя в пути, о чём и мы молим бога. Теперь, желая с вами проститься, написали мы это».
В сундуке, который передали на корабль, оказались аккуратно уложенные вещи бывших пленников. На каждой, самой незначительной вещи было подписано имя её владельца. А к мешочку с осколками разбитого зеркальца приложено было извинение.
«...К 10 октября поутру снялись мы с якоря и стали лавировать из залива... Весь берег около города усеян был народом. Наконец, когда мы достигли выхода, тогда друзья наши японцы, искренне пожелав нам счастливого пути, простились с нами... При отъезде их с корабля мы кричали им, а они нам «ура!», желая друг другу счастья и скорого заключения соседственной дружбы и связей между Россией и Японией.
Японцы, бывшие на лодках, не переставали нам кланяться, доколе мы могли их видеть...»
Эти заметки Василия Михайловича Головнина впервые поведали о национальных особенностях японцев, которых в те времена считали в Европе «варварами». Российский капитан Головнин, возвращаясь из плена, заявил: «Я, с моей стороны, приписываю все поступки японцев в рассуждении нас их человеколюбию...»
Прерванное японским пленом путешествие В.М. Головнина продолжилось осенью 1813 года. К востоку от острова Матсмае «Диану» встретил жестокий шторм, подобного которому не было ни у мыса Горн, ни у мыса Доброй Надежды. Но «Диана» выдержала напор стихии и 3 ноября вошла в Авачинскую бухту. Заснеженная Камчатка показалась раем — ведь это была родная земля, Россия. Мичман Фёдор Мур, собиравшийся остаться в Японии, отчаявшись вернуться на родину, раскаивался в своей слабости, клеймя себя как изменника. Он ушёл со службы, поселился среди камчадалов и однажды, в момент помрачения рассудка, застрелился. Так трагически закончилось кругосветное путешествие для одного из офицеров «Дианы». На памятнике у его могилы в Петропавловске сослуживцы выбили слова: «В Японии оставил его провождавший на пути сей жизни ангел-хранитель...»
В самом начале декабря 1813 года для Василия Головнина началось новое путешествие — сухопутное, через всю зимнюю Сибирь. Старый друг Павел Рикорд взялся его проводить с собачьей упряжкой. В пустынной, заметённой снегом тундре Парапольского дола, на крайнем севере Камчатки встретили они Новый год. Через месяц из Гижиги на Охотском море Рикорд вернулся назад, в Петропавловск. Головнин же добрался до Охотска, проделав на собаках путь более трёх тысяч вёрст:
«Из Охотска сначала ехал я также на собаках, потом на оленях верхом, после на лошадях верхом же, и наконец, за двести вёрст не доезжая Иркутска, поехал на повозках. Зимним путём достиг я Иркутска в исходе апреля, а в половине мая отправился из сего города летнею дорогой и приехал в Петербург 22 июля».
Удивительно совпадение: приехал он в столицу в тот же самый день и даже час, в который её оставил ровно семь лет назад: 22 июля 1807 года, в 10-м часу утра.
Император Александр I произвёл Василия Головнина в чин капитана 2-го ранга и наградил орденом Св. Владимира. В том же звании — капитана 2-го ранга — завершил эпопею «Дианы» Павел Рикорд.
За год отпуска, проведённого в Рязанской губернии, Головнин подготовил к изданию свои записки «В плену у японцев». А в 1816 году начал готовиться к новому кругосветному путешествию. Адмиралтейский департамент предоставил ему шлюп «Камчатка». Цель экспедиции была доставить грузы в Охотск и на Камчатку, составить описание части американского берега между заливами Бристоль и Нортон.
Головнин включил в экипаж «Камчатки» трёх молодых мичманов, ставших после этого плавания знаменитыми: Фёдора Литке, Фердинанда Врангеля и Фёдора Матюшкина, лицейского друга А.С. Пушкина.
После 70 дней плавания «Камчатка» вошла в гавань Рио-де-Жанейро. Был поставлен рекорд пересечения Атлантики русскими мореплавателями. Дальнейший путь Головнин выбрал вокруг мыса Горн. К знаменитому своими бурями и штормами мысу «Камчатка» подошла как раз под Новый год. Почти месяц прошёл в жестокой борьбе с океанской стихией. Но моряки выстояли, шлюп, построенный в России, в схватке со штормами у южной оконечности Америки не получил ни одного повреждения.
И вот «Камчатка» добралась до берегов Камчатки. 5 мая 1818 года в Петропавловске встретились старые друзья — Головнин и Рикорд.
Павел Иванович Рикорд пять лет был начальником Камчатки. Он много сделал для освоения этой земли: построил больницу и ремесленное училище для камчадалов, регулярно устраивал сельскохозяйственные выставки, пытаясь наладить земледелие на полуострове. Камчатскую службу Рикорда правительство отметило орденом Св. Анны с алмазами — «за человеколюбивое попечение о благе жителей Камчатского полуострова».
Впоследствии он стал боевым адмиралом: командовал эскадрой, блокировавшей Дарданеллы, освобождал Грецию от турецкого ига в 1854 году (во время Крымской войны), возглавлял оборону Кронштадта.
Затем несколько лет председательствовал в комитете по постройке пароходов для Балтийского и Каспийского морей. Но самое сильное впечатление у Рикорда осталось от пятилетнего пребывания на Камчатке. Там он завещал похоронить своё сердце...
Посещение В.М. Головниным Русской Америки способствовало постепенно созревавшему решению российского правительства отказаться от американских колоний. Возвратясь в Петербург, он написал несколько донесений, в которых рассказал о многих замеченных им недостатках в деятельности Российско-Американской компании.
Собрав множество жалоб населения Аляски и Алеутских островов на власти, Головнин произвёл, по существу, ревизию всей деятельности компании. В 1824 году, когда отмечалось её 25-летие, он подал морскому министру новый доклад, изложив во всех подробностях историю компании за четверть века. Он утверждал: «...мнимое приобретение дикой бесплодной страны вовсе для государства бесполезно...» К тому же «сии области всякая европейская держава может отнять у неё без больших трудов и издержек, когда только пожелает оных...»
Эти доводы, видимо, учитывались при решении о продаже американских территорий в 1866 году.
В то же время Головнин говорил о бесспорном приоритете России: «На обладание островами Северо-Восточного океана и северо-западным берегом Америки Россия имеет неоспоримое право, как по первенству открытия, так и по праву первоначального занятия, ибо одно открытие земель без действительного занятия по всеобщепризнанным правилам не составляет обладания и есть ничто...
Русские не только что обрели и заняли сей край, они и описали многие места оного подробнее и вернее других...
Прежние наши мореплаватели не для собственного своего честолюбия служили, а для пользу Отечества и потому об открытиях своих представляли журналы и описи правительству, а свету ничего не сообщали; правительство же тех времён, по примеру шпанцев, всё держало в тайне и тем лишало славы своих мореплавателей».
Головнин оказался пророком. Прошло 43 года, и 30 марта 1867 года, когда его давно уже не было в живых, в Вашингтоне был подписан «Договор между Соединёнными Штатами Северной Америки и Его Величеством Императором Всероссийским об уступке российских владений в Северной Америке Соединённым Штатам». 18 октября 1867 года в Ново-Архангельске был спущен русский флаг и поднят американский. Закончилась 132-летняя история российских владений на американском материке, если вести отсчёт времени с года основания Российско-Американской компании, совпавшего с годом рождения Александра Сергеевича Пушкина...
Второе кругосветное путешествие стало последним дальним плаванием Василия Михайловича Головнина. Ему было 45 лет, когда он целиком перешёл на административную работу. В звании капитан-командора его назначили помощником директора Морского корпуса. Через два года перевели на должность генерал-интенданта флота, в обязанности которого входил контроль за строительством и вооружением военно-морских кораблей на судостроительных верфях Балтийского и Белого морей. Имевшиеся в его распоряжении материалы Головнин обобщил в солидном труде «О состоянии российского флота, 1824 г.» В его руках были все материалы о флоте России, проанализировав их, он убедился в том, что созданный чуть более столетия назад Петром I русский флот близок к упадку. И виновато в этом Адмиралтейство, вернее, его «хитрое и вероломное начальство», действующее лишь в своекорыстных интересах.
В 1827 году Головнин был поставлен во главе Кораблестроительного и Артиллерийского департаментов. Он получил возможность непосредственно заняться возрождением российского флота и самоотверженно трудился, организуя строительство новых кораблей на балтийских и архангельских верфях. За семь лет тогда было построено более пятидесяти крупных (линейных кораблей и фрегатов) и множество малых судов...
Василий Михайлович Головнин умрёт от холеры на пятьдесят пятом году жизни, летом 1831 года. Его заслуги перед русским военно-морским флотом были высоко оценены обществом. Книги Головнина долго служили его последователям, бороздившим моря и океаны Земли. А два его лучших ученика — Фёдор Литке и Фердинанд Врангель — своими путешествиями внесли немалый вклад в науку о Земле.
Первый, кто увековечил имя Головнина на географической карте, — участник кругосветного плавания на шлюпе «Камчатка» Ф.П. Литке. Он назвал именем учителя гору на Новой Земле: «в ознаменование благодарности моей капитану Головнину, под начальством которого провёл два полезнейших года».
А потом на карте появились мыс Головнина — на юго-западном берегу Аляски, и пролив в Курильской гряде, разделяющий острова Райкоку и Матуа.
Фамилия Врангель, как правило, ассоциируется с командующим армией, защищавшей от большевиков последний оплот Белого движения — Крым. Но она встречается достаточно часто и во многих странах Европы. Родоначальником рода считается вассал датского короля Вальдемара II, оставленный им в Эстляндии ещё в конце XIII века. Среди предводителей датского гарнизона, разместившегося в 1219 году в замке Ревель, жил Доминус Туки Вранг. Известен шведский епископ Врангель в Дерпте (Тарту) в 1400 году. В период, когда Эстляндия была под властью Швеции в XIII веке, первым знаменитым Врангелем стал шведский фельдмаршал Карл Густав Врангель.
В XVI веке род распался на 20 самостоятельных линий. Однофамильцы, и в общем-то родственники, Врангели служили в армиях разных стран — Дании, Германии, Швеции, Австрии, Голландии, Испании. Среди них известно 7 фельдмаршалов, 30 генералов, 7 адмиралов. Только после Полтавской битвы, выигранной Петром I в 1709 году, на поле боя остались 22 убитых барона Врангеля. С XVIII века появились Врангели и на русской службе.
Фердинанд Петрович Врангель родился 29 декабря 1796 года в старинном городе Пскове. Его дед был камергером при дворе Петра III, но после переворота, совершенного Екатериной II, лишился немалого состояния: пришлось, бросив огромные поместья, бежать за границу. Семья осталась совершенно без средств, и вконец обедневшие родители отдали своего сына Фердинанда на содержание и воспитание одному из родственников. Вскоре родители умерли, и мальчик остался круглым сиротой, хотя и сохранил свой гордый титул.
Ещё в детстве Фердинанду посчастливилось познакомиться с прославленным Иваном Фёдоровичем Крузенштерном, первым русским кругосветным путешественником. Рассказы о тропических коралловых островах, океанских штормах, суровых берегах Камчатки и Северной Америки произвели на мальчика сильнейшее впечатление.
Фердинанд упросил своих опекунов отдать его в Морской корпус. Учился он с увлечением и закончил лучшим из почти сотни выпускников. Его друг по корпусу Пётр Анжу оказался на втором месте. Юный барон Врангель был оставлен для прохождения службы на военных кораблях 19-го флотского экипажа в Ревеле. Вместе с Анжу он плавал в Финском заливе на фрегате «Автроил». Исполнительный, аккуратный, но ничем внешне не выделявшийся, мичман неожиданно всех удивил: узнав о готовящемся кругосветном плавании на судне «Камчатка», он сбежал со своего фрегата, нарушив воинскую дисциплину, для того, чтобы уговорить капитана В.М. Головнина взять его с собой «хотя бы матросом». Головнину мичман понравился, и он зачислил его на «Камчатку» младшим вахтенным офицером. Это был знак судьбы. Потом Врангель напишет: «Я почувствовал себя свободным и пришёл к убеждению, что покамест отечество, кров и покой душевный составляет для меня океан».
25 августа 1817 г. «Камчатка» вышла из Кронштадтской гавани. Вместе с Врангелем на борту находились Ф.П. Литке и лицейский друг А.С. Пушкина Ф.Ф. Матюшкин. Через два океана пролёг путь «Камчатки» к Русской Америке, городу Ново-Архангельску, двадцать лет назад заложенному на острове Ситха Александром Барановым. Обратный путь пролегал через Индийский океан. Всё плавание заняло два года и десять дней. Врангель показал себя с самой лучшей стороны, и его, испытанного в сложном кругосветном плавании, В.М. Головнин рекомендовал главой экспедиции на крайний северо-восток Сибири.
Экспедиция направлялась к устьям Яны и Колымы через почти 80 лет после В. Прончищева и X. Лаптева с тем, чтобы нанести на карту восточную часть побережья Ледовитого океана вплоть до Берингова пролива. А помимо этого — проверить гипотезу о существовании не открытой ещё земли, соединяющей Азию с Америкой.
Образовано было два отряда: первый под руководством Петра Анжу должен был провести съёмку побережья на запад от Индигирки до Оленёка, второму — во главе с Ф. Врангелем, район действия распространялся к востоку, вплоть до Колючинской губы на севере Чукотского полуострова.
Врангель и Анжу выехали из Петербурга 23 марта 1820 года. Анжу задержался в Москве, а Врангель поехал дальше.
«Для ускорения езды нашей мы взяли с собой только два небольших чемодана с необходимым платьем и бельём и отправились на обыкновенных перекладных...» — так начал рассказ о своём путешествии на восток Врангель в книге «Путешествие по северным берегам Сибири и по Ледовитому морю, совершенное в 1820, 1821, 1823 и 1824 годах экспедициею, состоящею под начальством флота лейтенанта Фердинанда фон Врангеля».
Кстати, путь книги к русскому читателю был долгим. Она написана была в 1826 году. Сначала Е.А. Энгельгардт сделал перевод рукописи на немецкий язык, и книга была издана с предисловием крупнейшего немецкого географа Карла Риттера. Потом полярный путешественник майор Сэбин издал книгу Врангеля на английском языке. С первого английского издания был сделан и опубликован французский перевод, затем появилось уже второе английское издание. Только в 1841 году «Путешествие...» Врангеля издано на русском языке, через 17 лет после его возвращения из экспедиции.
Автор книги, лейтенант, стал к тому времени уже контр-адмиралом. Но книга вышла с тем же титульным листом, что первоначально был подготовлен с посвящением: «Его императорскому Высочеству государю великому князю Константину Николаевичу верноподданнейше...». Так тогда было принято.
В начале книги Врангель излагает историю полярных плаваний, особенно подробно повествуя о героических путешествиях русских первооткрывателей морских путей на восток, через льды морей — от одной сибирской реки к другой. Постепенно он доходит до года 1820-го, когда выехал вместе с небольшим своим отрядом: «Вследствие Высочайшей воли... и по собственному желанию определены к сему отряду: мичман Матюшкин, доктор медицины Кибер, слесарь Иванников, матрос Нехорошков...»
Врангелю покровительствовал просвещённейший человек того времени, генерал-губернатор Сибири и действительный статский советник Михаил Михайлович Сперанский. С ним предстояла встреча в Иркутске, до которого надо было преодолеть более пяти тысяч вёрст.
Проезжая через города, пересекая разливающиеся реки, «достигли мы, наконец, неизмеримой Сибири...», — записывал Врангель.
Пять тысяч вёрст до Иркутска — по бездорожью, через широкие разливы рек, болота и горные кряжи. В пути прошёл месяц, в течение которого: «встречали... несколько раз весну и несколько раз зиму... В романтическом Красноярске улыбалась нам роскошнейшая весна, а в Иркутске стояли сады уже в полном цвете», — отмечал Врангель. В Сибири он обнаружил неожиданно для себя «большие, хорошо устроенные деревни и совершенную безопасность, какую едва ли можно найти в образованнейших государствах Европы... При перемене лошадей случалось днём или ночью вещи наши лежали на большой дороге без всякого присмотра, и часто, при малейшем изъявлении на счёт того опасения, нам отвечали прямосердечно: «Небось! Тут ничего не украдут!» Целый месяц путешественники провели в Иркутске. Сразу же по приезде Врангель пришёл на приём к генерал-губернатору Сибири Сперанскому. Либеральный администратор проявил большой интерес к предстоящей экспедиции, устроил встречу с уже бывалым северным путешественником Матвеем Геденштромом, десять лет назад исследовавшим Новосибирские острова. Послушав его рассказ, Врангель записал: «Картина стран, покрытых вечным саваном, сотканным из снега и льдов... была, признаюсь, по крайней мере, непривлекательна; впрочем, она не имела никакого особенно влияния на весёлую бодрость нашу».
Когда прибыл Анжу и все были в сборе, отправились из Иркутска на север. В Качуге (236 вёрст от Иркутска) погрузились на плоскодонное судно, павозок, и поплыли вниз по Лене к Якутску (такое судно сколачивалось из досок только на один рейс, по окончании которого разбивалось на дрова). Через две недели плавания, напротив впадения в Лену Олёкмы пришлось испытать сильную бурю с дождём, после которой павозок укрепили стволами лиственниц. На 27-й день, преодолев 2500 вёрст, экспедиция прибыла в Якутск, который, по замечанию Врангеля, «носит на себе совершенный отпечаток холодного, мрачного севера». В нём было более четырёх тысяч жителей, пятьсот домов, пять церквей, один монастырь; сохранилась деревянная церковь, построенная в 1647 году казаками-первооткрывателями.
От Якутска двинулись к Алдану на лошадях, потом — на Верхнюю Яну и в городок Зашиверск на Индигирке. Пересекли залесенный Алазейский хребет и к концу октября были уже на Колыме, в Среднеколымске, состоявшем тогда всего из тринадцати домов.
«2 ноября при 32-градусном морозе прибыли в Нижнеколымск. Т. о. проехав всего 11 тыс. вёрст в 224 дня, достигли мы первой цели нашего путешествия — бедной рыбацкой деревни, которая на три года сделалась нашим главным местопребыванием».
Нижнеколымский острог, основанный в 1744 году Михайлом Стадухиным, располагался на своего рода острове, отрезанном от мира выше устья колымского притока Омолона рукавом Колымы, уходящим на восток-северо-восток и соединяющимся с главной рекой. Это был низменный заболоченный остров, острог находился на южном его берегу. Его окружали четыре десятка домов и «россыпь» юкагирских юрт. Вокруг необозримая безлесная тундра, а на севере — покрытое льдом море и «холодные северо-западные ветры, почти постоянно здесь господствующие, беспрепятственно могут действовать со всей жестокостью».
Летом солнце не заходило 52 дня — с 15 мая по 6 июля. «Однако ж от этого мало пользы, ибо оно стоит так низко, что только светит, но почти совсем не нагревает воздуха... В июле воздух становится гораздо чище и приятнее, но природа как будто хочет произвести в здешних жителях отвращение от прелестей лета и заставить их желать возврата зимы: в первых числах месяца появляются миллионы комаров, помрачающие воздух густыми облаками...»
Заметив, что в природе всегда «вред с пользою всюду уравновешивается», обратил Врангель внимание на то, что именно несметные полчища комаров заставляют оленей покидать леса и мчаться в обдуваемую холодными ветрами приморскую тундру, где нет комаров, а под ногами обильные пастбища лишайников, «оленьего мха».
Нижнеколымск на три года стал базой врангелевской экспедиции. Место поражало суровостью и пустынностью. «Один взгляд на ужасную пустыню невольно вселяет мысль: здесь граница обитаемого света, — писал Врангель. — Присутствие животных отнести должно к вечному закону природы; единственно по инстинкту сделались они обитателями ледяной пустыни. Но как очутился здесь человек? Что могло завлечь его сюда, в могилу природы?» И вот как он ответил на этот самим им поставленный вопрос: «Кочевые народы умеренного климата переходят из одной плодоносной страны в другую и постепенно, через многие поколения, удаляются столь далеко от своей родины, что делаются для неё чуждыми, предпочитая ей новую отчизну...»
О том, как появились на Колыме новые люди, рассказывали древние предания. Врангель записал рассказ о когда-то живших здесь «омоках», у которых «на берегах Колымы было прежде огней более, чем звёзд на ясном небе». Сохранились остатки их строений из толстых брёвен и следы высоких могильных курганов. Омоки были оседлым народом, его сменили на колымской земле чукчи (их Врангель называет чукоч). Омоки были звероловами и рыболовами, чукчи кочевали с юга на север и обратно с огромными стадами оленей.
В начале 20-х годов XIX века в Колымском округе чукчей, которых не отделяли от юкагиров, жило 1139 человек, якутов — 1034, а русских — всего 325. Большей частью это были ссыльные и потомки ссыльных. Были и потомки казаков, служивших на перевозке продовольствия, доставляемого правительством в эти гиблые места. Но после войны 1812 года правительственные поставки прекратились и казаки оказались с кочевниками в общем положении. Лишь шестеро из них были оставлены на действительной службе для содержания караула. Остальные казаки, живущие в отдельной станице, вооружённые саблями и ружьями, раз в год отправлялись к крепости Островной, где устраивалась Чукотская ярмарка. Казаки обеспечивали порядок на ней.
Врангель пишет: «Со скудостью, или лучше сказать, ничтожеством прозябаемой природы, представляется в замечательной противоположности богатство животного царства. Олени в бесчисленных стадах, лоси (сохатые), чёрные и бурые медведи, лисицы, соболи и белки наполняют нагорные леса...» Доктор Кибер обнаружил на Нижней Колыме зимующую белую куропатку, ворону обыкновенную и пернатого хищника — белого, или снежного, филина, питающегося во множестве населяющими тундру леммингами. Весной прилетали с юга отсутствующие зимой утки (Кибер насчитал до одиннадцати их разновидностей), лебеди, гуси. Первыми — уже в начале апреля — появлялись юркие маленькие пуночки, зоологами названные «снежными».
Весна — самое трудное время для жителей Колымы, замечает Врангель. Кончаются съестные припасы, рыба ещё не выходит из глубин, где она пережидала зиму. Под угрозой голодной смерти толпы местных жителей идут из тундры на юг, в русские селения на Колыме, которые сами страдают от недостатка продовольствия.
«Три такие ужасные весны прожил и я здесь, и теперь ещё с содроганием представляю себе плачевную картину голода и нищеты, которой, хотя был свидетелем, описать не в силах», — заключает Врангель.
Экспедиции предоставили в Нижнеколымске самую большую избу городка, которая не была заселена, потому что считалась обителью «нечистых духов». Расположились в двух комнатах избы, а для сохранения тепла построили нечто вроде сеней, а ещё и чулан для хранения продуктов и вещей.
Через полчаса после вселения Фёдор Матюшкин вернулся с устья Колымы, куда он ездил на собаках выяснить возможность покупки для экспедиции мороженой рыбы. Все собрались за вечерним чаем, обмениваясь впечатлениями о дорожных испытаниях, местных обычаях, оленях, первом знакомстве со здешними морозами, «в честь которых оставались мы притом в шубах, тёплых сапогах и шапках». И Врангель добавил, объясняя такой наряд при чаепитии: «Мы находились на берегах Ледовитого океана».
Но до этих берегов было ещё довольно далеко. Предстояло сначала перезимовать в Нижнеколымске. Под самый Новый год, 31 декабря неожиданно появился в городе англичанин капитан Джон Конкрин, совершавший пешее путешествие по Сибири. Не совсем, впрочем, пешее — он использовал и верховых лошадей, и повозки. Но всё же это был подвиг — один через всю Сибирь.
«Врангелевцы» ему очень обрадовались, встретили с ним Новый год, но на его желание присоединиться к их экспедиции ответили отказом. Как объяснил Врангель, «каждый лишний фунт груза был нам в тягость, увеличение числа людей ещё одним спутником слишком затруднило бы нас».
За окном было минус 40° по Реомюру (примерно то же и по Цельсию). В избе приходилось, несмотря на печку, постоянно кутаться в шубы, а чернила нужно было отогревать в горячей воде.
С трудом достав в Нижнеколымске 9 нарт и собак, Врангель решил сначала вдвоём с Кузьминым налегке проведать берег к востоку, в направлении к Баранову Камню, который считался пределом всех поездок. За ним тянулась полоса шириной до 80 вёрст, никогда ещё никем не посещавшаяся. Однообразие — единственное слово, которым можно характеризовать ландшафт к востоку от устья Колымы.
«...Первое впечатление при виде' необъятного пространства земли, покрытого саваном снега, ни с чем не может сравниться; даже радуешься, когда ночь, покрывая всё темнотою, производит хоть какую-нибудь перемену», — записывает Врангель.
В сумерках добрались до места, где, по словам проводников, должен был стоять дощатый сарай — «балаган». Увидели искры, вылетавшие, по-видимому, из трубы, но само строение долго не могли заметить. Собаки вдруг остановились у большого снежного бугра, и из-под снега неожиданно вылезли один за другим три казака, поехавшие вперёд с нартами. В отверстие в снегу, как в нору, нырнули и вновь прибывшие, оказавшись в балагане, где горел в печурке огонь. Путники подкрепились и согрелись, хотя трудно было дышать: ветер гнал обратно дым, заполнявший невеликое пространство балагана.
Наутро разбирали вещи, приготовленные к поездке. Впереди могло уже не встретиться балаганов, поэтому взяли с собой коническую палатку из оленьих шкур, два топора, восковые свечи, железную плиту, под которой можно было разводить огонь, медвежью шкуру и одеяла из двойных оленьих шкур. Естественно, взяты были инструменты для наблюдений за звёздами, за погодой. Из продуктов взяли два с половиной пуда ржаных сухарей, полтора пуда говядины, два фунта чаю, четыре — сахара. Ещё — крупу, соль, табак и водки на тридцать рюмок. Для собак — около двух с половиной тысяч мороженых и сушёных рыбин. На каждую нарту пришлось по 25 пудов груза. Одежда была сшита по местной «моде»: парка, кухлянка, торбаза (меховые сапоги), шапка, рукавицы — всё из оленьего меха.
22 февраля рано утром путешественники двинулись в путь к Малому Баранову Камню, до которого надо было ехать вёрст сорок с лишним. Было 26° мороза, солнце едва-едва поднималось над горизонтом. К четырём часам достигли поварни, рядом с которой стоял крест, поставленный Биллингсом в 1787 году. Внутрь небольшого домика проникнуть не удалось — он был весь наполнен льдом и снегом. Пришлось разобрать крышу, чтобы выбросить снег из помещения. Утром увидели башню, построенную в 1739 году Дмитрием Лаптевым, — знак, указывающий место выхода с моря в устье реки.
Через два дня миновали гористый мыс, прозванный Барановым Камнем, хотя никаких баранов здесь не было. Поставили палатку, но спать легли в одежде, лишь сняв для просушки меховые чулки и сапоги. А утром — снова в путь по низменному берегу, где «на всём открытом взору протяжении его никакой предмет не прерывает унылого однообразия печальной снежной пустыни». И мёртвая тишина...
Съёмку ещё не нанесённых на карту берегов вели в темноте, отсчитывая градусы, минуты и секунды на дуге секстанта при свете ручного фонарика.
Лишь сполохи северного сияния оживляли унылое однообразие зимней тундры. Вот как описал Врангель одно из этих небесных явлений: «Небо было чисто и безоблачно; звёзды блистали ярким арктическим светом. При лёгком NО ветре поднялся от NNO огромный светящийся столб, лучи его, подобно широким пламенным полосам, разламывались на небе по направлению ветра, беспрестанно переменяясь и, казалось, приближаясь к нам...»
В поисках Шелагского мыса подошли к краю моря и увидели на нём «необозримую до краёв горизонта простирающуюся стену огромных торосов». Путь вблизи Шелагского мыса «превзошёл трудностями и опасностями всё доселе нами испытанное. Часто принуждены были мы карабкаться на крутые, в 90 футов шириною ледяные горы, и спускаться по крутизне, находясь каждую минуту в опасности переломать сани, задавить собак или низвергнуться вместе с ними в ледяную пропасть». Припасы кончались. Установив, что берег к востоку от мыса Шелагского идёт на юго-восток, и отметив место, достигнутое в этой поездке, сложенной из больших камней пирамидой, повернули назад.
На карте появились новые названия — мыс Козьмина и мыс Матюшкина. 14 марта исследователи прибыли в Нижнеколымск, преодолев за 23 дня 1122 версты. Взятого продовольствия не хватило лишь на два последних дня, когда пришлось поголодать.
Врангель сразу же стал готовиться к следующей поездке — на север. 26 марта при лёгком тёплом юго-восточном ветре, безоблачном небе и температуре всего 5° мороза двинулись к Малому Баранову Камню: Врангель, Матюшкин, матрос Нехорошков и унтер-офицер Решетников. Сопровождать путешественников вызвался колымский купец Бережной с двумя своими нартами.
От Баранова Камня взяли направление на север, но попали сразу же в полосу торосов. Её удалось объехать, и гладкая ледяная равнина предстала перед путниками, лишь отдельные льдины выступали как острова. Казалось, что дальнейший путь будет лёгким и успешным: ледяную гладь хотелось сравнить с открытым океаном, в который выбираются мореходы из полосы опасных прибрежных отмелей и подводных скал. Но вскоре убедились «в бесконечном различии между оживлённым, бесконечно движущимся океаном и убийственным однообразием... ледяной пустыни».
Лишь только остановились передохнуть, из-за высокой льдины выскочил огромный белый медведь. Собаки с воем и лаем бросились за ним. Часа три они гонялись за зверем, который с каждой попавшей в него стрелой или пулей всё более свирепел. Наконец, один из казаков, богатырь Котельников, свалил его копьём на лёд. Медведь оказался очень тяжёл, пудов на 35 (т.е. больше полутонны), и упряжка из 12 собак с трудом могла тащить тушу.
На второй день почти все люди оказались поражены снежной слепотой, вызванной необычайно ярким светом, отражённым от идеально белой поверхности. Лечились по-разному. Врангель обтянул очки чёрным крепом, кто-то мочил глаза красным вином, кто-то получал облегчение, насыпав в глаза нюхательного табаку...
29 марта увидели впереди землю, очертания которой постоянно менялись: она казалась то гористой, то низменной, то вовсе исчезала. Это был мираж, «фата-моргана». Когда подошли ближе, увидели «маленький, довольно возвышенный остров, на котором подымались три отдельные столбообразные утёсы». Не сразу заметили на восточной стороне острова ещё один столбик, совсем небольшой. Поэтому новооткрытый остров получил романтическое название Четырёхстолбовой.
Дальше на север простирались непроходимые цепи торосов, через которые пробираться было необыкновенно трудно. Среди ледяных гор стали появляться полоски воды — полыньи, ещё более затруднявшие движение.
Среди торосов путешественники встретили 10 апреля праздник Святыя Пасхи. По этому случаю устроили необычное богослужение среди льдов. Выбрали льдину, послужившую алтарём, поставили на ней образ Николая Чудотворца, а перед ним — единственную восковую свечу. Купец Бережной исполнил за дьякона соответствующие молитвы, а хор казаков пропел псалмы. Праздничный стол украсили оленьи языки и двойные порции водки. А потом уселись вокруг костра и остаток дня провели в разговорах. «Вероятно, не было прежде примера, — пишет Врангель, — чтобы при таком совершенном недостатке всего, что почитается наслаждением, удовольствием, потребностью жизни, общество людей провело бы целый день так весело и довольно...»
На месте простояли и второй день, занимаясь ремонтом повреждённых нарт. За это время обстановка немного изменилась, удалось выбраться из торосов и достичь гладкого льда, по которому «счастливо проехали» 64 версты. Четырёхстолбовой остров едва был виден на горизонте. Измерение координат показало 70°38' с. ш. Температура не опускалась ниже -15°. Но силы и людей, и собак были на исходе. Повернули назад, неподалёку от Четырёхстолбового нашли ещё пять островов, описали их, нанеся на карту как Медвежьи острова. 28 апреля, после 36-дневного путешествия по льдам исследователи вернулись в Нижнеколымск.
Весной следующего года Врангель продолжил опись берегов Ледовитого океана, на сей раз намереваясь довести её до устья Индигирки. Тем временем Матюшкин с Козьминым на построенном зимой катере отправились обследовать устье Колымы, а потом её правый приток Анюй, впадающий в Колыму напротив Нижнеколымского острога.
Штурману Козьмину, занявшемуся организационными делами в Среднеколымске, Врангель поручил провести опись берега Ледовитого океана от селения Малая Чукочья до Индигирки. На лодках и лошадях поднимались вверх по рекам Чукочьей, Убиенной, Конковой. Навьюченным лошадям было очень трудно пробираться через завалы леса на берегах. Часто они убегали, и их приходилось ловить.
Так дошли до Алазеи, самой большой реки в пространстве между Колымой и Индигиркой, впадающей в море пятью рукавами (через них перебирались на лодках). На западном берегу Индигирки дожидался зимнего санного пути Козьмин в небольшом селении из четырёх хижин, названном Русское Устье.
23 сентября вышел на Индигирку начальник Усть-Янского отряда лейтенант Пётр Анжу, проведший описание побережья с востока, от устья Яны. Через три дня Козьмин отправился в Нижнеколымск по замерзшей тундре на санях — десять дней занял этот переход.
Весной 1822 года отряд отправился снова на север. Во главе — сам Врангель, его сопровождали Матюшкин, Козьмин и Нехорошков. Пять нарт, запряжённых лучшими собаками, предназначены для людей, кроме того, ещё девятнадцать, сопровождаемые проводниками, были нагружены продовольствием, рассчитанным на 40 дней путешествия.
У Большого Баранова Камня на нарты погрузили плавник («наносный лес»), дополнивший запас специально высушенных берёзовых дров. Путь через торосы был не лучше прошлогоднего, приходилось часто прибегать к помощи пешни, круша лёд. Но продвижение было ничтожным — не более версты за час. Время от времени появлялось на горизонте что-то похожее на землю, иногда вполне отчётливо рисовались холмы, долины, отдельные утёсы...
«Поздравляя друг друга со счастливым достижением цели, — писал Врангель, — мы спешили далее, надеясь ещё до наступления вечера вступить на желанный берег, но наша радость была непродолжительна... К вечеру, с переменою освещения, наша новооткрытая земля подвинулась по направлению ветра на 40°, а через несколько времени ещё обхватила она весь горизонт, так что мы, казалось, находились среди огромного озера, обставленного скалами и горами». Это был мираж, вызванный испарением воды из полыньи. Исчезнув солнечной ночью, мираж повторился на следующее утро.
Очередная Пасха была справлена во льдах. Она пришлась на сей раз на 2 апреля. Проводники, угостившись двойной чаркой водки, пели, плясали, стреляли в цель из луков и ружей. Наутро продолжилось преодоление бесконечных торосов, иногда встававших совершенно непроходимой стеной, которую можно было лишь обогнуть, отклонившись от курса на север вправо или влево.
Фёдор Матюшкин выполнял роль разведчика: он уходил на лыжах вперёд, изучая дорогу и высматривая возможную землю, на поиски которой отправляли отряд из далёкого Санкт-Петербурга.
Путешественники достигли широты 72° 2', от Большого Баранова Камня было пройдено почти триста вёрст. Врангель решил повернуть на восток, чтобы дойти до меридиана Шелагского мыса, на котором предполагалась искомая земля. Но ничего, кроме торосов, да ещё глубокого, труднопроходимого снега не встретилось. Вернулись на тундровый берег, к прибрежным холмам: «Несмотря на их дикость, они казались нашим утомлённым взорам живописными и прелестными». 4 мая были в тунгусском селении, где уже находился лейтенант Анжу, возвращавшийся с Новосибирских островов на Яну.
А группа Врангеля на следующий день была в Нижнеколымске, проведя во льдах почти два месяца.
Лето посвятили путешествию по каменистой тундре, где нужно было уточнить описание побережья и проверить прошлогодние астрономические измерения. В Нижнеколымск вернулись после 94-дневного путешествия по тундре.
Четвёртый, последний выход в Ледовитый океан, был начат как никогда рано — в начале марта. Кавалькада из 19 нарт достигла начала мыса Шелагского, где встретилась с чукчами. Один из них — Камакай, производивший впечатление в своём роде образованного человека, рассказал, что между мысами Шелагским и Северным с прибрежных скал в ясные летние дни можно видеть на севере «высокие, снегом покрытые горы...» и что «в прежние годы приходили с моря, вероятно, оттуда большие стада оленей». Возникла надежда, что в этом походе удастся дойти до земли. 13 марта при температуре воздуха ниже -20° С «оставили мы берег и направили наш путь по льду прямо на север». Снова торосы, через которые пробивались пешнями. Но появилось препятствие, и ранее встречавшееся. Однажды ночью сильный северный ветер взломал лёд вокруг лагеря, так что люди оказались на льдине, окружённой со всех сторон водой. Всю ночь провели в ожидании неминуемой гибели. К счастью, утром льдина вернулась к обширному ледяному полю, от которого оторвалась. Продолжилась борьба с торосами, их скопления всё чаще стали прорываться полыньями.
23 марта путь преградила очень широкая полынья, расширяющаяся на глазах. С высокого тороса, на который взобрались, чтобы осмотреть дальнейший путь, увидели необозримо, до самого горизонта открытое море. «Величественно, ужасный и грустный для нас вид! На пенящихся волнах моря носились огромные льдины... С горестным удостоверением в невозможности преодолеть поставленные природою препятствия исчезла и последняя надежда открыть предполагаемую нами землю, в существовании которой мы уже не могли сомневаться... Мы сделали всё, что требовали от нас долг и честь». А находились путешественники тогда не более чем в сотне вёрст от «матерой земли» — острова, к которому стремились и который назовут именем Врангеля.
Опасности подстерегали и на обратном пути. Повторилась ситуация с оторванной штормом льдиной. «В мучительном бездействии смотрели мы на борьбу стихий, ежеминутно ожидая гибели... Льдина наша носилась по волнам, но всё ещё была цела. Внезапно огромный вал подхватил её и с невероятной силой бросил на твёрдую ледяную массу. Удар был ужасен... Минута гибели нашей наступала. Но в это роковое мгновенье спасло нас врождённое человеку чувство самосохранения. Невольно бросились мы в сани, сами не зная куда, быстро полетели по раздробленному льду и счастливо достигли льдины, на которую мы брошены... Мы были спасены и радостно возблагодарили Провидение».
Под не стихающий рёв ветра двинулись к берегу, до которого было уже недалеко, пока оставалось продовольствие, продолжали его описание. Фёдор Матюшкин отправился к мысу Шелагскому. Там он снова встретил Камакая, который рассказал о хижине в тундре, обтянутой большими белыми парусами, где чукчи нашли останки людей, провиант, табак, железные предметы. Матюшкин осмотрел эту хижину и сразу понял, что построена она не чукчами, а, возможно, мореходом Шалауровым, первым прорвавшимся по Ледовитому морю так далеко на восток. Потерпев кораблекрушение к востоку от Шалагского мыса, он нашёл свою смерть в этой хижине неподалёку от устья реки Веркона в 1764 или 1765 году.
8 апреля отряд Врангеля достиг выдающегося далеко в море скалистого мыса Якан, с которого, по рассказам чукчей, лучше всего было видно землю в ледовитом море. На карте, приложенной Врангелем к описанию путешествия, помещён был этот остров с надписью: «Горы видятся с мыса Якан в летнее время».
Матюшкин решил попытаться налегке (с тремя нартами) пройти на север именно с мыса Якан. Врангель же продолжал двигаться на восток. Он оказался у того мыса, к которому в 1777 году от Берингова пролива прошли два корабля Джеймса Кука. Один чукча вспомнил, что видел много лет назад подходившие к берегу два больших парусных судна. Продолжая путь на восток, отряд вышел к мысу Ванкарем на берегу реки того же названия. В трёх-четырёх десятках вёрст от него находился остров Колючин, куда и подъехал на собачьей упряжке Врангель. На Колючине находилось чукотское селение — 11 хижин. Их жители сначала приготовились обороняться, но сопровождавший Врангеля чукча-переводчик Этель договорился с ними, и удалось даже совершить выгодный обмен: за табак и бисер получить китовое мясо.
В этом году островитяне забили в море полсотни китов, не считая множество моржей. Изобильна была морским зверем Колючинская губа, которая через 110 лет станет известной всему миру как место гибели ледокола «Челюскин».
10 мая Врангель вернулся в Нижнеколымск. Его четвёртое путешествие продолжалось 78 дней. Матюшкин уже был на базе. Он так и не увидел земли, на обратном же пути подробно описал Чаунскую губу и сделал много астрономических наблюдений.
Срок экспедиции, определённый Адмиралтейством, заканчивался. Нужно было возвращаться в Петербург. Врангель вынужден был сделать вывод: земля в Ледовитом океане не обнаружена. И если она всё же существует, то «открытие её зависит единственно от случая и благоприятного расположения обстоятельств». В письме к Литке Врангель писал: «Теперь я не имею никакого сомнения, что есть на севере земля, сказания чукч так согласны и утвердительны, что уже не искать, а найти следует».
Покинув Нижнеколымск, 22 ноября Врангель прибыл в Верхоянск, который якуты звали Боронук. Город состоял всего из пяти деревянных домов и церкви. Термометр показывал 40 ниже нуля, но, невзирая на это, на второй день после Рождества Врангель и его спутники пустились в путь.
«При таком холоде всякая поездка, даже и в санях, затруднительна, а верхом на лошади — несносна», — писал Врангель. Предстояло преодолеть Верхоянский хребет. 10 января Врангель прибыл в Якутск, где произошла счастливая встреча с давним его другом Петром Анжу.
Через семь месяцев, 15 августа 1824 года, Врангель въехал в столичный город Санкт-Петербург, так далёкий от всего, что увидел и пережил путешественник на востоке и севере огромной страны. Он составил проект новой экспедиции для поисков «Северной земли», но В.М. Головнин дал Врангелю другое задание.
Прошло немногим больше полгода, и Фердинанд Петрович отправился во второе кругосветное плавание. Он повёл военный транспорт корвет «Кроткий» с грузом для Камчатки и Аляски. Вместе с Врангелем плыли спутники по ледовым походам — Матюшкин, Козьмин и Кибер.
Корвет вышел в плавание 25 марта 1825 года, а вернулся в Кронштадт через два с половиной года, 14 сентября 1827 года. «Кроткий» пересёк Атлантический океан и обогнул с юга Южную Америку. Он заходил в порты Бразилии и Чили, на Маркизские острова. Во время плавания Врангель проводил регулярные научные исследования: метеорологические наблюдения, измерения температуры поверхности моря.
По возвращении Фердинанд Петрович Врангель женился на ревельской красавице Елизавете Россильон. Он служил на флоте, командовал фрегатом «Елизавета», а уже через год, в конце 1828 года, его назначили главным правителем Российско-Американской компании. Вместе с семьёй в ноябре 1829 года Врангель прибыл в Ново-Архангельск (Ситху), где провёл пять лет. Они пролетели в постоянных путешествиях по русским поселениям на побережьях Аляски, Калифорнии и Алеутских островов. Врангель обошёл на судах компании всё тихоокеанское побережье Америки — от Берингова пролива до Южной Калифорнии. Во внутренние районы Аляски им были отправлены экспедиции Ивана Васильева, Алексея Кашеварова, Лаврентия Загоскина, Андрея Глазунова. Был построен редут в заливе Нортон. Врангель организовал поход П. Колмакова в 1838— 1839 годах в бассейн реки Квихпак (Юкон), в результате которого создана была карта значительной части территории Аляски.
В годы правления Врангеля русские колонии в Северо-Западной Америке достигли наивысшего расцвета. Там он написал научное исследование «Народы Северо-Западной Америки». До продажи этих земель вместе с их населением Соединённым Штатам оставалось 27 лет.
Возвратился Врангель в Петербург спустя 7 лет после того, как с женой и ребёнком покинул его через Московскую заставу. В Ново-Архангельске умер его первый ребёнок и родился второй. Врангель выехал из Ситхи с женой и малолетней дочерью 24 ноября 1835 года. От Адмиралтейства он получил задание посетить Мексику и провести там переговоры от имени российского правительства.
Из Ново-Архангельска корабль Российско-Американской компании взял курс к главному городу испанской Калифорнии Монтерею. Всего три недели занял путь, несмотря на сильный шторм. Следующая стоянка — прямо в день Нового года в мексиканском порту Сан-Блосе, расположенном совсем недалеко от линии тропика Рака. Русские сошли на берег и направились в глубь мексиканской земли: плантации, сады, окружённые стенами, вдали за широкой равниной сверкающие снегами горы...
Проехали через вулканический район: «земля была покрыта чёрными шлаками и кусками лавы... чёрная, взрытая, обширная равнина простиралась под ногами нашими до краёв горизонта...» Врангель вспомнил арктические пейзажи, куда как более привлекательные.
«В тундрах Северной Сибири, которые зимой покрываются как бы саваном, и в ледяной равнине полярного моря, думал я, некогда видишь символ смерти, но игра солнечных лучей, преломляющихся об лёд и снежные кристаллы, имеет свою прелесть; белая равнина блестит тысячами алмазов, смарагдов, рубинов; а когда солнце скроется в густом снежном вихре, движение падающих хлопьев, чистая белизна их снова напоминают о жизни. Здесь же, на месте необъятного горного пожарища... глаз, куда бы ни обратился, видишь только чёрное, поистине, едва ли воображение может создать что-либо ужаснее этого зрелища».
Но вот была пройдена зона разгула подземного огня, и снова пошли бескрайние светло-зелёные маисовые поля, тёмно-синие агавы, по краям их — плантации сахарного тростника, кипарисы, апельсиновые деревья, банановые...
В городе Гвадалахара пришлось задержаться на две недели из-за болезни ребёнка. Когда разрешил врач, поехали дальше: вулкан Попакатепетль, озеро Тескуко, город Мехико, унаследовавший столицу легендарного вождя ацтеков Монтесумы. И наконец — порт, уже на Тихом океане — Веракрус.
От океана до океана, всю Мексику путешественники проехали за 88 дней, и снова — на корабль, доставивший их в гигантский порт Нью-Йорка, где на рейде стояли сотни парусных кораблей со всего света. Только сутки они провели в этом городе, который уже тогда называли гигантом, и на пакетботе (почтовом судне) «Утик» Врангель с семьёй отправился через Атлантический океан. Спустя месяц судно причалило в Гавре. Затем с пересадками в Гамбурге и Любеке на пароходе «Николай I» Врангель прибыл в Кронштадт, завершив через семь лет своё кругосветное путешествие.
По возвращении он сразу же издал «Очерки путешествия из Ситхи в Санкт-Петербург». Эта книга вышла на пять лет раньше описания походов во льдах Северного Ледовитого океана.
После возвращения в 1847 году в Петербург Фердинанд Петрович Врангель оставшуюся жизнь (23 года) посвятил в основном государственной службе. Он был привлечён к системе управления: три года возглавлял Департамент корабельных лесов, а потом — Гидрографический департамент России. Врангель — один из учредителей Русского географического общества, почётный член Императорской Академии наук. С 1855 по 1857 год он был морским министром России и членом Государственного Совета. В 1860 году Врангель уходит в отставку и поселяется на хуторе близ Таллина. Там он и умер в 1870 году от разрыва сердца.
Среди многих кораблей, искавших исчезнувшую у северных берегов Америки экспедицию Дж. Франклина, были снаряженные британским Адмиралтейством парусные суда «Геральд» и «Пловер». В 1849 году они обследовали северные берега Аляски, потом одно — «Геральд» под командой капитана Г. Келлета — забралось, следуя за кромкой льдов, в северную часть Чукотского моря, где 17 августа была обнаружена земля — сравнительно небольшой остров и обширная гористая страна. Остров, на который моряки высадились, был назван именем судна — Геральд. До большой земли, принятой Келлетом за южную оконечность северного полярного материка, вера в него ещё оставалась, дойти не удалось из-за тяжёлых льдов, да и не так уж близко было — миль шестьдесят. Келлет назвал землю именем второго судна — Землёй Пловер. На самом деле английские моряки видели нынешний остров Врангеля.
Открытой Келлетом сушей в Чукотском море заинтересовалось правительство Соединённых Штатов и отправило в 1855 году парусное военное гидрографическое судно «Винсенс» под командой Джона Роджерса. Был достигнут остров Геральд, но остров Врангеля не был виден с борта судна, поэтому высказано было сомнение в его существовании. Прошло ещё 12 лет, и остров был случайно открыт человеком, занятым исключительно охотой на китов — капитаном американского китобойного судна «Найл» Томасом Лонгом. Гоняясь за китами, которых в те времена в Чукотском море было очень много, он в середине августа 1867 года увидел на расстоянии около 18 миль остров. Лонг нанёс его контур на карту, назвав западный высокий мыс именем матроса Томаса, первым заметившего землю. Низменный восточный мыс был назван Гавайи, потому что судно китобоя Лонга базировалось на Гавайских островах.
Островом Врангеля Томас Лонг предложил именовать открытую землю. Он слышал о русском адмирале, долго и безуспешно искавшем остров, который ему, американцу, посчастливилось открыть. На пути домой Лонг пересёк водное пространство, отделяющее остров Врангеля от Чукотского берега, впоследствии названное проливом Лонга.
Нога человека впервые ступила на остров Врангеля в августе 1881 года, когда к нему подошло американское таможенное судно «Корвин» капитана Хупера. Американцы попытались переименовать остров в Новую Колумбию, но это название не прижилось, осталось то, которое справедливо дал первооткрыватель Томас Лонг. В 1911 году на острове Врангеля высаживались моряки с русского ледокольного парохода «Вайгач», впервые обогнувшие остров с севера и водрузившие на нём национальный флаг России. Но настоящее исследование и освоение острова было ещё впереди.
Выдающийся канадский исследователь Вильялмур Стефансон в 20-х годах XX века попытался организовать на острове Врангеля базу для китобойных и зверобойных промыслов. Чтобы предотвратить захват острова Канадой, в июле 1924 года из Владивостока была направлена канонерская лодка «Красный Октябрь» под командой гидрографа Бориса Давыдова.
В августе 1926 года на пароходе «Ставрополь» прибыла группа переселенцев с материка: 60 чукчей и эскимосов. Первым начальником острова стал Георгий Ушаков. Он был и первым исследователем острова, занимающего более семи тысяч квадратных километров, территорию, соизмеримую с архипелагом Канарские острова.
В 1701 году Пётр I, поставивший своей целью сделать Россию морской державой, основал в Москве Навигацкую школу для выращивания отечественных моряков, прежде всего, конечно, военных. Полное название звучит витиевато: «Школа математических и навигацких, то есть мореходных хитростно наук учению». В 1715 году в Петербурге была создана Морская академия. Объединённая с переведённой из Москвы Навигацкой школой в 1752 году она стала называться Морским шляхетским кадетским корпусом. И из стен этого, основанного Петром I, заведения, которое по праву может быть названо пушкинскими словами — «гнездо Петрово», вышли очень многие русские морские офицеры, среди которых были путешественники, первооткрыватели и исследователи.
Иван Крузенштерн родился в 1770 году на севере Эстонии. При рождении он получил двойное имя Иоганн-Антон. Род был достаточно известным: прапрадед Филипп Крузенштерн был послан в 1633 году герцогом Гольштейн-Готторпским (Фридрихом II) в Персию для торговых переговоров. Филипп Крузенштерн впервые тогда проехал через Москву. Второй раз он оказался в Москве спустя два года как участник шведского посольства к царю Алексею Михайловичу. Царь арестовал это посольство и задержал на три года. Потом Крузенштерн увёз протоколы посольства и составленное им описание Московского государства в Стокгольм. Эти материалы легли в основу записок о Московии немецкого путешественника Адама Олеария, который был секретарём Филиппа Крузенштерна. Так что «гены путешественника» у Ивана Крузенштерна были.
Юрий Лисянский на три года моложе Крузенштерна, и родился он в украинском городе Нежине. В Морской корпус, однако, поступил раньше Ивана, когда ему было всего 9 лет. В возрасте 13 лет произведён был в гардемарины, а по окончании корпуса Юрий и Иван стали мичманами. Весь выпуск 1788 года был досрочным, потому что начиналась война со Швецией. Крузенштерн назначен на военный корабль «Мстислав», командир которого — Григорий Иванович Муловский. Лисянский, которому не было ещё и пятнадцати лет, определён на другой фрегат — «Подражислав», крейсировавший в Балтийском море.
Оба мичмана участвовали в сражении при Готланде 6 июля 1788 года в составе эскадры адмирала Грейга. Там получили они боевое крещение. Мичманы участвовали в других морских баталиях, завершивших в 1790 году войну, — Выборгском и Ревельском сражениях... Они получили награды и произведены были в лейтенанты флота. Крузенштерну доверили доставить в Кронштадт захваченный при Готланде шведский корабль «София Магдалена» с пленным шведским адмиралом Лейонанкером.
Когда в 1793 году Екатерина II решила послать в Англию, именовавшуюся «владычицей морей», для повышения квалификации 16 лучших флотских офицеров, то в эту группу попали Крузенштерн, Лисянский и внук Витуса Беринга Яков. Эти три друга поклялись однажды продолжить славные дела Великой Северной экспедиции. У Крузенштерна, правда, была своя мечта, перешедшая к нему от безвременно погибшего капитана Муловского, — совершить первое кругосветное путешествие. Пока же все служили на английских кораблях.
Крузенштерн плавал в Индию, Индонезию, бывал у Бермудских островов, на острове Барбадос. Лисянский ходил в Ост-Индию, обогнул мыс Доброй Надежды, потом оказался в Северной Америке, долго жил в Филадельфии и как доброволец английского флота участвовал в военных операциях против французов, с которыми англичане соперничали. В 1797 году, получив в одном из сражений контузию, Лисянский вернулся на родину, где принял в звании капитан-лейтенанта фрегат под своё командование. За военные заслуги (участие в 18 морских кампаниях) Лисянский был награждён орденом Св. Георгия 4-го класса. Он занялся военно-морской наукой, перевёл большой труд англичанина Клерка по тактике морских операций «Движение флотов». Но тут неожиданно пришло предложение от старого друга Ивана Крузенштерна, от которого отказаться было невозможно...
Десять лет миновало после гибели в бою первого русского мореплавателя, задумавшего кругосветное путешествие, Григория Муловского. Но в памяти его ученика, ставшего за десятилетие бывалым моряком, мечта о плавании вокруг света сохранилась. У него уже был опыт, он повидал многие далёкие страны. Решил Иван Крузенштерн, что настало время действовать. Императору Павлу I были отправлены две записки. Первая — «О развитии колониальной торговли и выгоднейшем снабжении Российско-Американских колоний всем для них необходимым», вторая — «О возвышении российского флота посредством дальнего плавания».
Свои два шлюпа Крузенштерн и Лисянский провели в Кронштадт. Шлюпам дали имена — «Надежда» (командир Крузенштерн) и «Нева» (во главе стал Лисянский).
Крузенштерн прекрасно понимал международное значение «кругосветки»: «Экспедиция наша, казалось мне, возбудила внимание Екатерины. Удача в первом своего рода опыте была необходима: ибо в противном случае соотечественники мои были бы, может быть, ещё на долгое время от такого предприятия отвращены...»
У плавания была и дипломатическая цель — доставить в Японию русского посла Николая Петровича Резанова, который должен был разведать возможности установления отношений с Японией, тогда закрытой для европейцев. Кое-что везли на кораблях для Китая. Но главная цель — доставка грузов в Русскую Америку.
Лисянского Крузенштерн характеризовал как «усердного к общей пользе» и имевшего «о морях, по коим нам плыть надлежало, так и о морской астрономии... достаточно познания». Лисянский о своём старшем друге отозвался как о «человеке отличных дарований», под началом которого «с великой охотою согласился совершить столь отдалённое путешествие».
Когда морское ведомство предписало Крузенштерну взять на борт судов «для надёжности» несколько иностранных матросов, тот возразил: «зная преимущественные свойства российских, коих даже и английским предпочитаю, совету сему последовать не согласился».
Возразил он и против того, чтобы экипаж составили матросы из крепостных, как тогда было принято. В команды судов, отправляющихся вокруг света, объявили вольный набор «охотников», и добровольцев оказалось на удивление много.
На «Неве» отправились в плавание лейтенанты Павел Арбузов, Пётр Повалишин, мичманы Фёдор Коведяев, Василий Вер, штурман Данило Калинин. В экипаже «Надежды» был старший лейтенант Макар Ратманов, участник многих морских сражений. Столь же опытный военный моряк лейтенант Пётр Головачёв. А вот мичман Фаддей Беллинсгаузен впервые проходил серьёзное испытание морем. Ему исполнилось всего 24 года, и своё кругосветное путешествие, ознаменовавшееся открытием шестого материка Земли, было у него ещё впереди. Столь же молодым был и ещё один будущий кругосветный путешественник Отто Коцебу. Вместе с ним плыл и его брат Мориц. Большие надежды возлагались на естествоиспытателя Григория Ивановича Лангсдорфа, он впоследствии станет известен как первый русский исследователь Южной Америки.
Перед выходом кораблей из Кронштадта их посетил сам император, походил и, оставшись доволен снаряжением судов, «с удовольствием смотрел несколько времени на работу, которая тогда на кораблях производилась». Александр I прекрасно понимал, что два корабля под командой Крузенштерна впервые выводят Россию на просторы Мирового океана и русский флаг увидят жители тех далёких стран, где никогда ещё его не было.
После «августейшего посещения» можно было отчаливать. «Августа 4-го по новому стилю, везде мною употребляемому, настал ветер восточный. Немедленно сделал я сигнал сниматься с якоря; но не прошло и двух часов, как ветер опять переменился из восточного в западный, свежий, продолжавшийся до 7-го августа, в день, в который нам предоставлено было оставить Кронштадт».
Так описал этот торжественный момент тот, кому довелось исполнить историческую миссию — быть во главе первой русской кругосветной экспедиции.
Начало было неудачным. Через неделю плавания подошли к острову Гогланд, но как-то утром произошло несчастье — с мачты «Невы» упал в море матрос. Тотчас же на воду спустили шлюпку, но спасти матроса не удалось.
Вынужденно долгое стояние на копенгагенском рейде Крузенштерн использовал для знакомства с обсерваторией, основанной в 1656 году Христианом Лонгомантаном, учеником знаменитого астронома Тихо Браге. Эта обсерватория была на 20 лет моложе Парижской и Гринвичской. Директор обсерватории Буге проверил корабельные хронометры по солнцу и звёздам.
В начале сентября шлюпы пошли дальше, но в проливе Скагеррак попали в сильнейший шторм, их разлучивший. Только в английской гавани Фальмут вновь встретились — «Нева» пришла на два дня раньше.
Здесь простились с Европой, взяв курс на Канарские острова. С каждым градусом широты становилось теплее. А вечером 10 октября необычное явление привлекло всеобщее внимание.
На юго-западе вдруг возник огненный шар, «с таким блеском, что весь корабль освещён был с полминуты». Шар медленно двигался в северо-западном направлении и там исчез, будто бы растворившись в воздухе. «Но обилие огненной материи произвело такую полосу, которая, следуя в ту же сторону, видна была целый час ещё после...» — свидетельствовал Крузенштерн. «Такие воздушные явления, хотя и видают часто, но чтобы светлая полоса могла быть видима так долго, оное, уповательно, случается реже». А видна была эта полоса, как записал в дневнике Лисянский, не менее 10 минут. Сейчас мы назвали бы это явление «неопознанным летающим объектом» (НЛО)... Хотя, возможно, это была шаровая молния, также весьма загадочная.
На следующий день наступило гибельное для парусников полное безветрие. У горизонта мрачнели грозовые облака, сверкали частые зарницы.
Шторм пронёсся стороной, лишь слегка задев «Надежду» и «Неву», омочив их сильным, но непродолжительным дождём. Затем опять настало безветрие, несколько дней качала корабли «великая зыбь».
19 октября появился среди моря остров Тенерифе со знаменитым пиком, вонзившимся в облака. Вскоре он сбросил с себя облачный покров и во всём величии предстала гора, покрытая сверкающим под лучами солнца снегом. Её окружали другие горы, но, как замечал Крузенштерн, «посредственное в соединении с великим кажется малым, и сии побочные горы не возбуждают внимание наблюдателя».
Несколько дней шлюпы простояли на рейде города Санта-Крус, обменялись визитами вежливости с местными испанскими властями. Русские были здесь впервые. «При тёмных понятиях, каковые в отдалённых землях и поныне имеют о России и россиянах, немало там удивились, увидя, что и сии гиперборейцы равняются во всём с живейшими жителями Южной Европы и не уступают им ни в воспитании, ни в образе жизни». На Крузенштерна тяжёлое впечатление произвело господство инквизиции и «неограниченное самовластие губернатора... Здешний гражданин не имеет ни малейшей свободы».
При отъезде на берег посетившего «Надежду» с толпой чиновников губернатора Канар дан был салют из девяти пушечных выстрелов. Пушки крепости ответили «числом равномерным». (Крепость Сан-Кристобал была знаменита тем, что именно у её стен меткое ядро лишило руки самого адмирала Нельсона).
Острова Зелёного Мыса прошли стороной, заметив из них только остров Святого Антония. 26 ноября, на тридцатый день плавания от Санта-Круса, перешли через экватор. Один только Крузенштерн уже пересекал великую линию, опоясывающую земной шар. Для всех остальных это было впервые.
Был выполнен традиционный ритуал в честь бога морей Нептуна. В полдень 26 ноября, когда корабли перешли на 10 минут в южное полушарие, подняли флаги, встав на вантах, троекратно прокричали «Ура!»
Ближайшим участком суши в южном полушарии был остров Святой Екатерины, принадлежащий Португалии. Но крепость здесь носила то же имя, что и на испанских Канарах — Санта-Крус. Взаимный салют был дан из 13 выстрелов. Губернатор острова был очень любезен, он разрешил своим людям нарубить дров для русских мореплавателей. На одном маленьком островке позволено было учредить обсерваторию для проверки хода хронометров и наблюдений звёзд неба южного полушария. «К чему европейские астрономы редко имеют случай», — записал Крузенштерн.
2 февраля уже 1804 года шлюпы направились от острова Святой Екатерины, не заходя в Рио-де-Жанейро, прямо к мысу Горн. Нужно было спешить, потому что обход южной оконечности южноамериканского материка почти всегда, особенно в это время года, сопровождался сильнейшими штормами, погубившими немало судов. Крузенштерн заранее договорился с Лисянским встретиться в бухте Анна-Мария у острова Нукагива в Вашингтоновом архипелаге.
Как и ожидалось, лишь только шлюпы приблизились к широте мыса Горн, с юго-запада задул ветер, обернувшийся вскоре жестоким шквалом с градом. Корабли с убранными парусами понесло по высоким, как горы, волнам.
Когда выглянуло солнце и можно было определиться, Крузенштерн установил, что за шесть дней шторма корабль отнесло на 25 миль к северу и на 42 мили к востоку, и он совершенно не продвинулся к западу. Когда миновали мыс Горн и вошли в лоно Великого океана, установилась спокойная погода.
Было 3 марта, с острова Св. Екатерины шлюпы ушли ровно месяц назад... Они не могли встретиться — так далеко друг от друга их разметал шторм. Не встретившись с кораблём Крузенштерна, Лисянский принял решение плыть к находившемуся прямо в центре Тихого океана острову Святой Пасхи, открытому в 1722 году голландским мореплавателем Рогевеном. В 11 часов 16 апреля остров увидели с «Невы» прямо по курсу, а через шесть часов корабль приблизился к восточному его берегу. Но шквалистый ветер с севера и накрывший остров густой мрак помешали стать на якорь. На следующий день подошли к острову с юга.
Моряки сразу же заметили среди банановых насаждений две высокие чёрные статуи. Обходя остров, Лисянский видел «якорное место» у западного берега, на котором среди деревьев стояли ещё четыре каменных изваяния. Описания их сделаны были посетившим остров Пасхи в 1785 году Франсуа де Лаперузом.
Остров, если верить Лаперузу, был исключительно интересен. И Крузенштерн вполне мог, обогнув южноамериканский материк, тоже направиться к нему. Лисянский решил подождать несколько дней, занимаясь описанием берегов, и ближе познакомиться «с этим местом, достойным любопытства». Группа моряков на шлюпке поплыла к берегу. Островитяне её заметили, они собрались кучками на почтительном расстоянии. Но погода заставила шлюпку вернуться, а ветер от берега не позволил кораблю стать на якорь. Обойдя остров кругом и нанеся его на карту, Лисянский повёл «Неву» к Маркизским островам. Но чтобы оставить какой-то след своего пребывания на острове, если вдруг подойдёт «Надежда», он отправил лодку (ялик) и лейтенанта Повалишина с подарками для островитян.
Увидев ялик, в воду бросились человек тридцать. Повалишин показал знаками, чтобы приближались не все сразу, а по одному. Первому подплывшему он передал бутылку с запиской для Крузенштерна. Потом одарил каждого из подплывших островитян пятаками на цепочках, ножами и маленькими бутылочками, в которых помещены были палочки с надписью «Нева».
От острова Пасхи до Маркизских островов примерно такое же расстояние, как от Копенгагена до Канар. «Нева» возвращалась к экватору. Моряки надеялись на постоянный юго-восточный ветер, но полоса пассатов по обе стороны экватора в восточном полушарии оказалась уже, чем в западном. Сначала ветры меняли направление, потом задул норд-ост (северо-восточный ветер), его пришлось преодолевать, управляя парусами до самых Маркизских островов. Птицы и акулы сопровождали корабль. Акулы, те, которых удавалось иногда поймать на уду, оказались вполне съедобными.
На рассвете 7 мая милях в тридцати по левому борту показались три холма — ещё четыре острова. Все они были на карте, но контуры, как установил Лисянский, оказались не вполне точны. На «Неве» их поправили.
Однажды, когда ветер стих и парусник лёг в дрейф, его понесло течением к острову Нука-Гивы. Здесь произошла встреча с островитянами, о которой Лисянский рассказал в своей книге: «Около 9 часов, когда мы находились подле восточного берега острова, к нам пришла лодка с восемью островитянами. Приближаясь к кораблю, один из гребцов затрубил в раковину, а другой непрестанно махал белым лоскутом ткани. Приняв это за знак, что они не имеют против нас никаких неприязненных намерений, я приказал также махать белыми платками и полотенцами, а напоследок мы вывесили белый флаг. Как только лодка приблизилась к кораблю и нами был подан знак на него взойти, они вдруг бросились в воду и с помощью верёвок, опущенных за борт, влезли на корабль с величайшей проворностью. За всякую безделушку я давал им по ножу или по гвоздю, чем они были весьма довольны, а особенно первыми. Матросы, побуждаемые любопытством, обступили их отовсюду, однако же это нимало не мешало гостям непрестанно петь, плясать и прыгать различным образом... Островитяне обходились с нами как со старинными своими знакомыми и друзьями. Они весьма честно меняли свои плоды и другие редкости и были так вежливы, что каждый из них, желая возвратиться на берег, просил даже у меня на то позволения...»
На следующий день в бухте Тайо-Гайе «Нева» встретилась, наконец, с «Надеждой» после семинедельной разлуки. На борту «Надежды» было много островитян во главе с самим местным королём. Он был, как и все остальные, полностью обнажён и татуирован, лишь узор наколок казался более замысловатым и утончённым. Невозможно было поверить, что эти кроткие, добродушные люди — людоеды. Но они в самом деле съедали захваченных в плен врагов. Несколько человеческих черепов подарили русским морякам в обмен на ножи и гвозди.
«Неву» окружило множество островитян; шёл оживлённый торг кокосами, бананами и плодами хлебного дерева. За топор можно было получить свинью. Моряки обоих кораблей посетили островные селения, где продолжался обмен. Когда же Крузенштерн вернулся на «Надежду», оказалось, что у шлюпа исчез якорь — островитяне его отрезали.
17 мая в 5 утра начали сниматься с якоря, и через четыре часа паруса, наполненные ветром с берега, уже уносили корабли на север Тихого океана. При последней встрече островитянам подарены семена европейских растений. Но порох, который они просили, Лисянский категорически отказался давать: «Мною положено было за непреложное правило не оставлять островитянам ни малейшего количества этого губительного вещества». Зато для островитян был устроен ракетный салют, перепугавший всех, кто видел его с берега. Жители островов решили, что пришельцы обладают силой зажигать звёзды.
Между Маркизским архипелагом и Северо-Западной Америкой пролегла лишь цепь Сандвичевых (их назвал так Джеймс Кук по имени первого лорда Адмиралтейства Британии), или Гавайских, островов. Они расположились прямо у тропика Рака.
По мере удаления от экватора становилось заметно холоднее. Исчезли птицы, постоянно кружившие над кораблями в экваториальных водах, лишь акулы продолжали сопровождать парусники.
Утром 8 июля моряки увидели первый гавайский остров Овига. На острове сразу же заметили корабли, и к ним направились шесть лодок с аборигенами. Эти островитяне были уже знакомы с англосаксонской цивилизацией: «Хау-ду-ю-ду», — говорили они, хватая за руки моряков. Ни фруктов, ни овощей, которые ожидали получить путешественники, не было. Привезли на «Надежду» лишь свинью, за которую потребовали сукна. Но его на борту не оказалось, и свинью увезли на берег, хотя она была бы очень кстати: более двух месяцев экипажи судов питались одной лишь солониной.
Крузенштерн не стал дожидаться новых «предложений» и повёл «Надежду» на Камчатку. «Нева» осталась на Гавайях. Лишь после того, как на корабле побывал живущий на Овиге англичанин Луис Джонсон, удалось наладить товарообмен, в результате чего был сделан изрядный запас провизии.
Затем группа моряков сошла на берег и осмотрела хижины и дворец короля. Тысячная толпа островитян их сопровождала. Моряки посетили посёлок Товароа, где в 1772 году был убит Джеймс Кук на исходе своего третьего кругосветного путешествия. Случайный выстрел матроса послужил причиной ответной агрессии, потом экипаж корабля обстрелял селение. Пробитые ядрами стены хижин напоминали о событиях, происшедших почти четверть века назад.
Ещё несколько островов посетила «Нева», после чего Лисянский составил первое русское описание Сандвичевых островов. Много места он уделил обычаям сандвичан, их истории, способностям к ремёслам. «Все производимые ими вещи отменно хороши, но искусство в тканях превосходит даже воображение. Увидев их в первый раз, я не мог поверить, что первобытный человек имел столь изящный вкус. Они делали свои ткани из шелковицы, которую называют бумажной, потому что из коры этого дерева семейства тутовых получается прекрасная прочная бумага. Из той же коры, специально размоченной, делают тонкую ткань, окрашивая её краской, полученной из ягод и кореньев».
И ещё записал Лисянский: «Я должен отдать справедливость жителям Сандвичевых островов... Хотя мы непрестанно были окружены лодками, однако же, не имели ни малейшей причины к неудовольствию... Никто ничего дурного за ними не приметил».
Наконец-то пересечена параллель 54° с. ш. и достигнут расположенный здесь остров Чирикова. Само название, данное в честь ближайшего сподвижника Беринга, с которым совершил он две экспедиции и открыл первые Алеутские острова, напоминало о том, что цель экспедиции уже недалеко.
За островом Ситхунак показался двухголовый мыс острова Кадьяк, примыкавший к южному берегу Аляски. На горизонте появились заснеженные горы, а вблизи них возникла гавань Трёх Святителей, открытая Григорием Шелиховым. Это был уже кусочек русской земли: промышленники с аборигенами подплыли к «Неве», привезя с собой много свежей рыбы. На палубу поднялся русский лоцман, и «Нева» пошла дальше, пробираясь между мелями и подводными камнями. Даже лоцман боялся этих опасных мест, но при входе в гавань Св. Павла навстречу кораблю вышли большие байдары, обтянутые тюленьей кожей. Среди многих людей в байдарах были помощник правителя Российско-Американской компании И. Баннер и опытный штурман. Он-то и провёл судно в гавань.
Одиннадцатью пушечными выстрелами приветствовала крепость прибывшее из России судно. Оно было первым у острова Кадьяк. «Надежда» поплыла на Камчатку. Там Лисянский уже считал своё путешествие оконченным, но ему вручили письмо правителя Баранова с просьбой помочь защититься от колошей, захвативших и разрушивших русскую крепость на острове Ситха.
В Крестовой гавани на Ситхе Лисянский встретился с Барановым, который возглавил целую эскадру байдар, направившуюся на освобождение острова. После неудачной попытки вступить с колошами в переговоры 30 сентября началась осада крепости, где засели колоши. В перестрелке погибли 10 человек, среди 26 раненых оказался и Баранов с простреленной рукой.
Наконец колоши покинули крепость, и Баранов приступил к её восстановлению. Тем временем «Нева» ушла на зимовку в Павловскую гавань Кадьяка. Лисянский составил первое географическое описание острова, положил его на карту, совершил несколько походов по берегам Кенайского залива, познакомился с местными жителями и промышленниками...
«Надежда» прибыла в Авачинскую бухту Камчатки в середине дня 14 июля 1804 года. Плавание от берегов Бразилии заняло почти полгода. Наконец-то можно было почувствовать твёрдую землю под ногами. Но долго ходить по земле Крузенштерн экипажу не разрешил — всех вернул на судно: нужно было плыть в Японию, пока не начался северо-восточный муссон. Всё же пришлось провести в Петропавловске более шести недель в ожидании губернатора, находившегося в то время в 700 вёрстах от города, в Нижнекамчатске. Без его разрешения и напутствия Крузенштерн не имел права отправиться в Японию.
Опоздание, однако, привело к тому, что весь путь до Японских островов сопровождался непрерывным штормом. Десять дней солнца совсем не было на небе, потом оно показалось, но всего на пару часов. И вслед за этим пошёл сильный дождь.
Уже вблизи Японских островов шторм достиг особенно большой силы. «Ничто не могло противиться жестокости шторма... Надобно иметь дар стихотворца, чтобы живо описать ярость оного... Каждое мгновение ожидали мы, что полетят мачты. Хорошая конструкция корабля спасла нас от сих бедствий», — писал Крузенштерн.
Первый из Японских островов — Сатуума, с высокой конусообразной горой, названной именем корабельного астронома Тернера. Обойдя с юго-запада остров, шлюп вошёл в гавань Нагасаки. Только в этот единственный порт скрытные японцы разрешили зайти русскому судну.
14 января 1805 года в Нагасаки происходило полное лунное затмение. Его начало, когда тень Земли «наползла» на диск ночного светила, помешало увидеть плотное облако, но выход луны из тени удалось наблюдать.
До начала апреля путешественники ждали приезда уполномоченного от императора для переговоров с русским посланником. Встреча состоялась, но не принесла ровно никаких результатов, более того, впредь было запрещено какому-либо российскому кораблю заходить даже в Нагасаки. «Впрочем, — замечал Крузенштерн, — не могу я думать, чтобы запрещение сие причинило великую потерю российской торговле».
Потом выяснилось, что причиной такого отношения японцев было «какое-то возмущение», произошедшее в императорской резиденции Иеддо (теперешний Токио).
Крузенштерн, Лангсдорф и Тернер не теряли даром время в Нагасаки. Они впервые точно определили географическую широту города и составили подробное описание района. Несмотря на запрет японских властей приближаться к берегам островов на севере, Крузенштерн осмотрел некоторые из них и нанёс на карту. Появились русские названия на карте — мыс Грейга, залив Румянцева, гора Тилезиуса (натуралиста на борту «Надежды»), мыс Россиян, мыс Надежда.
Подробно был осмотрен остров Иессо (Хоккайдо), тогда населённый айнами и не принадлежавший Японии, ряд мелких островов. Вдоль берега Иессо русские вышли к Лаперузову проливу, за которым виден был Сахалин. Японцы называли его Карафуто. Крузенштерн узнал и об островах Курильской гряды — Кунашир, Шикотан и Итуруп, открытых в 1792 году русским путешественником Лаксманом. Их тоже населяли айны.
Зайдя в Петропавловск, где высадились Резанов и Лангсдорф, «Надежда» вернулась для исследовательских работ к Курильским островам и Сахалину.
Весной 1804 года «Нева», нагруженная пушным товаром, отправилась к Ситхе. За зиму Баранов, помирившись с колошами, отстроил Ново-Архангельск заново. В нём появилось восемь зданий, о которых Лисянский написал: «По величине и по виду своему могут почтены быть красивыми и в самой Европе». Лисянский составил карту и описание группы Ситхинских островов, а кроме того, краткий словарь языков и диалектов Северо-Западной Америки.
На острове Крузе, названном именем русского адмирала, под командой которого Лисянский воевал когда-то, он совершил восхождение на гору Эджкомб. С вершины открылась удивительная картина восточной части Русской Америки. Лисянский с восторгом писал: «Стоя на вершине горы, мы видели себя окружёнными самыми величественными картинами, каковые токмо природа представить может. Бесчисленное множество островов и проливов до входа [в залив] Креста и самый материк, лежащий к северу, казалися под нашими ногами, горы же по другую сторону Ситхинского залива представлялись как бы лежащими на облаках, под нами носившихся».
1 сентября «Нева» покинула Ситху, направившись в китайский порт Кантон. В нём или в каком-то другом китайском порту предстояла встреча с «Надеждой».
Тем временем Крузенштерн, доставив российского посла Николая Резанова в Японию, вернулся в Петропавловск-Камчатский, проведя по пути съёмку западного берега острова Хоккайдо, а затем — восточного, северного, западного берегов Сахалина. Им было нанесено на карту около тысячи вёрст береговой линии острова.
Но Крузенштерн, как и 18 лет назад ходивший в этих водах на двух шлюпах «Буссоль» и «Астролябия» Жан Франсуа Лаперуз, не смог установить островное положение Сахалина. Продвигаясь с севера по Сахалинскому заливу, он увидел, что тот резко сужается к югу и очень сильно уменьшается глубина. Рискуя оказаться на мели, Крузенштерн повернул «Надежду» назад, подтвердив вывод Лаперуза о соединении Сахалина с материком. Впрочем, он заметил в своём отчёте, что дальнейшее исследование этого района было бы «не бесполезным», поскольку «оставалось ещё неизведанное пространство, составляющее от 80 до 100 миль, а положение устья Амура не определено с достаточной достоверностью».
21 сентября Петропавловскую гавань покидает «Надежда», она берёт курс на Кантон, где по договорённости предстоит встреча с «Невой». Через два месяца «при крепком ветре и дожде» Крузенштерн вводит свой корабль в порт Макао. Тогда это была португальская колония на территории Китая. Совсем рядом — Кантон, где в устье реки Тигрис уже стоит «Нева», прибывшая на 17 дней раньше.
«Кантон стоит на реке Тигрисе, — писал Лисянский, — по внешнему виду он похож на большую деревню, а внутри представляет собой гостиный двор. Каждый дом служит купеческой лавкой, а улицы вообще могут быть названы рядами разных товаров и ремёсел. Улицы в нём узки, а ввиду большого количества народа, который их постоянно наполняет, проходить по ним очень трудно.
Находящаяся в городе набережная придаёт ему важный вид. На ней выстроены прекрасные здания, принадлежащие европейским купцам. Кроме европейских и американских кораблей, которые ежегодно вывозят отсюда до 30 000 тысяч разных товаров, вся Индия и морской берег до Малаккского пролива ведут с ним торговлю. Вследствие чрезвычайной многолюдности, здесь ни в чём не может быть остановки, хотя бы удвоилось упомянутое число приходящих кораблей...»
О китайцах Лисянский сообщал, что они «...очень понятливы и восприимчивы... Каждый из них в своём деле искусен и проворен. Нет вещи, которой они не в состоянии были скопировать с изумительной точностью... Кажется, их нежные руки для этого нарочно созданы... В обхождении китайцы чрезвычайно вежливы и приветливы. Повиновение же их беспредельно, так как у них на всё предписаны законы». Крузенштерн также подробно рассказывал о своих китайских впечатлениях, но он мог сравнить их с японскими, где, в отличие от Китая, сохранялась изоляция от иностранцев.
Описание плавания у Крузенштерна было более деловое и суховатое. Лисянский же старался не пропускать интересных подробностей. Например, однажды моряки поймали необыкновенного вида медузу. Она была похожа на голубой цветок с синим ободком вокруг беловатого холмика («пуговицы»). Размером не более 15 сантиметров, медуза имела множество ножек, усеянных маленькими бугорками, напоминавшими запонки.
Другое событие: пять кораблей на горизонте, по виду американских, настигли две большие вооружённые лодки «на гребле и под парусами». Корабли подняли флаги и стали беспорядочно группироваться. Лисянский подумал: не малаккские ли корсары атаковали корабли из Соединённых Штатов. Он решил, что лучше «Неве» приблизиться к «Надежде»: уж на два военных корабля пираты не отважатся напасть.
То один, то другой островок появлялся по курсу кораблей... то справа, то слева. Но они проходили мимо, исправляя по ходу неточности карты, встречающиеся довольно часто.
В частности, неправильно было указано местонахождение небольшого островка Кракатау, ставшего знаменитым после извержения одноимённого вулкана в 1883 году. Тогда была разрушена большая часть острова, на месте извержения образовалась впадина глубиной 28 метров, а от цунами на берегах Явы и Суматры погибло около 40 000 человек...
Когда «Нева» выходила из Зондского пролива, умер матрос Степан Коноплев, страдавший расстройством кишечника — диареей. Его лечили, но ничего не помогало, он катастрофически худел, превратившись буквально в мумию: кожа да кости. У западного мыса острова Ява по старинному обычаю тело матроса было опущено в морские глубины.
8 марта показался остров-атолл Кристмас (Рождество), открытый в 1777 году Дж. Куком. Безветрие долго не позволяло удалиться от острова. Именно около него внезапно исчезли жёлтые водяные змеи, достигавшие в длину четырёх метров; они сопровождали корабли от самых берегов Китая.
После возвращения из кругосветного плавания Иван Фёдорович Крузенштерн ещё почти 40 лет занимался научной и организационной работой в российском флоте. Этих лет ему хватило на то, чтобы обработать и обобщить материалы плавания, разработать проекты дальнейших исследований, поддержать новые экспедиции. Исполнял он и должностные обязанности — командовал кораблём «Благодать» в Кронштадте, был инспектором Морского кадетского корпуса, служил в русской дипломатической миссии в Лондоне (почти ежегодно ездил по Англии, о чём потом написал записки, до сего времени не опубликованные).
Весной 1815 года граф Румянцев вызвал Крузенштерна в Петербург для подготовки новой экспедиции — поиска северо-западного прохода в Атлантический океан. Во главе был поставлен молодой мореход Отто Коцебу, которого брал с собой в кругосветное плавание Крузенштерн. Экспедиция отправилась на судне «Рюрик» с подробной инструкцией Крузенштерна. А Иван Фёдорович был уволен Адмиралтейством в бесконечный отпуск для издания своих трудов.
Крузенштерн уехал в Эстонию и стал жить на мызе Асе, близ Ревеля. Планы были большие: кроме книги о путешествии в 3-х частях, он задумал издать Атлас Мирового океана с полным его гидрографическим описанием. Эту идею поддержал и Головнин, и генерал-гидрограф Сарычев, но холодно отнёсся к ней морской министр де Траверсе. Всё же он вынужден был смириться, когда Адмиралтейств-коллегия постановила издать «Гидрографию» Крузенштерна в 300-х экземплярах, но на публикацию Атласа так и не согласилась. Пришлось обращаться непосредственно к Александру I. Тем временем де Траверсе на посту министра сменил А.В. Моллер, и с разрешения императора были опубликованы 100 экземпляров Атласа. Крузенштерн, награждённый за Атлас орденом Св. Владимира 2-й степени, вернулся в состав Адмиралтейского департамента, где долго сотрудничал с Головниным и Беллинсгаузеном. Летом 1826 года после выхода в свет 2-й части Атласа Академия наук присвоила первому русскому кругосветному путешественнику звание ординарного академика. Через 10 лет Крузенштерну присуждается академическая Демидовская премия. Редкий случай в истории этой престижной для учёных России премии — Крузенштерн отказался от неё в пользу других соискателей.
Между тем его Атласом великих океанов Земли восхищался сам Джон Росс: он назвал один из кораблей своей полярной экспедиции «Крузенштерн». Также назван им скалистый мыс в Канадском арктическом архипелаге.
Естественным было назначение Крузенштерна директором Морского кадетского корпуса, в котором он когда-то учился. Он возглавлял корпус вплоть до 1842 года, создал в нём офицерские классы, преобразованные потом в Военно-морскую академию. Когда появился новый морской министр князь Меншиков, начались новые интриги вокруг Крузенштерна, хотя он уже стал адмиралом и имел мировой авторитет.
Последние годы его жизни прошли на тихой эстонской мызе, 24 августа 1846 года И.Ф. Крузенштерн скончался. Похоронен он был в Домском соборе Ревеля, где и сейчас находится его могила. Деньги на памятник Крузенштерну, установленный в 1869 г., собраны были по народной подписке. На географических картах его имя встречают современные путешественники на Новой Земле, на западном берегу полуострова Ямал, в цепи Курильских островов, в архипелаге Туамоту, в Океании и Беринговом проливе. Наконец, можно найти на карте и надводные Камни Крузенштерна — к юго-западу от Гавайских островов.
Известным путешественником стал сын Ивана Фёдоровича Крузенштерна Павел, родившийся в родовом имении Асе в 1808 году, когда его отец уже возвратился из прославившего его кругосветного плавания. По-видимому, отец первоначально не готовил сына к карьере военного моряка, потому что он учился не в Морском кадетском корпусе, а в Царскосельском лицее. Но судьба «увлекла» его в кругосветное путешествие, осуществлённое Ф.П. Литке на шлюпе «Сенявин» в 1828—1829 годах. Вернулся Павел настоящим моряком, потом участвовал в топографической съёмке Финского залива, больше десяти лет плавал на Балтике. Он составил первую точную карту реки Печоры, пройдя почти всю её — до устья.
Выйдя на своей шхуне в Белое море, путешественник попытался пройти в Карское, но это ему не удалось из-за тяжёлых льдов. Он вернулся в Малоземельскую тундру, в бассейны Печоры и Мезени, изучил волоки между протоками этих северных рек, по которым первопроходцы из Новгорода Великого дошли когда-то до Полярного Урала и перевалили его. В последнее десятилетие жизни измерял глубины в устье Печоры и завершил свою деятельность исследователем Полярного Урала.
Демидовская премия Академии наук увенчала научные заслуги Павла Крузенштерна. Параллельно он продвигался по лестнице военной карьеры и достиг звания вице-адмирала.
На обратном пути на родину через три океана Лисянский произвёл астрономические определения координат островов, мимо которых проходила «Нева». Некоторые из них впервые наносились на карту, и один из таких новооткрытых островов в группе Гавайских стал называться островом Лисянского. Лисянский оставил полное географическое описание всех островов, начиная с Кадьяка и Ситхи до Маркизских, Гавайских и острова Пасхи, где «Нева» была первым русским кораблём. В описание входили и этнографические материалы. Всё это послужило основой для составления и издания Собрания карт и рисунков, сделанных во время плавания «Невы», а также двухтомного сочинения «Путешествие вокруг света...» с атласом, изданного за счёт автора через шесть лет после возвращения экспедиции, в 1812 году.
Вместе с Крузенштерном Лисянский, произведённый по возвращении в капитаны 2-го ранга, был награждён специально изготовленной в честь первой русской кругосветной экспедиции медалью.
В отличие от Крузенштерна, он не продолжил военную карьеру. Прослужив пять лет на судах Балтийского флота, в 1809 году вышел в отставку в чине капитана 1-го ранга, занявшись изданием своей книги, которую сам же и перевёл на английский язык.
Юрий Фёдорович Лисянский скончался 26 февраля 1837 года. Кроме острова в Гавайском архипелаге, его именем названы острова в архипелаге Туамоту, в Маршалловом архипелаге и Беринговом проливе, полуостров на Охотском побережье Тихого океана, гора на Сахалине и на севере Новой Зеландии, мыс в заливе Коронации (Канада), пролив в Курильской островной гряде.
В ранней юности Литке участвовал в морских сражениях, потом было два путешествия вокруг света и три плавания в Арктику. Он был потомственный дворянин, произведённый в графское достоинство за свои личные заслуги. Естественно, стал адмиралом, но адмиралом-учёным. Его именем названы 22 географических объекта в Тихом океане и в Арктике (острова, проливы, мысы и горные вершины). А в 30-х годах XX века Северным морским путём с востока на запад, из Владивостока в Мурманск, впервые прошёл уникальный корабль (не ледокол, а ледорез), называвшийся «Литке».
Пётр I пригласил магистра философии Ивана Литке в Академию наук, когда он её только создавал. С Литке был заключён контракт, и он стал ректором гимназии при Академии. Преподавал и занимался научной работой: писал труды по физике, химии и философии. Потом преподавал в Морском корпусе и в Московском университете. Один из его сыновей, Фёдор, стал моряком: командовал кораблём в Чесменском сражении и погиб. Его именем назвал своего сына брат погибшего Пётр Иванович; он, тоже воевавший с турками, служил адъютантом фельдмаршала князя Репнина. Уйдя в отставку, занялся химией, математикой, литературой и философией. Переехав в столицу, получил должность советника таможенных дел. Екатерина II наградила его бриллиантовым перстнем, а Павел I назначил членом Коммерц-коллегии.
Семья была большая — пятеро детей — и вполне благополучная. Но всё рухнуло, когда 17 сентября 1797 года родился младший сын, ему дали имя Фёдор: мать скончалась через два часа после родов...
Отец женился снова, но неудачно: молодая мачеха невзлюбила чужих детей, особенно младшего — Федю. Когда ему исполнилось семь лет, он был определён в пансион немца Мейера у Тучкова моста. Обучение там шло с применением телесных наказаний. Вскоре умер и Пётр Иванович. Осиротевших детей разобрали родные и друзья. Федя поселился у дяди Фёдора Энгеля. Там он был предоставлен самому себе, но в доме были книги и собирались интересные люди. Самые яркие впечатления детства — встреча с суворовским генералом Багратионом и с баснописцем Крыловым, посвятившим мальчику басню «Лев и Человек». И Федю заставляли читать гостям:
Федя сам стал писать стихи и даже принялся за роман, но всё уничтожил, когда начал готовиться в военное училище. Довелось ему побывать в Кронштадте, где он познакомился и сдружился с моряками катера, понемногу приучавшими его к морскому делу. Мальчика захватила стихия моря и путешествий. В тетрадях он рисует корабли и шлюпки, а в библиотеке Морского корпуса зачитывается книгами о дальних плаваниях.
Вскоре Феде повезло: он проплыл на военном корабле из Кронштадта в Свеаборг. Там его опекал муж сестры капитан-лейтенант Иван Саввич Сульменов, полюбивший племянника как сына, занимавшийся с ним морскими науками. Занятия были очень успешны, и Сульменев обратился к военному министру с просьбой определить воспитанника «на службу во флот». Ответ пришёл положительный: «Проэкзаменовать Фёдора Литке и определить на гребную флотилию волонтёром в должность мичмана...» «Аглая» — первое судно, на котором в составе флотилии под командой капитана-командора графа Гейдена служил Литке. Два месяца простояли в Риге, потом пришёл приказ идти к Данцигу для оказания поддержки сухопутным войскам. Роль юноши в сражении состояла в курсировании на катере между лодками для передачи приказаний. «Большой трусости я не чувствовал, — вспоминал Литке, — да, сказать правду, и опасности большой не было. Ядра пролетали через головы или рикошетировали вблизи». Тем не менее в этом бою потери убитыми и ранеными превысили четыреста человек. Сражение, в котором получил «боевое крещение» Литке, было жестоким...
На зимовку судно ушло в Кёнигсберг. Там волонтёр-гардемарин узнал, что он высочайшим решением произведён в мичманы и награждён орденом Св. Анны 4-й степени. А было ему тогда всего-то шестнадцать лет...
Закончилась война с Наполеоном. Миновали «сто дней» после его возвращения с острова Эльба. Завоеватель был окончательно разбит при Ватерлоо и выслан на остров Святой Елены.
Всё это время Литке служил в Свеаборге. Там он и был назначен адъютантом к адмиралу Гейдену. Хорошее начало военной карьеры, но не для Фёдора. Его мечта — дальние путешествия.
Тут он случайно подслушал разговор мужа сестры Сульменова со старым другом, отправляющимся к русским колониям в Америке. Мечта стала явью: Литке попросил Сульменова рекомендовать его в эту экспедицию.
Он был включён в состав экипажа шлюпа «Камчатка», на котором в 1817 году отправился в кругосветное плавание с заходом в Русскую Америку прославленный мореплаватель Василий Михайлович Головнин. Вторым мичманом на «Камчатке» был назначен барон Фердинанд Врангель, сверстник Литке. Молодые моряки крепко сдружились в этом первом для обоих дальнем плавании. Их дружба не прерывалась полвека, до смерти Врангеля, который прожил на 12 лет меньше Литке. Кругосветка на «Камчатке» под руководством Головнина обоих мичманов сделала учёными, открыла каждому из них свою неповторимую дорогу.
Двадцатилетний Фёдор Литке 26 августа 1817 года на обложке тетради, которую начал заполнять с первого же дня, написал: «Мысли, воспоминания и впечатления». Но первую запись («В погожий день конца августа 1817 года мы снялись с якоря...») от последующей отделяет не меньше месяца. Всё это время Литке мучила морская болезнь, которой он, неожиданно для себя самого, оказался подвержен.
Первый заход был в английский Портсмут. Литке записывал: «Капитан меня невзлюбил, главным образом, по собственной моей вине, но отчасти и вследствие разных случайностей, для меня неблагоприятных». В самом деле, Головнин был очень строг и требователен. Но за этой внешней стороной скрывалось внимательное отношение к юному моряку (Головнин был старше почти на 20 лет) и желание помочь ему в преодолении трудностей морской службы. Интуитивно Головнин чувствовал в нём продолжателя своего дела, знал о трудном детстве Фёдора и о том, что он уже в 15 лет участвовал в морском бою. Всё это и Головнину было знакомо.
С попутным ветром, не встретив ни штормов, ни штиля, «Камчатка» прошла от Портсмута до Рио-де-Жанейро. Две недели простояла в бразильской столице, а затем, обогнув мыс Горн, прибыла в главный порт Перу — Кальяо.
На этом отрезке пути в течение трёх недель шли против ветра в постоянном шторме, под непрекращающимся дождём. В перуанской столице Лиме испанские власти встретили русских с почестями, хотя в то время и шла война за отделение от Испании. Но суда повстанцев, встреченные у берегов Чили, не без препятствий, всё же пропустили «Камчатку», убедившись, что идёт она под русским флагом. А курс был уже проложен к берегам далёкой Камчатки.
Простившись с весной южного полушария — в Бразилии (в январе) и в Перу — в феврале, в мае моряки застали самое её начало в Авачинской бухте на Камчатке, только освободившейся от льдов. К Петропавловску приближались среди льдин, которые все члены команды расталкивали шестами. Это своеобразное «ледовое плавание», первое для Литке, продолжилось больше недели.
На пути к Ново-Архангельску обследованы Алеутские острова. Уточнено их положение на карте, проверены навигационные приборы и, главное, — состояние островного населения, жалобы на неблагополучие которого дошли до Петербурга. Головнин поручил Литке осмотреть лачуги островитян и записать их жалобы. Литке составил докладную записку, по которой Головнин своей властью сместил особенно злоупотреблявших своим положением чиновников.
Три месяца провела «Камчатка» на Алеутах, медленно переходя от острова к острову. А затем был проложен курс к Гавайским островам. Контраст роскошной природы тропиков с Камчаткой и Алеутами поразил Литке. Понравились ему и аборигены. Одного из них, взятого Головниным на корабль, Литке стал обучать русскому языку и арифметике, обращению с навигационными приборами.
Следующий на пути архипелаг — Марианские острова. Точными измерениями, в которых участвовал Литке, установили, что остров Гуам (Гуахам) находится на 58 миль восточнее того места, которое указано на карте. Затем «Камчатка» почти месяц простояла на ремонте в одном из портов Филиппинских островов, где встречен был и Новый — 1819-й — год.
Бурным был подход к мысу Доброй Надежды. По пути судно завернуло к острову Святой Елены, где под международной охраной жил самый знаменитый узник того времени — Наполеон Бонапарт. На борт «Камчатки» поднялся начальник русской охраны. Сойти на берег морякам не разрешили, и на следующий день «Камчатка» подняла якорь.
74 дня не заходила «Камчатка» в порт. Только на Азорских островах, на рейде острова Фаял судно остановилось. Команде был дан отдых на 17 дней. Литке по поручению Головнина занялся гидрографическими исследованиями. Он описал берега острова, измерил прибрежные глубины, нанёс на карту рельеф дна.
Два месяца занял переход парусника от Азор до берегов Англии. И вот в солнечный июльский день «Камчатка» вернулась в Портсмут, покинутый два года назад. Когда судно стало на рейде в Кронштадте, был подведён итог — в плавании прошло двадцать четыре месяца и десять дней.
Василий Михайлович Головнин был удовлетворён своим вторым кругосветным плаванием. Был доволен он и мичманом Литке, которому по прибытии в Кронштадт присвоили звание лейтенанта. Его лично поздравил поднявшийся на борт парусного судна морской министр России маркиз де Траверсе.
Головнин аттестовал Литке как офицера, «полюбившего море и морскую службу, умеющего владеть собою, решительного и смелого в минуту опасности...» Эти качества он считал вполне достаточными для того, чтобы возглавить Арктическую экспедицию, сформированную Гидрографическим управлением. И Головнин рекомендовал руководителем Фёдора Петровича Литке, хотя тому исполнилось всего 23 года.
Целью экспедиции были осмотр берегов двух островов Новой Земли, определение их площади и географического положения основных мысов, измерение длины разделяющего Северный и Южный острова пролива Маточкин Шар. Обстоятельства могли вынудить экспедицию к зимовке. Поэтому на предоставленный Морским министерством военный бриг «Новая Земля» была погружена изба с двумя каминами, 350 пудов угля, 25 саженей дров; воды взяли на четыре с половиной месяца. В продовольственном запасе — 12 пудов сахара, 2 тысячи куриных яиц. Для предотвращения заболеваний — 12 пудов клюквы, ведро лимонного сока и 10 фунтов стручкового перца. Не забыли также бочки, вместившие 10 вёдер рома и 6 вёдер тенерифского (с Канарских островов) вина.
Военный бриг «Новая Земля» стоял в Архангельской гавани. Три пушки на вооружении, четыре гребные шлюпки принайтованы на палубе, в трюмах — запас продовольствия, в каюте капитана — приборы: хронометр, секстант, термометры, барометр, буссоль для проведения глазомерной съёмки.
В разгар лета, 14 июля 1824 года, бриг вышел в море. Фёдор Литке стоял на капитанском мостике. Впервые он прикоснулся к Северу у берегов Аляски и на востоке России. Туда направились теперь два его друга «по кругосветке»-1 — Врангель и Матюшкин, тоже оба Фёдоры. А третий Фёдор находился далеко от них, на западе Арктики, у Новой Земли.
Этот остров, разделённый на две части проливом Маточкин Шар, был первым препятствием на морском пути вдоль северных берегов Евразии с запада на восток. Обойти его пытались давно и многие.
На карте, составленной в 1508 году, к северу от той части Азии, где подходил к морю меридиональный Уральский хребет, был показан пустынный остров, очень похожий по своему местоположению на Новую Землю. Правда, не ясно было, остров это или полуостров. Сведения об этом участке суши могли быть получены только от русских, значит, по крайней мере, в конце XV века они там уже бывали.
Совсем не трудно было достичь Новой Земли из устья Печоры, откуда отправлялись промышленники на север охотиться на морского зверя. Итальянский учёный Юлий Помпоний Лэт, живший в конце XV века, писал: «На Крайнем Севере, недалеко от материка, находится большой остров; там редко, почти никогда не загорается день; все животные там белые, особенно медведи». Считается, что это первое письменное упоминание о Новой Земле. В следующем столетии европейцы уже не сомневались в том, что «холмогорцы ездят на Новую Землю ежегодно». Так говорилось в документе, относящемся к 1586 году.
Знаменитый Николай Витзен в своей книге «Север и Восток Тартарии», опубликованной в Амстердаме в 1705 году, ссылался на итальянского писателя Мавро Урбино, писавшего: «Русские, плавающие по северному морю, открыли около 107 лет назад остров, дотоле неизвестный, обитаемый славянским народом и подверженный... вечной стуже и морозу... Он превосходит величиной остров Кипр и показывается на картах под названием Новая Земля».
Название пролива Маточкин Шар появилось в 1598 году на карте Конрада Лёва, опубликованной в Кёльне. Первые сведения об этом проливе сообщены в сочинении «Записки о самоедах», напечатанном в Кёнигсберге в 1762 году: «...под 73° северной широты на восточной стороне, остров разрезается каналом или проливом, выходит в Северное море... Неизвестно, доступен ли этот пролив для мореплавания; он, несомненно, всегда бывает покрыт льдом...»
На европейских картах Новая Земля первоначально изображалась как очень большой остров, похожий даже на материк, распространяющийся далеко на восток и север. Более правильные очертания появились лишь на карте, составленной участником экспедиции В. Баренца Герритом де Фером в самом конце XVI века. Достаточно точно определена была северная оконечность островов, более или менее реальными стали контуры западного берега, восточный же берег, значительно более суровый и труднодоступный, долгое время оставался неизвестным.
Начало научному исследованию Новой Земли положила экспедиция Фёдора Розмыслова. Он отправился в 1768 году на острова проверить сообщение промышленника Якова Чиракина об узком «поперёк острова» проливе. Проливом этим можно было бы пройти в Карское море и дальше — на Обь и в Америку. Знать бы только, свободен ли он ото льда...
Кроме этого, экспедиции предписывалось «осмотреть в тонкости, нет ли на Новой Земле каких руд и минералов, отличных и неординарных камней, хрусталя и иных каких курьёзных вещей, соляных озёр и подобного, и каких особливых ключей и вод, жемчужных раковин, и какие звери и птицы, и в тамошних водах морские животные водятся, деревья и травы отменные и неординарные и тому подобных всякого рода любопытства достойных вещей и произращений натуральных».
У Фёдора Розмыслова была и научно-исследовательская программа. На трёхмачтовом судне водоизмещением около восьми тонн, называвшемся «кочмарой», экспедиция прибыла к входу в Маточкин Шар 25 августа 1768 года. Розмыслов провёл съёмку берегов залива, измерил его глубины. Выйдя к Карскому морю, он увидел его на редкость чистым, не заполненным, как обычно, льдами, за что издавна звали его моряки «ледовым погребом». Можно было плыть дальше на восток, вплоть до устья Енисея, но у старого судёнышка открылась сильная течь, на нём даже в Архангельск в пору осенних штормов возвращаться было рискованно: требовался ремонт. Розмыслов решил остаться на зимовку в проливе.
Избушку построили в Тюленьей бухте, потом ещё одну — на Дровяном мысу. Там умер в полярную ночь Яков Чиракин. Вскоре цинга скосила ещё трёх зимовщиков, больны были и остальные. Но всё же с восходом солнца Розмыслов продолжил съёмку берегов. Когда в августе пролив освободился ото льда, «кочмара» вышла в море, но, попав в полосу льда, снова получила пробоину. Пришлось вернуться в Маточкин Шар, где, к счастью, встретилась поморская лодья. На ней Розмыслов и его спутники вернулись в Архангельск, привезя с собой первую карту пролива, разделившего два острова Новой Земли.
Обо всём этом Литке читал в книгах и в рукописных отчётах, хранящихся в военно-морском архиве. Теперь ему самому предстояло преодоление препятствий, считающихся непреодолимыми. Бриг «Новая Земля» уже побывал у Новой Земли, но командовавший кораблём лейтенант А.П. Лазарев утверждал, вернувшись из плавания, что берега Новой Земли недоступны, и отказался продолжать работу. Собственно, Литке взялся за дело, признанное его предшественником безнадёжным.
Правда, молодому капитану не повезло в самом начале пути. Бриг медленно шёл по извилистому фарватеру в устье Северной Двины. Искусные лоцманы вывели его в море и туманным утром покинули корабль. Литке не уходил с мостика три ночи, но потом решил чуть-чуть отдохнуть, не успел он прилечь, как судно вздрогнуло от удара. Коварная мель, которой не было на карте! Дело осложнилось тем, что начался отлив и судно оказалось посреди осушенного дна, на острове, в полуверсте от схлынувшей воды. Матросы ходили вокруг по сухому песку.
Команды капитана были быстрые и чёткие. Следовало не пропустить момент прилива, подготовиться к тому, чтобы вывести судно. Наконец вода стала возвращаться. Литке вспоминал: «Все меры к спасению были приняты, и при полной воде бриг благополучно стянули с мели...»
Ледовитый океан встретил холодным ветром, тормозившим движение парусника, потом направление ветра переменилось, и бриг заскользил по свинцовым волнам на северо-восток. Но вскоре флотилия мощных льдин выстроилась на горизонте. Сначала их приняли именно за корабли, но это была ледовая защита острова, не пропускавшая к нему судно. Лавируя между льдинами, бриг медленно двигался, то и дело отступая назад. Особенно безнадёжной казалась ситуация ночью: «Нас окружали со всех сторон мелькавшие сквозь мрак, подобно призракам, ледяные исполины. Мёртвая тишина прерываема была только плеском волн о льды и изредка глухим воем моржей, всё вместе составляло нечто унылое и ужасное».
22 августа показалась куполовидная вершина, её назвали Первоусмотренная. Потом, когда этой горе нашли место на карте, она стала называться горой Сарычева. Две недели продолжалось преодоление ледяного барьера. Удалось прорваться и увидеть контуры земли, но подойти ближе оказалось невозможным. Её очертания не узнавал даже бывавший ранее на Новой Земле матрос Смиренников: вроде должен быть мыс Бритвина, но что-то не очень похож... Бриг продвигался дальше к северу. Вскоре появилась гора, похожая на храм с высокой колокольней. Литке решил дать ей имя Головнина, своего учителя, без участия которого, возможно, он и не попал бы в эти края.
Медленно, ложась то и дело в ледовый дрейф, шла «Новая Земля» на север вдоль неведомого берега: покрытые снегом хребты сменялись каменистыми утёсами; глубокие бухты — выступающими в море мысами. Стоял почти непрекращавшийся туман, из которого выныривали то редкие птицы, то морж, то тюлень. На берегу видели две избы, но людей около них не было. Литке искал пролив Маточкин Шар, но так и не нашёл его. Потом выяснилось, что бриг прошёл мимо, и не один раз, не заметив мыса.
Льды смыкались впереди, преграждая путь на север. Когда повалил густой снег и стало ясно, что наступает зима, было решено повернуть назад. До Архангельска шли ровно месяц.
Изучение полученного экспедицией материала показало, что она была не такой уж безрезультатной. Удалось вычертить значительный отрезок береговой линии Новой Земли. В докладе морскому министру Литке признал свои ошибки в этом походе, вполне объясняемые отсутствием опыта и поздним выходом в море. Но главная цель всё же была достигнута: удалось опровергнуть представление о недоступности островов. «При всём неуспехе своём, экспедиция сия доказала совершенную неосновательность мнения, будто бы берега Новой Земли от накопившихся годами льдов сделались недоступными...»
Так закончил Литке свой доклад морскому министру маркизу де Траверсе. Прочитав его, министр решил, что следует на будущий год дать молодому капитану новое, более сложное задание. Начать работу следовало уже весной: сначала у западных берегов Белого моря, в Лапландии. А в середине лета, когда станет возможным плавание во льдах Баренцева моря, было приказано отправиться к Новой Земле и «непременно достигнуть её северной оконечности и, определив широту оной, возвратиться к Маточкину Шару...»
После небольшого ремонта 21 июня 1822 года бриг «Новая Земля» вышел из Архангельска. На борту находилось 48 человек. Гордостью капитана была кожаная алеутская байдара, лично переданная ему Г.А. Сарычевым. Как обычно, лоцманы проводили бриг до выхода из устья реки. Белое море встретило жестоким штормом, преодолевая который парусник двинулся к мысу Канин Нос, где надо было провести первые наблюдения. Но ветер заставил повернуть к другому мысу — Святому Носу и лежащим за ним Иоканьгским островам. Решили бросить якорь и высадиться на одном из них — низменном острове Сальном. Этот зелёный остров весь был усыпан цветущей морошкой и диким луком. Морошка ещё не созрела, луком же можно было запастись на всё лето (кольская морошка была хорошо известна в столице, её каждый год отправляют в «высочайший адрес» к царскому столу).
Литке со своими помощниками сразу же приступил к астрономическим и магнитным наблюдениям. Регулярно измерялись высоты прилива и время его наступления. Между сроками наблюдений учёные на шлюпках отправлялись к другим островам Кольского залива, контуры их наносились на карту. Безымянным островам были даны названия. Литке спешил, пока сохранялась безоблачная погода и круглосуточное полярное солнце не пряталось за облаками. Солнце было нужно для астрономических измерений.
Лопари (саами), жившие на островах, заметили «пришельцев» и проявили большой интерес к тому, чем они занимались. Моряки, в свою очередь, обратили внимание на необычные приёмы рыбной ловли и охоты. Например, сёмгу лопари ловили на приманку, в качестве которой использовали мелкую рыбку песчанку. Русские моряки участвовали в лопарской охоте на зайцев, собирали с ними грибы...
Остров за островом, берег за берегом — так обследован был весь Кольский полуостров. Дошли даже до Екатерининской гавани, в которой сохранились постройки середины XVIII века, когда в гавань заходила русская эскадра. Здесь бывали и англичане, и не один раз. В будущем на берегу самой удобной незамерзающей бухты Кольского полуострова возникнет посёлок Кола, а затем и заполярный город-порт Мурманск. Был описан большой остров Кильдин, а вот остров Витзен, который значился в инструкции морского министра, обнаружить не удалось. Литке решил, что он не существует, хотя на древней голландской карте 1688 года остров изображён, рядом с ним — корабль и шлюпки в погоне за китом. Литке записал в своём отчёте: «Вероятно, какой-то китолов, приняв туман за землю, что, как известно, в возвышенных широтах случается весьма часто, по возвращению в Голландию сообщил мнимое открытие соотечественникам своим».
Русские промышленники, часто ходившие на своих судах в этих местах, никакой земли тут не приметили.
В августе 1822 года Литке повёл бриг к Новой Земле. Льдов было меньше, чем в прошлом году, и на пятые сутки показалась на горизонте куполообразная гора Первоусмотренная, покрытая снегом, её видели в прошлом году сквозь туман. Матрос Смиренников на сей раз опознал видимый им прежде новоземельский берег, вспомнил и бухту Безымянную, и островок в ней.
Теперь уже Литке верил, что удастся найти и Маточкин Шар. Но прошло ещё часов восемь, прежде чем Смиренников узнал островок Паньков, на котором он провёл когда-то лето. Дальше показался мыс Столбовой, островок Матюшев. А вот и пролив, плохо заметный с моря, потому что его закрывают с обеих сторон два мыса — Чёрный и Бараний.
Измерив координаты входа в Маточкин Шар, Литке убедился, что Розмыслов точно нанёс его на карту. Входить в пролив не стали, потому что погода портилась, а нужно было успеть как можно больше заснять западный берег Северного острова.
Бриг пошёл на север вдоль ещё не нанесённого на карту берега. Впервые на карте появились названия мысов, бухт, островов. Некоторые из них давались по именам участников плавания: залив Софронова (Штурман брига), мыс Прокофьева (второй штурман).
Литке вспомнил и своих коллег, и друзей, никогда не видевших Новой Земли. Так появились гора Крузенштерна, остров Сульменова, остров Врангеля. (В эти самые дни Фердинанд Врангель, с которым Литке сдружился во время кругосветного плавания на шлюпе «Камчатка», пробирался на собачьих упряжках вместе с Фёдором Матюшкиным, тоже с «Камчатки», через ледяные торосы Чукотского моря. Между друзьями лежали тысячи вёрст Ледовитого океана).
Литке стремился к северной оконечности Новой Земли. Льдов становилось всё больше, барометр падал. Того и гляди, могла вернуться прошлогодняя погода, помешавшая исследованиям. Судя по карте, мыс Желания был достигнут, и судно повернуло было на восток, чтобы пройти в Карское море. Но утром моряки увидели перед собой ледяной щит, покрывающий север архипелага Новая Земля. Над белой пустыней вздымались остроконечные пики гор, погребённых подо льдом. Карта оказалась неверной, но это был чертёж Баренца, который почти 230 лет назад обогнул мыс Желания.
Литке практически первым открыл ледниковый покров Новой Земли, первым описал её безжизненный облик. Два года назад такое же обилие льда, но ещё более грандиозное, увидели на далёком юге планеты русские мореплаватели Фаддей Беллинсгаузен и Михаил Лазарев, подошедшие на шлюпах «Восток» и «Мирный» к шестому материку Земли — Антарктиде.
В дневнике Литке появилась запись: «Пустота, нас окружающая, превосходит всякое описание. Ни один зверь, ни одна птица не нарушает кладбищенской тишины. К сему месту можно по всей справедливости отнести слово стихотворца:
Чрезвычайная сырость и холод вполне соответствуют такой мертвенности природы... Мы начинаем воображать, что навсегда отделены от всего обитаемого мира...»
Моряки повернули на юг, к Маточкину Шару, но в пролив решили не заходить, опасаясь оказаться в плену льдов на пороге зимы. Литке с группой офицеров сошли на берег пролива у старинного Староверского, давно заброшенного становища, где в пролив впадала крохотная речка Маточка. Когда-то здесь жили поморы. Несколько крестов, полуразвалившаяся изба, опрокинутые карбасы, невода, растянутые на кольях, кресты на могилах... «Маточкой» поморы называли маленький деревянный компас. Этим словом и был назван пролив, разделяющий два острова Новой Земли. Оставшееся время Литке намеревался посвятить осмотру южной оконечности архипелага, но поднявшаяся внезапно буря не позволила продолжить работу. Надежды на улучшение погоды не было, решено было возвращаться в Архангельск.
«Чрезвычайно прискорбно было мне... видеть себя в необходимости оставить недовершённым начатое нами дело... Но нас успокаивала мысль, что причиной тому препятствия физические столько же, как и льды непобедимые...» Эта запись относится к началу сентября 1822 года.
Как и раньше, Литке провёл зиму в Петербурге, отчитываясь за проведённые работы. Их результаты были высоко оценены, и он получил досрочное повышение в звании — стал капитан-лейтенантом, а его спутники были награждены орденами. С твёрдой уверенностью в том, что третья экспедиция завершит обследование берегов Новой Земли, в июне 1823 года Литке вышел на парусном бриге «Новая Земля» из Архангельска. Сильный шторм изрядно потрепал корабль, несколько раз он садился на мель, а потом попал в полосу штиля.
Но состояние неподвижности мало свойственно Белому морю. Северо-западный ветер не заставил себя долго ждать. Бриг снова оказался у Кольского побережья, у Иоканьгских островов. Подробно была описана Териберская бухта, Мотовской залив, полуостров Рыбачий, — он на старых картах изображался как остров, но Литке решил, что перешеек образовался в результате поднятия, и был совершенно прав. Впоследствии было установлено, что вся Скандинавия медленно всплывает, освободившись от придавливавшего её ледяного покрова.
«Новая Земля» дошла до Печенги, до Варангер-фиорда и пограничного с шведско-норвежским королевством мыса Киберг. В конце июля бриг подошёл к Новой Земле, но к мысу Желания его опять не пустили тяжёлые льды и густые туманы. Зато удалось войти в Маточкин Шар. Поручив бриг лейтенанту Лаврову, сам Литке высадился на берег, чтобы провести астрономические наблюдения. Лавров благополучно прошёл пролив, замерил его длину, которая оказалась на три мили больше, чем у Розмыслова. Выход из пролива в Карское море был заблокирован льдами, и Литке направил бриг к проливу Карские Ворота (между Новой Землёй и островом Вайгач). Удивительно, но Карское море оказалось совершенно безлёдным. Можно было выйти к восточному берегу Новой Земли и наконец нанести его на карту. Но опять не повезло: коварная, не обозначенная на карте мель («банка»). Нос судна врезался в высокое поднятие дна, удар был настолько сильным, что вышибло руль. За первым последовали ещё несколько ударов, совершенно разрушивших корму; её обломки разлетелись вокруг. Но, к счастью, корпус судна выдержал, пробоины вроде не было. Следовало быстрее, пока следующие друг за другом удары не развалили судно, сниматься с мели.
«Рубить канаты!» — скомандовал Литке. Тут рванул ветер, сдвинул судно, оно снова оказалось в воде и, послушное ветру, но лишённое руля, понеслось вперёд. Управлять бригом было невозможно. Починить руль и поставить его на место — вот главная задача. Её решили за полтора часа, но всё же состояние судна было таким, что о продолжении работ не могло быть и речи.
На пути к Архангельску находился остров Колгуев, нельзя было не воспользоваться возможностью сделать его описание, для этого пришлось задержаться. Тем временем ветер опять развёл волну. Одна из них ударила в только что поставленный на место руль и снова вышибла его. Матросы подняли его на палубу, и тут стало ясно: крюки, державшие руль, съела ржавчина. Пришлось на палубе устроить кузницу и ковать новые крюки. Благодаря самоотверженной работе матросов, руль был восстановлен и судно обрело управление. 31 августа оно вернулось в Архангельск.
Моряки осмотрели бриг, перевернув его вверх килем в доках Соломбалы, и ужаснулись. Живого места не было на корпусе: все металлические части искорёжены, а деревянные — расщеплены. По словам Литке, «ещё два-три удара кормою... и до сей минуты не знали бы, где и какая постигла нас участь».
Фёдору Петровичу стало ясно: парусный бриг «Новая Земля» уже не годится для плавания в ледовитом море. Но начальник Морского штаба Моллер решил, что, пока не достигнут мыс Желания и не описано восточное побережье Новой Земли, работу, порученную Литке, нельзя считать завершённой. Ему приказали в четвёртый раз идти в Ледовитый океан всё на той же многострадальной «Новой Земле».
«С меня довольно и первых трёх экспедиций, — возражал Литке. — По моему разумению, всё, что для указанной цели возможно было совершить на парусном судне, не приспособленном к борьбе со льдами, совершено было...»
Но морской чиновник настаивал на том, что необходима четвёртая экспедиция «для довершения начатого обозрения той страны». В подчинение Литке передали ещё два судна, занимавшихся промерами в Белом море и в устье Печоры. Он был назначен начальником гидрографических экспедиций трёх морей — Белого, Баренцева и Карского.
Фёдор Петрович снова выехал в Архангельск. Несчастье случилось уже в начале пути из Петербурга. Лошади сошли в пургу с дороги, сани свалились в овраг и опрокинулись, придавив Литке, его младшего брата, матроса и возчика. С трудом они выбрались, кроме матроса, который был задавлен насмерть. Положив труп на сани, поехали дальше в Архангельск.
В середине июля 1824 года Литке подготовил три судна, в том числе и подремонтированную «Новую Землю». В четвёртый раз пошла она к берегу двойного острова, лавируя между льдами. У самого берега льды сомкнулись сплошным полем. Для того чтобы его обойти, пришлось заметно отклониться к западу. Литке намеревался пройти к северу от Новой Земли по проливу, отделяющему её от Шпицбергена. Он помнил о том, что Виллем Баренц 228 лет назад от открытого им Шпицбергена вышел прямо к мысу Желания. У Литке был шанс открыть в этом водном пространстве неизвестную тогда Землю Франца Иосифа.
Пройдёт почти полвека (Фёдор Петрович ещё будет жив и узнает об этом из газет), и корабль австро-венгерской экспедиции, зажатый дрейфующим льдом, совершенно случайно встретит эту неведомую землю.
Литке же ничего, кроме льдов и тумана, найти не удалось. Он повернул бриг к острову Вайгач, так как не был уверен в том, что плавание в такой тяжёлой ледовой обстановке окончится благополучно. На всякий случай он бросил в море бутылку с запиской, в которой указывались координаты места и содержалась просьба сообщить их правительству России. Записка была написана на четырёх языках: русском, французском, английском и немецком...
В сплошном тумане судно подошло к Вайгачу, за ним открылось свободное ото льда Карское море. Но это было недолго: снова пришли льды. Сделав астрономические наблюдения у острова Колгуев, Литке привёл бриг в, как обычно, встречающее штормом горло Белого моря. У закрывающего вход в устье Северной Двины острова Мудьюг встретились все три судна, покинувшие полтора месяца назад Архангельск. Их приветствовало удивительное небесное явление: из-за облаков выглянуло солнце и вокруг него возник разорванный круг радуги. Около часа держалось это редкое (цветное) в бело-чёрном арктическом мире зрелище. «Мы ныне столько же счастливы, как и в прежние экспедиции», — записал Фёдор Петрович.
Он решил теперь заняться обработкой полученных в четырёх экспедициях материалов и попросил причислить его к Адмиралтейскому департаменту. Для продолжения работ в северных морях Литке рекомендовал гидрографа М.Ф. Рейнеке. Сам же засел за монографию.
Однажды в Адмиралтействе он встретил старого друга — Фердинанда Врангеля, только что возвратившегося из экспедиции на северо-восток Сибири. Удивительное совпадение — путешественники вернулись в одно время. Они решили поселиться вместе, подыскав квартиру неподалёку от нужной обоим библиотеки Адмиралтейства — на Васильевском острове. К ним присоединился младший брат Литке, Александр, участвовавший в его полярных плаваниях, назначенный в Морской гвардейский экипаж.
Стали работать вместе. В свободное время ходили в гости к общим друзьям — братьям Бестужевым. Там собирались свободомыслящие офицеры: обсуждали положение в России, строили планы преобразований. Литке вспоминал: «...из всех бывавших у них только мы не попали в декабристы... никогда с их стороны не было попытки вовлечь нас в Тайное общество, ниже намёка. Видно, не доверяли нам...». Неожиданная смерть 19 ноября 1825 года в Таганроге Александра I привела к активизации тайных обществ. Поводом для восстания послужило отречение от престола брата царя, Константина, которому все уже присягнули. Литке видел войска, построенные на Исаакиевской площади, слышал пушечные выстрелы, потом узнал о расправе с теми, кого позже стали называть «декабристами». Несколько близких друзей Литке и Врангеля сосланы были на каторгу в Сибирь.
Он в то время работал в Петербурге над книгой, которой дал название «Четырёхкратное путешествие в Северный Ледовитый океан, совершенное по повелению императора Александра I на военном бриге «Новая Земля» в 1821, 1822, 1823 и 1824 годах флота капитан-лейтенанта Фёдором Литке».
Мореплаватель сделал в своих путешествиях много. Он подсчитал, что за четыре экспедиции составил описи 370 миль Мурманского побережья, 650 — Новоземельского, 60 — островов. Им было составлено 18 карт, в которых использовались наблюдения на 28-ми астрономических пунктах. До экспедиций Литке было всего два астропункта на Кольском берегу, а на Новой Земле — их не было вовсе. Кроме того, определено было магнитное склонение в 46-ти пунктах, открыто постоянное течение северного направления вдоль западного берега Новой Земли. Его потом назвали течением Литке.
Два года Литке работал над книгой. Она вышла в 1828 году и была отмечена в научном мире как выдающееся явление. А автор её в это время был очень далеко и от Петербурга, и от Новой Земли, которая занимала его на протяжении пяти лет жизни.
В начале 1826 года произошёл очередной поворот в судьбе Фёдора Петровича. Адмиралтейство организовало новую кругосветную экспедицию, начальником которой был назначен М.Н. Станюкович (отец писателя-мариниста). Два корабля специально для этой экспедиции построили на Охтинской верфи в Петербурге. Первый был назван именем начальника Морского штаба Антона фон Моллера, и его командиром назначили Станюковича, капитаном второго шлюпа «Сенявин» стал Фёдор Литке. Задача экспедиции — исследование северной части Тихого океана, включая острова и сближающиеся побережья Азии и Америки.
И Моллер, и Сенявин ещё были живы. Адмирал Дмитрий Николаевич Сенявин был героем Русскотурецкой войны, разгромившим в 1807 году турецкий флот в Дарданеллах и утвердившим маневренную тактику боя. Литке гордился тем, что ему доверили судно с таким громким именем.
20 августа 1826 года оба корабля вышли из Кронштадта. Они должны были идти вместе до Алеутского острова Уналашка, а дальше разойтись. Описание Камчатки, Чукотки и Курил должен был совершить Ф.П. Литке. Не возбранялось ему на зиму спускаться к экватору, исследовать Каролинские острова. «Лишь западнее островов Маршалла, — говорилось в инструкции, — не надобно вам ходить, ибо пространство, лежащее на восток... предписано лейтенанту Станюковичу».
Но корабли разошлись, выйдя вместе из Портсмута, — Атлантический океан они пересекли порознь, встретившись только в Рио-де-Жанейро. В чилийский Вальпараисо «Сенявин» пришёл, когда «Моллер» уже отплывал. Литке с офицерами совершил путешествие в столицу Перу Лиму, где побывал 10 лет назад, когда плавал на «Камчатке» Василия Михайловича Головнина. Зато к Русской Америке «Сенявин» подошёл раньше намеченного срока, пройдя Тихий океан без захода на Сандвичевы (Гавайские) острова.
12 июня, не встретив ни одного острова в водной пустыне Тихого океана, «Сенявин» бросил якорь в Ситхинской бухте, над ней на высокой скале возвышалась Новоархангельская крепость — административный центр Русской Америки. Это был своеобразный город, в котором русские охотники и рыбаки жили бок о бок с алеутами и индейцами-колошами. Здесь была и верфь, где строили большие корабли.
Литке сдал грузы, предназначавшиеся Российско-Американской компании, провёл необходимые наблюдения и через неделю вышел к острову Уналашка, для которого предназначалась пшеница в трюме «Сенявина». На борту шлюпа находился известный в Русской Америке человек — Иннокентий Вениаминов, священник и учёный, географ и этнограф, исследователь природы Аляски и алеутского народа. Много Вениаминов рассказал об алеутах, сопровождая Литке по островам протянувшейся до Камчатки гряды. На короткое время судно останавливалось у островов Прибылова и Св. Матвея. Больше месяца пробыл «Сенявин» в Русской Америке, но наступила осень, и нужно было спешить в Петропавловск. Там Литке ждала почта за год. Отправил и он свой отчёт о плавании: бумаги придут в Петербург через два месяца.
Конусы камчатских вулканов уже оделись снегом, когда «Сенявин» снялся с якоря в Авачинской бухте, взяв курс прямо на юг, по 160-му меридиану к Каролинским островам Океании. Этот архипелаг рассыпан в океане близ экватора и состоит из тысячи небольших островов. Работы с ними (не все были описаны и помечены на карте) хватило до конца года. Впервые были открыты и нанесены на карту населённые полинезийцами остров Пыйнипет и много мелких, образовавших группу, их Литке назвал островами Сенявина. Зиму 1828 года шлюп провёл среди Марианских островов, а 1 июня — снова на рейд Петропавловской гавани.
Две недели «Сенявин» стоял в Петропавловске, а потом отправился на север, к берегам Чукотки и в Берингов пролив, соединяющий Тихий океан с Северным Ледовитым, там в своё время Литке немало походил среди льдов на бриге «Новая Земля».
Теперь он снова плыл на север. На карту ложатся береговые линии островов. В заливе Святого Лаврентия исправлены многие неточности, у берегов Чукотки на карте появились новые названия, и среди них — пролив Сенявина. В полдень 10 августа корабль оказался точно в том месте, где ровно 100 лет назад Витус Беринг встретился с чукчами. Литке назвал это место мысом Столетия. Ещё несколько названий, напоминающих историю путешествий и русских военных побед появились на карте: мысы Беринга и Чирикова, бухта Архангел Гавриил (так называлось судно Беринга), мыс Кинга (в память погибшего в этих местах участника экспедиции Джеймса Кука). Мыс Наварин и гора Гейдена напоминали о победоносном для русского флота сражении, связанном с именем графа Гейдена, с ним когда-то служил Литке.
28 октября «Сенявин» и «Моллер» покинули Камчатку. На полуострове уже наступила зима. Месяц плавания налог — и моряки вернулись в лето, оказавшись среди Северных Каролинских островов. Здесь продолжались научные исследования: были составлены описания островов, проведены астрономические и геомагнитные наблюдения. Дальше путь — к Филиппинским островам, куда подошли в самом конце года. В Маниле уже стоял раньше прибывший «Моллер». Вместе встретили Новый, 1829 год. Большой удачей была покупка исключительно прочного, не склонного к набуханию в воде манильского троса, изготовлявшегося из волокон бананового дерева. Такой трос — мечта моряков всех стран.
После отдыха и пополнения необходимых запасов на Филиппинах корабли снялись с якоря. «Моллер» взял курс на крайний юг Африки, а «Сенявин» направился к острову Святой Елены, расположенному в Южном полушарии, прямо посреди Атлантического океана, для проведения в расположенной там обсерватории наблюдений за качанием маятника, очень важных в решении проблемы о форме земного шара. Натуралисты экспедиции Мертенс и Постельс тем временем обследовали геологию острова, известного своей красной глиной, покрывающей базальты давнего вулканического извержения, и эбеновым деревом, отличающимся необычайной прочностью древесины. Русские моряки не могли удержаться от того, чтобы не осмотреть дом, в котором жил и умер 8 лет назад знаменитый Бонапарт. Но ничего похожего на музей они не обнаружили. Дом был возвращён прежним владельцам Лонгвудам, восстановившим в нём ферму. Странно было видеть в спальне Наполеона лошадей — спальня стала конюшней. Могила самого знаменитого человека XIX столетия заросла плакучими ивами.
До острова Фаяла в Азорском архипелаге суда шли пять недель. Несмотря на большую усталость всей команды и естественное желание отдохнуть в поистине райском уголке, Литке распорядился запастись пресной водой и продуктами и сразу же, пробыв на рейде всего день, отправляться дальше, чтобы в установленные сроки прибыть на родину.
Через десять дней с попутным ветром суда достигли французского берега. В порту Гавра оба они стали на краткосрочный ремонт: надо было привести их в порядок после трёхлетнего пребывания в океане. Пока шёл ремонт, Литке поехал в Париж, где встретился с великим мореплавателем Жюлем Себастьяном Дюмон-Дюрвилем, только что вернувшимся из своего второго кругосветного путешествия. Тот знал об арктических плаваниях Литке и дал им высокую оценку.
Вторая знаменитая встреча произошла с Жоржем Кювье, первым палеонтологом, автором теории биологических катастроф на Земле, с помощью которой объяснялась историческая смена различных видов животных. Кювье показал русским морякам свою коллекцию морских организмов и сам познакомился с тем, что собрали во время кругосветного плавания натуралисты «Сенявина».
После Парижа Литке посетил другую европейскую столицу — Лондон. «Сенявин» стоял в устье Темзы на якоре, а его капитан проводил в старейшей европейской обсерватории — Гринвиче — сравнение своих астрономических приборов с эталонными. Литке встретился с английскими учёными и обсудил с ними многие вопросы по физике земного шара, представляющие общий интерес. Нашлось время и для осмотра достопримечательностей Лондона: вместе с группой офицеров Литке походил по городу. Более всего моряков заинтересовал Морской музей, «где можно было осмотреть макеты знаменитых своими победами военных кораблей Британской империи — «владычицы морей», живописные изображения важнейших морских сражений и портреты величайших флотоводцев».
25 августа, проведя в плавании три года и пять дней, «Сенявин» прибыл в Кронштадт. С корабля никого не увольняли на берег, пока по традиции судно не посетил государь император. Николай I поднялся по нарядному трапу на борт «Сенявина» 4 сентября. Он уже побывал на «Моллере», пришедшем в гавань раньше, и остался недоволен внешним видом судна. «Сенявин» понравился больше, и император распорядился о наградах. Фёдор Петрович был произведён «через чин», то есть сразу в капитаны 1 ранга, и награждён орденом Святой Анны 2-й степени. Все офицеры шлюпа представлены к орденам и очередным званиям. Так завершилось кругосветное путешествие русских моряков на военном шлюпе «Сенявин».
Вскоре Литке получил «высочайшее» разрешение, освободившись от службы, целиком посвятить своё время работе над научными материалами кругосветного плавания и обобщению их в книге. Результаты его путешествия были впечатляющие. Опись около тысячи миль побережья на севере Тихого океана и в экваториальной его части. Осмотр 26 групп островов, в том числе 12 ранее не известных, им даны были русские названия. Больше полусотни карт пополнили атлас. До 30-х годов XX века мореходы пользовались этими картами.
Книга Ф.П. Литке (первая часть) вышла в свет через пять лет после окончания плавания. Она называлась «Путешествие вокруг света, совершенное по повелению Государя Императора Николая I на военном шлюпе «Сенявин» в 1826, 1827, 1828 и 1829 годах флота капитаном Фёдором Литке». Последняя же (третья) часть книги вышла в 1836 году. Задержка в значительной степени оказалась вызвана вмешательством в судьбу автора именно императора Николая I.
Уже на следующий год после возвращения «Сенявина» он отправил Литке во главе отряда из трёх кораблей в учебное плавание в Атлантический океан. На кораблях находились выпускники офицерских классов и гардемарины. Зайдя в Ревель и Копенгаген, корабли обогнули Британские острова, достигнув берегов Исландии. Но в Рейкьявик не пошли, а повернули на юг, к Франции.
Однако пришлось довольно долго простоять в порту Брест, на севере страны, из-за того, что в Париже произошла очередная революция (июльская, 1830 года). Она, впрочем, быстро закончилась реставрацией монархии — на троне воцарился Луи Филипп I.
На обратном пути морякам не повезло: на судах вспыхнула эпидемия брюшного тифа, от которого скончались несколько человек, в том числе доктор К.Ф. Мертенс, заразившийся при лечении больных офицеров и гардемаринов. Такое печальное завершение девятого плавания позволяло Литке надеяться на то, что больше его не будут отрывать от научной работы. Но Николай I «не отступал». В 1831 году Литке отправляют в Восточную Пруссию для закупки провианта для русской армии, затем привлекают к организации навигационного ограждения на южном побережье Балтийского моря. Наконец, в конце 1832 года он получает одновременно звание флигель-адъютанта и приглашение на должность воспитателя сына Николая I великого князя Константина. В эти же годы старшего сына императора воспитывал поэт Василий Андреевич Жуковский. «Коллеги», часто встречаясь, сдружились. В роли воспитателя Литке пребывал достаточно долго — 18 лет. Конечно, он имел возможность заниматься наукой, но лишь в свободное от основного занятия время, а его почти не было.
Зато в карьере исчезли препятствия. Литке избирают членом-корреспондентом Императорской Академии наук, а потом и академиком (в 1855 году). В 1835-м он женился на великокняжеской фрейлине Юлии Браун. Она родила двух сыновей, но в 1843 году скончалась. В том же году Литке присвоили звание вице-адмирала. В этом звании он совершил плавание вокруг Скандинавии, возглавив эскадру из корабля «Ингерманланд» и фрегата «Константин». Наследник плыл на фрегате своего имени. Подвахтенным юного великого князя был Геннадий Невельской (в чине лейтенанта), будущий первооткрыватель судоходного устья Амура и Сахалина как острова.
Приближалось совершеннолетие наследника, с наступлением которого он становился главой Военно-морского флота России. Совершив с Константином последнее плавание по Средиземному морю в 1845 году, Литке получил, наконец, возможность больше времени уделять науке. В это время он занимается организацией Русского географического общества. Проект общества составил Литке, собрав 17 членов-учредителей, среди которых были Ф.П. Врангель, К.Н. Бэр, И.Д. Крузенштерн, П.И. Рикорд... Местом «сбора» был дом Владимира Ивановича Даля, составителя словаря «живого великорусского языка».
Благосклонный к Литке император дал разрешение на организацию Общества под своим личным покровительством и председательством сына Константина и согласился его финансировать из расчёта 10 тысяч рублей серебром в год. Вице-председателем, то есть фактически руководителем, Общества стал Фёдор Петрович. 6 октября 1845 года состоялось торжественное открытие Императорского Русского географического общества, на котором к членам Общества (их было учреждено 51) и гостям обратился его основатель. Он говорил о том, что Географическое общество должно сделать то, чего не смогла «охватить» Академия российская.
«...С учёной точки зрения, — заключил Литке, — Географическое общество, впрочем, совершенно самостоятельное есть как бы распространение Академии для некоторой специальной цели». Цель эту устав Общества определял так: «Собрание и распространение как в России, так и за пределами оной, возможно полных и достоверных сведений о нашем отечестве».
И вот, в 1845 году Географическое общество в России заработало. Были организованы первые экспедиции — на Северный Урал под начальством действительного члена Общества Э.К. Гофмана; по Средней России с астрономическими наблюдениями — во главе М.П. Вронченко; во Владимирскую губернию для хронометрических (временных) измерений — под руководством А.Н. Драшусова. Первая зарубежная экспедиция отправилась в Южный Египет для географического описания Нила. Сам же Литке, всё ещё состоящий на почётной «царской службе», вынужден был сопровождать великого князя Константина на смотрины его невесты, германской принцессы Александрины. Три корабля обогнули Европу с севера, вошли в Средиземное море, посетили Италию. На обратном пути — Алжир, Португалия, Англия, Дания. Литке побывал в нескольких городах Европы, в Лондоне встретился с президентом Королевского географического общества геологом Родериком Импи Мурчисоном, избранным почётным членом Академии наук в Петербурге. (Через 15 лет он совершит большое путешествие по северо-востоку Европейской России, проведёт там полевые геологические исследования).
По возвращении в Россию Литке неожиданно оказался отставлен с поста главы Географического общества: на выборах вице-председателя он получил на один голос меньше, чем сенатор М.Н. Муравьёв. Впрочем, через семь лет, в 1857 году, Литке снова избрали главой Общества.
Это семилетие Фёдор Петрович отдал дань военной службе — исполнял должности главного командира Ревельского порта, военного губернатора города Ревеля, где организовал Морской клуб и Морскую библиотеку, а во время войны с Англией и Францией 1854—1855 годов, известной как Крымская, организовывал оборону Свеаборга и Ревеля. 27 марта 1855 года он произведён в адмиралы, а через семь месяцев стал почётным членом Императорской Академии наук.
Так параллельно развивались две ветви карьеры — военная и научная. К концу 50-х годов к ним добавилась и государственная — в Государственном Совете Литке назначили «к присутствию в департаменте законов», он активно участвовал в работе комиссии по подготовке отмены крепостного права. В 1866 году ему был присвоен титул графа Российской империи, а двумя годами раньше, 24 февраля 1864 года, Литке стал президентом Академии наук. Но, даже находясь на этом посту, он не оставлял свою деятельность в Русском географическом обществе, хотя в начале 1873 года уступил руководство Петру Петровичу Семёнову (получившему впоследствии дополнение к фамилии — Тян-Шанский).
Пройдя необычайно богатый событиями долгий жизненный путь, Фёдор Петрович Литке скончался 8 августа 1882 года. Могила его — в Санкт-Петербурге, на Волковом кладбище.
Тринадцать морских путешествий было в его жизни. Среди них вошедшие в историю науки как выдающиеся — четыре экспедиции к арктическим островам Новой Земли и два кругосветных путешествия.
Но у молодого прапорщика не было средств для организации экспедиции. И он начал переписку с властями: в 1821 году подал докладную записку в Управление генерал-гидрографа, доказывая, что в Карское море вполне возможно пройти, нужно построить карбас по поморскому образцу и назначить на него команду человек десять. А там за несколько лет, время от времени зимуя на востоке острова, удастся завершить работу, начатую Розмысловым и Литке.
Правительство медлило с ответом. Тем временем к проекту Пахтусова присоединился архангельский учёный-лесовод, смотритель корабельных лесов Пётр Клоков, один из энтузиастов идеи плавания к устьям сибирских рек. Он предложил Пахтусову включить в свою программу ещё одну задачу — достичь устья Енисея.
Для такой экспедиции нашлись и средства — Клоков заключил договор с архангельским купцом и судостроителем Брандтом, поверившим в то, что он станет первооткрывателем морского торгового пути на Енисей.
Было решено построить три судна. Помимо карбаса, которому предстояло плыть вдоль восточного берега Новой Земли, строилась шхуна для плавания к Енисею. Третьему судну, грузовой лодье, предстоял путь в Маточкином Шаре, Карской губе, между соседними с Новой Землёй островами для устройства фактории и промысловых становищ. Таков был проект.
Карбас «Новая Земля» и шхуна «Енисей» были построены на архангельских верфях и спущены на воду. Первого августа 1832 года они покинули архангельский порт.
До мыса Канин Нос корабли шли вместе. Затем «Енисей» под командой капитана Кротова вошёл в Маточкин Шар, направившись в Карское море, а «Новая Земля» во главе с Пахтусовым пошла к южному новоземельскому берегу. Выдержав сильный шторм и преодолев по разводьям полосу ледяных полей, окутанный туманом карбас бросил якорь в губе Ширичихе. От острова Бритвина Пахтусов начал опись южных берегов, им открытых и нанесённых впервые на карту.
Это была неимоверно трудная работа. Требовалось очень точно засекать теодолитом все извивы береговой линии. Находясь на корабле, который качался даже на слабой волне, постоянно сбиваясь с курса, у берега промеряли глубины. Этим занимался боцман Федотов, опускавший и поднимавший с матросами линь с лотом вручную.
Время от времени Пахтусов с помощниками высаживался на берег для точного определения координат астрономических пунктов: в полдень он измерял секстантом высоту солнца, ночью — высоту луны или время прохождения через меридиан звёзд, а заодно и магнитное склонение. Возвращаясь на карбас, Пахтусов продолжал съёмку и опись берегов. Погода не благоприятствовала работе: туман, ветер, дождь, мокрый снег, наступление льдов, угрожавших раздавить судно, — всё это делало работу крайне тяжёлой. В своём дневнике Пахтусов записал:
«Частые неудачи в описи от туманов и дождей и большей частью от льдов делали положение наше для меня несносным. Мысль, что, несмотря на раннее время, придётся нам зимовать, не увидев восточного берега, меня крайне беспокоила. Только примеры предшествующих экспедиций в полярные страны несколько ободряли меня».
Для зимовки моряки избрали крошечную ветхую избу, площадью четыре на четыре метра, случайно обнаруженную в бухте Каменка. Там, согласно надписи на кресте, зимовал в 1759 году промышленник Иванов. Избу отремонтировали, достроили из плавника, а карбас вытащили на берег. Зимой Пахтусов проводил (тоже впервые) регулярные, через каждые два часа, метеорологические наблюдения. А когда появилось солнце и стало немного теплее, возобновил топографические работы. Сделаны были открытия неведомых прежде заливов, проливов, островов.
Особенно много новых географических названий легло на карту Пахтусова во время весеннего похода на север вдоль восточного побережья южного острова, возвращение из которого по растаявшему снегу было и опасным, и тяжёлым. В июле, когда вскрылось море, зимовщики погрузились на карбас и продолжили съёмку берегов, двигаясь на север.
Вот и вход в Маточкин Шар, а справа по курсу — Карское море, свободное ото льда. Был открыт путь к Енисею! Туда отправилась ещё год назад шхуна, названная именем великой реки. Возможно, шхуна уже там. Велик соблазн устремиться вослед. Но почти вся команда карбаса была больна цингой, и Пахтусов отказался даже от продолжения съёмки берегов, пришлось бы наверняка ещё раз зимовать, а это означало бы гибель большей части команды. Пахтусов принял решение возвращаться — через Маточкин Шар — в Архангельск, обозначив на своей карте обрывистый мыс, высившийся над входом в пролив. Он назвал его мыс Рок, имея в виду судьбу, не позволившую завершить начатую работу. Беспокойство у Пахтусова вызвало отсутствие каких-либо следов пребывания шхуны «Енисей» в Маточкином Шаре, но не было времени их искать. И где? Ведь шхуна могла пройти в Карское море, обогнув, как Савва Лошкин, острова с севера.
Карбас Пахтусова был так потрёпан двумя штормами в Баренцевом море, что возвращаться пришлось не в Архангельск, а в Пустозерск, в Печорскую губу. Там очередным штормом корабль был выброшен на мель и совсем разбит волнами. Пришлось его бросить. Пахтусов, взяв с собой записи, карты и инструменты, выехал в Архангельск на оленях. Путь через заснеженную тундру занял два месяца.
В самом конце 1833 года Пахтусов прибыл в Архангельск, где узнал, что от капитана «Енисея» Кротова нет никаких известий.
Следующей весной экспедиция снова пошла к Новой Земле и снова на шхуне с карбасом. На борту шхуны, которую вёл Пахтусов, было выведено имя, по-видимому, погибшего капитана Кротова. Карбасом командовал кондуктор Август Циволько, с которым Пахтусов познакомился в Петербурге.
На этот раз Пахтусов начал со съёмки западных берегов. В конце августа он вошёл в Маточкин Шар, но пролив, свободный в прошлом году ото льда, теперь был непроходим. Опять — зимовка. Избу срубили из плавника на берегу небольшой бухточки при впадении в неё реки Чиракиной. За зиму умерли четыре матроса. Не удалось на этот раз избежать цинги и самому Пахтусову. Но он продолжал работать, несмотря на болезнь. Как только потеплело, Циволько отправился снимать восточный берег, ему даже удалось заснять значительную часть Северного острова (дошёл до мыса Выходного и островов, впоследствии названных островами Пахтусова).
У западного же побережья появился на карте мыс Крушения, названный так не случайно. Здесь карбас Пахтусова был раздавлен льдами и затонул. Люди едва успели перебраться на лёд. На двух маленьких шлюпках они высадились на острове Верха, поставили палатку и приготовились к «робинзонаде». Неизвестно, сколько времени она бы продлилась, но тут случилось невероятное — в пустынном море возник парус! Промысловая лодья случайно появилась именно в этих местах.
В Архангельск Пахтусов прибыл 7 октября 1835 года, а ровно через месяц он скончался, успев лишь составить краткий отчёт об экспедиции. Здоровье моряка было подорвано нечеловеческими условиями, в которых выполнял он свой долг первооткрывателя.
Его дело продолжил Август Циволько, работавший на Новой Земле в 1837 и 1838 годах. Но последняя зимовка оказалась исключительно тяжёлой — цинга унесла жизни девяти человек, в том числе и Циволько.
После его гибели почти на 40 лет было прекращено обследование берегов Новой Земли. В центральную же область двух новоземельских островов проникли лишь в XX веке. Известно только было, что Северный остров покрыт ледяной шапкой. Первое её пересечение сделал в 1908 году геолог Владимир Русанов.
Два острова на карте Арктики носят имя Пахтусова: один у восточного берега Новой Земли в Карском море, площадью 21 кв. км.; другой — в архипелаге Норденшельда у берегов Таймыра (30 кв. км). Он открыт Арктической экспедицией Эдуарда Толля в 1901 году. А на одной из площадей Архангельска стоит памятник отважному мореплавателю — Петру Пахтусову.
«В весьма молодых, правда, летах сопутствовал он мне, будучи кадетом, на корабле «Надежда», — писал о Коцебу адмирал И.Ф. Крузенштерн, первый русский кругосветный путешественник, — и в сём путешествии положил весьма хорошее основание к познаниям по той службе, которой решился себя посвятить».
Как и многие другие, прославившие Россию мореплаватели (Врангель, Крузенштерн, Беллинсгаузен), Коцебу родился в Эстонии, но не на хуторе, а в самом портовом городе Ревеле (Таллине) в 1788 году. Его отец — популярный в те времена немецкий романист и драматург Август Фридрих фон Коцебу, служил России и был убит в 1819 году в Германии (возможно, потому, что был агентом Священного союза европейских империй и врагом либерализма). Мать умерла, когда Отто не было ещё и двух лет. Отец, редко бывавший дома, да и вообще в России, «пристроил» обоих сыновей в Петербургский кадетский корпус.
Отто зачислили в корпус в восьмилетием возрасте. Когда ему исполнилось 15 лет, брат мачехи Иван Фёдорович Крузенштерн взял его в кругосветное плавание на шлюпе «Надежда». Не закончив кадетский корпус и не получив специального морского образования, Отто освоил «науку моря» за три года плавания вокруг света. Зачисленный в экипаж судна в качестве «волонтёра», он был всё время среди матросов. У них Отто учился практике управления парусным судном при любом направлении ветра, в любую погоду. В своём юном возрасте он познакомился и с коварными ветрами в узких проливах Балтики, и с неистовством штормов у мыса Горн, и с изнурительными штилями в экваториальной полосе. Он видел роскошные леса Бразилии, морскую пустыню южной части Тихого океана, берега Японских и Курильских островов, сахалинский залив Терпения и вулканы Камчатки, участвовал в астрономических измерениях и съёмках береговой полосы Камчатки и Сахалина. По возвращении из плавания Коцебу получил первый офицерский чин — мичмана и стал служить на военных кораблях в Балтийском и Белом морях. Перед самой войной с Наполеоном он был произведён в лейтенанты и командовал небольшими судами на Балтике. А как только завершилась Отечественная война 1812 г., И. Ф. Крузенштерн, пожертвовавший треть своего состояния на народное ополчение, вернулся к своему плану новой экспедиции к американским берегам, главной целью которой стал бы поиск прохода через Берингов пролив из Тихого океана в Северный Ледовитый. Экспедицию финансировал граф Николай Петрович Румянцев: сын генерал-фельдмаршала Румянцева-Задунайского был крупным государственным деятелем и дипломатом. Он занимался сбором русских исторических документов и памятников культуры Древней Руси. Именно он основал Румянцевский музей, собрание которого легло в основу Российской государственной библиотеки (бывшей имени Ленина).
На средства графа Румянцева был построен небольшой и слабо вооружённый (всего 8 пушек) бриг «Рюрик». Командиром его Крузенштерн рекомендовал 26-летнего Отто Коцебу.
22 января 1815 года Отто Коцебу, служивший в Ревеле, получил приказ явиться со своей командой в финский порт Або, где строился корабль, имевший уже своё имя — «Рюрик». Это имя первого князя на Руси, основателя династии, последними царями которой были Иван Грозный и его сын Фёдор.
Отто Коцебу, сын немца, но воспитанный русским, горд был тем, что ему доверялось второе русское кругосветное плавание на таком корабле. Он был небольшим, водоизмещением всего 180 тонн, и вооружён был всего восемью пушками.
Эти размеры делали судно манёвренным, способным близко подходить к берегам, которые нужно было точно описывать, измерять расстояния и углы, наносить их на карту. Именно такую задачу — научные исследования — поставил перед экспедицией на «Рюрике» организатор и финансист проекта граф Николай Петрович Румянцев, министр иностранных дел России.
В мае «Рюрик» был спущен на воду, над ним взвился военно-морской флаг. Когда корабль сошёл со стапелей, Коцебу поднялся на его борт. «Восхищался я мыслью, что могу считаться его хозяином», — записывает 26-летний командир «Рюрика» и начальник морской экспедиции 29 июля, когда корабль уже стоял на якоре на кронштадтском рейде. Коцебу лично отбирал экипаж. В него были включены врач, студент Дерптского университета Иван Эшшольц и живописец Логгин Хорис, всего год проучившийся в Академии художеств, но имевший опыт рисования растений в экспедиции на Кавказе. В Копенгагене на борт «Рюрика» взойдут ещё два естествоиспытателя. Первый — Адальберг де Шимиссо, сын французского роялиста, эмигрировавшего во время революции в Германию, литератор, который прославится повестью «Человек, потерявший свою тень». Второй натуралист — швед Варискиолд. На корабле два офицера — лейтенанты Глеб Шишмарёв и Иван Захарьин, три штурманских ученика, подшкипер, квартирмейстер, канонир, плотник, кузнец и 20 матросов. Всего 31 человек.
Небольшая экспедиция, но значение ей придавалось большое. Перед отплытием «Рюрика» его посетили граф Румянцев и капитан Крузенштерн, первый русский кругосветный путешественник, составивший научную программу плавания.
...Кронштадтский рейд покинули 30 июля 1815 года в 5 часов утра. Уже через три часа прошли мимо хорошо известного по морским сражениям со шведами острова Гогланд. Через неделю миновали крупный балтийский остров Борнхольм и скалистый остров-крепость Кристиансё. 9 августа стали на якорь на рейде Копенгагена. Семь раз выстрелили восемь пушек «Рюрика», ответный салют дала крепость датской столицы. Кроме двух натуралистов, на борт корабля поднялся повар, уроженец Вест-Индии.
Уже наступил сентябрь, когда парусник, подойдя к берегам Британии, вошёл в бухту Катватер, на берегу которой на полуострове Корнуолл расположился старинный порт Плимут. Здесь моряки проверили хронометры, подняли на борт предоставленный правительством Британии спасательный бот. Состоялись полезные встречи с английскими мореходами, среди которых был приятель Крузенштерна Видбой, когда-то плававший штурманом у самого Джорджа Ванкувера. Участник последнего плавания Джеймса Кука, он завершил его после гибели великого мореплавателя и в 1795 году осмотрел Тихоокеанское побережье Америки от Калифорнии до Аляски. Спустя 20 лет в те же самые места направлялся Отто Коцебу.
На выходе из Плимутской гавани в Ла-Манш парусник встретил шторм, погнавший судно обратно к берегу. В абсолютной темноте сопротивление свирепому ветру было бесполезно. К счастью, удалось вернуться в гавань без помощи лоцмана, все удивлялись, как удалось избежать кораблекрушения.
Шторм не позволил выйти в море и на следующий день, пришлось возвращаться в гавань Плимута. И только 5 октября началось пересечение Атлантического океана: «Рюрик» миновал мыс Лизард, у мыса Финистер встретил качающуюся на волнах мачту, которую, видно, шторм сорвал с какого-то затонувшего корабля. Миновав Пиренейский полуостров, вступили в полосу абсолютного штиля. Спокойное море вдруг закрыла огромная стая красноватой саранчи. Её принесло штормовым ветром от берегов Африки, хотя до них было не меньше 600 миль.
Свежий северный ветер подгонял «Рюрик». Вскоре величественный Пик де Тейде на острове Тенерифе появился над равниной океана, хотя до него оставалось ещё сто миль. Уже на следующий день русский корабль вышел на рейд города Санта-Крус, и его приветствовал капитан порта Карлос Адан, встречавший 12 лет назад «Неву» и «Надежду» Крузенштерна и Лисянского. Среди русских моряков, впервые пришедших на Канарские острова, тогда был и совсем юный Отто Коцебу. Сейчас его ласково принял губернатор острова, долгое время служивший на российских гребных судах во время войны со шведами, за участие в одном из сражений он был награждён Екатериной II орденом Св. Георгия 4-го класса. Императрица лично вручила орден испанскому полковнику с Канарских островов.
Тенерифские официальные лица всё сделали для того, чтобы «Рюрик» быстрее загрузился всем необходимым, не задерживаясь в своём далёком пути. Задержка была очень нежелательна. Следовало прибыть к грозному мысу Горн до того, как начнутся знаменитые шторма, погубившие немало судов.
За два дня было закуплено вино, погружены на борт пресная вода и продукты. Естествоиспытатели успели совершить экскурсию по острову. 30 октября «Рюрик» поднял паруса, но всего лишь 10 миль было пройдено под попутным северным ветром, как настал штиль. Кое-как добрались до островов Зелёного Мыса, там корабль вошёл в струю постоянного ветра — пассата, того самого, что вынес каравеллы Колумба к островам Вест-Индии. Это событие ознаменовало падение на палубу 25 летучих рыб — прямо к обеду.
Последний из островов Зелёного Мыса — Брова — был пройден 10 ноября на расстоянии 20 миль от него. Точно были определены его координаты. Пассатный ветер вёл корабль дальше, поливая его буквально «дождём» из летучих рыб. Они обычно залетают на малые корабли, палуба которых поднимается над морем как раз на уровне их полёта.
13 ноября произошла новая перемена. «Рюрик» вышел из пассата и был атакован сильным ветром от зюйд-веста. Несколько дней подряд погода была переменчивой — шквалы сменялись безветрием или грозами с дождями. Дней через пять вернулись в пассат, потом его снова потеряли, попав в полосу дождей и шквалов. Но это уже было в южном полушарии. Экватор судно пересекло 25 ноября в 8 часов вечера. В этот момент, которого все ждали, в торжественном молчании над «Рюриком» взвился флаг и прогремели восемь пушечных выстрелов. Всех членов экипажа «окрестил Нептун». Лишь Коцебу не подвергся традиционному обряду как уже пересёкший экватор на «Надежде» 12 лет назад.
Очередной шторм встретил корабль близ острова Святой Екатерины, хотя к берегу подошли в прекрасную погоду. Якорь бросили у острова Санта-Крус, там, где останавливалась в своё время «Надежда» Крузенштерна.
Коцебу запомнился обед с Шамиссо на мысе Санта-Пинто: «Стол был накрыт в саду под померанцевыми деревьями, вокруг цветов которых порхали колибри и другие неизвестные нам птицы. Наше наслаждение этой райской природой усиливалось тем, что в продолжение долгого времени мы имели перед глазами одни волны бурного океана...» В столь же благоприятной обстановке были проведены и астрономические наблюдения — под пальмовыми и банановыми деревьями, рядом с заросшими лесом горами.
Коцебу обратил внимание на бесправное положение привезённых из Африки чернокожих. «Негры чрезвычайно несчастны, — писал он, — они употребляются подобно рабочей скотине на самые тягостнейшие работы... когда силы их истощаются, их принуждают к работе плетью... Такое бесчеловечное обращение унизило этих несчастных до степени бессловесных животных...»
Новый год моряки встретили на пути к мысу Горн, и это не предвещало ничего хорошего. Жестокие штормы продолжались почти неделю. 10 января шторм был самый свирепый: «Он вздымал чрезвычайно высокие волны и жестоко кидал наш корабль во все стороны. Одна волна, ударившая корабль с кормы, причинила много вреда и едва не лишила меня жизни... волна сбросила меня за борт. Я вцепился в пук верёвок и таким образом спасся».
Повреждения, вызванные штормом, были значительны: раздроблены перила на палубе, одна пушка перелетела на другой борт, по счастью, никого не задев. Сорваны были крыши с кают, залит водой запас сухарей и почти весь порох.
В один из просветов в штормовой мгле возник остров Эстадос (Земля Штатов). Коцебу направил корабль в обход острова, стараясь держаться ближе к берегу, а не забираясь далеко к югу. Это было правильное решение: здесь шторм не так яростно трепал судно. В конце января стихли западные ветры, и лунной ночью 11 февраля показалась первая земля в Тихом океане — остров Санта-Мария, к югу от эстуария (затопленного устья) реки Био-Био. В полдень при южном ветре «Рюрик» вошёл в чилийскую бухту Консепсьон, одну из лучших гаваней мира. Путь от Рио-де-Жанейро занял ровно 50 дней.
Прежде чем направиться к Камчатке, Коцебу решил посетить в Тихом океане несколько тропических архипелагов. Первый был Туамоту, целиком состоящий из колоний кораллов. Коцебу уточнил географическое положение архипелага, некоторые острова которого были открыты ещё во время плавания на «Надежде».
Печальное происшествие произошло на подходе к архипелагу. Когда стояла прекрасная погода и море было спокойно, матрос, нёсший вахту на фок-мачте, стал жертвой своей неосторожности — упал с большой высоты в море и утонул.
На рейде аванпорта Талькауан не сразу разобрались в национальной принадлежности пришедшего корабля: в порт никогда ещё не заходили русские суда. Между тем о России кое-что было известно. Комендант города, например, произнёс такую речь: «С тех пор, как стоит свет, никогда российский флаг не развевался в этой гавани, вы первые её посетили! Мы рады приветствовать у себя народ, который в царствование великого Александра, жертвуя собой, доставил Европе победу» (имелась в виду война с Наполеоном, завершившаяся всего два года назад).
Комендант портового города оставался на корабле вплоть до его отплытия и со слезами простился с новыми русскими друзьями. Коцебу пометил: «Чили весьма приятная страна, в которой царствует почти беспрерывная весна». Он торопился, имея задание обследовать на пути к Камчатке южную часть Тихого океана, где, как он был уверен, осталось ещё немало неоткрытых островов.
«Я искренне радовался, когда мы опять были под парусами, мне казалось, что только теперь началась важнейшая часть путешествия, всё предшествующее можно считать только введением».
«Мы видели множество птиц и рыб, небо было чисто; однако матрос, безотлучно находившийся на салинге, не мог усмотреть никакой земли... Вскоре подлетело весьма близко к кораблю множество пеликанов и фрегатов: поэтому мы более не сомневались в близости земли. И действительно, матрос с салинга обрадовал нас известием, что видит берег».
Берег, действительно, был, но это оказался известный уже остров Салес, очень небольшой: два утёса, соединённые низменным перешейком. Длина — не более мили. Не найдя больше никаких островов вокруг, Коцебу направил корабль к острову Пасхи, открытому голландцем Якобом Рогговеном и описанному Жаном Франсуа Лаперузом. Французский мореплаватель тепло отзывался о жителях острова, встретивших его очень приветливо. Но на сей раз всё было по-другому.
Продвигаясь к удобной гавани — заливу Кука, русские моряки заметили две лодки, плывущие навстречу. Однако сидевшие в них четверо туземцев не хотели приближаться, несмотря на подаваемые им знаки.
Тогда Коцебу решил высадиться на острове. На двух шлюпках семнадцать человек с «Рюрика» скоро подплыли к берегу, где собралась большая толпа островитян. Они вели себя очень буйно: кричали, махали руками, не давая шлюпкам пристать к берегу. Пришлось отплыть в бухту. Тогда многие островитяне бросились к шлюпкам, окружили их и стали менять бананы и сахарный тростник на куски железных полос. Но те, кто остался на берегу, кидали камни в моряков и вообще вели себя явно недружелюбно. Они не пустили пришельцев вглубь острова, где высились знаменитые, описанные ещё Куком, статуи с удлинёнными ушами. Коцебу так и не удалось их увидеть.
Позже Коцебу узнал причину такого отношения. В 1805 году на остров Пасхи зашла американская шхуна «Нанси», экипаж которой попытался захватить в плен островитян, чтобы перевезти на необитаемый остров и основать там базу для охоты на морских котиков. После кровавой схватки на берегу залива Кука 12 мужчин и 10 женщин были посажены на корабль в кандалах. Когда через три дня их расковали, все мужчины, как один, бросились в воду. Вернуть их было невозможно. Память об учинённом белыми людьми с большого корабля породила в пасхальцах недоверие.
Далее по плану следовало посетить остров Питкерн. Однако если бы Коцебу побывал на нём, то узнал бы ещё более мрачную историю, связанную с захватническими устремлениями белых — историю шхуны «Баунти». Но он узнает о ней в следующем своём кругосветном путешествии.
Сейчас «Рюрик» прошёл мимо Питкерна: слишком долгим оказалось плавание от Кронштадта до Чили, и для второй половины путешествия времени оставалось уже немного. Следовало торопиться на Камчатку, пока там не закончилось лето. Путь был избран через неизвестную часть Тихого океана, оставалась надежда на открытие новых земель, поэтому вахтенный матрос на салинге постоянно всматривался в горизонт.
Наконец раздался крик: «Берег!» На судне поднялся переполох, все схватились за подзорные трубы, но вдруг «мнимая земля поднялась в виде густого облака, потянулась над горизонтом и унесла с собой приятную надежду».
Через неделю, 16 апреля, снова прозвучало: «Берег!» Было три часа дня. «Это слово поразило меня как молния; я колебался между надеждой и страхом быть вновь обманутым, но это состояние было непродолжительно, ибо вскоре имел непередаваемое удовольствие увидеть собственными глазами, что самое пламенное желание моё исполнилось».
На сей раз это действительно оказался новый остров, которого не было на карте: невелик и невысок, лес, покрывавший его, казалось, вставал прямо из моря. Когда обошли остров кругом, увидели характерную для коралловых островов лагуну. Но не удалось найти на берегу удобного места для подхода. Да и возникло сомнение, не открытый ли это ещё в 1616 году остров Собачий (хотя координаты сильно отличались). Поэтому острову дали имя Сумнительный. Потом выяснилось, что сомнения были не напрасны: действительно — Собачий. Теперь остров называется по-полинезийски — Пука-Пука.
Через четыре дня опять видели берег, на юго-востоке. Снова небольшой остров, длиной в три мили; в отличие от Сумнительного, здесь не было лагуны. Могучие кокосовые пальмы покрывали весь остров. Два матроса, вплавь добравшиеся до берега, нашли кокосовую скорлупу и плетёный шнурок, привязанный к шесту. По-видимому, остров был обитаем. Тем интереснее было бы на него высадиться. Но коралловые рифы представляли серьёзную трудность. Судно приблизилось к грозному буруну на полмили. Из всех имевшихся досок и шестов был сколочен плот для одного человека. Спустили на воду две шлюпки с плотом. За вёсла сел сам Коцебу, лейтенант Шишмарёв и двое натуралистов. Два матроса, уже побывавшие на острове, взяли с собой конец толстой верёвки, привязанной к шлюпке. Затем по одному человеку, стоя на плоту и держась за верёвку, все переправились на берег. «Каждый из нас был более или менее ушиблен, потому что мы могли достичь берега, только когда волны перекидывали нас через острую коралловую косу. Весьма естественно, что мы все насквозь промокли, но между тропиками это отнюдь не вредно».
На острове почти на каждом шагу виднелись следы человека: утоптанная тропинка, небольшая лодка, развешенные на шестах рыбацкие сети. Но людей не было. Ждать их появления моряки не стали, а, насладившись кокосовым молоком (впервые за всё путешествие) и распив бутылку вина за здоровье графа Румянцева, именем которого решено было назвать остров, вернулись на корабль.
На следующий день обнаружили ещё один остров, его Коцебу назвал именем своего флотского начальника, адмирала Спиридова. У этого острова задерживаться не стали, направившись к открытым Куком Пализеровым островам. Совсем недалеко от них, севернее, показался микроархипелаг — множество коралловых островов, поросших лесом и соединённых друг с другом коралловыми рифами. Цепью Рюрика назвали этот архипелаг. К западу от него подобная цепь коралловых островов протянулась с северо-северо-востока на юго-юго-запад на 13 миль. Образовался замкнутый круг, внутри которого была лагуна с лесистым островом посередине.
«Поскольку группа эта, без сомнения, новое открытие, то я назвал её по имени капитана Крузенштерна, под начальством которого совершил новое путешествие вокруг света».
Следующая цель — Бауманновы острова. Но на пространстве, где они должны были располагаться по карте, никакой суши не оказалось. Коцебу пришёл к выводу, что островов нет. Пришлось «закрыть» их, как и Землю Дейвиса.
30 апреля судно вернулось к Пеприновым островам, утопающим в кокосовых рощах. Множество людей толпилось на берегу. К «Рюрику» направилось больше тридцати лодок, в которых сидело не меньше трёхсот человек. Они подняли такой гвалт и так настойчиво требовали подарков, стараясь даже выдёргивать гвозди из обшивки корабля, что Коцебу приказал ставить все паруса. Резко двинувшееся судно опрокинуло несколько лодок, многие пустились вслед, но постепенно отстали...
«Рюрик» пошёл на север и пересёк экватор по 180-му меридиану, ведущему прямо к Берингову проливу. Никто ещё не проходил Тихий океан этим путём, и Коцебу надеялся на новые открытия. Множество птиц наводило на мысль о близкой суше. И она, действительно, была, но «Рюрик» миновал её ночью, не заметив неизвестный мореплавателям остров Феникс.
Но через несколько дней была замечена (на 9-м градусе северной широты) земля, не нанесённая на карту: цепочка островов, подобных Цепи Рюрика. Множество людей на берегу первого из островов смотрело на парусник. Достаточно крупное судно под большим парусом из циновки направилось к «Рюрику», но на почтительном расстоянии остановилось. Приплывшие на нём с любопытством рассматривали корабль, приглашали высадиться на берег и удивились, увидев опущенную на воду шлюпку. Но, когда та приблизилась, островитяне поспешно удалились, бросив в шлюпку несколько плодов и циновку. Островами Кутузова-Смоленского назвал Коцебу этот архипелаг, а расположившуюся неподалёку от него вторую группу островов — Суворова-Рымникского. Теперь архипелаги именуются по-полинезийски — соответственно Така и Утирик.
Приближалась Камчатка. На 47° с. ш. в начале лета, 13 июня, на судно обрушился жестокий шторм, продолжавшийся двенадцать часов. Он дохнул севером, холодом, а после себя оставил густой туман, покрывший снасти гололёдом. С парусов на палубу падали куски льда. Камчатка предстала в ослепительно белом наряде: здесь ещё царила зима.
В ясный солнечный полдень 19 июня «Рюрик» вошёл в Авачинскую бухту, увенчанную сопкой-вулканом, а в полночь присланный из порта баркас отбуксировал судно к причалу Петропавловска.
Надо было провести текущий ремонт корабля, прошедшего два океана. Для замены повреждений медной обшивки пригодилась листовая медь от шлюпа «Диана» В.М. Головнина. Такая преемственность понравилась Коцебу: «Диана» совсем обветшала, но медный лист мог ещё послужить.
Довольный тем, что с ремонтом управились быстро, Коцебу вышел из порта 15 июля. Остались больной лейтенант Захаркин и натуралист Варискиольд, решивший заняться исследованием Камчатки. К экипажу «Рюрика» добавились шестеро матросов камчатской команды. Зато офицер остался только один, и капитану Коцебу пришлось стоять на вахте, сменяя лейтенанта Шишмарёва.
Пять дней ходу — и по курсу возник покрытый снегом остров Беринга, где был похоронен знаменитый командор. Определив координаты северного и западного мысов острова, «Рюрик» пошёл к острову Св. Лаврентия. Там корабль погрузился в густой туман, из которого не удавалось выбраться целую неделю. Когда терпение было уже на исходе, Коцебу решил попытаться пробиться сквозь туманную завесу, решив, что над сушей тумана может и не быть. Расчёт оказался верным: над берегом гористой американской земли сияло солнце, туман остался в море.
«Рюрик» вошёл в небольшую бухту, на берегу которой стояли конические жилища алеутов (Коцебу назвал их шалашами), на китовые рёбра были натянуты моржовые шкуры. Рядом находились люди. Но это были не жители вечно летних тропических островов, с которыми мореходы расстались два месяца назад. Люди были одеты в звериные меха и, направившись в своих байдарах к спущенной на воду шлюпке, размахивали не связками кокосовых орехов, а лисьими шкурками. Первое слово, произнесённое ими, было «табако!», что свидетельствовало о том, что к курению они уже приобщились.
Как и полинезийцы, алеуты опасались большого судна с пушками, но у них уже были такие «образцы» европейской культуры, как длинные ножи, медная и железная посуда, разноцветный бисер. Впрочем, как вскоре выяснилось, алеуты получили это всё от чукчей, а европейцев пока не видели. Проявления дружбы к прибывшим были у них весьма своеобразны. Когда Коцебу зашёл в один шалаш и сел на почётное место, алеуты один за другим подходили, обнимали гостя, тёрлись носом о нос, а затем плевали в руку и тёрли ею лицо гостя. Терпеливо перенеся всё это, Коцебу дарил табачные листья, «надеясь, что они, занявшись этим подарком, перестанут проявлять свою нежность». Ножи, ножницы и бисер алеуты приняли с удовольствием, потом они угощали гостей китовым жиром, показали им танец, исполнявшийся на месте, и спели им песню под удары бубна.
Нахлынувший туман не позволил осмотреть остров, который его жители называли «Чибоко». Коцебу заметил только: «Виденная нами часть острова выглядит весьма печально... нет ни одного дерева, даже мелкого кустарника, изредка между мхом пробивается мелкая трава, и немногие тощие растения поднимаются из земли».
Восточнее острова вздымались высокие заснеженные горы. Это была Аляска, которую островитяне называли «Каллилак».
Пока Коцебу общался с островитянами, Шамиссо и живописец Логгин Хорис побывали на экскурсии, собрав гербарий и сделав зарисовки аборигенов.
«Рюрик» уже пошёл на север вдоль западного берега острова Св. Лаврентия, когда его догнали три байдары. В каждой находились по 8—10 человек: это были те самые туземцы, у которых только что побывал Коцебу. Они захотели осмотреть большой корабль, на котором всё вызывало изумление и восторг. Потом пошёл обмен: на всякую мелочь матросы выменяли две сотни камлаек — так назывались на Камчатке непромокаемые рубашки, сшитые из оленьих, тюленьих и моржовых кишок, незаменимые в сырую погоду. Обменяв всё, что можно, гости покинули судно, которое вскоре достигло северной оконечности острова Св. Лаврентия, где снова нырнуло в туман. Когда туман рассеялся, впереди возникли остров Кинг, острова Гвоздева, потом — мыс Принца Уэльского на американской стороне Берингова пролива.
В группе островов Гвоздева, обнаруженной ещё в 1732 году первооткрывателями Америки с запада Гвоздевым и Фёдоровым, Кук нанёс на свою карту три острова. Но Коцебу показалось, что он открыл четвёртый остров. Ему он дал имя лейтенанта Ратманова, который во время плавания Крузенштерна был вахтенным начальником молодого юнги Оттона (так Коцебу называли матросы). Когда выяснилось, что за остров был принят мыс Дежнёва, имя Ратманова всё же оставили за самым маленьким островом группы (другое его название — Малый Диомид).
От мыса Принца Уэльского «Рюрик» двинулся на северо-северо-восток, вдоль берега, уходящего вдаль. Дерзкая мысль овладела Коцебу: а не тот ли это северо-западный проход из Тихого океана в Атлантический, о котором сотни лет мечтали мореходы?
В береговой линии появился вырез — бухта, на берегу которой виднелось множество юрт, около них мелькали аборигены в мехах с луками и стрелами. Вход в небольшой залив перегородил узкий остров, названный именем адмирала Сарычева, плававшего у американских берегов ранее других мореходов. Бухту назвали заливом Шишмарёва, единственного офицера на корабле.
Берег тянулся к востоку и терялся из виду, на севере поднимался высокий горный хребет. «Я не могу описать чувства, охватившего меня при мысли, что я, может быть, нахожусь перед входом в северо-западный проход, бывший предметом столь многих поисков, и что судьба избрала меня для открытия его.
У меня появились крайняя нетерпеливость и беспокойство, ещё увеличившиеся от наступившего совершенного безветрия», — писал Коцебу.
На воду спустили две шлюпки, чтобы можно было сойти на землю и с какой-нибудь высокой точки посмотреть вдаль. С холма видны были невысокие горы, похожие на острова, закругления берега скрадывались на фоне расстилавшегося впереди открытого моря.
Но вот два горных хребта вдали стали сближаться, глубина уменьшалась. И всё же впереди был пролив, хотя и постепенно сужающийся. На якорь встали около острова, которому дали имя натуралиста Шамиссо. Открытие ознаменовали чаепитием на острове, где отыскали уютный уголок в густой траве. Было тепло — 12° по Цельсию.
Снова две шлюпки с Коцебу и Шишмарёвым пошли вперёд для поиска выхода в открытое море. Прошли 14 миль, и вдруг с вершины небольшой горы моряки заметили, что северный берег пролива соединяется с восточным. Это значило, прохода нет — впереди закругление большого и широкого залива.
«Это нечаянное открытие сильно нас опечалило... я должен был оставить надежду найти здесь проход. Земля не доставляла нам большого удовольствия: она поднимается сразу у самого берега на 120 футов в виде плоской возвышенности, покрытой мохом, а простирается, насколько взором охватить можно».
Всё! Прохода не было. Но был открыт большой залив Аляски. И он станет называться заливом Коцебу. Это произошло 6 августа 1816 года. А через два дня состоялось ещё одно открытие, иного рода. Дождь лил всю ночь. Научная группа переночевала на берегу, а утром на баркасе направилась к кораблю. Внезапно усилился ветер, поднялась волна. Начался шторм, в баркасе вдруг открылась течь, пришлось возвращаться на берег. К счастью, можно было найти много плавника и разжечь костёр, у которого моряки обсушились и приготовили пищу. Но именно благодаря шторму, заставившему вернуться на берег, и было сделано открытие. Доктор Эшшольц случайно обнаружил в береговом обрыве лёд, оказалось, что весь берег был изо льда.
Возвышаясь над морем на 100 футов (30 метров), ледяной обрыв уходил вдаль. Сверху его прикрывал слой грунта толщиной 10—45 сантиметров, изо льда тут и там вытаивали китовые кости и моржовые клыки. Коцебу и Эшшольц правильно заключили, что под действием солнечных лучей и тёплого воздуха лёд когда-нибудь растает и на месте высокого, гористого берега возникнет низина, заболоченная талой водой (а может быть, её полностью зальёт вода залива).
Почти одновременно с Коцебу подобный ископаемый лёд встретил на Новосибирских островах первый их исследователь Матвей Геденштром. Потом много будут говорить об исчезающих землях из-за таяния слагающего их льда. Ископаемый лёд найдут ещё в Якутии и на Таймыре. Но первооткрывателями этого явления были Эшшольц и Коцебу.
Поиск прохода на восток всё-таки продолжался. Особенно обнадёжил достигнутый 12 августа широкий рукав, в который втекала вода из моря. Один из американцев (так вполне справедливо называл Коцебу эскимосов), старый человек, уверял, что по этому рукаву можно дойти до моря. Он показал это в живых картинах: сел на землю, делая вид, что гребёт, потом остановился, закрыл глаза и лёг головой на руку. Эскимос повторил это девять раз, из чего можно было понять, что плыть надо до открытого моря 9 дней.
Ширина и глубина рукава была достаточна для гребных судов, да и вода была солоновата, похожа на морскую. На двух байдарах Коцебу и Шишмарёв с матросами попытались проникнуть по каналу как можно дальше, нащупывая фарватер. Но мели стали попадаться так часто, что дальнейшее продвижение стало затруднительным. Коцебу решил отложить поиск до будущего года. Байдары повернули назад к стоящему на якоре «Рюрику».
«Наступивший жестокий ветер увеличивал опасность нашего положения, в шлюпке открылась сильная течь; беспрестанно отливая воду, мы до крайности истощили свои силы... хотя мы ясно видели корабль, но до него оставалось две мили. Утомлённые матросы с крайним трудом могли грести против жестокого ветра... и при невероятных усилиях достигли «Рюрика» 13 августа утром. Нашим спасением мы обязаны только мужеству матросов, и я с большим удовольствием торжественно свидетельствую здесь, что в продолжение всего путешествия я был совершенно доволен поведением всего экипажа. Неустрашимое мужество и, твёрдость духа матросов всегда меня радовали...» Так писал О.Е. Коцебу в своей книге «Путешествие в Южный океан и в Берингов пролив», которая вышла в свет в 1821—1823 годах. «Самое затруднительное предприятие, совершаемое с русскими матросами, обращается в удовольствие», — заключил он.
Такое отношение к простым людям было характерно для большей части русских морских офицеров. Их обращение с туземным населением также отличалось гуманностью и терпимостью. В то же время Коцебу не идеализировал эскимосов, отмечая разнообразие их поведения. Были случаи агрессивного отношения к вторгшимся в их владения белым людям, были случаи откровенного обмана, попыток обмена заведомо негодного товара, причём эскимосы искренне радовались, если это им удавалось.
Был случай, когда аборигены панически бежали, опасаясь контакта с чужестранцами. Обычно эскимосы не соглашались подниматься на палубу «Рюрика», но если попадали туда, то, осматривая незнакомые предметы, выражали великое удивление. Для них русский корабль и его экипаж были первыми посланцами европейской цивилизации. Впрочем, с некоторыми её атрибутами аборигены уже познакомились через своих сородичей — чукчей. Из-за Берингова пролива попали к эскимосам выточенные из камня курительные трубочки, табак, железные копья, в одном из них Коцебу узнал изделие сибирского завода…
К чукчам, к их азиатскому берегу, отправился Отто Коцебу, покинув залив, по единодушному желанию его спутников названный заливом Коцебу. Но мысу, ограждающему северный вход в пролив, он дал имя Крузенштерна, взявшего Отто, ещё недоросля, в первое российское кругосветное путешествие.
«Рюрик» медленно двигался на юг, к Берингову проливу, преодолевая сильный ветер и густой туман. По мере приближения к Азии, постепенно увеличивались глубины и резко понижалась температура. Казалось, что произошла быстрая «переброска» из тёплого климата в холодный. За три часа температура упала с десяти градусов до пяти. Множество китов и моржей появилось в проливе.
19 августа, проблуждав всю ночь в штормовом море, «Рюрик» приблизился к заливу Св. Лаврентия. Берег был закрыт туманом, только в полдень проявилась вдали высокая гора. Это и был мыс Восточный (теперь — мыс Дежнёва). Он заканчивался низменным берегом, на самом краю которого вздымался остроконечный пик и вокруг него чернели несколько хаотически разбросанных утёсов. Среди них выделялась чёрная скала удивительно правильной формы — геометрически совершенная пирамида. Вид северо-восточного окончания азиатского материка навёл Коцебу на мысль, что Азия некогда была соединена с Америкой, и мыс Восточный с мысом Принца Уэльского соединяла суша. Остатками этого «моста» были острова Гвоздева посреди Берингова пролива.
«Рюрик» стал на якорь в бухте. К нему сразу же подплыла байдара с чукчами. В отличие от своих американских сородичей они были вооружены одним ружьём. Несколько раз чукчи обошли вокруг корабля, так и не решившись подняться на борт, куда их настойчиво приглашали. Сами же знаками звали на берег, показывая пушнину.
На берегу чукчи дружелюбно, но с большой осторожностью встретили людей из другого мира. Их не пустили к жилищам, охраняющимся отрядом, вооружённым длинными ножами, но после беседы на берегу на разостланных шкурах аборигены согласились посетить корабль, где особенно большое впечатление на них произвело большое зеркало в каюте капитана. У зеркала чукчи стояли как зачарованные, но, увидев отражение своего движения, в страхе убегали. Коцебу вспомнил, что островитяне тропиков такого страха не испытывали, а с удовольствием любовались своим отражением.
На пути к заливу Св. Лаврентия корабль окружило стадо из нескольких тысяч моржей. Всё море было заполнено их головами с загнутыми вниз клыками. Иногда в стадо моржей вторгались киты, поднимавшие высоко в воздух фонтаны воды. На берегу залива жили «оленные чукчи», впервые со времени отплытия из Чили русские моряки смогли вдоволь поесть свежего мяса.
В начале сентября «Рюрик» взял курс на Алеутские острова и, миновав острова Прибылова, достиг Уналашки. «Редко встречает мореплаватель такое безотрадное зрелище, какое представляет этот остров, особенно с N0 стороны. Чёрные берега, покрытые лавой, отвесно поднимаются из моря. Весь остров состоит, как кажется, из одних остроконечных гор, стоящих близко одна около другой; некоторые из них так высоки, что достигают облаков», — таким увидел Уналашку Коцебу б сентября 1816 года. Поселение Российско-Американской компании Иллюлюк находилось в восточной части Капитанской гавани.
Правитель конторы компании Крюков специально для команды «Рюрика» истопил баню. Она, как записал Коцебу, «необходима всякому русскому после долговременного путешествия».
«Рюрик» пересёк Алеутскую гряду между островами Акун и Унимак с величественным коническим пиком и через две недели плавания бросил якорь в порту Сан-Франциско. Тогда это был совсем небольшой укреплённый испанский городок с населением чуть больше 500 человек. Бурно развиваться он начал лишь с возникновением «золотой лихорадки» в Калифорнии. Сейчас же даже резиденция губернатора этой испанской колонии находилась не в Сан-Франциско, а в Монтерее. В Сан-Франциско располагалась духовная миссия, занимавшаяся обращением «диких индейцев» в христианство. На самом деле их просто эксплуатировали: заставляли работать на миссионеров. Жили индейцы в грязных бараках, из тысячи новообращённых каждый год умирало не меньше трети. «Миссионеры уверяли нас, — писал О.Е. Коцебу, — что этих дикарей весьма трудно обучать из-за их глупости, но я полагаю, что эти господа не много заботятся об этом». На хорошо вооружённых гребных судах миссионеры поднимались вверх по реке Рио-Гранде и насильно приобщали индейцев к христианской вере.
Губернатор пожаловал на обед, устроенный Коцебу. В ответ он продемонстрировал гостям популярное тогда зрелище: бой быка с медведем, пойманным в калифорнийских лесах.
Из Калифорнии «Рюрик» отправился на открытые Дж. Куком Сандвичевы (Гавайские) острова. 21 ноября на расстоянии 50 миль был виден вулканический пик Мауна-Лоа. Коцебу интересовала другая «достопримечательность» Гавай — король Камеамеа I, объединивший острова под своей властью. Этот король был хорошо известен тем, что по своей инициативе начал приобщать жителей Гавай к европейской культуре, хотя приобщение было довольно своеобразным. Например, на приёме в честь русских моряков гавайские вельможи сидели на полу, одетые в чёрные фраки на голое тело.
Камеамеа в торжественной речи заверил своих гостей, что очень хорошо относится к русским, и пообещал снабдить «Рюрик» всем необходимым бесплатно. Правда, он посетовал на поведение посланца Компании врача Шеффера, который предпринял попытку овладеть некоторыми из островов вооружённым путём. Коцебу убедил гавайского короля в том, что Шеффер — авантюрист, император Александр I вовсе не собирается захватывать Гавайи. Это заявление (его Коцебу сделал от себя лично, не зная ничего о намерениях императора) Камеамеа понравилось, и он ещё раз сказал, что очень любит русских и особенно царя Александра, храбростью которого восхищается. Король попросил передать русскому императору свой парадный воротник, искусно сделанный из пёстрых перьев. Логгин Хорис запечатлел облик гавайского короля на бумаге, хотя тот не хотел этого, видя в работе художника некое чародейство. Король постоянно менял позу и выражение лица, но Хорис сумел верно передать характерные черты мудрого и справедливого правителя. В знак благодарности за предоставленные припасы Коцебу подарил королю две небольшие мортиры, на лафетах которых было вырезано «Рюрик».
За обещанным надо было плыть на остров Вагу, который называли «садом» Сандвичевых островов. Здесь, как писал Коцебу, «природа образовала прекраснейшую гавань Гана-Рура, которая со стороны моря защищена рифами и которую можно было бы назвать первой в свете, если б вход в неё не был слишком мелок для больших кораблей».
Селение Гана-Рура известно теперь как столица 49-го штата США — город Гонолулу. Именно в этой гавани авантюрист Шеффер поднял однажды русский флаг, заявив: «Я принимаю остров во владение». Коцебу снова пришлось убеждать гавайцев в том, что у России не было захватнических намерений.
Совершив с Эшшольцем и Хорисом небольшую экскурсию вглубь острова Вагу, 14 ноября Коцебу покинул Гавайи и направил «Рюрик» к островам Суворова и Кутузова, надеясь по пути открыть в океане новые участки суши. Такое открытие пришлось на 1 января 1817 года, потому и появился на карте остров Нового Года, окружённый рифами из красного коралла и заросший кокосовыми пальмами. Остров был населён, и к «Рюрику» с него отправилось семь лодок. Коцебу не обмануло предчувствие того, что поблизости должна быть ещё суша.
Двадцать небольших островов, соединённых коралловыми рифами, образовывали круг. Все они были названы островами Румянцева. Удивительными были встречи с островитянами. Они отличались от своих южных сородичей не только внешним видом, но и более миролюбивым, мягким характером. Предводителем островного племени был человек по имени Рорик (почти Рюрик). Он очень привязался к русским морякам, ему даже захотелось в знак дружбы поменяться именами с Коцебу, имя которого в местном произношении звучало как «Тотабу».
Больше месяца пробыл «Рюрик» на островах Румянцева. Были описаны и нанесены на карту 65 островов архипелага, расположенного по замкнутому кругу. Восточную часть кораллового кольца Коцебу назвал островами Дружественного Приёма, а следующую группу небольших коралловых образований, освоенных полинезийцами, чуть более смелыми, чем подданные Рорика, — островами Аракчеева, увековечив имя известного деятеля Александровской эпохи. Впрочем, более обычное название — Кавен, в этой группе 64 острова. Затем была открыта и описана группа Аур из 32 островов, простирающихся с северо-запада на юго-восток. Ей дали имя морского министра де Траверсе, также впоследствии не удержавшееся.
Заканчивался февраль, когда под барабанный бой и пение обитателей «кораллового рая» «Рюрик» поднял паруса, чтобы плыть дальше на север. Группа Айлу (Крузенштерна) была последней среди «коралловых островов, обретённых «Рюриком», — так обозначено было на карте, составленной Коцебу.
...Пройдя мимо островов Суворова и Кутузова, 1 апреля «Рюрик» оказался на 34° с. ш., где его подхватило сильное течение и за один день унесло на 36 миль к северу. Температура упала с 28° до 10°. «Мы сильно чувствовали, что оставили благодатную страну тропиков, ибо в Северном океане были встречены штормами, которые весной здесь всегда бывают... 11-го и 12-го дул жестокий ветер и шёл снег и град, а ночью с 12-го на 13-е поднялся страшнейший шторм: сильные волны стали вздыматься на такую высоту, какую мне никогда не случалось видеть. «Рюрик» качало неимоверно. С наступлением ночи шторм усилился до такой степени, что отрывал гребни вздымающихся волн и гнал их в виде густого дождя по поверхности моря. Кто не видел подобного зрелища, тот не может составить себе ясного о нём понятия», — писал Коцебу.
Во время этого шторма Коцебу получил серьёзную травму. Его сбила волна, от удара он потерял сознание, «опомнившись, почувствовал жесточайшую боль, но её заглушила горесть, которая охватила меня при взгляде на корабль, казавшийся близким к гибели. На всём корабле не было местечка, которому эта страшная волна не причинила бы вреда...»
18 апреля судно подошло к острову Алухту Алеутской гряды. Тут взятый на борт с коралловых тропических островов полинезиец Каду впервые в своей жизни увидел покрытые льдом горы. Он был безмерно изумлён, не хотел верить, что земля вздымается так высоко в небо, достигая облаков, да ещё такой невероятной белизны. В сознании Каду это воспринималось как волшебство. Ещё больше удивился он падающему снегу. Каду пытался ловить руками белые хлопья, ужас охватывал его, когда снег таял в руках.
Между тем «Рюрик» стал на текущий ремонт в гавани Уналашки. Коцебу со штурманом Хромченко отправился на байдаре для описания ещё не закартированных островов.
Миновал май, подходил к концу июнь. «Рюрик» покинул Уналашку и пошёл по Алеутским островам: острова Св. Георгия, Св. Павла, Св. Лаврентия...
Цель была всё та же — проникнуть в Берингов пролив. Но на сей раз это не удалось: лёд простирался на северо-восток до самого горизонта, покрывая ровным слоем всю поверхность моря.
Было огорчительно, что не удалось пройти в Берингов пролив. Но в то же время Коцебу чувствовал, что не смог бы довести там работу до конца. Его физическое состояние, вызванное ударом в грудь при падении во время шторма 13 апреля, после ухода с Уналашки с каждым днём ухудшалось. Болезнь оказалась серьёзной. Коцебу письменно объявил экипажу, что должен возвратиться в Уналашку из-за болезни. 22 июля «Рюрик» бросил якорь в Капитанской гавани.
В Уналашке нельзя было запастись хлебом, но зато можно было взять много сушёной трески. Собственно, она и составляла почти всю провизию. Для того чтобы восполнить недостаток в припасах и продолжить ремонт «Рюрика», Коцебу решил изменить маршрут корабля. По инструкции он должен был возвращаться через пролив Торреса, но Коцебу решил идти на Филиппины и Манилу. Чтобы извлечь максимальную пользу из вторичного посещения Сандвичевых островов, он задумал перевезти некоторые растения и животных на архипелаг Радака, пополнить жизнь коралловых островов, туда будущие мореплаватели могли заходить за провизией. А от Сандвичевых островов решено было направиться к Маркизским: в пространстве между этими архипелагами Коцебу рассчитывал сделать новые открытия. На Гавайях русские моряки снова встретились с королём Камеамеа. Для Каду был удивителен и непонятен мир Гавайских островов, хотя и более близкий, чем полярные страны, но он не понимал и языка южных островитян. Зато когда Каду вернулся на свой родной остров Отдия в цепи Радака, радость его была безмерной, хотя он совершенно не мог уяснить, как могли найти его остров после долгого блуждания по океану. Соплеменникам Каду без умолку рассказывал о своих похождениях. Он очень хотел поехать в Санкт-Петербург, но когда узнал, что его сын тоскует по отцу, изменил своё намерение и решил остаться дома.
На необитаемых Марианских островах испанцы заселили только один — Гуагама. Там был единственный город — Агадиа, состоявший из 200 домов, в них жило около 1500 человек, выходцев из Мексики и Филиппинских островов. Населявшие остров коренные жители вымерли. Для восполнения населения испанцы перевезли несколько семей с Сандвичевых островов. Коцебу поразило, насколько изменились весёлые и легкомысленные островитяне Южного моря, оказавшись в условиях угнетения: «В их поступках обнаруживается только одно раболепие».
В Манильской гавани «Рюрик» был 17 декабря; о прибытии русского корабля сообщил телеграф. На острове Коррехидор подошло шестнадцативёсельное судно. Два офицера от имени губернатора приветствовали прибывших, очень лестно говоря о России, называя её «спасительницей Европы». Вместе с Шамиссо, знавшим испанский язык, Коцебу поехал к губернатору, который разрешил «Рюрику» идти для ремонта в порт Ковите. Работа была хорошо организована и прошла быстро. 28 января, посетив в Маниле губернатора и выразив ему благодарность за помощь, русские мореходы готовы были покинуть остров Лусон и Филиппинские острова. Французский корабль «Эглантин» присоединился к «Рюрику», так как у французов не было хронометра. Вместе суда вышли в океан и 8 февраля в 6 часов вечера пересекли экватор. Внезапно у самого горизонта показался корабль под парусами, в нём можно было признать малайское пиратское судно. Имея хороший ход, оно держалось на удалении, рассчитывая, видно, напасть под покровом темноты. И действительно, в глубокой ночной тишине, еле видимое, судно оказалось рядом. Коцебу развернул «Рюрика» правым бортом и скомандовал «Пли!» — из всех восьми пушек. Пиратское судно сразу изменило курс.
30 мая «Рюрик» обогнул мыс Доброй Надежды и направился к Кейптауну. Якорь в Столовой бухте был брошен вовремя, потому что вскоре начался жестокий шторм. Впрочем, он стих, как только судно подошло ближе к городу и стало на рейде между другими кораблями.
Визит к губернатору, лорду Соммерсету, был главным событием. Потом осталось только заполнить бочки водой и запастись свежими продуктами.
6 мая снова, в последний раз, был пересечён экватор, а меньше чем через месяц показался самый западный из Азорских островов — Флорес. Обойдя с севера Азорский архипелаг, моряки прямым курсом направились к Англии и 16 июня «положили якорь пред городом Портсмутом. 23 июля увидел я опять с неописуемым чувством город Ревель, который оставил три года назад, хотя с приятными надеждами, но не без боязни; счастье благоприятствовало моему путешествию...»
3 августа 1818 года «Рюрик» завершил плавание, бросив якорь на Неве прямо перед домом графа Н.П. Румянцева, организатора экспедиции.
Произведённый по возвращении на родину в капитан-лейтенанты, Коцебу был назначен офицером по особым поручениям начальника Ревельского порта.
Вскоре Отто Августович женился на Амалии Цвейг и зажил спокойной жизнью в Ревеле, работая над книгой о плавании на «Рюрике». Книга вышла в Петербурге в трёх томах, в сокращённом виде она появилась в переводе на немецкий, английский и голландский языки.
Прошло почти пять лет, и Коцебу отправился в новое кругосветное путешествие. В январе 1823 года Александр I назначил его командиром 24-х пушечного шлюпа «Предприятие». Строительство шлюпа заканчивалось на петербургской верфи корабельным инженером А.А. Поповым. Это было первое судно, построенное в России в закрытом эллинге. Его размеры и вооружение значительно превосходили то, что имел «Рюрик». Коцебу предстояло повторить плавание к берегам Русской Америки. Это было его третье кругосветное путешествие, как у Джеймса Кука. Экипаж состоял из 118 человек, в нём были люди, ставшие впоследствии очень известными. Адмиралами стали лейтенанты Т. Кордюков, Н. Римский-Корсаков, мичманы А. и П. Моллеры, граф Л. Гейден. Крупными учёными — натуралист И. Эшшольц, астроном В. Прейс, физик Э. Ленц, геолог Э. Гофман.
Александр I, лично покровительствовавший экспедиции, побывал на шлюпе перед его отправлением из Кронштадта. Салют из всех орудий крепости и стоявших на рейде кораблей по случаю прибытия императора проводил «Предприятие» в далёкое плавание.
Якоря подняли 28 июля 1823 года, и под всеми парусами шлюп вышел в море. Возле острова Готланд неожиданный шторм, продолжавшийся ровно сутки, стал для нового судна первым испытанием. Две недели спустя в проливе Каттегат ждало второе испытание: сильнейшая гроза с оглушительными раскатами грома и молниями. У Канарского острова Тенерифе произошло несчастье: один матрос по неосторожности упал за борт. Спасти его не удалось — налетевший как раз в этот момент шквал отбросил шлюп в сторону, матроса не обнаружили среди волн. Когда подошли к крепости Санта-Крус, шлюп был обстрелян из крепостных орудий. Коцебу не мог понять причины враждебных действий — войны с Испанией не было. Видимо, произошло какое-то недоразумение, но, не дождавшись разъяснения, Коцебу вынужден был, не заходя на остров, взять курс на берега Бразилии.
В приэкваториальных водах Атлантики впервые в мировой практике была взята проба глубинной воды с помощью изобретённого русским физиком академиком Иваном Парротом вместе с Эмилем Ленцем морского батометра. Добытая с глубины 500 саженей (265 м) вода, имевшая температуру (у экватора) всего 6 °С, показалась холодной как лёд. На поверхности воды температура была +25 °С. Вторая попытка измерения с опусканием батометра на 1000 саженей окончилась гибелью уникального прибора: трос оборвался, не выдержав давления воды. Но второй батометр Паррота-Ленца, предусмотрительно взятый в плавание, верно прослужил до конца экспедиции.
Выстрелами из пушек и весёлым празднеством в честь Нептуна было отмечено на борту корабля пересечение экватора, состоявшееся 21 октября. А ранним утром 1 ноября возникший из вод морской пустыни мыс Фрио обозначил вход в бухту Рио-де-Жанейро.
Впечатления от знакомства с городом Январская Река (так переводится название бразильской столицы) Коцебу выразил в следующих словах: «Только обладая самым богатым воображением, можно представить себе эти живописные ландшафты, эту пышную исполинскую растительность, которая во всём своём многообразии, сверкая тончайшими переливами красок, щедро покрывает долины и горы вплоть до морского побережья...»
Но работорговлю и нечеловеческое обращение с неграми (с ними постоянно прибывали корабли из Африки) Коцебу назвал «возмутительным контрастом к прелестям чудесной природы Бразилии».
«Торговля людьми — позорное пятно на цивилизованных государствах», — писал он.
После месячной стоянки в Рио, во время которой были произведены необходимые заготовки и сделаны астрономические и магнитные измерения, шлюп «Предприятие» двинулся прямо к южной оконечности материка, обогнув который, он перешёл в акваторию Тихого океана. Но прежде надо было выдержать серьёзное испытание — преодолеть штормовую зону мыса Горн. О близости этого опаснейшего для мореплавателей места предупреждало появление огромных птиц — альбатросов, размах крыльев их превышает три метра. Свирепый шторм с градом и снегом атаковал судно уже на параллели 47° ю. ш. Чудовищные волны яростно обрушивались со всех сторон, но первый натиск стихии шлюп выдержал.
Судно миновало последние острова, примыкающие к материку: Землю Штатов (Эстадос) с зубчатыми белоснежными вершинами и зловещего вида Огненную Землю. Мыс Горн, мимо которого проследовали на расстоянии 25 миль в день Рождества, встретил на удивление штилевой погодой. Последняя для парусника была столь же нежелательна, как и шторм. Зато грозный мыс удалось обогнуть, не подвергаясь большой опасности.
Вскоре, правда, шторм всё же налетел и отбросил шлюп далеко на юг, но там судно подхватил свежий южный ветер, позволив обогнуть Огненную Землю.
22 марта впереди возник низменный лесистый островок в приэкваториальном поясе, ещё в Южном полушарии, на заходе солнца раздался крик вахтенного: «Земля!» — в той части океана, где ещё не бывал ни один из мореплавателей. Все основания были назвать этот клочок суши в честь судна островом Предприятия. Остров оказался населён — в большой лагуне, в центральной его части, мелькали лодки. Темнокожие островитяне высыпали на берег, выражая великое удивление, вызванное появлением невиданного судна. Не найдя удобного места для высадки на остров и определив его координаты, Коцебу взял курс на запад, к открытым в 1820 году Беллинсгаузеном островам Аракчеева и Румянцева в архипелаге Туамоту. От него было совсем недалеко до острова Таити, принадлежащего к архипелагу Общества, самого большого в этой группе островов. От экватора Таити удалён на юг всего на 17°.
«12 марта, прекрасным безоблачным утром, мы с радостью увидели на горизонте остров Таити, издали казавшийся нам лёгким облачком... Вскоре мы различили высокие, обрывистые, беспорядочно громоздящиеся друг на друга скалы горного плато, являвшие взору в высшей степени живописное зрелище».
Только через два дня шлюп смог приблизиться к выступу берега острова, названного Дж. Куком мысом Венеры: именно здесь англичанин наблюдал за прохождением второй планеты Солнечной системы по диску Солнца. На «Предприятии» определили координаты мыса Венеры, внеся поправку в измерения, проведённые Крузенштерном.
В апреле шлюп приблизился к островной цепи Радак, посещавшейся 8 лет назад, здесь у экипажа «Рюрика» остались друзья, и в их числе Каду, посетивший острова Русской Америки. Жители острова Отдиа заметили судно и перепугались, не увидев «Рюрика», возвращения которого все эти годы ждали. Пришло значительно более крупное судно, и островитяне в страхе уплывали на лодках в глубь лагуны и прятались в пальмовой роще. Коцебу прокричал: «Тотабу! Айдара!», что означало его фамилию и слово «друг» на языке островитян. И вскоре большая толпа заполнила берег. Жители узнали Коцебу и Эшшольца, бурно приветствовали их, называя именами, которые они им дали. Появился из леса и Рарик, с ним Коцебу в своё время поменялся в знак дружбы именами.
«Друзья, к которым я вернулся после долгой разлуки, были всего лишь бедными дикарями, — вспоминал об этой, глубоко растрогавшей его встрече Отто Коцебу, — их неискушённые сердца были преисполнены бескорыстной любви ко мне. Сколь редко мне приходилось встречать подобное чувство, находясь среди цивилизованных людей!»
Удивительно тёплым и грустным было расставание: почти все островитяне побывали на корабле, который они называли «оа руска элин» («большая русская лодка»).
Почти две недели продолжался штиль на Северном тропике Рака: океан был недвижим, как зеркало, при этом царила невыносимая жара. «Только моряки могут понять, как тяжко было у нас на душе. Деловитое оживление, всегда царящее на судне, сменилось удручающим покоем. Всеобщее нетерпение возрастало с каждым днём. Некоторые матросы уже потеряли надежду на то, что вновь поднимется ветер, и скорее готовы были перенести любой шторм, чем это затишье».
Наконец 22 мая, как раз в тот день, когда шлюп был спущен со стапелей на воду, появился давно ожидаемый ветер. Шлюп быстро помчался на север, с каждым днём становилось всё холоднее. Киты и буревестники сопровождали судно.
Благоприятный ветер уже 7 июня доставил «Предприятие» к Камчатке, ещё по-зимнему заснеженной. «Нашим взорам открылось величественное зрелище высоких зубчатых гор, как бы устремившихся к самому небу... С тех пор, как Крузенштерн двадцать пять лет назад описал Камчатку, она мало изменилась».
14 июля моряки наблюдали солнечное затмение, а затем трое участников экспедиции поднялись на вершину ближайшей к Петропавловску Авачинской сопки. Там определена была высота дымящегося вулкана.
...К американскому берегу шлюп подошёл в начале августа. На всём пути от Камчатки было сыро и холодно, но при подходе к Алеутским островам выглянуло солнце и установилась прекрасная погода. Горы острова Ситха, поросшие густым хвойным лесом, в отличие от Камчатки, были свободны от снега. Узнав от главного правителя Российско-американской колонии, что шлюп пока не нужен для охраны российских поселений, Коцебу поплыл в Калифорнию, где посетил форт Росс, а затем на Сандвичевы (Гавайские) острова для пополнения продовольствия.
В Ново-Архангельск судно вернулось 23 февраля 1825 года. Пять с половиной месяцев «Предприятие» оставалось на его рейде. Возвращаться на родину Коцебу решил через Индийский океан, вокруг мыса Доброй Надежды.
На четыре дня шлюп зашёл в Гонолулу на Гавайских островах, затем направился к Маршалловым островам. На этом пути были открыты несколько коралловых атоллов. Первым 6 октября был замечен атолл Ронгерик, но Коцебу принял его за уже открытые испанскими мореплавателями ещё в 1537 году острова Пескадорес. А вот следующая группа коралловых островов, соединённых рифами и окружающих лагуну, на карте явно отсутствовала. Не превышая в ширину 10 миль, группа тянулась в длину на 54 мили. Коцебу назвал эти атоллы, как обычно поросшие кокосовыми рощами, островами Римского-Корсакова, лейтенанта на борту «Предприятия».
Это произошло 8 октября, а на следующий день утром снова раздался крик: «Земля!» Острова простирались на юго-восток и северо-восток до самого горизонта. Ветер не позволял к ним приблизиться, и удалось определить координаты только западной оконечности островной группы, получившей имя натуралиста Эшшольца. Позже этот атолл будет назван Бикини и станет известен как полигон для испытаний атомного и водородного оружия, проведённых США в 1946 и 1954 годах.
Самый большой остров архипелага Марианских островов — Гуам, первый клочок суши, встреченный в 1521 году Магелланом в бесконечной водной пустыне Тихого океана.
В начале ноября шлюп приблизился к Филиппинскому архипелагу и встал на якорь в порту Манила на острове Лусон. Там был произведён ремонт, в котором нуждалось «Предприятие». В Маниле был встречен Новый, 1826-й год.
Выйдя из Манильской гавани 10 января, шлюп взял курс на юго-запад, к острову Суматра, и через Зондский пролив вышел на просторы Индийского океана. За месяц плавания был пройден остров Маврикия и пересечён Южный тропик. Ещё месяц — и был обойдён мыс Доброй Надежды. Коцебу собирался зайти в Столовую бухту для пополнения запасов воды, но решил предостеречься, уловив признаки надвигающегося шторма, при нем судам, стоящим в бухте на якоре, угрожает опасность. За водой решено было зайти на остров Св. Елены, где так негостеприимно был встречен «Рюрик» 8 лет назад.
Всего 11 дней заняло плавание от мыса Доброй Надежды до острова Св. Елены. И вот уже шлюп стоит на рейде у города Св. Якова (Джемстауна). Здесь Коцебу узнал, что император Александр I, благословивший кругосветное плавание, неожиданно скончался в Таганроге. Тем более интересно было познакомиться с местом заточения побеждённого им завоевателя.
Наполеон жил и умер близ города Лонгвуда. Из Джемстауна надо было ехать верхом через горный хребет, за которым открылась живописная долина, не видная с моря. При подходе к острову Св. Елены могло показаться, что весь остров состоит из диких остроконечных скал, но, как заметил Коцебу (а он был первым представителем России, посетившим остров), «природа скрыла в безобразной и страшной оболочке очаровательные уголки». В одном из таких уголков, где любил бывать узник и где он хотел, чтобы его похоронили, и находилась могила Наполеона I Бонапарта, революционного генерала, ставшего императором. На могиле — широкий камень без всякой надписи, осенённый пятью старыми ивами. Дом же находился на пустой равнине. Это было ветхое строение, представлявшее «самую величайшую бедность». Когда там побывал со своими спутниками Коцебу, в доме помещалась конюшня.
Шлюп «Предприятие» простоял у острова Св. Елены 9 дней, в течение которых были исправлены некоторые повреждения и наполнены пресной водой бочки.
А затем — возвращение, уже хорошо знакомые места... На Азорские острова шлюп не заходил, но рядом с ними на «Предприятие» обрушился сильнейший шквал, сбросивший во время уборки парусов с гротового брам-рея в море матроса Кирилла Егорова. Спасти его не удалось.
Портсмут в Англии... Там весь экипаж присягнул новому императору Николаю Павловичу, уже подавившему к тому времени бунт декабристов.
25 июля был оставлен рейд Копенгагена, проливом Зунд шлюп вышел в Балтийское море, а 10 августа в 3 часа пополудни был в Кронштадте. Здесь, увидев эскадру адмирала Крона, отсалютовал ей из своих пушек.
Так закончилось третье кругосветное путешествие Отто Евстафьевича Коцебу, длившееся без десяти дней три года.
По возвращении он был произведён в капитаны 2-го ранга и откомандирован в Ревельский порт в распоряжение адмирала Спиридова. В течение года Коцебу имел возможность работать над отчётом об экспедиции на «Предприятии» и рукописью книги «Новое путешествие вокруг света» для немецкого издательства в Веймаре (только в 1959 году книга вышла и на русском языке).
В 1827 году Коцебу наблюдал за постройкой в Петербурге линкора «Император Пётр I» и был назначен командиром флотского экипажа в Кронштадте. Ему предлагали новое океанское плавание, но возобновилась болезнь, связанная с полученной на «Рюрике» во время шторма серьёзной травмы. В 1830 году Коцебу был уволен по болезни в отставку в чине капитана 1-го ранга и уехал в своё имение неподалёку от Ревеля. Здесь он скончался 3 февраля 1846 года в возрасте 58 лет и был похоронен на сельском кладбище Козе, в излучине реки Пирита. На могиле — чёрный мраморный крест.
Другой памятник Отто Евстафьевичу Коцебу — им открытый и названный его именем залив на Аляске. Ну и, конечно, продолжают «жить», переиздаваясь, его книги о путешествиях.
В одной из книг Коцебу писал: «Находясь в открытом море, я всегда радовался появлению земли. Правда, и мне было небезынтересно водить корабль в далёкие моря и бороться с изменчивой стихией. Но по-настоящему увлекало меня лишь знакомство с новыми странами и их обитателями. Именно тут обретал я награду за трудности пути...»
Беллинсгаузен был на двадцать лет старше Пушкина и на три года — Врангеля, но на девять лет моложе Крузенштерна, которому он обязан участием в первом российском кругосветном плавании на корабле «Надежда» в 1803—1806 годах. Фаддею было тогда 24 года.
Десяти лет он был отдан в Морской кадетский корпус в Кронштадте. Первой морской практикой было плавание в Англию. По окончании корпуса гардемарина Беллинсгаузена произвели в мичманы и назначили на службу в Ревельскую эскадру Балтийского флота. Шесть лет рутинной службы на военных кораблях, и вот, наконец, он на шлюпе «Надежда», отправляющемся в первое для российских мореходов кругосветное плавание. Там прошёл молодой моряк «школу Крузенштерна». Ему поручались гидрологические и астрономические наблюдения, прокладывание курса корабля, нанесение на карты открытых островов, исправление неточностей.
В кругосветном плавании Беллинсгаузен побывал и на экваторе, и в тропиках обоих полушарий, и у полярного круга, видел Маркизские и Гавайские острова, Камчатку, Аляску и Японию. Изведал жесточайшие штормы и порой не менее опасные длительные штили. Затем он возвратился на Балтику, где несколько лет служил на различных кораблях.
В 1810 году Беллинсгаузена переводят на Черноморский флот. Командуя фрегатами «Минерва» и «Флора», он занимается уточнением карт Кавказского побережья, проводит там астрономические измерения координат. А когда в июне 1819 года по инициативе Г.А. Сарычева и И.Ф. Крузенштерна организуется из «двух дивизий» морская экспедиция для одновременного исследования северных и южных морей Земли, Беллинсгаузен назначается командиром «южной дивизии».
Михаил Лазарев появился на свет далеко от моря — во Владимирской губернии. Он также прошёл через Морской корпус, после которого пять лет плавал волонтёром в английском флоте в Северном, а потом в Средиземном морях, затем Атлантическом, Тихом и Индийском океанах. Это была отличная морская практика.
Вернувшись в Россию, Лазарев командовал кораблём «Всеволод» в боевых действиях против англо-шведской эскадры, участвовал в Отечественной войне 1812 года: высаживал с брига «Феникс» десант в Данциг.
Ещё не завершилась война, как Лазарева назначили командиром судна «Суворов» — впервые после пятилетнего перерыва отправлялась экспедиция в Русскую Америку, в кругосветное путешествие с грузом для Российско-Американской компании. На пути к Аляске на широте 13° ю. ш. был открыт коралловый архипелаг. Отснятый и положенный на карту, он был назван островами Суворова.
В Ново-Архангельск «Суворов» под командой Лазарева пришёл 18 ноября 1814 года, там перезимовал, в следующем году зашёл за пушниной на остров Прибылова. 15 июля 1816 года, почти через три года плавания, Михаил Лазарев возвратился в Кронштадт.
На исходе второго десятилетия XIX века два ведущих российских мореплавателя Г.А. Сарычев и И.Ф. Крузенштерн разработали план глобальной морской экспедиции, которая одновременно должна была исследовать Северную и Южную полярные области земного шара. Экспедиция разделилась на две «дивизии» — северную и южную, снаряжены были четыре военных шлюпа.
В «северную дивизию» входили корабли «Открытие» и «Благонамеренный» под командой капитанов Михаила Васильева и Глеба Шишмарёва. Их задачей было достижение Аляски, проход в Берингов пролив и поиск морского пути вдоль берегов Сибири или Северной Америки — в Атлантический океан.
«Южную дивизию» образовали шлюпы «Восток», капитаном которого был Фаддей Беллинсгаузен, и «Мирный» — под командой Михаила Лазарева. Перед ней была поставлена задача: пройти на юг, дальше тех широт, на которых побывал Джеймс Кук, заявивший: южнее достигнутых им широт сквозь льды пробиться невозможно. В инструкции Морского министерства говорилось, что цель экспедиции: «приобретение полнейших познаний о нашем земном шаре» и «открытия в возможной близости Антарктического полюса». Инструкция наставляла моряков: «Вы пройдёте обширные моря, множество островов, различные земли; разнообразность природы в различных местах, натурально обратит на себя любопытство наше. Старайтесь записывать всё, дабы сообщить сие будущим читателям путешествия вашего...»
Все четыре корабля вышли в море 4 июля 1819 года из Кронштадта. До Англии они шли вместе, моряки проводили наблюдения над погодой, температурой воды на поверхности и в глубинах.
На один день раньше судов «южной дивизии» в Рио-де-Жанейро пришли шлюпы «Открытие» и «Благонамеренный». Русские корабли не так уж часто (да ещё сразу четыре!) заходили в гавань Рио. Михаил Лазарев заметил: «Слава русского имени, приобретённая громкими, блистательными победами и бескорыстным участием в судьбе угнетённых народов, перелетела и через необозримые пространства великих морей».
В бразильском порту пути кораблей северной и южной «дивизий» разошлись. Беллинсгаузен и Лазарев направили свои суда на юг от южноамериканского континента, а Шишмарёв и Васильев — на восток, к Африке. Маршрут шлюпов «Открытие» и «Благонамеренный» был необычен для русских кругосветных экспедиций. От берегов Бразилии они прошли к Южной Африке, обогнули мыс Доброй Надежды и через Индийский океан двинулись к Австралии, почти постоянно находясь под воздействием штормов и ураганов. Два океана корабли пересекли за два месяца, не заходя в порты. Этот переход был поистине рекордом для того времени.
Первый порт, в который зашли русские моряки после Рио-де-Жанейро, был австралийский Сидней. Корабли здесь стали на ремонт. Часть экспедиции во главе с натуралистом Ф. Штейном совершила экскурсию в Голубые горы, собрав там образцы горных пород и растений.
Коралловые острова, открытые на пути шлюпов от Сиднея на север, были названы островами «Благонамеренного», поскольку заметили их именно с этого корабля. Он пришёл к берегам Аляски в начале июня 1820 года. Шлюп «Открытие» в это время стал на якорь в Авачинской бухте. В конце месяца шлюпы снова соединились и вместе пошли на север. Они попытались обогнуть Аляску с севера, надеясь найти там проход в Атлантический океан, но это не удалось.
Зима прошла в исследованиях у берегов Калифорнии. Суда зашли в форт Росс, а затем спустились в низкие широты к Сандвичевым (Гавайским) островам. Весной 1821 года они снова повернули на север, к Берингову проливу. Здесь, неподалёку от побережья Аляски, моряки обнаружили неизвестный остров, который назвали именем судна — «Открытие» (теперь его имя звучит по-эскимосски — Нунавак). А на побережье, мимо которого прошёл в своё время «Рюрик» капитана О. Коцебу, нанесли на карту два мыса, назвав их именами своих предшественников — мореплавателей Головнина и Рикорда.
Дальше корабли не пустили льды. В более тяжёлом положении оказался шлюп «Открытие». Льды намертво сковали его, но каким-то чудом налетевший ветер разогнал льдины, и корабль высвободился из плена.
Второй шлюп экспедиции в это время из Берингова пролива двинулся на запад, вдоль берегов Чукотки, но тоже был скован тяжёлыми льдами у мыса Сердце-Камень. Льды наклонили шлюп на 45°, и он в любой момент мог перевернуться. Но повезло и «Благонамеренному»: ветер разогнал льды, и корабль вышел на чистую воду.
О дальнейшем движении по намеченным маршрутам, естественно, не могло быть и речи. Оба корабля в октябре 1821 г. двинулись из Петропавловска-Камчатского в обратный путь к российской столице. Он занял десять месяцев. Миновав Гавайские острова и мыс Горн, зайдя в Рио-де-Жанейро, суда прибыли в Кронштадт 2 августа 1822 г. Ровно год назад вернулись шлюпы «южной дивизии». Несмотря на сделанное Ф. Беллинсгаузеном и М. Лазаревым важнейшее открытие, их путешествие оказалось менее продолжительным.
Порт Рио-де-Жанейро «Восток» и «Мирный» покинули 22 ноября 1819 года. Начался южно-полярный поход. Оба шлюпа были построены на российских верфях, перед выходом из Кронштадта корпуса были укреплены дополнительной обшивкой. Экипаж «Востока» составляли 117 человек, «Мирного» — 73 человека.
Почти через месяц, 15 декабря, корабли встретили первый участок суши — остров Южная Георгия с расположенным рядом небольшим островом Уиллиса. (Оба эти острова открыл в 1775 г. Джеймс Кук, прошедший вдоль северо-восточного берега Южной Георгии). Российская экспедиция, проведя у острова двое суток, впервые нанесла на карту юго-западный берег острова, соединив свою съёмку с тем, что было сделано Куком. Русские названия были даны мысам острова — Порядин, Демидов, Куприянов. Залив имени Новосильского. Был открыт также небольшой остров, названный именем участника экспедиции лейтенанта Анненкова.
Через четыре дня появился первый айсберг. А ещё через несколько дней показался остров с высокой заснеженной вершиной, который Кук, не заметив других островов по соседству, назвал Землёй Сандвича. Беллинсгаузен и Лазарев установили, что это архипелаг, ему дали имя — Южные Сандвичевы острова. Три впервые обнаруженные острова обозначили именами участников экспедиции — Леонова, Завадовского и Торсона.
На острове Завадовского, плотно населённом пингвинами, моряки поднялись до половины склона действующего вулкана высотой 366 м. 29 декабря встретили ещё один остров, названный Куком островом Сандерса. Чуть дальше на юг корабли были окружены льдами с вкрапленными в них айсбергами. Приходилось лавировать, пробивая путь. Именно в этом месте Джеймс Кук пришёл к выводу о невозможности дальнейшего продвижения к Южному полюсу. Кук записывал в феврале 1775 года в своём путевом журнале: «Риск... настолько велик, что я смело могу сказать, что ни один человек никогда не решится проникнуть на юг дальше, чем это удалось мне. Земли, что могут находиться на юге, никогда не будут исследованы...»
Капитаны «Востока» и «Мирного», хорошо зная о предупреждении великого мореплавателя, всё же продолжали идти вперёд. Чаще и чаще встречались льды, угрожая захватить суда в плен или вообще раздавить. Наконец, путь на юг был полностью перекрыт монолитным ледяным полем. Суда двигались вдоль его кромки на восток, но, как только встретился проход среди льдов, снова прокладывали курс прямо на юг. Пересечён был Южный полярный круг. 16 января, когда шлюпы находились в точке с координатами 69°21’ 28" ю. ш. и 2°14' 50" з. д., на горизонте выступила сверкающая ледяная стена, возвышающаяся над ровным ледяным полем. Казалось, что это облака, но слишком уж протяжёнными они были. Трижды приближались суда к этому ледяному барьеру, двигаясь на юго-восток: 16 января, 21 января и 5 февраля — и все эти дни белая стена тянулась на горизонте. Это был ледяной берег Антарктического материка.
На широте 69°25’ ближе всего (миль на двадцать) суда приблизились к берегу. На навигационной карте «Востока» Беллинсгаузен оставил запись: «Видели сплошной лёд». Через несколько часов к этому же месту подошёл «Мирный», и Лазарев записал: «...встретили матёрый лёд чрезвычайной высоты и в прекрасный тогда вечер... простирался оный так далеко, как могло только достигнуть зрение...»
...Приближалась зима, и, находясь в Индийском океане, в феврале суда повернули к берегам Австралии. Каждое судно шло своим курсом, чтобы полнее обследовать морское пространство: не обнаружатся ли ещё не открытые острова. Прошло лишь чуть больше двух десятилетий после того, как в этих местах ветер гнал корабли Кука «Резолюшен» и «Эдвенчер» в его последнем кругосветном плавании. Путь «Мирного» прошёл на три-пять градусов южнее куковского «Эдвенчера». Здесь должна бы находиться помещённая на карту испанцами Земля Компании. Но Лазарев вынужден был «закрыть» это «открытие» — земли не было. «Восток» и «Мирный» стали на якорь в порту Джексон (Сидней) 30 марта 1820 года. Шлюпам предстоял ремонт, а экипажу — отдых и подготовка к новому плаванию.
Беллинсгаузен направил из Австралии первый отчёт морскому начальству в Петербург. Он сообщал: «Здесь за ледяными полями мелкого льда и островами виден материк льда, коего края отломаны перпендикулярно и который продолжается по мере нашего зрения, возвышаясь к югу, подобно берегу...»
В мае суда снялись с якоря, направившись в тропические воды. В архипелаге Туамоту большая островная гряда была названа Беллинсгаузеном островами Россиян; в ней только один остров — Паллисера — открыт Куком, остальные — мореплавателями «Востока» и «Мирного» и, частично, Коцебу, побывавшим здесь на «Рюрике». Целая россыпь русских имён появилась на карте архипелага Туамоту: Аракчеева, Кутузова, Барклая де Толли, Остен-Сакена, Раевского, Чичагова.., всего — 13 островов. К сожалению, большая часть из них сейчас переименована, но честь открытия осталась за русскими. Открыв ещё несколько до того неизвестных островов в Полинезии, шлюпы вернулись в Сидней. А 31 октября 1820 года они вновь вышли в море, взяв курс на виденные в начале года ледяные берега неведомого материка.
«Восток» и «Мирный» шли на восток вдоль кромки льда, лавируя между айсбергами, то и дело возникавшими на пути. Прошло два месяца изнурительного плавания по пустынному океану. Трижды моряки пересекали полярный круг, но земли не видели.
Настал 1821 год. 10 января на горизонте возникло чёрное пятно: это был вулканический остров, покрытый льдом. Ему было дано имя Петра I. Этот необитаемый остров и сейчас так называется, площадь его всего 250 кв. км. Через неделю кораблям встретилась ещё одна не обозначенная на карте земля. «В 11 часов утра мы увидели берег; мыс оного, простирающийся к северу, оканчивался высокою горою, которая отделена перешейком от других гор. Сей берег покрыт снегом, но осыпи на горах и крутые скалы не имели снега... Берег обширен... состоит не из той только части, которая находилась перед глазами нашими».
На карте появилась надпись — «Берег Александра I». «Я называю сие берегом потому, что отдалённость другого конца к югу исчезала за предел зрения нашего», — пояснял Беллинсгаузен.
Впереди были пролив Дрейка и Южные Шетлендские острова, открытые два года назад англичанином Уильямом Смитом. Никем не исследованные, они не были нанесены на карту. Подходя к ним, из-за ненастной погоды русские мореходы двинулись вдоль вытянутого на 1200 км Антарктического полуострова. Южные Шетлендские острова и пролив Дрейка как бы продолжали узкий «отросток» континента. Беллинсгаузен впервые заснял эту группу из 11 больших и множества мелких островов общей площадью более 4000 кв. км.
Острова получили русские названия, но на этот раз не людей, а географических мест, связанных с победами русской армии и союзников над Наполеоном в 1812 году: Бородино, Малый Ярославец, Смоленск, Березина, Полоцк, Лейпциг, Ватерлоо. От Южных Шетлендских островов было совсем недалеко до Южной Америки, и 5 марта 1821 года шлюпы уже находились на рейде Рио-де-Жанейро. Два месяца на кораблях производился ремонт, после чего они отправились через Атлантический океан на родину. 24 июля были в Кронштадте.
В плавании, продолжавшемся 751 день, было пройдено 92 256 км. Открыто было в Индийском и Тихом океанах 29 островов и 1 коралловый риф. Но главное — человечеству стал известен ледяной материк Антарктида, были примерно определены его размеры и даже местоположение Южного магнитного полюса. По данным 203-х измерений склонений компаса установлено, что в те времена полюс находился на 76° ю. ш. и 142°30’ в. д. Эти данные Крузенштерн переслал знаменитому математику Карлу Фридриху Гауссу, который опубликовал их, сославшись на Беллинсгаузена, в Лейпциге в 1840 году.
Впервые наиболее полно для того времени был охарактеризован климат Антарктики и составлена первая классификация антарктических льдов.
Обо всём этом Фаддей Беллинсгаузен рассказал в своей книге «Двухкратные изыскания в Южном Ледовитом океане...» Написал он её за два года, но издали книгу лишь в 1831 году, когда её автор снова командовал военными кораблями на Черном море и участвовал в осаде турецкой крепости Варна в очередной русско-турецкой войне. Беллинсгаузен получил чин вице-адмирала и назначение командиром 2-й флотской дивизии, затем — Кронштадтского военного губернатора. Именно под его наблюдением были построены знаменитые гранитные форты Кронштадта, доки и судостроительный завод.
Михаил Лазарев тоже вернулся в военный флот, но прежде совершил ещё одно кругосветное путешествие — третье в своей жизни. В 1822 году под его командованием к Русской Америке был направлен фрегат «Крейсер». В этом плавании участвовали прославившиеся впоследствии моряки: Нахимов, Путятин, Бутенёв, Парядин, будущий декабрист Завалишин.
В этом плавании были картированы новые острова, уточнены морские карты, собраны новые данные по метеорологии и океанографии.
Затем, уже в чине капитана 1-го ранга, Лазарев следил за строительством линкора «Азов». На «Азове» он плавал в Балтийском и Средиземном морях, а когда вспыхнула Русско-турецкая война 1827 года, в Наваринском бою сражался одновременно с пятью кораблями и вышел победителем. Впервые в истории русского флота линкору «Азов» было присвоено высшее боевое отличие — Георгиевский флаг. А командира корабля произвели в контр-адмиралы. Приняв участие в блокаде Дарданелл, летом 1830 года во главе эскадры Лазарев возвратился в Кронштадт.
В дальнейшем он возглавлял Черноморский флот, стал полным адмиралом, в 1851 году был избран почётным членом Русского географического общества и в том же году, 11 апреля, Михаил Петрович Лазарев, флотоводец, научный исследователь, путешественник, ушёл из жизни.
О его деятельности как военачальника на Черном море напоминает посёлок Лазаревское близ Туапсе. Память о трёх кругосветных путешествиях — в названиях атолла в архипелаге Россиян в Тихом океане, мыса — в Амурском лимане и мыса на северном побережье острова Унимак в цепи Алеутских островов, бухта и порт в Японском море. Несколько лет действовала в Антарктиде российская научная станция «Лазарев».
Построена была в Антарктиде и станция «Беллинсгаузен» на берегу моря Беллинсгаузена, омывающего открытую экспедицией в 1820 году Землю Александра I. Есть ещё и остров Беллинсгаузен в тропическом архипелаге Туамоту, мыс на Южном Сахалине. Над парадной лестницей в здании Русского географического общества висит портрет Беллинсгаузена, одного из учредителей этого старейшего научного общества России. Другой учредитель общества, которого можно назвать учителем Беллинсгаузена, И.Ф. Крузенштерн, рекомендовал его начальником экспедиции в Южный океан в таких словах: «Наш флот, конечно, богат предприимчивыми и искусными офицерами, однако, из всех оных, коих я знаю, не может никто, кроме Головнина, сравняться с Беллинсгаузеном».
После смерти, настигшей военного губернатора Кронштадта 25 января 1852 года (через год после кончины Лазарева), на письменном столе осталась записка: «Кронштадт надо обсадить такими деревьями, которые цвели бы прежде, чем флот уйдёт в море, дабы на долю матроса досталась частица летнего древесного запаха...»
Именно Беллинсгаузену обязан Кронштадт своими парками и скверами. В одном из них — Екатерининском — 11 сентября 1870 года был торжественно открыт памятник работы скульптора И.Н. Шредера. На пьедестале, под бронзовым фамильным гербом надпись: «Нашему полярному мореплавателю, адмиралу Фёдору Фёдоровичу Беллинсгаузену от его почитателей и сослуживцев».
Высокая оценка заслуг Беллинсгаузена дана знаменитым немецким географом и картографом Августом Петерманом: «Такой громадной поверхности земного шара, какую привёл в известность Беллинсгаузен, не удалось обследовать ещё никому из мореплавателей после него... Но эта заслуга Беллинсгаузена ещё наименьшая. Важнее всего то, что он бесстрашно пошёл против... решения Кука, царившего во всей силе в продолжение 50 лет и успевшего уже прочно укорениться. За эту заслугу имя его можно поставить наряду с именами Колумба, Магеллана, Джеймса Росса и других...»
Вот и Геннадий Иванович Невельской, родившийся в 1813 году близ костромского города Солигалича, рос в окружении морских офицеров, служивших на флоте или вышедших в отставку. Прадед — Григорий Дмитриевич был боцманом у Петра I. На флоте служил дед, отец — мичман, вышедший по болезни в отставку, дядя — капитан-лейтенант. А двоюродный дядя по материнской линии был даже контр-адмиралом. Путь юного Невельского был предопределён, даже несмотря на постигшее его несчастье: в один год, когда ему было десять лет, он потерял деда и отца. Унёсшая их жизни эпидемия оспы не обошла и самого Геннадия — следы перенесённой болезни на всю жизнь остались на его лице.
В Морской кадетский корпус юношу определил кто-то из его дядей, когда тому исполнилось пятнадцать лет. Три года он провёл в старейшем учебном заведении России, директором которого в то время был адмирал Крузенштерн. Он сам учился в нём почти 40 лет назад. Возможно, непосредственно от Крузенштерна Невельской впервые и услышал, что вдоль западного берега Сахалина тот не смог пройти: резко уменьшавшиеся глубины убедили в том, что к азиатскому берегу протянулся песчаный перешеек. Так и осталось неясно — остров это или полуостров, соединённый перешейком с материком.
Также не решён был вопрос об устье Амура... Можно ли войти в русло великой реки из океана? О том же говорил и генерал-гидрограф Г. А. Сарычев, часто бывавший в корпусе.
Кадета Невельского постепенно увлекла мысль об исследовании далёкой тихоокеанской окраины России, больше всего он думал о Сахалине и Амуре. Почему-то был уверен, что именно ему предстоит решить эту географическую задачу, как только представится возможность совершить далёкое путешествие в Тихий океан. Ждать пришлось долго.
В корпусе Невельской был одним из лучших учеников и при производстве в гардемарины в своём классе стоял первым. В 1838 году он был определён практикантом на боевой корабль «Великий князь Михаил», заходивший при проведении морской съёмки в порты Ревеля и Либавы.
Последняя практика проходила на корабле «Кульм», доставившем артиллерийские орудия в Данциг из Кронштадта. Капитаном был брат первооткрывателя Антарктиды, капитан 1-го ранга А.П. Лазарев, совершивший в 1822—1824 годах кругосветное плавание на шлюпе «Ладога», а всей морской операцией командовал Ф.П. Литке и его помощник С.И. Мофет. Это были первоклассные моряки, и Невельскому много дало общение с ними.
Блестяще сдавший выпускные экзамены гардемарин распоряжением Крузенштерна был зачислен в офицерские классы, на основе которых создалась впоследствии Морская академия.
Три года учёбы в офицерских классах, и мичман Невельской, успешно сдавший экзамены, произведён в лейтенанты. Его назначили в эскадру Ф. Литке на фрегат «Беллона», которым командовал капитан-лейтенант С. Мофет, плававший вокруг света вместе с Литке на корабле «Моллер» капитана М.Н. Станюковича. Невельской исходил на «Беллоне» всё Балтийское море. Довелось ему участвовать также в рейдах вокруг Скандинавского полуострова и в Средиземном море.
Это была обычная, рутинная морская служба, повышения в звании Невельской долго не получал, назначение в дальнее плавание, о котором мечтал, не приходило. Недоброжелатели объясняли это тем, что он-де не вышел ростом: внешний вид юного моряка не произвёл должного впечатления на наследника престола великого князя Константина, под флагом которого выступала эскадра адмирала Литке.
Однако 1846 год в жизни Невельского оказался поворотным. В 33 года, по завершении плавания в Средиземном море, через десять лет после окончания офицерских классов, на семнадцатый год морской службы, Геннадий Невельской получил звание капитан-лейтенанта. Одновременно он был назначен на фрегат «Паллада», строительство которого шло к окончанию. Пока же начальство направило Невельского на Чёрное море для осмотра условий стоянки кораблей в Севастополе и Николаеве. Он вернулся с обстоятельным докладом.
12 августа 1846 года умер И.Ф. Крузенштерн, которого считали своим учителем все русские мореходы того времени, и прежде всего Литке, подростком взятый Крузенштерном на «Надежду». Литке стал фактическим руководителем учреждённого при участии Крузенштерна Русского географического общества.
В это время Невельской, вместо того чтобы с восторгом принять предложение командовать «Палладой», неожиданно обратился к генерал-адмиралу великому князю Константину, командующему Военно-морским флотом России, с просьбой назначить его командиром не на генерал-адмиральскую «Палладу», а на строившийся в Финляндии скромный транспорт «Байкал», направлявшийся на Камчатку с грузом для российских колоний в Америке. Невельского поддержал Литке. Для окружающих это выглядело как отказ от наконец-то открывшейся перед моряком перспективной карьеры. Но для самого Невельского то была единственная возможность осуществить давнюю мечту — исследование устья Амура. Он был убеждён, что Амур судоходен в своём устье: «Неужели такая огромная река, Амур, не могла проложить для себя выхода в море и теряется в песках?..»
Получив согласие, Невельской сразу же направил в Главный морской штаб рапорт с просьбой разрешить ему провести исследование Амурского лимана и юго-восточного побережья Охотского моря.
Просьба не была одобрена. Невельскому предложили использовать для производства описи морских берегов только то время, которое удастся сэкономить после выполнения основной задачи — доставки грузов. Но это его не остановило.
Невельской хотел отправиться на «Байкале» как можно быстрее, ему не терпелось приступить к исполнению своего плана, он интуитивно чувствовал, что это главное дело его жизни.
Транспорт «Байкал» предполагалось спустить на воду на верфях Боргстрема в Гельсингфорсе в сентябре 1848 года. Но Невельской не хотел ждать так долго: если выйти в плавание поздней осенью, не останется времени на исследовательскую работу в устье Амура и на Сахалине. Он добился с помощью Литке приёма у начальника Главного морского штаба А.С. Меншикова и получил разрешение ускорить строительство судна и его отправку в плавание.
Затем Невельской встретился с только что назначенным генерал-губернатором Восточной Сибири графом Н.Н. Муравьёвым (получившим позднее приставку к своей фамилии — Амурский). Осознав важность предлагаемого проекта, молодой губернатор обещал оказать ему полную поддержку.
Невельской немедленно выехал в Гельсингфорс, где передал на верфь, строящей «Байкал», приказ о переносе сроков его спуска на воду с сентября 1848 года на июль. Для постоянного наблюдения за ходом строительства в Гельсингфорсе остался старший офицер «Байкала» лейтенант Пётр Казакевич, тоже выпускник кадетского корпуса.
Транспорт «Байкал» спущен был на воду 10 июля 1848 года, а 20 июля он уже стоял на кронштадтском рейде, 21-го августа буксиром его вывели за Толбухин маяк, откуда и началось самостоятельное плавание. На борту находил ось-8 офицеров и 38 унтер-офицеров и матросов.
Невельской стремился дойти до Камчатки как можно быстрее, чтобы выкроить время для исследовательской работы. Но приходилось считаться с погодой. Первый шторм настиг в Балтийском море, и из-за него двое суток простояли под прикрытием острова Соскор, до Копенгагена добирались две недели. А в датских проливах ветер был слишком слабым — опять задержка.
Зато из Портсмута курс был взят сразу на Рио-де-Жанейро без захода на Азорские острова, и ровно через два месяца крупнейший порт Южного полушария приветствовал «Байкал» «салютом наций» — 21 залп.
Первого декабря плавание продолжилось. Предстоял труднейший участок пути — обход с юга материка Южной Америки вокруг вечно окружённого штормами мыса Горн.
Среди бурных волн, под студёным дыханием Антарктики моряки встретили на «Байкале» Новый, 1849 год. Только 10 января был пройден меридиан мыса Горн, и корабль вошёл в Тихий океан. Через месяц он уже был в чилийском порту Вальпараисо, затем — два месяца плавания в удивительно спокойном океанском просторе. Наконец пассатные ветры доставили парусник на Сандвичевы (Гавайские) острова, в порт Гонолулу, где на рейде стоял русский транспорт «Иртыш». Вместе с земляками «байкальцы» провели на Гавайях православную пасхальную неделю, хотя и без традиционного посещения храма.
Офицеров с «Байкала» во главе с Невельским принял король Тамеамеа, знакомый уже со многими русскими моряками, чьи корабли заходили на гостеприимные Сандвичевы острова. Приём был исключительно дружеским, но задерживаться было нельзя. Как только завершилась Пасха, «Байкал» ушёл в океан, направившись теперь уже непосредственно к Камчатке. Распрощавшись с тепличными условиями тропиков, моряки оказались в обстановке северных штормов и туманов. Камчатка, которой судно достигло в начале мая, встретила настоящей зимней погодой. Густой снегопад засыпал палубу «Байкала», как только он вошёл в Авачинскую бухту.
Это был рекордно ранний для Петропавловска приход корабля из России, обычно они появлялись на рейде местной гавани лишь осенью.
Невельской, выйдя из Кронштадта в конце лета, преодолел путь через три океана за 8 месяцев и 23 дня. Только Головнин в своё время на более быстроходном шлюпе «Камчатка» пришёл на две недели быстрее.
Часть груза, предназначенного для Охотска, с «Байкала» перегрузили на «Иртыш». Это освободило Невельского от необходимости заходить в Охотск. Он смог прямо направиться к Сахалину, согласно инструкции, написанной генерал-губернатором Н.Н. Муравьёвым.
Огорчало только то, что пока не пришло из Петербурга утверждение инструкции императором. Но Невельской не стал дожидаться, и как только на «Байкал» погрузились три алеута со своими байдарками для плавания в прибрежном мелководье, Петропавловск был оставлен.
Невельской обратился к офицерам корабля: «...На нашу долю выпала столь важная миссия, и я надеюсь, что каждый из нас честно и благородно исполнит при этом долг свой перед отечеством».
2 июня судно вышло из Авачинской бухты, через пять дней пересекло по Четвёртому Курильскому проливу островную гряду Курил, слегка задерживаясь из-за безветрия. Охотский берег был измерен — астрономический пункт с координатой 51°40' с. ш. — как раз в том месте, где более 40 лет назад Крузенштерн попал в «сулой» — неприятное столкновение приливо-отливных течений, из-за чего шлюп «Надежда» не смог пройти в Татарский пролив. Тогда так и не удалось выяснить, соединён ли Сахалин с материком.
Транспорт «Байкал» подошёл к берегу в ночь с 11 на 12 июня. Как только забрезжил рассвет, Невельской напряжённо стал всматриваться в контуры низменного берега, за которым виднелось водное пространство, а далее — заснеженные сопки.
Невельской настойчиво начал искать признаки Амура. К берегу отправились алеутские байдары, но им не удалось приблизиться к суше. Алеуты сообщили только, что обнаружен залив, в котором много китов. Отправились вельбот и шлюпка с офицерами «Байкала» во главе с Петром Казакевичем. На этот раз берег был достигнут и произошла встреча с местными жителями — гиляками. Они ничего не знали об Амуре: он где-то далеко и залив к нему не ведёт, но на песке начертили другую реку, которая впадала в лиман. Возможно, Амурский.
Подпоручик Лев Попов на байдаре отправился с разведкой на север, но ничего, кроме наносных шхер со множеством тюленей и птиц, не обнаружил. Ещё одну байдару — с мичманом Эдуардом Гроте — отправил Невельской, но и она возвратилась ни с чем.
«Байкал» подошёл к северной оконечности Сахалина — мысу Елизаветы. Здесь снова — шлюпка за шлюпкой — плыли к противоположному берегу, моряки находили там пресные озёра, но соединения их с рекой не обнаружилось.
В это время с «Байкала» велась съёмка очертаний Северного Сахалина, при этом исправлялись ошибки, допущенные при прежних работах, особенно связанные с неверным определением долготы. По карте, составленной Крузенштерном и Беллинсгаузеном, получалось, что «Байкал» плыл по суше. Закончив съёмку на севере и обогнув мыс Марии, Невельской пошёл вдоль западного берега Сахалина на юг. Сутки пришлось потратить на то, чтобы сняться с мели, коварно подкараулившую транспорт. 20 июня моряки вышли на глубокое место и встали на якорь в заливе, который назвали именем корабля — Байкал. Именно этот залив обнаружил впервые в 1846 году штурман Александр Гаврилов, совершавший по указанию Ф.П. Врангеля переход из Ново-Архангельска к Западному Сахалину и чуть было не открывший устье Амура.
Открытую им бухту Гаврилов назвал заливом Обмана. Теперь именно здесь поставил Невельской на якорь «Байкал», продолжив поиски Амурского лимана с помощью шлюпок и алеутских байдар.
Затем он медленно двинулся на юго-запад, измеряя глубины и не зная, что совсем недалеко от Обмана находится Истина. Очередной мели избежать не удалось. Снявшись с неё, «Байкал» с чрезвычайной осторожностью, постоянно меняя курс, двинулся к материковому берегу. 27 июня он снова стал на якорь.
Поиск продолжался с помощью шлюпок. Мичман Алексей Гейсмар с недельным запасом продуктов, шестью матросами и юнкером, князем К.Ухтомским, на вельботе отправился к берегу. С двумя матросами Гейсмар прошёл к селению — в нём было три десятка домов. Затем, отсмотрев с возвышенности окрестности, увидел второе селение. С трудом продираясь через густые заросли кедрового стланика, только на следующий день мичман попал в деревню, где моряков встретили около полутораста жителей. Село находилось на мысе Головачёва, к которому на баркасе подошёл Казакевич. Совместные поиски снова не дали результатов. Кругом была лишь заболоченная местность, и 3 июля моряки вернулись на транспорт.
Через два дня была сделана новая попытка. Мичман Гроте с матросами обнаружил ещё одно селение аборигенов, дома в нём были покрыты берёзовой корой, а жители одеты в оленьи шкуры. Несколько дней бродил по берегу Гроте среди песчаных холмов, заросших лиственничным криволесьем, и торфяных болот, пересекая множество ручьёв, мелеющих при отливе. Но проход в лиман Амура так и не нашёл.
В те же дни Пётр Казакевич с двумя матросами миновал на шлюпке песчаные наносы и вышел к скалистому берегу, покрытому густым лесом, затем спустился по течению реки, где впервые встретил глубину до 20—30 саженей. Когда Казакевич поднялся на возвышающуюся над рекой гору Табах, чтобы точно определить её координаты, используя астрономические наблюдения, то был поражён открывшейся перед ним картиной.
На запад расстилалось огромное водное пространство, «которому не было конца», это и был так долго разыскиваемый Амур. Прямо на горизонте, за широким лиманом, проступали очертания Сахалина. Спустившись с горы, Казакевич поднялся вверх по Амуру до гилякского селения Чныррах и вернулся после семинедельного путешествия на «Байкал».
15 июля Невельской сам на вельботе с двумя шлюпками отправился в плавание. С ним были три офицера, врач и 14 матросов. Проверили измерения глубин, выполнили несколько астрономических определений координат, выявили фарватер на Амуре.
22 июля Невельской со своей командой достиг того места, где берег материка ближе всего подходил к сахалинскому. «Здесь, — писал он в отчёте, — между скалистыми мысами на материке, названными мною — Лазарева и Муравьёва, и низменным мысом Погиби на Сахалине вместо найденного Крузенштерном, Лаперузом, Браутоном и в 1846 году Гавриловым низменного перешейка, мы открыли пролив шириною в 4 мили и с наименьшей глубиной 5 саженей... Мы возвратились обратно и, проследовав открытым нами Южным проливом, не теряя нити глубин, выведших нас из Татарского залива в лиман, направились вдоль западного берега Сахалина».
Прежде чем вернуться с неожиданной вестью о своём открытии в Охотск, Невельской провёл съёмку и опись юго-западного побережья Охотского моря, что предполагалось инструкцией. Описаны были несколько островов, длинный залив, перегороженный песчаными намывными барами (подводными валами), измерены глубины. Найден был участок залива, в который могли бы заходить суда без риска сесть на мель. Невельской назвал его заливом Счастья.
Никаких сведений от «Байкала» уже давно не поступало. В Охотске, куда должен был вернуться Невельской, забеспокоились о судьбе корабля. Генерал-губернатор Н.Н. Муравьёв отправил на поиски офицера М.С. Корсакова на шхуне «Кадьяк». Однако Корсаков ни с чем возвратился в Аян, где на транспорте «Иртыш» находился сам генерал-губернатор.
«Байкал» нашёл поручик Дмитрий Орлов, посланный на байдарах управляющим Охотским отделением Российско-Американской компании Василием Завойко. Взяв Орлова на борт, Невельской направился в Аян. Увидев показавшийся «Байкал», Муравьёв поплыл к нему навстречу на вельботе. Невельской крикнул ему с борта транспорта: «Сахалин — остров! Вход в лиман и реку Амур возможен для морских судов с севера и юга!»
При встрече с Муравьёвым он рассказал, что 10 июля, покинув «Байкал», на трёх шлюпках участники экспедиции двинулись вдоль берега материка, обогнули мыс Табах и пошли вверх по реке, достигнув к концу дня полуострова Куегда. 13 июля повернули вниз по реке, к мысу Пронге, южнее устья Амура. 15 июля шлюпки вошли в лиман и поплыли по нему к югу.
22 июля 1849 года моряки оказались там, где материковый берег совсем близко подошёл к сахалинскому, но не соединился с ним низменным перешейком, о котором писал Лаперуз, через 10 лет после него англичанин Браутон, а ещё через 10 лет Иван Фёдорович Крузенштерн. Никакого перешейка не было, лишь два скалистых мыса материка, которым Невельской дал имена Лазарева (сподвижника Беллинсгаузена) и генерал-губернатора Муравьёва, сближались с низменным сахалинским мысом Погиби. Материк и остров разделял пролив шириной 4 мили с глубиной больше 5 сажен (10,5 метров).
Из Амурского лимана было два выхода: северный — в Охотское море и южный — в Татарский пролив, отделяющий от материка остров Сахалин.
Свой доклад об открытии устья Амура Невельской передал Муравьёву, который ехал в Иркутск, а затем — в Петербург. «Байкал» встал на Охотский рейд, а Невельской отправился в Иркутск. Там он успел застать Муравьёва, которому подал записку, где говорилось: «необходимо обратить всё наше внимание на приамурский край», а главный российский порт на Тихом океане целесообразно устроить ближе к устью Амура, а не в Петропавловске-Камчатском. Невельской попросил Муравьёва направить поручика Орлова в залив Счастья для промера глубин на фарватере в устье Амура. Получив записку, Муравьёв написал Меншикову: «Сделанные Невельским открытия неоценимы для России: множество предшествовавших экспедиций в эти страны могли достигнуть европейской славы, но ни одна не достигла отечественной пользы, по крайней мере в той степени, как исполнил это Невельской».
Польза была, это сразу понял «хозяин» Восточной Сибири, в приобретении огромнейшей территории, соизмеримой с половиной Европы. Россия могла овладеть бассейном великой судоходной реки, выходящей в Тихий океан. Муравьёв направил в Петербург своё предложение: устроить в заливе Счастья, куда могли заходить корабли из Охотского моря, поселение на 60—70 человек для торговли с местными жителями.
В конце января 1850 года Невельской лично представил начальнику Главного морского штаба А.С. Меншикову доклад графа Муравьёва. На его основании было принято два решения: одно о производстве Невельского в капитаны 2-го ранга, другое — о лишении его орденской награды и пенсии за то, что он провёл исследование Амурского лимана, не получив инструкции, утверждённой императором. Между тем офицеры «Байкала» получили полагавшиеся им ордена.
Российский канцлер граф К.В. Нессельроде и большинство членов кабинета министров не поверили результатам исследований Невельского в устье Амура: «противоречат Докладу графа Нессельроде и донесению барона Врангеля». В правительственных кругах Петербурга настороженно отнеслись к информации об открытии Невельского, потому что на докладе А.М. Гаврилова, почти вошедшего в лиман Амура на бриге «Константин» в 1846 году, но вынужденного повернуть назад из-за непогоды, Николай I начертал: «Весьма сожалею. Вопрос об Амуре, как о реке бесполезной, оставить».
Вместе с Корсаковым Невельской прибыл 27 марта 1850 года в Иркутск. Оттуда Корсаков направился в Охотск, а Невельской — в Аян.
По Аянскому тракту идти пришлось, используя все возможные виды транспорта: то на оленях, то верхом на лошадях, то пешком, пробираясь через заросли кедрача, то на лыжах по снегу. «Байкала» в бухте, покрытой льдом, ещё не было, но отряд Амурской экспедиции во главе с Дмитрием Орловым, не дожидаясь судна, с караваном из 40 оленей в конце февраля направился по льду Охотского моря в залив Счастья. 21 июня туда же прибыл на «Байкале» Невельской. Штурман Орлов вычертил карту берега Охотского моря от Аяна до устья Амура. Он наметил мыс Куегда как наиболее удобный для организации поселения. Невельской осмотрел мыс и выбрал место для строительства домов — на берегу залива Счастья. Он объехал близлежащие селения гиляков и, убедившись в их благожелательном отношении к русским поселенцам и в том, что китайцев там нет (а значит, Китай не претендует на эти земли), вернулся на полуостров Куегда.
29 июня 1850 года, в день святых Петра и Павла, было торжественно заложено первое русское селение в устье Амура, получившее название Петровское. Невельской на «Байкале» ушёл в Аян, а Орлов с двенадцатью матросами остался обживать новый населённый пункт России.
В Петропавловске Невельской рассказал о своих действиях камчатскому генерал-губернатору В.С. Завойко и архиепископу Иннокентию, отправил письмо Корсакову, где изложил то же самое, закончив словами: «Если же генеральское решение не дойдёт до меня... сами распорядимся — смелость, быстрота и движение!»
Как только представилась возможность, Невельской снова отправился в залив Счастья на бриге «Охотск» под командой Петра Гаврилова.
К первым тринадцати поселенцам Петровского присоединились казаки Якутского полка и мастеровые флотского экипажа. Невельской совершил плавание по Амуру и Амгуни, а вернувшись, 6 августа поднял русский военно-морской флаг над постом Николаевским, основанным им на полуострове Куегда. Второй населённый пункт в устье Амура учреждён без санкции центральной власти и царя. Это было неслыханным самоуправством. Но Невельской был уверен, что его действия будут оправданы: он знал известное изречение царя: «Где раз поднят русский флаг, он уже спускаться не должен».
Прошли годы, и на месте самоуправно основанного поста возник город и порт Николаевск-на-Амуре.
Оставив Орлова зимовать в Петровском, Невельской выехал из Аяна в Иркутск, чтобы заручиться поддержкой Муравьёва, а потом — в Петербург, куда вскоре приехал и сибирский генерал-губернатор. Он подал на имя государя записку, в которой доказывал: на Амуре надо всё оставить так, как сделал Невельской. Сначала это послание прочитали члены Особого комитета графа Нессельроде и были возмущены самовольными действиями дерзкого капитана 2-го ранга. Военный министр А.И. Чернышев потребовал разжаловать его в матросы. Невельского защитили министр внутренних дел А.С. Меншиков и А.А. Перовский (отец будущего народовольца Софьи Перовской), но главную роль сыграла записка Муравьёва. Император распорядился созвать новое заседание Особого комитета. 19 января была обсуждена записка Муравьёва и в комитете произошёл раскол. Группа чиновников во главе с Нессельроде и Чернышевым требовала отмены всех «установлений» дерзкого Невельского. В конце концов было принято решение: оставить Николаевский пост «в виде торговой точки Российско-Американской компании, но никаких дальнейших распространений в этой стране не предпринимать и отнюдь никаких мест не занимать» и направить в Петровское и Николаевское 60 матросов и казаков, «при двух офицерах и докторе». Самый же главный пункт гласил: «Экспедицию эту назвать Амурскою и начальником её во всех отношениях назначить капитана 1-го ранга Невельского».
Это была победа над бюрократией и нерешительностью властей. В осуществлении давней мечты об открытии судоходного устья Амура нашёл Невельской своё счастье. И не случайно так назвал он залив. Совпало с ощущением исполненного долга и личное счастье. В апреле 1851 года состоялась его свадьба, и он поехал на Амур с юной женой Екатериной Ельчаниновой, дочерью иркутского гражданского губернатора. Муравьёв из Петербурга писал: «...продолжайте начатое, и всё будет хорошо». Он сообщил также, что в экспедицию назначен молодой офицер, лейтенант Николай Бошняк, с отцом которого Невельской был хорошо знаком.
Амурская экспедиция добралась до Аяна на «Байкале», дальше пришлось идти на барке Российско-Американской компании «Шелихов». На «Байкале», которым командовал А.И. Воронин, был размещён экспедиционный груз. Народу собралось немало — 60 пассажиров, многие ехали на поселение с жёнами и детьми.
До залива Счастье два судна дошли за пять дней, но здесь, у входа в счастливый залив, с «Шелиховым» случилась беда: в густом тумане он налетел на скалу и получил пробоину в днище. Вода быстро заполнила всё помещения судна, и барк начал тонуть. На верхней палубе столпились все пассажиры. С помощью команды «Байкала» и кстати подошедшего корвета «Оловус» под умелым руководством бывалых капитанов с тонущего барка сняли всех людей и доставили их на берег...
А.П. Чехов написал о Невельском в своей книге «Остров Сахалин»: «Это был энергичный, горячего темперамента человек, образованный, самоотверженный, гуманный, до мозга костей проникнутый идеей и преданный ей фанатически, чистый нравственно».
Вполне справедливая оценка...
Проникнув в устье Амура и открыв возможность судоходства, Невельской взял на себя задачу исследования и освоения огромного региона, создания в нём первых поселений, чтобы никто не усомнился в том, что эта земля принадлежит России. Он возглавил Амурскую экспедицию, в которую вошли морские офицеры — бесстрашные, самоотверженные люди, энтузиасты. Невельской организовал несколько исследовательских походов по Приамурью и Сахалину. В состав Амурской экспедиции, кроме Николая Бошняка, вошли Николай Чихачёв, Дмитрий Орлов, Григорий Разградский. Подбор помощников был очень удачный, они способны были действовать самостоятельно. Сподвижники Невельского, следуя его инструкциям, открывали новые заливы, реки, озёра, острова, избирали места для строительства поселений, устанавливали дружеские контакты с населявшими эти земли гиляками (нивхами), которые доброжелательно относились к русским: участвовали в их походах, стойко перенося трудности.
В одном из отчётов морскому начальству Невельской писал: «Гиляки в исследованиях... усердно помогали, показывали фарватеры, хранили товары и не только не оказывали какое-либо неудовольствие, чтобы у них строились, а, напротив, радовались и толпами приходили с просьбою защищать их от своеволия команд китобойных судов, берега Охотского моря часто посещающих».
Основывая каждое новое поселение, Невельской вручал кому-либо из нивхов декларацию на русском, английском и французском языках о том, что здесь находятся владения России. Сам он постоянно перемещался между Охотском, Аяном и основанными постами Петровским и Николаевским, разделёнными горным хребтом.
Дмитрий Орлов возглавил первую зимовку в Петровском. Николай Бошняк стал начальником Николаевского поста. Первые поселенцы жили в землянках и юртах, постепенно заготовляя лес для строительства домов.
Для походов обычно использовали зимнее время и позднюю осень. Первым осмотреть залив Де-Кастри (название дал ещё Лаперуз) Невельской направил Николая Чихачева. Свой план экспедиции тот раскрыл Невельскому в письме, отправленном из Николаевского поста 6 ноября: «Для непременного исполнения сего я еду прямо туда, взяв в соображение рыхлость снега и трудность дороги по лесам в настоящее время».
Работа в заливе Де-Кастри заняла весь декабрь. Залив был заснят, причём не оказалось почти никаких расхождений с картой, составленной Лаперузом в 1788 году, — она оказалась очень точной. Но южнее этого залива никаких неровностей береговой линии ни Лаперуз, ни Крузенштерн не заметили. Между тем нивхи рассказывали Чихачеву о большом заливе, который они называли Хаджи.
К Новому году все отряды собрались в Петровском: Чихачёв, Бошняк, Орлов, побывавший в верховьях Амгуни и на озере Уда (называемом гиляками Чля). Невельской выслушал отчёты своих соратников и поделился планами на будущий 1852 год. Ожидался приезд великого князя Константина, собирающегося проплыть по Амуру от Шилки до Николаевского поста. Для этого планировалось построить пароход, первый на Амуре. Он с мощностью машины 50 л. с. действительно был заложен на верфи в Петровске-Забайкальском. «Высочайшее путешествие» не состоялось, но, готовясь к нему, Нейельской организовал описание правого берега Амура.
21 февраля по указанию Невельского Николай Бошняк отправился в своё первое путешествие — на Сахалин: по сообщению нивхов, на острове, южнее мыса Погиби, на поверхность выходили залежи каменного угля. Нивхи делали из него пуговицы.
Бошняк вышел из Петровского вдвоём с нивхом по имени Позвейн. О своём отъезде на Сахалин он вспоминал: «...мне дано было: нарта, собаки, дней на 35 сухарей, чаю да сахару, маленький ручной компас, а главное — крест Невельского и ободрение, что, если есть сухарь, чтобы утолить голод, и кружка воды напиться, то с Божьей помощью дело делать ещё возможно».
Невельской сам проводил Бошняка, который последние дни перед выходом жил в его доме. У Невельского недавно родилась дочь Екатерина, которую отец называл «амурской барыней»...
По заснеженному льду лимана собаки быстро домчались до острова Лангр, самому узкому месту Татарского пролива, и к мысу Погиби, здесь путешественники остались на ночлег в нивхском селении. Следующий привал — у мыса Тык, к югу от которого характер берега изменился. Ровная и низменная местность стала пересечённой: всё чаще попадались холмы с крутыми уступами и проступающими в них вкраплениями угля. Потом появились обрывистые гранитные скалы, обходить их, как прежде, было нельзя: под самыми скалами плескалось свободное ото льда море. Пришлось подниматься в горы. Слои угля в обрывах появлялись всё чаще, у селения Дуэ прямо на поверхности обнажались столь мощные пласты, что можно было уже говорить об открытии месторождения, пригодного для разработки. От мыса Погиби до Дуэ Бошняк тщательно обследовал всё побережье с точки зрения возможности подхода кораблей, которые могли бы грузиться углём. Но не нашёл ни одного удобного залива или бухты. «Все заливы, — писал Бошняк Невельскому, — очень мелководны почти до самых мысов, открыты западным ветрам и испещрены каменными рифами».
Второе задание, выполнявшееся Бошняком на Сахалине, — исследование крупнейшей реки острова — Тымь, впадающей в Охотское море. Передвигаться было трудно: путь к верховьям Тыми лежал через горный перевал. Поднимаясь к нему, проводник Позвейн стер ноги и еле мог идти. Пришлось Бошняку оставить его с собаками и нартой в нивхском селении, продолжив путь по долине Тыми одному. Он шёл на лыжах, взяв с собой лишь самое необходимое. С большим трудом удалось нанять за большие деньги проводника, он долго не соглашался, потому что никак не мог понять, зачем русский идёт по реке к морю, когда ещё не начался сезон рыбной ловли.
Бошняк производил съёмку, записывал свои наблюдения, собирая данные о населении Сахалина и их образе жизни. Он обнаружил следы пребывания в этих местах русских. В селении Чхар нивхи подарили ему лист из часослова, на котором было написано: «Мы, Иван, Данила, Пётр, Сергей и Василий, высажены в айнийском селении Тамари-Анива Хвостовым 17 августа 1805 года; перешли на реку Тымь в 1810 году в то время, когда на Тамари пришли японцы». Сохранились развалины жилища этих русских, прибывших с экспедицией Крузенштерна и Лисянского. Нивхи ничего плохого о русских не могли сказать, жили с ними дружно, двое были даже женаты на нивхских женщинах.
У Бошняка закончились сухари, сахар и чай, он питался лишь солёной рыбой-юколой и мороженой брусникой. Но всё же дошёл до залива, в который впадает Тымь, и составил подробное описание реки. Залив, отделённый от моря узкой песчаной косой, он подробно описал в своём дневнике.
Только завершив эту работу, Бошняк решил возвращаться. Измученному и истощённому, ему предстояло пройти около четырёхсот километров, в мешке за плечами были образцы горных пород. Это был поистине героический поход, когда Бошняк перешёл перевал, то сам о себе записал: «...весь ободранный, голодный, бывши не в состоянии ходить от образовавшихся на ноге нарывов». К счастью, на полпути он встретился с дожидавшимся его Позвейном с собачьей упряжкой. Правда, корма для собак было мало, нарты тащить было тяжело, и людям приходилось впрягаться вместе с животными. 3 апреля, после полуторамесячного путешествия по Сахалину, Бошняк был уже в Николаевском.
Это было первое самостоятельное путешествие молодого лейтенанта (ему шёл лишь 22-й год), и оно принесло большие открытия на Сахалине. В тысячевёрстном пути ноги Бошняка так пострадали, что он дней десять мог передвигаться только на костылях, а ещё и жить приходилось в землянке, но настроение было радостное.
В соответствии с приказом Невельского по экспедиции, до начала лета Бошняк совершил второе путешествие — по Амуру. В середине апреля ещё лежал снег, последняя зимняя пурга обрушилась на лейтенанта и его спутника казака Парфентьева, как только они отошли немного от Николаевска. А наутро началась весна. Быстрое таяние снега создало новые трудности: лёд на Амуре утончался, возникали полыньи, частенько проваливались в воду и нарты, и собаки, и сами путешественники. После купания в ледяной воде спасаться можно было только в юртах нивхов.
Пока Амур не освободился ото льда, Бошняк занялся этнографическими изысканиями, собрав большой материал, касающийся образа жизни нивхов и нелегально приезжающих к ним для торговли маньчжур. Приходилось выступать ему и в роли врача, приходя на помощь больным нивхам, которые были уверены, что «лучо» — русские — умеют лечить от всех болезней.
Потом, когда Бошняк описал озеро Кизи и вернулся в Николаевский пост, Невельской решил перенести сюда штаб экспедиции из Петровского. Летом Бошняк, по его указанию, занимался строительством главного поста на Амуре. Однажды все первопоселенцы стали свидетелями падения метеорита: прямо в Амур с шипением и треском упал огромный огненный шар. Сначала он летел с большой скоростью по небу, приблизился к земле, вызвав панический страх в равной степени у нивхов и русских, которые восприняли явление как конец света. Нивхи объясняли падение метеорита по-своему: это разгневанная душа их убитого накануне сородича. Научное же объяснение Бошняка было трудно понять первым поселенцам Николаевского поста.
Вскоре от Невельского пришло новое распоряжение: подготовить основание постов на озере Кизи и в заливе Де-Кастри. Тем временем Николаевский пост оказался в тяжёлом состоянии из-за недостаточного завоза продуктов. Появились случаи заболевания цингой: первой умерла дочь Геннадия Ивановича Невельского.
Лейтенант Бошняк вернулся на пост. Под его руководством было закончено строительство казармы для солдат, а затем и офицерского дома. Люди перебрались из землянок в дома, хотя те ещё не совсем были готовы к зиме.
Зима — лучшее время для экспедиций: замерзшие реки превращаются в удобные дороги. Бошняк с двумя спутниками проехал на собаках по широкой ледяной дороге Амура, повернул на его правый приток Амгунь, а потом и на узкую дорожку её притока, небольшой речки Ами. Эта система рек-дорог привела в предгорья хребта Хинган, ещё не знакомого европейцам. Бошняк установил, что хребет направлен на юго-запад: на карте он был изображён неправильно.
Три человека продвигались к истокам реки Горин. Среди ненаселённой местности, с собаками, выбивающимися из сил, страдая от чудовищных морозов (ночью температура доходила до -40°)... Никакого укрытия от мороза, кроме нарт, спали по очереди, толкая друг друга, чтобы не замёрзнуть. Дошли до реки Горин, обследовали её и пошли на север, к озеру Эворон, а от него к Чукчагирскому озеру и к реке Амгунь. По ней вернулись к Николаевскому посту за неделю до наступления 1853 года, проведя в путешествии почти полтора месяца.
Следующая задача, поставленная Невельским перед Бошняком, была основать пост на заливе Де-Кастри, а потом на нивхских лодках отправиться на юг, чтобы найти залив Хаджи, о котором ничего не было известно ни Лаперузу, ни Крузенштерну.
Экспедиция отправилась на трёх нартах, и три спутника были у лейтенанта Бошняка в этом далёком походе: Семён Парфентьев, Иван Мосеев, Кир Белохвостов. Невельской помог им собраться в Николаевском и проводил в путь 15 февраля.
По дороге заехали в нивхское селение за юколой для собак, при этом удалось наблюдать действо шамана, который свои крики и кривляния завершил поеданием горячих углей. 5 марта моряки были на Де-Кастри, в том месте, где летом прошлого года Бошняк наметил место для поста. Теперь там подняли высокую мачту, над которой взвился Андреевский флаг, это означало, что земля Де-Кастри — владение России. Тунгусы и нивхи из близлежащих селений были свидетелями церемонии. Первым жилищем нового поста, который назвали Александровским, стал шалаш нивхских рыбаков. Казаки начали строить дом. Бошняк же купил лодку у нивхов, выбрав самую большую и прочную. За месяц дом был построен: соорудили печь из глины, окна вместо стёкол затянули тонкой тканью — миткалём.
Как только залив освободился ото льда, Бошняк с казаками отправился к югу, в Татарский пролив. Они медленно поплыли вдоль берега, огибая все его неровности. На два дня остановились в устье реки Дуэ, в нивхском селении, укрывшемся за двумя островками, целиком заполненными птичьими гнёздами. Проведя астрономические измерения координат и познакомившись с жителями селения, поплыли дальше. Следующие астрономические наблюдения были сделаны в селении Датта, расположившемся на обоих берегах впадающей в залив реки Тумкин. Река эта со многими притоками могла быть использована для выхода в Амур. На привале в небольшой бухте Джунко моряки узнали от местных рыбаков, что до залива Хаджи осталось всего два дневных байдарочных перехода.
И вот настал день 23 мая 1853 года. Лейтенант Николай Бошняк со спутниками подошёл к еле заметному низкому перешейку, за которым открывалось обширное водное пространство. Это и был залив Хаджи. Где-то должен быть вход в залив, но открытие было настолько важным, что ждать никто не захотел: лодку дружно перетащили через перешеек. Удивительно было после довольно бурного моря оказаться в обстановке полного штиля. Поверхность воды в заливе, закрытом от ветров, была абсолютно спокойна. Путешественники сразу же приступили к описанию залива, задерживаться долго было нельзя, потому что почти не осталось продуктов.
Залив состоял из нескольких бухт. Бошняк все их описал и дал названия. Сам залив Хаджи получил имя императрицы Александры. Самая удивительная бухта — длинная, зигзагообразная, похожая на канал, закрытая от ветров скалистыми берегами — Константиновская — была выбрана для основания поста. Место обозначили высоким крестом, на котором Бошняк вырезал: «Гавань императора Николая, открыта и глазомерно описана лейтенантом Бошняком 23 мая 1853 года на туземной лодке со спутниками казаками Семёном Парфентьевым, Киром Белохвостовым, амгинским крестьянином Иваном Мосеевым».
31 мая лодка под парусом, наполненным попутным южным ветром, вышла из залива. Путешественники возвращались, питаясь одной лишь рыбой и ягодами, собранными на берегу. Через 6 дней они уже были на берегу залива Де-Кастри. Здесь Бошняк привёл в порядок свои записи и карты. Доклад Невельскому он отправил с казаком Парфентьевым. Через неделю по приказу Невельского приехал на смену мичман Разградский. Бошняк отправился в Николаевский пост, где узнал много нового. Главное — изменилось отношение правительственных кругов к дальневосточным «самоуправным делам» Невельского. После того как в марте 1853 года англо-французская эскадра вошла в Чёрное море, в Петербурге поняли, что Амурская экспедиция имеет огромное государственное значение. (Это особенно стало ясно во время Крымской войны, которая, несмотря на своё название, была и дальневосточной войной: наряду с Севастополем, англо-французской эскадрой был осаждён Петропавловск-Камчатский. Укрывшийся в Императорской гавани, о которой ничего не знали интервенты, спасся от уничтожения дальневосточный флот России).
Невельскому из Петербурга передали указание: особое внимание обратить на Сахалин и прочно обосноваться там. Командующим Сахалинской экспедицией был назначен майор Н.В. Буссе, выпускник Пажеского корпуса, как потом выяснилось, совершенно случайный человек в Амурской экспедиции, принёсший ей немало бед.
Снова Невельской стоит на капитанском мостике «Байкала»: вместе с Дмитрием Орловым и командой из 15 человек он отправляется в рекогносцировочный поход вокруг Сахалина. Отыскивая удобные бухты на побережье острова, он посетил Императорскую гавань. Удобных бухт на Сахалине не оказалось, а в Императорской гавани Невельской открыл Константиновский пост и оставил охранять его восемь казаков во главе с унтер-офицером Дмитрием Хороших.
В августе прибывший в Николаевский пост Невельской с большой радостью встретился с Бошняком, поведал своему ближайшему помощнику о дальнейших планах, о том, что начальником Константиновского поста в Императорской гавани предстоит быть именно ему. Николаевский пост за два года строительства уже стал походить на город (во всяком случае, в нём появилась первая улица). Продолжать превращение поста в город Николаевск (так уже его стали звать) будет мичман Г. Разградский. Вскоре Бошняк прибыл в Петровский пост, но Невельского там не застал: тому пришлось ехать в Аян за продовольствием и снаряжением для Сахалинской экспедиции, хотя это должен был делать Буссе.
Принадлежа к категории придворных, карьерных моряков, Буссе попал на Дальний Восток не по страстному желанию, как Невельской, а в значительной мере случайно. Он был послан в Иркутск для вручения наград Муравьёву и Корсакову, и Муравьёв предложил отправить ему команду матросов с Камчатки на Сахалин. Буссе согласился, полагая, что поездка будет непродолжительной и ничего, кроме славы покорителя Сахалина, ему не принесёт. Но пришлось включиться в дела Амурской экспедиции, которые он мало знал. Как писал Невельской, «он удивлялся, почему я, ничтожный смертный, не исполнял в точности и буквально всех инструкций, которые он привёз... он никак не мог допустить, чтобы начальник, облечённый огромной самостоятельной властью, каковым я был тогда в крае, мог дозволить подчинённым ему офицерам рассуждать с ним, как с товарищем, совершенно свободно разбирать все его предположения и высказывать о них с полной откровенностью своё мнение».
Буссе потом опубликовал книгу о Сахалинской экспедиции, в которой привёл свои дневниковые записи о первом впечатлении от встречи с Невельским: «Невельской имеет не совсем красивую наружность. Маленький рост, худощавое, морщинистое лицо, покрытое рябинками, большая лысина с всклокоченными вокруг с проседью волосами и небольшие серые глаза, которые он постоянно прищуривает, дают ему пожилой и дряхлый вид. Но широкий лоб и живость глаз выказывают в нём энергию и горячность характера».
Эта энергия и горячность не очень нравились майору Буссе, но вскоре и он должен был признать: именно благодаря энергии и настойчивости Невельского Россия сохранила огромную территорию Приамурья и защитила её во время Крымской войны.
Невельской был организатором Амурской экспедиции и действовал через своих помощников, подобранных исключительно удачно. В сентябре 1853 года он сам поехал на Сахалин в сопровождении Бошняка, Буссе и Рудановского на транспорте «Николай I», которым командовал шкипер Мартин Клинковстрем. Дмитрий Орлов был в это время на Сахалине, и встреча с ним должна была состояться на южной оконечности острова — мысе Крильон. Всю ночь на транспорте стреляли из пушки, подавая сигнал, но Орлов не появлялся. Корабль вошёл в залив Анива и стал на рейде. Невельской с Бошняком и Буссе на шлюпках поплыли к берегу, к айнскому селению Тамари-Анива, жители которого дружелюбно встретили моряков. На следующий день был учреждён Муравьёвский пост — в честь Н.Н. Муравьёва-Амурского. На холмах вокруг установили восемь пушек. Буссе остался начальником поста. Невельской вспоминал: «Ни один пост в Приамурском крае не был поставлен в такое безопасное и вполне обеспеченное положение, в каком оставил Муравьёвский пост». На этом месте возник впоследствии город Корсаков, существующий и поныне.
«Николай I» ушёл к Императорской гавани, где начальником Константиновского поста должен был остаться Бошняк, основавший его в прошлом году. Прежде чем стать в Императорской гавани на зимовку, «Николай I» сплавал в залив Де-Кастри, доставив груз в Александровский пост.
Было уже 8 октября, наступали холода. Команда транспорта принялась заготавливать лес для строительства казармы. Бошняк возглавил казаков, строивших домик для офицеров поста. Дней через пять неожиданно показалось у входа в гавань ещё одно судно. Это был транспорт «Иртыш» (капитан Пётр Гаврилов), вёзший с Сахалина отряд Д. Орлова и завернувший в Императорскую с повреждением рулевого управления и пробоиной в борту. Гаврилов заходил в Муравьёвский пост, но Буссе отказался принять судно на зимовку, не поделился имевшимся у него в достатке продовольствием и не взял больных с «Иртыша». Всё это было сделано вопреки приказу Невельского.
Бошняку пришлось принять «Иртыш» со всем экипажем, хотя на Константиновском посту запас продовольствия был рассчитан всего на 10—12 человек. А население поста составляло теперь девяносто...
Подготовка к зимовке завершалась, когда на горизонте появился ещё один, третий корабль. На этот раз шхуна — пароход «Восток» под командой Воина Андреевича Римского-Корсакова (брата известного композитора). К остановившейся у кромки льда шхуне направились на вельботе Бошняк, Орлов и капитаны двух уже ставших на зимовку судов. «Восток» был первым кораблём, зашедшим в ранее не известный мореплавателям залив, и первым пароходом, прошедшим проливом между Сахалином и азиатским материком, дошедшим до устья Амура.
Простояв в Императорской гавани два дня, «Восток» ушёл в Японию. С его уходом оборвалась последняя нить, связывавшая зимовщиков гавани с миром. О том, как пройдёт зима, узнают не скоро. С самого её начала пришлось иметь дело с беспощадным врагом оставшихся зимовать путешественников — цингой. Один за другим заболевали матросы команды «Иртыш», появлялись больные и среди казаков поста. Сказывался недостаток продовольствия, отсутствие свежих продуктов.
Бошняк послал Орлова в Петровское с письмами от себя и от капитанов зимующих судов: «...надобно ожидать весьма печального исхода этой зимовки, особенно относительно команды «Иртыша», которую Буссе не позаботился снабдить всем нужным...» Орлов пошёл в свой 500-километровый поход 27 ноября и только 10 января прибыл в Петровское. Невельской сразу же принял меры к организации помощи. Но тем временем на Константиновском люди умирали от цинги, как ни пытался Бошняк противостоять распространению болезни. Для получения хоть какого-то свежего мяса он организовал даже отстрел ворон. Из 90 человек работоспособными оставались лишь пятеро.
Полтора зимних месяца после наступления Нового года были особенно тяжёлыми. В иные дни хоронили по три человека. Самым трудным для обессиленных людей стало рытье могил в мёрзлой земле. Первой была могила штурмана «Иртыша» подпоручика Чудинова. Рядом с этим крестом вскоре встало ещё десять. Люди стали умирать несколько реже, когда пригрело весеннее солнце. Сошёл с пригорков снег, можно было выкапывать корни черемши. В марте, когда от Невельского прибыл олений транспорт, цинга отступила, люди постепенно стали выздоравливать. Но за зиму умерло 19 человек первых поселенцев возникшего здесь впоследствии города Советская Гавань. Сейчас на высокой сопке, у подножия которой стояли постройки Константиновского поста, возвышается памятник-часовня. На нём написано: «Умершим от цинги в зиму с 1853 по 1854 г. транспорта «Иртыш» штурман поручик Чудинов и 12 человек низших чинов. Корабля «Николай I» Рос. Амер. Ком. 4 матроса и 2 матроса постовой команды».
...Той же зимой на юге Сахалина пять исследовательских поездок на собачьих упряжках провёл лейтенант Н. Рудановский. Он нанёс на карту южное побережье, почти до мыса Анива, обошёл селения, проведя, по существу, перепись населения. Лейтенант прошёл по острову более 600 вёрст, постоянно вёл первые в истории Сахалина метеорологические наблюдения, составил карты, используя 21 астрономическое определение координат. В 1853 году Рудановский плавал на шхуне «Восток» и промерял глубины в устье Амура. Он был одним из пионеров исследования Дальнего Востока.
1854 год был очень драматичным. С освобождением Амура ото льда предполагалось организовать прохождение в его устье, а потом на Камчатку целой флотилии — построенного в Сретенске на Шилке парохода «Аргунь» и барж с продовольствием для переселенцев Нижнего Амура. Поход должен был возглавить генерал-губернатор Восточной Сибири Муравьёв.
Невельской готовил все семь постов, основанных им на Сахалине и в устье Амура. Он переходил от одного к другому, часто пешком. В это время у него родилась вторая дочь (первая, Катя, долго болела и умерла 12 мая). Геннадий Иванович узнал об этом чуть ли не месяц спустя. «Тяжело было нам, родителям, видеть могилу нашей малютки на пустынной Петровской кошке (косе. —
В эти дни у Константиновского поста на рейде стоял фрегат «Паллада» под флагом контр-адмирала Е.В. Путятина, один из лучших в те времена кораблей русского флота. На его борту в качестве секретаря экспедиции совершал кругосветное путешествие будущий автор «Обломова» Иван Александрович Гончаров. Он так описал Императорскую гавань: «Мы входили в широкие ворота гладкого бассейна, обставленного крутыми, точно обрубленного берегами, поросшими непроницаемым для взгляда мелким лесом — сосен, берёз, пихты, лиственницы. Нас охватил крепкий, смоляной запах... Прошли большой залив и увидели две другие бухты направо и налево, длинными языками вдающиеся в берега... Вода не шелохнётся, воздух покоен, а в море, за мысами, свирепствует ветер... Что за край, где мы?»
Путятин должен был возглавить сопротивление англо-французской эскадре. Он избрал для своего местопребывания Императорскую гавань, никому не известную в Европе. Ещё четыре корабля вскоре вошли в гавань.
Н.Н. Муравьёв на шхуне «Восток» вышел из Императорской гавани в Петровское. Он взял с собой Бошняка, которому, приняв во внимание нездоровье того после тяжёлой зимовки, предложил отпуск. Бошняк сдал дела своему тёзке Рудановскому. Когда «Восток» встал на рейде Петровского, Бошняк с казаками Парфентьевым и Белохвостовым поплыл к берегу на лёгкой, обтянутой кожей байдаре. Вдруг налетевший шквалистый ветер опрокинул байдару, гребцы оказались в воде. Со шхуны «Восток» спустили шлюпку, но сильное волнение мешало ей приблизиться к тонущим. Штормовые волны чуть было не разбили шлюпку о прибрежные камни. Чудом спасся один Бошняк: совершенно обессилевшего, волны выбросили его на берег.
Шхуна «Восток» пришла в Аян 7 июля. Оттуда Бошняк отправился в родные костромские края.
За службу в Амурской экспедиции он был награждён орденом Св. Анны 3-й степени.
В марте 1855 года Бошняк завершил отпуск и участвовал в организации сплава барж по Амуру, а в следующем году вернулся в связи с закрытием Амурской экспедиции. Тогда же возвратился в Петербург и Невельской.
За год до этого развернулись события «восточной войны». Фрегат «Паллада» среди кораблей дальневосточного флота был вооружён лучше других. Его первым командиром был прославившийся затем в Крымской войне адмирал П.С. Нахимов. Но корабль, построенный 22 года назад в Петербурге, потрёпанный в дальних походах, пришёл в полную негодность: самостоятельно он уже не смог бы вернуться через три океана на родину. Вице-адмирал Путятин направил «Палладу», а вслед за ней и другие корабли эскадры в Императорскую гавань...
На берегу строились укрепления, ставились артиллерийские батареи. В июле корабли решили перевести в устье Амура. Пройти фрегату по фарватеру к Амуру не удалось, и Путятин отправил его на зимовку в Императорскую гавань.
В эту зиму шхуна «Восток» Римского-Корсакова оставалась в Петровском. В октябре англо-французская эскадра атаковала Петропавловск-Камчатский. Оборону порта возглавил адмирал В.С. Завойко. Нападение было отражено — эскадра ушла, хотя нельзя было исключить то, что она могла повторить попытку в будущем.
В первые месяцы 1855 года Невельской занимался укреплением береговой обороны Амурского лимана, в котором укрылись все корабли дальневосточного флота. В Николаевске был главный штаб обороны. Невельской постоянно перемещался между постами, он был «душой» амурской обороны. После второго сплава по Амуру во главе с Муравьёвым, в котором участвовало 113 барж, в Приамурье сосредоточилась военная группировка из семи тысяч человек. Прибыли и первые переселенцы из Сибири, основавшие русские сёла Иркутское, Михайловское, Сергеевское, Богородское...
В конце мая 1855 года Невельской, находившийся в Николаевске, получил от генерал-губернатора Муравьёва предписание, первый пункт которого гласил: «Амурская экспедиция заменяется Управлением Камчатского губернатора контр-адмирала Завойко, местонахождением которого назначается Николаевское». Это означало отставку Невельского. Впрочем, она была почётной. Об этом Муравьёв писал Корсакову в частном письме: «... Для успокоения Невельского я полагаю назначить его при себе начальником штаба... Таким образом, Невельской с громким названием не будет никому мешать и кончит своё там поприще спокойно».
Ещё раньше, в январе 1855 года, когда получили почту, Невельской узнал о том, что полгода назад он был произведён в контр-адмиралы. Пришло признание того, что он сделал для России, но тут же его «удалили» с вершины, на которой он находился: отстранили от дел, связанных с освоением Амурского края и Сахалина.
В июле 1856 года Г.И. Невельской с женой и двумя детьми по Аянскому тракту отправился с вьючным караваном в Якутск, затем по Лене — в Иркутск, и по Сибирскому тракту — в Петербург. Он снял квартиру на Сергиевской улице. Получив отпуск на полгода, съездил в Москву и Кинешму, там умерла его мать, и у него было имение в трёх вёрстах от города.
С октября 1857 года Невельской работал в Морском учёном комитете, занимаясь в основном рецензированием статей, приходящих в журнал «Морской сборник». Он принимал участие в работе Русского географического общества, консультировал учёных и капитанов судов, отправляющихся на Дальний Восток. Так, к нему обращался за советом молодой офицер Михаил Венюков, назначенный на службу в Восточную Сибирь. С ним Невельской провёл несколько вечеров, рассказывая об Амуре и Уссурийском крае, где Венюков, в будущем — выдающийся географ, собирался провести исследования. В своих воспоминаниях М.И. Венюков так характеризует Невельского: «Более честного человека мне не случалось встречать, и хотя его резкость, угловатость могли иногда не нравиться, тёплая, глубоко симпатичная натура скрывалась за его непредставительной наружностью».
В последние годы жизни Невельской часто болел, выезжая для лечения за границу — в Швейцарию, Италию. Однако продолжал работать и в Морском учёном комитете, и в Географическом обществе, и в Обществе для содействия русскому торговому пароходству. В этом обществе он как-то устроил большой приём в честь английского капитана Виггинса, первым прошедшего в 1874 году на судне «Диана» из Европы в Обскую губу. В следующем году принимал Адольфа Эрика Норденшельда, решившего совершить плавание вдоль берегов Сибири — из Атлантики в Тихий океан.
В 1874 году, через 42 года после получения первого офицерского звания мичмана, Геннадий Иванович Невельской стал полным адмиралом. Уже в этом качестве он подписал 1 апреля 1876 года письмо об определении сына Николая в Морской кадетский корпус. Уведомление о принятии сына адмирала в кадеты было отправлено 15 апреля, а через три дня Геннадий Иванович скончался. Ему было 63 года. До последних дней жизни Невельской работал над книгой «Подвиги русских морских офицеров на крайнем востоке России». Она была завершена и издана его женой; Екатерина Ивановна Невельская умерла в марте 1879 года на 48-м году жизни, вскоре после того, как вышла книга мужа. Она пережила его всего на три года. Их могилы — рядом, на кладбище Воскресенского женского монастыря в Петербурге.
Пожалуй, никому из русских путешественников не поставлено столько памятников, сколько Невельскому. Их можно увидеть во Владивостоке, Южно-Сахалинске, Николаевске-на-Амуре, Солигаличе; барельефы — в Петербурге, Хабаровске. Его именем названо восемь географических объектов, город на Сахалине, улицы во многих городах и посёлках.
Ближайший помощник Невельского родился 3 сентября 1830 года в Костроме в семье отставного майора, участника Отечественной войны 1812 года. Учился в Морском кадетском корпусе, гардемарином плавал в Финском заливе, в 18 лет произведён в мичманы, а по окончании офицерского класса — в лейтенанты. И сразу же, в марте 1851 года, назначен был на службу в Амурскую экспедицию...
В Кронштадт с Дальнего Востока Бошняк вернулся 16 сентября 1857 года. Ему исполнилось всего 27 лет, но здоровье его было уже сильно подорвано. Бошняк продолжал служить на судах Балтийского флота. Во время плавания на фрегате «Илья Муромец» в феврале 1860 года он попал в госпиталь порта Киль, пролежал в нём почти полгода, а когда вернулся в Кронштадт, был уволен в отпуск «для излечения болезни» на 11 месяцев. Болезнь оказалась серьёзной — туберкулёз.
Бошняк вернулся в Костромскую губернию, где был избран уездным мировым посредником и одновременно произведён в капитан-лейтенанты. В 1865 году ушёл в отставку с чином капитана 2-го ранга, продолжал работать в земстве. Вскоре у него, предельно честного человека, возник конфликт с губернатором, в результате чего Бошняк был арестован и помещён в Костроме на гарнизонную гауптвахту. В апреле 1870 года его выслали под полицейский надзор в Астрахань с запрещением возвращаться в Кострому, хотя никакого суда не было.
С большим трудом с помощью Невельского Бошняку удалось выхлопотать разрешение выехать на лечение за границу. Он жил в Италии, близ озера Комо. Как результат несправедливых обвинений в России у него появилась мания преследования. Он провёл 28 лет в психиатрической больнице в Монце, близ Милана, где и скончался 15 декабря 1899 года. В 1916 году могила была за истечением времени ликвидирована. Родственники не успели поставить памятник. Но памятник Бошняку был воздвигнут в городе Советская Гавань на берегу залива, открытого им и названного Императорским.
Пётр Петрович Семёнов появился на свет 2 января 1827 года в усадьбе Рязанке, близ села Урусово Рязанской губернии. Отец — капитан в отставке, участвовавший во время войны с Наполеоном в сражениях при Бородине и Кульме, был известным драматургом, его пьесы ставились в театрах. Дед участвовал в Суворовском походе через Альпы. Детство Петра Семёнова не было счастливым в помещичьей усадьбе. Когда отец умер, а у матери от горя помутился рассудок, мальчик в 12 лет стал владельцем имений, разбросанных по трём губерниям. Ему пришлось заняться хозяйством, которое вскоре оказалось на грани разорения. Положение спас дядя Михаил Николаевич, взявший дела в свои руки.
Пётр вместе с матерью отправился в Петербург, где сдал экзамены за третий класс в Школе гвардейских прапорщиков и кавалерийских юнкеров. Он успешно окончил это престижное военное учебное заведение, но на военную службу не пошёл, а поступил вольным слушателем на естественное отделение Петербургского университета.
В детстве Пётр Семёнов был окружён великолепным собранием книг. Он перечитал почти всё в большой семейной библиотеке. «...Развитие моё происходило не в душной атмосфере городской жизни... а на вольном воздухе в деревенской жизни, посреди моей родной лесостепи, за полкою книг и в диком саду» — так вспоминал о своём детстве Семёнов-Тян-Шанский.
Учась в школе прапорщиков, он мечтал не о военной карьере, а об университете, поступив в который смог погрузиться в океан знаний. Его интересовало все: он ходил на лекции физика Ленца, математика Чебышева, геолога Гофмана, астронома Савича, зоолога Куторги, химика Воскресенского, ботаника Чепковского и даже юриста Неволина. Преимущественно интересовали естественные науки, но и гуманитарные занимали не меньше.
Пётр Семёнов окончил Петербургский университет в 1848 году и со своим другом Н.Я. Данилевским, позднее ставшим известным общественным и научным деятелем, отправился в первое своё путешествие — пешком из Петербурга в Москву.
Летом следующего года друзья организовали самостоятельную экспедицию в черноземные степи трёх губерний — Рязанской, Тульской и Орловской. Когда они дошли до реки Красивая Меча, притока Дона, описанного И.С. Тургеневым в «Рассказах охотника», жандармы арестовали Николая Данилевского как активного участника кружка петрашевцев. Семёнов тоже иногда приходил на собрания этого кружка (в нём состоял и Ф.М. Достоевский), но Пётр не разделял революционных идей и к суду привлечён не был. Оставшись один, он продолжил исследования, дойдя до Манычской степи. Он собрал богатый гербарий придонской флоры, использовав его в магистерской диссертации, защищённой в 1851 году.
К тому времени Семёнов уже был принят в действительные члены недавно организованного Русского географического общества, которое должно было стать, по мысли его учредителей, главным научным центром в России. В Обществе молодому естественнику поручили перевести с немецкого, существенно дополнив, книгу немецкого географа Карла Риттера «Землеведение Азии» (в 18 томах). Он сосредоточился на этой работе в фамильном имении, в Урусове, и посвятил ей два года целиком.
Петру было 23 года, когда он женился. Но жена, Вера Чулкова, внезапно заболела скоротечной чахоткой и вскоре умерла. Эта смерть потрясла юношу, и он сам заболел тифозной горячкой, осложнившейся воспалением мозга. Болезнь была настолько тяжёлой, что врачи Петербурга сочли состояние безнадёжным. Пётр был уже на грани смерти, когда один старый врач, друг семьи, попробовал свой, очень простой способ лечения. И Семёнов встал с постели.
Закрепить выздоровление он решил путешествием в Европу.
Семёнов проехал по Германии и Франции, посещал не только города, но и глухие деревни на реках и в горах. Первым делом он посмотрел Рейн, прорезающий Сланцевые горы, а затем — гранитный массив Гарц со знаменитым Брокеном, который назвал «самой поучительной миниатюрной горной страной», побывал в Бернских Альпах Швейцарии, познакомился с озёрами, включая Леман (Женевское), по горным перевалам Сен-Готард, Сен-Бернар, Гримзель прошёл в Италию, к озёрам Лаго-Маджоре и Комо. Потом также через горы вернулся во Францию.
В одной из долин горного массива Вогезы на северо-востоке Франции дошло до Семёнова известие о начале войны Англии и Франции с Россией, которая вошла в историю под названием Крымской. Тогда он вернулся в Германию и поступил в Берлинский университет, главным «светилом» которого был профессор Александр фон Гумбольдт. (Почти в 90 лет он ещё читал лекции, наряду со своим учеником Карлом Риттером, чей труд Семёнов переводил на русский язык).
Прошедший всю Европу и Америку и только «прикоснувшийся» к Азии, проехав по России в 1829 году, Гумбольдт предложил русскому магистру ботаники совершить путешествие в Тянь-Шань.
Семёнов так вспоминал об этой встрече, предопределившей его судьбу: «Проникнуть вглубь Азии, на снежные вершины этого недосягаемого хребта, который великий Гумбольдт на основе... скудных китайских сведений считал вулканическим, и привезти ему несколько образцов из обломков этого хребта, а домой — богатый сбор флоры и фауны новооткрытой для наук страны — вот что казалось самым заманчивым для меня подвигом».
Для того чтобы познакомиться с природой вулканических образований, Пётр Семёнов отправился к высящемуся над Неаполем Везувию, совершил семнадцать восхождений на вершину знаменитого вулкана, заглянул в его кратер. Когда он узнал о начавшемся извержении Везувия, сразу же снова приехал в Неаполь и поднялся по склону горы, пока позволяли вырывавшиеся из кратера удушливые газы...
Вернувшись в Россию, Пётр Петрович начал готовиться к Тянь-Шаньской экспедиции. Весной 1856 года он покинул Петербург, через Москву и Нижний Новгород попал на Великий Сибирский тракт и поехал дальше. Незаметно достиг Урала. Впервые в жизни встретившись с великим хребтом, отгородившим европейскую Россию от Сибири, Семёнов замечал: «Колоссальный по своему протяжению с севера на юг... он не служит к разъединению двух частей света, между которыми проходит. Ни для климатических особенностей, ни для флоры и фауны Урал не составляет резкой границы». Молодой географ обратил внимание на то, что общий облик растительности сохранился европейским вплоть до Енисея.
Через Ишимскую лесостепь, берёзовые перелески на берегах озёр и бесконечные болота Семёнов подъехал к Омску, первому большому сибирскому городу. Он был невелик тогда — всего 16 тысяч жителей, но в нём уже сформировался своего рода культурный центр. Здесь Семёнов познакомился с двумя будущими исследователями природы России. Два друга — потомственный казак Григорий Потанин и внук властителя казахских степей хана Аблая Чокан Валиханов — учились в кадетском корпусе. Оба уже мечтали о далёких путешествиях. Два этих молодых человека произвели сильное впечатление на Семёнова своей любознательностью и готовностью посвятить жизнь изучению природы родной страны. (Через много лет, возглавив Географическое общество России, Семёнов не раз окажет им обоим свою помощь). В Семипалатинске произошла его встреча с отбывавшим там ссылку после омского «мёртвого дома» Фёдором Михайловичем Достоевским.
Из Семипалатинска к Тянь-Шаню вёл недавно устроенный почтовый тракт с отстоявшими друг от друга на 25—35 км станциями, где меняли лошадей, отлавливая их прямо в табунах, пасшихся в неоглядной степи.
Первым было селение Копал у подножья Джунгарского Алатау, за ним — основанное всего два года назад селение Верное, над которым вставал белоснежной стеной хребет Заилийский Алатау. В Верном снарядил Семёнов свой отряд и пошёл в горы в сопровождении казачьей сотни. Дорог уже не было — приходилось пробираться сквозь дикие заросли можжевельника (арчи), любимые места обитания тигров. Один из них напал на казака и перегрыз ему руку. Тигра застрелили, а шкуру подарили Семёнову. Она стала первым экспонатом его тянь-шаньской коллекции.
Перевалив через хребет, отряд спустился к сверкавшей голубизной глади озера, как в раму заключённому среди заснеженных хребтов, «подпирающих» небо. Иссык-Куль — называли его киргизы, Же-Хай — китайцы, посетившие удивительное озеро ещё за двести лет до н. э. Оба названия переводятся как «тёплое озеро» (или море). Хотя есть и другое толкование слова «иссык» — священное...
Семёнов вышел на Иссык-Куль со стороны Заилийского Алатау, по долине реки Иссык, пересёк три реки с одинаковым именем Мерке, по плато Табульгаты перебрался из бассейна Или в бассейн озеpa — к нему устремлялись стекавшие с хребта Кунгей-Алатау речки. Следуя их течению, отряд и достиг Иссык-Куля, вид которого напомнил альпийские озёра, но размеры, яркая голубизна и окружение заснеженными гигантами, отражавшимися в воде, делали озеро ни на что не похожим. За ним высился «...весь величественный Тян-Шанский хребет, состоящий из непрерывного ряда снежных вершин, всё западное звено которых казалось выходящим непосредственно из синих вод Иссык-Куля».
Император У Ди (из династии Хань) в 138 году до н. э. решил заключить союз с правителем юэчжей против нападавших на Китай с севера кочевников-гуннов. Народ юэчжи жил за Небесными горами, и туда по перевалам Тянь-Шаня отправилось посольство — сто человек во главе с опытным дипломатом Чжан-Цянем. Уже на подходе к горной системе посольство было атаковано гуннами и захвачено в плен. Долгие десять лет провёл в плену Чжан-Цянь, прежде чем ему удалось бежать. Случай представился тогда, когда гунны расположились в одной из долин огромного горного хребта, встававшего белой стеной, закрывавшей полнеба.
С Чжан-Цянем бежал гунн Ганьфу, сопровождавший его все десять лет скитаний по пустыням и горам. Казалось невозможным подняться на гребень этих гор, но стремление к свободе сделало беглецов сильными. Они поднялись на перевал, карабкаясь по леднику, и оказались на высокогорной равнине. Затем, пройдя по ней, нашли спуск по ущелью, заросшему высокими стройными елями.
Внезапно сверкнула широкая водная гладь: большое озеро лежало впереди. В ярко-голубом его зеркале отражались белоснежные громады гор, окружавшие его со всех сторон. Там, где горы отступали от озера, на прибрежной равнине стояли юрты кочевников. Но это были не гунны, а мирные скотоводы. Чжан-Цянь назвал их «усунями», они когда-то подчинялись гуннам, но, собрав многочисленное войско, смогли отстоять свою свободу. Это были рослые, рыжебородые, голубоглазые люди, совсем не похожие на китайцев. А когда китайцы впервые встретили русских, они отождествили их с усунями...
Семёнов был не первым русским на озере. В 1721 году посол Петра I к калмыкам капитан Иван Унковский побывал на Иссык-Куле. А совсем незадолго до Семёнова отряд топографа полковника Хоментовского заснял подход к восточному берегу озера, находившемуся на 1600 метров выше уровня моря и разлившемуся между двумя хребтами почти на двести вёрст.
В отряде Хоментовского был молодой казах Чокан Валиханов. На него легла вся научная работа отряда, главной задачей которого было проведение топографической съёмки. Ею был охвачен северный берег Иссык-Куля. За пять месяцев заснята горная территория площадью 19 тысяч квадратных вёрст. Поручик Яновский с топографом Анемподистом Вараксиным (уроженцем Тобольской губернии) составил карту озера и его окрестностей в масштабе 25 вёрст в дюйме.
Пока топографический отряд проводил съёмку, Чокан Валиханов изучал географию Прииссыккулья и этнографические особенности его жителей — киргизов двух кочующих родов. Он провёл много дней в аиле племени богу, в живописном урочище Тулпартан у Манапа Боромбая, который первым из предводителей киргизских племён обратился к русскому царю с просьбой о покровительстве.
Разъезжая по аилам вокруг Иссык-Куля, Валиханов записывал строки грандиозного киргизского народного эпоса «Манас»... Он был первым, кто начал эту работу. Сейчас ею занимается научный институт «Манаса» — уже получено от устных сказителей более миллиона строк. Первые записал Валиханов.
В середине июня 1857 года из Верного к возвышающимся на юге горам вышел караван Семёнова: 58 человек с двенадцатью верблюдами. Через две недели пути по склону Заилийского Алатау он поднялся на плоскогорье Санташ и по долине Заука — на Заукинский перевал, через который в древности проходили в Кашгарию, расположившуюся у южного подножия Тянь-Шаня.
Здесь заканчивался лес, полосой тянувшийся по склонам речной долины. Прекращался крутой подъём — плоская равнина расстилалась за гребнем горного хребта. Равнина поднималась на четыре километра над уровнем моря, и высящиеся над ней горы с ледниками казались совсем невысокими.
Это выровненное пространство за гребнем киргизы называли «сырт» («спина»). Они использовали высокогорные равнины как летние пастбища: здесь нет изнуряющей жары, ветра и кровососущих насекомых, а есть простор, вода в многочисленных озёрах и прекрасный травостой. Река, стремительно низвергавшаяся в долине, по сыртам течёт медленно, лениво, теряясь в болоте.
По заболоченной поверхности сыртов Центрального Тянь-Шаня проходит водораздел: на восток текут реки, впадающие в Иссык-Куль, на запад — истоки большой реки Нарын, которая, спустившись с гор, становится Сырдарьей, одной из великих рек Средней Азии, называвшейся древними Яксартом. Семёнов был первым европейцем у истоков Яксарта, легендарной реки, которой достиг в своих походах Александр Македонский.
«Таким образом, — писал географ, — первая попытка проникнуть в заветный Тянь-Шань увенчалась полным успехом. Получился прекрасный геологический разрез от Иссык-Куля до истоков Нарына».
В то же лето состоялось ещё одно восхождение на Тянь-Шань через горный массив, отражавшийся в водах Иссык-Куля на востоке, где рождаются реки, текущие в пустыни Северного Китая.
После первого путешествия к восточной оконечности Иссык-Куля Семёнов вернулся в середине сентября в Верное и через несколько дней отправился снова, на сей раз к западному берегу Иссык-Куля. Отряд в 90 человек перешёл через перевал Каштек и оказался в Боомском ущелье, выводящем к озеру. Здесь Семёнов был гостем манапа киргизского племени сарыбагыш Уметалы.
Два киргизских рода кочевали вокруг Иссык-Куля со своими стадами — сарыбагыш, подчинявшегося кокандскому хану, и богу, — подданные Китая. В то самое время, когда Валиханов путешествовал среди юрт племени богу, Семёнов познакомился с сарыбагышами. Потом Семёнов встретится и с Боромбаем. И поможет двум родам преодолеть вражду, принимавшую порой характер кровопролитных стычек.
Пройдя Боомское ущелье, Семёнов вышел к Иссык-Кулю по долине реки Чу, прорезавшей это ущелье. Река текла от озера, и естественно было предположить, что она вытекает из него. На самом же деле, как установил Семёнов, Чу стекала с горного хребта на юг и, обходя выступы твёрдых пород, поворачивала на запад. Она не впадала в озеро и не вытекала из него. А немецкие географы Гумбольдт и Риттер, никогда не бывавшие на Тянь-Шане, были уверены: через Чу происходит сток из Иссык-Куля. Семёнов установил, что стока нет. Высокогорное озеро — бессточное. Сделав это важнейшее для географии открытие, Семёнов возвратился в Верное, решив продолжить исследования в будущем году.
Зиму он провёл в Петербурге, обрабатывая полученные материалы, а уже 14 мая 1857 года прибыл в Верное вместе с художником П.М. Кошаровым, учителем рисования Томской гимназии. За две недели был собран отряд из 58 человек (включая казачий конвой), который отправился в самую высокогорную область Тянь-Шаня, к востоку от озера Иссык-Куль.
Семь веков назад прошёл через горы Средней Азии Марко Поло. В книге о своём путешествии он писал: «Много тут больших диких баранов, рога у них в шесть ладоней... Из тех рогов пастухи выделывают чаши, из них и едят». Однако никто не верил ни этим рассказам, ни даже рисунку огромных, завитых спирально рогов, который Поло поместил в своей книге.
Только через шестьсот лет, когда англичанин Вуд нашёл на Памире огромный череп с тяжёлыми, спиральными рогами и выставил его для всеобщего обозрения в Британском музее, учёные поверили в реальность барана, открытого Марко Поло. Ему дали имя — Ovis Polii. Однако Вуду не встретились животные с такими рогами, и поэтому их признали вымершими.
Прошло ещё несколько десятилетий, и от Петра Семёнова с заоблачных высот Тянь-Шаня поступило новое сообщение о загадочном баране. Когда караван русского путешественника проходил по Сарыджазским сыртам, направляясь к Хан-Тенгри, стадо гигантских баранов, подняв целое облако пыли, пронеслось мимо. «Кочкар» — так называли киргизы животное, голова которого была украшена тяжёлыми закрученными рогами. Это как раз «баран Поло»! — решил Семёнов. Его открытие подтвердил Н.А. Северцов, оказавшийся примерно в тех же местах через одиннадцать лет. Ему удалось добыть экземпляр настоящего Ovis Polii, взвесить, измерить, зарисовать. Длина рогов оказалась близкой к двум метрам, а вес — около сорока килограммов.
По долине реки Каркара, притока Или, отряд Семёнова поднялся на гребень горного хребта. С перевала открылась величественная панорама гигантских гор, закованных льдами. Настоящие «небесные горы», «сердце Тянь-Шаня»: больше тридцати вершин, каждая из которых выше Монблана, вонзались в небо. Больше всего поразила Семёнова одна гора, вдвое превышавшая все остальные: белая пирамида Хан-Тенгри, «Властелина Неба». Это название в отличие от китайского «Тянь-Шань» — тюркское, и оно вполне соответствует облику колосса, поднимающегося над всеми Тянь-Шаньскими горами. Его высота над уровнем моря — почти семь километров (без пяти метров).
(Во время Отечественной войны, в 1943 году, советские топографы определили, что есть пик ещё выше, чем Хан-Тенгри, хотя всего лишь на 400 метров. Его назвали пиком Победы).
У подножия великана расположилась равнина сырта, по которой протекала река Сары-Джаз («Жёлтая весна»). Она несла свои воды на восток в загадочную реку Тарим. О ней Семёнову ничего не было известно, потому что европейцы там ещё не бывали. Первым побывает через четверть века Пржевальский, но открыл истоки Тарима Семёнов.
А ещё он стал первооткрывателем грандиозного оледенения Тянь-Шаня. Пять ледников были обнаружены в бассейне реки Сары-Джаз. Один из них, на который удалось подняться, был впоследствии назван ледником Семёнова.
Результаты путешествия Семёнова в Тянь-Шань оказались значительны. Пройдено было 23 горных перевала, собрано 300 образцов горных пород, определена высота местности в 50 точках. Изучены климат, реки, растительность и животный мир большой горной области. Семёнов установил, что Иссык-Куль не имеет стока, открыл истоки Тарима и Сырдарьи (древнего Яксарта). И, кстати, разочаровал Гумбольдта, не найдя на Тянь-Шане вулканов. А тот, по словам Семёнова, верил в них так же, как Колумб в существование Нового Света.
В октябре 1857 года, проведя в экспедиции больше двух лет, Пётр Петрович Семёнов возвратился в Петербург. Его ждали дела в Географическом обществе, а кроме того, работа над Географо-статистическим словарём России, проведение первой всероссийской переписи населения и участие в разработке реформы по освобождению крестьян от крепостной зависимости. Во всём этом роль Семёнова была важной, и он не мог себе больше позволить новых путешествий.
Однако, фактически руководя Географическим обществом на протяжении 40 лет, Семёнов организовал 170 экспедиций и научных поездок в разные концы России и в другие страны. Среди них было немало первопроходческих и первооткрывательских, героических по преодолённым трудностям и полученным результатам. И все они отправлялись по программе, утверждённой, а часто и разработанной, Семёновым. Его справедливо величали «патриархом» российской географии, а время, когда он возглавлял РГО, — «эпохой Семёнова». Петра Петровича упрекали в том, что общественная деятельность мешает ему в полную силу заниматься наукой. Говорили, что он человек всего одного, хотя и очень значительного, путешествия. Это неверно: Семёнов путешествовал очень много на протяжении всей жизни.
Своё тянь-шаньское путешествие он называл «разведочным» и в ноябре 1857 года представил вице-председателю Географического общества Ф.П. Литке проект новой экспедиции в Центральную Азию. Но средств у Общества на неё не оказалось, а потом Семёнов с головой ушёл в работу Комиссии по крестьянской реформе. Освобождение крестьян считал он важнейшим делом.
В 1862 году он выезжал в командировку для изучения европейской акцизной системы в Англию, Бельгию и Францию. Часто Пётр Петрович ездил в центральные губернии России, в 1880 году посетил западные губернии Украины и Крым, в следующем году — Воронежскую губернию, Область войска Донского, Предкавказье и Кавказ, где Семёнов поднялся по склону Казбека до снеговой линии. В 1884 году он познакомился с Поволжьем, добрался до Астрахани. Весной 1888 года, проводив в Петербурге Пржевальского в очередную экспедицию, оказавшуюся для великого путешественника последней, присутствовал на открытии Закаспийской железной дороги, доведённой до Самарканда, а затем с сыном Андреем совершил поход в горные верховья Зеравшана: за две недели верхом на лошадях они достигли снеговой линии в Зеравшанском хребте. На обратном пути были посещены Ташкент, а затем — Кавказ и Военно-Грузинская дорога. В 1889 году — поездки на южный берег Крыма, северный склон Яйлы, Керченский полуостров, восточное побережье Чёрного моря. В 1890 году — Харьковская губерния, Тамбовская, Самарская и часть Уральской области. Материалы поездок были использованы в многотомном труде «Россия. Полное географическое описание нашего отечества». И из каждого путешествия привозились коллекции насекомых, в особенности жесткокрылых (жуков), собрание которых у Семёнова Тян-Шанского было крупнейшим в мире: 700 000 экземпляров!
Для участия во Всемирной выставке в Париже 1900 года, подводившей итоги XIX века, Семёнов-Тян-Шанский подготовил книгу «Окраины России и полярная часть Европейской России». Она представлялась на выставке. В год своего восьмидесятилетия учёный побывал в Пиренеях, Швейцарских и Тирольских Альпах, в окрестностях Триеста, порта на Адриатическом море.
В 1893 году Петра Петровича постигло в очередной раз (после смерти матери и первой жены) большое личное горе. Умер долго болевший младший сын Ростислав. Ему было всего 14 лет. А вскоре ушла из жизни и дочь Ольга. Она была прекрасным художником, написала удивительную книгу о жизни крестьян. Пережить смерть сына и дочери учёному помогла постоянная и творческая работа.
К юбилею Русского географического общества, отмеченного в начале 1896 года, вышла написанная Семёновым «История полувековой деятельности Русского географического общества». Никто, кроме него, не мог создать подобной книги, осветившей полвека экспедиций, путешествий, открытий. К юбилею Королевское географическое общество в Лондоне присудило П.П. Семёнову специально изготовленную золотую медаль «За первое путешествие в Тянь-Шань и многолетнее руководство экспедициями и исследованиями в Центральной Азии».
Через год состоялась первая всероссийская перепись населения, подготовка которой шла около тридцати лет. В 1898 году, когда исполнилось 25 лет вице-председательства Семёнова в РГО, были учреждены золотая и серебряная медали имени П.П. Семёнова. В 1899 и 1900 годах он ездил в Париж по делам Всемирной выставки, по дороге заезжал в Берлин, где ему вручена была медаль Карла Риттера. Это было особенно приятно, потому что лекции немецкого географа вдохновили Семёнова на путешествие в Тянь-Шань, положившее начало его научно-общественной деятельности.
Очень высок был международный авторитет Петра Петровича, он участвовал во всех всемирных географических конгрессах: Лондоне, Женеве, Париже. В 1892 году местом проведения конгресса была избрана Генуя, родина Колумба, 400-летие плавания которого тогда торжественно отмечалось. В произнесённой в Генуе речи Семёнов-Тян-Шанский сказал о подвиге русских первопроходцев Сибири: они «открыли Новый Свет с запада».
Пётр Петрович Семёнов-Тян-Шанский скончался в Петербурге в своей квартире на 8-й линии Васильевского острова от воспаления лёгких на 87-м году жизни. До последних дней он занимался делами Географического общества: отправлял экспедиции в разные концы России, выслушивал отчёты вернувшихся из путешествий. Многие из тех, кого он напутствовал, стали известны во всём мире, вошли в историю географических открытий. Это — Пржевальский, Северцов, Миклухо-Маклай, Федченко, Черский, Кропоткин... Всех их провожал в путешествия и встречал по возвращении Пётр Петрович Семёнов.
За несколько лет до смерти в день 80-летия был подписан царский указ: «В честь пятидесятилетия со дня путешествия на Тянь-Шань отныне и навсегда к имени Петра Петровича Семёнова присоединяется титул Тян-Шанский».
Из всей большой жизни, вобравшей в себя и участие в крамольном кружке петрашевцев, и помпезные заседания Сената, и работу над реформой освобождения крестьян, и руководство крупнейшим научным обществом страны, и организацию переписи населения России, и проведение судебной реформы, и многое другое, важнейшими остались два года тянь-шаньского путешествия. Им обязан Семёнов своей уникальной фамилией.
Шестьдесят шесть научных обществ мира — академии, общества, университеты — избирали его своим почётным членом. Он создатель многотомного издания «Россия. Полное географическое описание нашего отечества». Из намеченных 22-х томов вышло 11. Полностью издана 12-томная «Живописная Россия».
Это памятники жизни Семёнова-Тян-Шанского, так же как и его трёхтомные «Мемуары». А на Тянь-Шане напоминает о нём большой ледник Семёнова у подножия массива Хан-Тенгри и прекрасная скульптура у выхода из Боомского ущелья к голубому озеру Иссык-Куль: молодой путешественник, ведущий под уздцы навьюченного коня...
И ещё десять мест на географической карте получили «семёновские» названия. Самое северное из них — пик Семёнова на Шпицбергене, расположенный совсем рядом с пиком Литке. Немного южнее — пролив Семёнова в юго-восточной части Карского моря, названный так лейтенантом А.В. Колчаком, горы Семёнова на правом берегу реки Юкон на Аляске.
Альпинист фон Мекк в 1909 году назвал вершину в верховьях реки Теберды на Кавказе пиком Семёнов-баши. Но, конечно, чаще всего имя Семёнова можно встретить на карте Средней и Центральной Азии: перевал и пик Семёнова обозначил в 1906 году на Тянь-Шане немецкий исследователь гор Готфрид Мерцбахер. К югу от озера Кукунор В.А. Обручев нанёс на карту хребет Семёнова. В 1911 году появился пик Петра Петровича в Монгольском Алтае. И наконец, мост через реку Чу в Боомском ущелье, ведущем к Иссык-Кулю, самими местными жителями назван Семёновским.
В октябре 1863 года из кружка Богданова сформировалось Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии (его возглавил геолог Г.Е. Щуровский). Участие в этом Обществе способствовало развитию различных сторон таланта Федченко. Его избрали секретарём Отделения антропологии, он стал заниматься наукой о человеке, не оставляя зоологию и изучая одновременно географию и геологию. Когда же была создана энтомологическая комиссия, Федченко стал её председателем, войдя и в созданное Богдановым Общество акклиматизации животных.
Федченко окончил университет в 1864 году со степенью кандидата. Материальные трудности семьи заставили его на первых порах работать преподавателем в училищах. Но уже через два года он был назначен помощником инспектора студентов Московского университета, что дало возможность посвятить свободное время научным исследованиям. Федченко перевёл на русский язык работу Георга Вайца «Антропология первобытных народов», составил каталог к готовящейся этнографической выставке. В это же время он женился на дочери университетского профессора Ольге Армфельдт. Окончившая Николаевский институт, Ольга занималась ботаникой. Вместе молодые учёные едут в 1867 году в Финляндию и Швецию, где Федченко проводил антропологические исследования, продолжая собирать насекомых.
По возвращении он принял участие в работе Первого съезда естествоиспытателей в Петербурге, куда съехались все светила российского естествознания: Д.И. Менделеев, А.Н. Бекетов, К.А. Тимирязев, П.А. Кропоткин, И.И. Мечников, Ф.П. Литке... Много говорилось о необходимости всестороннего исследования России, её природы, населения, хозяйства. На московском съезде Общества любителей естествознания профессор Г.Е. Щуровский выступил с призывом к организации экспедиционных исследований России. «Экспедиции составляют коренную потребность нашего общества. В них архимедов рычаг двигания русской науки». Когда туркестанский генерал-губернатор Кауфман обратился к учёным с просьбой организовать исследования только что присоединённых к России территорий, он вскоре получил следующий ответ Щуровского: «Мы избрали из своей среды молодого учёного, пользующегося нашим уважением по своим способностям, сведениям и по своему характеру, всегда благородному и неизменно стремящемуся к предложенной цели». Имелся в виду Алексей Федченко, которому тогда (в 1868 году) только что исполнилось 22 года... Для столь молодого возраста характеристика, данная профессором, была очень лестной.
До начала экспедиции учёный был командирован вместе с женой в страны Европы. Он побывал в Вене, Германии, Италии, где консультировался с ведущими учёными по программе будущих исследований. А осенью 1868 года супруги Федченко и присоединившийся к ним по дороге препаратор И. Скорняков отправились в далёкое путешествие через Оренбург, Орск, приаральские пески... За 53 дня небольшой отряд добрался до Ташкента. Была середина зимы, но работа пошла. Были организованы метеорологические наблюдения в Самарканде, никогда ещё не проводившиеся в этих краях. Весной приступили к полевым работам в Зеравшанской долине.
О ней Федченко писал: «Это не более, если так можно выразиться, залив степи, глубоко врезавшийся между двух хребтов гор, с быстрой и каменистой рекой посредине. Природой дано, таким образом, два главных элемента, степь и горы. Труд человека, воспользовавшись рекой, прибавил третий — сады и поля».
Для Федченко был характерен комплексный подход к исследованию природы. Открыв истоки Зеравшана, всесторонне исследовав долину этой реки, обратив особое внимание на её хозяйственное освоение, он одновременно изучал богатый животный и растительный мир долины.
На основе своих исследований Федченко сделал очень важный вывод о климатическом сходстве Туркестана со странами Средиземноморья и единстве их флоры и фауны. Другое крупное, мирового значения открытие относится к медицинской географии: он впервые описал биологию и географию ришты, одного из наиболее опасных паразитов у животных и человека, и предложил эффективный способ его уничтожения.
Объем работы учёного характеризуют такие цифры: в его исследовательской коллекции было около восьми тысяч экземпляров птиц, млекопитающих, рептилий, насекомых, при этом одних только пчёл, ранее не известных в Средней Азии, около трёхсот видов. Столь же огромен был гербарий. Собранный в основном Ольгой Федченко, он позволил сделать вывод об общем происхождении флоры Средней Азии и Средиземноморья.
С первыми результатами исследований Федченко приехал в Москву на годичное собрание Общества любителей естествознания, где выступил с обстоятельным докладом о работах в Зеравшанской долине. Доклад вызвал огромный интерес научной общественности. Автору присудили премию имени Г.Е. Щуровского; Ольга Федченко была награждена Золотой медалью.
Весной 1870 года супруги Федченко были снова в Туркестане, на этот раз в верховьях Зеравшана, в окрестностях озера Искандер-Куль. К концу лета вся долина Зеравшана, от города Педжикента до уходящего к вершинам ледника, была нанесена на карту, которая стала основой дальнейшего картирования горной системы. Появились первые сведения о геологическом строении, рельефе и речной сети. Именно Федченко дал горным хребтам на водоразделе двух великих рек Сырдарьи и Амударьи названия, сохранившиеся по сей день: Туркестанский, Зеравшанский и Гиссарский. В этих хребтах им были пройдены все вертикальные растительные пояса и установлены закономерности их смены — впервые для Западного Тянь-Шаня.
Весной 1871 года состоялось путешествие в пустыню Кызылкум. За месяц пройдено было в песках более 700 вёрст, собраны коллекции животных, ископаемых, гербарий пустынной флоры, получены сведения о дорогах и колодцах, развалинах древних городов и следах оросительных систем в бассейне Сырдарьи. Всё преодолённое пространство картировалось в масштабе 5 вёрст в дюйме.
Этот поход явился своеобразной «разминкой» перед большой экспедицией в Кокандское ханство, ещё сохранявшее независимость. Совсем недавно там жестоко карался любой европеец, посмевший нарушить границы. Но времена наступили иные, и послание кокандскому хану Худояру от генерала Кауфмана, которое находилось у Федченко, имело большой вес. Худояр снабдил учёного «высочайшим приказом», в котором говорилось: «...шесть человек русских, с одной женщиной и семью служителями идут видеть гористые страны, посему повелеваю, чтобы в каждом округе и в каждом месте их принимали как гостей, чтобы никто из кочевников... их не трогал и чтобы упомянутые русские совершили своё путешествие весело и спокойно...»
Долина реки Исфара в Алайском хребте привела путешественников к леднику, которому Федченко дал имя своего учителя Щуровского. Он поднимался по леднику, проводил на нём много часов. Ольга Федченко зарисовывала ледник. Через столетие этот рисунок наглядно показал гляциологам, как изменились размеры ледника, насколько отступил он из долины. Федченко справедливо предположил, что этот довольно большой ледяной поток на перевале соединяется с другим, Зеравшанским ледником. Через 10 лет И.В. Мушкетов, поднявшийся по Зеравшанскому леднику, это подтвердил.
Федченко первым из европейцев посетил цветущую долину реки Сох. Глубоким каньоном она выводит к ледникам, сливающимся в верховьях (по рассказам местного населения) в один гигантский, недоступный для человека ледник Тарак. Но проверка слухов была отложена на будущее, а отряд поспешил дальше на юг: ведь в этих горах, южнее Ферганской долины, ещё не бывали исследователи. Методом полуинструментальной съёмки наносились на карту горные пики, хребты, перевалы Алайской горной страны.
Из-за конфликтов узбеков с киргизами путь в ущелье был перекрыт — отряд русских в него не пустили. В конце июля они пришли в город Ош, на границу Алая, в верховья Амударьи. Река текла по широкой Алайской долине, ограждённой с юга высокой стеной гор. Федченко вспоминал: «Эти горы, которые, за отсутствием местного названия, я буду пока называть Заалайскими, имели такой вид, какой горы близ Ташкента имеют в марте или даже в феврале месяце, так велик в них снеговой пояс...» Он определил среднюю высоту гор и наивысшую из них назвал пиком Кауфмана (позже она стала пиком Ленина). Этот удивительно красивый хребет обозначает границу Памира. Подчинившись требованию сопровождавшего экспедицию киргизского начальника, Федченко был вынужден повернуть назад, находясь у самых ворот Памира. Но он надеялся вернуться и продолжить исследования...
«Я тогда ещё не предполагал, что эти горы сделаются для меня действительно стеной, за которой я ничего не увижу, — сетовал Федченко, — я спешил вниз, чтобы проникнуть в эти горы, и мечтал, что дойду до тех мест, где фантазия туземцев помещает «крышу мира». Так писал учёный, твёрдо уверенный в том, что на будущий год он обязательно вернётся на Памир. Ему было ясно, что нужно тщательно подготовиться к этой экспедиции: работать предстоит среди гигантских ледников.
Но на Памир Федченко попасть не удалось. Когда спустя семь лет его друг студенческих лет энтомолог В.Ф. Ошанин открыл в Центральном Памире необычайно длинный ледяной поток — более семидесяти километров, он назвал его ледником Федченко...
В альпийском горном селении Шамони, где в наши дни часто собираются на симпозиумы и семинары гляциологи из разных стран мира, на местном кладбище над одной из могил высится глыба необработанного гранита. На неё поставлен куб из чёрного мрамора с портретом Алексея Федченко, русского учёного, погибшего 2 сентября 1873 года на склоне Монблана.
В июле 1873 года Федченко отправился в Швейцарию, в Альпы. Вместе со швейцарскими коллегами он исследовал Гринденвальдский ледник, пройдя по нему в долину Роны. А в последние дни августа занимался геологией в предгорьях, поднимаясь всё выше к ледникам Монблана, объединённым под названием «Ледяное море». Он пешком прошёл в Шамони и оттуда направился на ледник в сопровождении двух случайно взятых проводников, по существу, не знавших гор.
...Изменение погоды — снегопад, сильнейший ветер, холод — заставили путников остановиться. Федченко внезапно почувствовал себя плохо — он не мог идти вниз. Проводники пытались его нести, но вскоре выбились из сил и, просидев около Федченко пять часов, ушли, оставив его на снегу в двух часах хода от альпийской гостиницы. Потом они утверждали, что Федченко сам отослал их вниз, сказав: «Я чувствую, что погиб, спасайтесь сами». Только через два дня группа местных жителей доставила тело погибшего в Шамони.
Выступая с отчётом о деятельности Русского географического общества за 1873 год, географ М.И. Венюков произнёс слова памяти А.П. Федченко: «Он скончался как истинный подвижник науки при восхождении на Монблан, где хотел больше изучить альпийские ледники для сравнения их со среднеазиатскими...» Другой выдающийся исследователь природы России геолог И.В. Мушкетов дал А.П. Федченко такую оценку: «Деятельность этого талантливого исследователя поистине изумительна, в особенности если учесть, что экспедиция А.П. Федченко состояла всего из него самого и его благородного товарища Ольги Александровны Федченко, которая с редким для женщины самоотвержением разделяла все труды и лишения своего мужа...»
Ольга Федченко не только завершила подготовку к изданию рукописи главного труда мужа, книги «Путешествие в Туркестан», она продолжила его дело, и вместе с ней — сын Борис, ставший известным ботаником и географом. В 1901 году, спустя почти тридцать лет после гибели мужа, Ольга Федченко совершила то, что он не успел: пересекла весь Памир с запада на восток, собрав материал для труда «Флора Памира». Затем она ещё дважды побывала в горах, причём в последний раз вместе с сыном, когда ей шёл уже семидесятый год. Борис был такой же великий труженик, как и его родители. Первой его научной работой явился гербарий подмосковных растений — наиболее полный к тому времени, одновременно он составил список видов насекомых Можайского уезда. Через три года, отправившись по заданию Географического общества на Тянь-Шань, он исследовал ледники. В последующем продолжал заниматься льдами Памира, где открыл около сорока новых ледников.
Однако главным делом его жизни стала ботаника. В поисках растений совершены были ещё в начале XX века три экспедиции в Среднюю Азию. Потом в сферу интересов Бориса Федченко вошли Восточная Сибирь и Дальний Восток. Более полумиллиона гербарных листов привёз он из-за Урала. Он исследовал Забайкалье, многие районы европейской территории и Дальнего Востока. Работал и в зарубежных странах — Алжире, Скандинавии, Малой Азии. В книгах Б.А. Федченко описаны десятки тысяч видов растений. Это полная картина растительных ресурсов, создание которой начали его родители более ста лет назад.
В истории исследования Земли и жизни на Земле известны случаи плодотворной «семейственности». Семья Федченко — один из ярких её примеров.
Имя рано погибшего географа достойно увековечено: ледник Алексея Федченко на Памире — один из наиболее известных на Земле. Он спускается с высоты 6600 м до 2900 м над уровнем моря и вместе с 30-ю притоками занимает площадь около 1000 км2. Этот крупнейший горно-долинный ледник земного шара протянулся на 77 км. В 1933 году на нём была основана для регулярных наблюдений погоды и исследования физики верхних слоёв атмосферы гидрометеорологическая обсерватория «Ледник Федченко». Имя А.П. Федченко, никогда на «своём» леднике не бывавшего, ассоциируется с исследованием высокогорных районов Земли, ландшафты которых напоминают космические...
В XVI веке ротмистр казацких войск Карнила Паровальский за боевые заслуги получил от короля Стефана Батория шляхетское достоинство. Тогда и фамилия была переделана на польский лад (от слов: «прже» — через, «валить» — воевать). Ротмистр был далёкий предок Михаила Кузьмича Пржевальского, поручика Невского морского полка, участвовавшего в подавлении польского восстания 1831 года и после возвращения в Петербург из-за болезни подавшего в отставку в возрасте 32 года. В 1838 году Пржевальский женился на дочери соседа — Елене Каретниковой, ставшей матерью Николая и его брата Владимира.
Николай Пржевальский родился 1 апреля 1839 года в окружённой лесами деревне Кимборово Смоленской губернии. Отец умер, когда старшему сыну было семь лет, а младшему Владимиру — шесть. Первой любовью Николая была природа, с детства овладевшая его душой, второй — чтение. Он с увлечением читал книги, журналы — всё, что попадалось под руку. В десять лет Николая отдали учиться в гимназию, там он, благодаря своей феноменальной памяти, стал одним из лучших учеников.
В это время шла Крымская война. Восхищаясь подвигами защитников Севастополя, Николай поступил на военную службу: сначала в Рязанском пехотном полку, а потом — в Полоцком, стоявшем в городе Белом Смоленской губернии. Но быстро понял свою «несклонность» к армейской службе.
Прослужив пять лет прапорщиком, Николай Пржевальский подал рапорт с просьбой о переводе его на Амур. Но получил за «самовольство» трое суток гауптвахты.
Тогда Николай избрал другой путь: он сдал экзамены и поступил в Академию Генерального штаба в Петербурге. Попутно опубликовал в журнале «Охота и коневодство» свой первый литературный опус — «Воспоминания охотника». Пржевальский стремился на Амур, поэтому тема его учебной работы при переходе на второй курс Академии называлась «Военно-статистическое обозрение Амурского края». Экономист и статистик В.П. Безобразов представил это сочинение в Императорское Русское географическое общество, после чего 25-летний Пржевальский, ещё не совершивший ни одного путешествия, был избран членом очень престижного в те времена научного объединения.
Теперь его дальнейший путь определился. Хотя пришлось ещё подождать три года, прежде чем мечта окончательно осуществилась.
Весной 1864 года была окончена Академия. Пржевальского назначили адъютантом командира Полоцкого полка. При первой возможности он покинул полк — в конце года уже преподавал географию в Варшавском юнкерском училище. Впоследствии на основе своих лекций он написал учебник всеобщей географии, который был принят как руководство в учебных заведениях России и переведён на иностранные языки.
Мысль об Амуре не оставляла Пржевальского. Он вторично подал рапорт о переводе в Сибирь. Наконец пришёл положительный ответ. Однако вице-председателя отделения физической географии Русского географического общества П.П. Семёнова, совершившего десять лет назад первое восхождение в Небесные горы, Пржевальский попросил направить его в Среднюю Азию.
Энтузиазм молодого офицера понравился Семёнову, но он не решился поручить неизвестному в научном мире человеку столь ответственное дело. И предложил ему сначала показать свои возможности, совершив путешествие в недавно закреплённый за Россией Уссурийский край. Только с условием: на свои средства. Пржевальский охотно согласился, именно туда он давно стремился — на Амур. Что касается средств, пока можно взять в долг, вернув его после издания книги о путешествии.
Воодушевлённый полученным заданием — исследовать природу и население самого южного участка российского Дальнего Востока, Пржевальский зимой 1867 года отправился в путь и в конце марта был в Иркутске. Там он провёл два месяца, знакомясь с библиотекой и коллекциями Сибирского отдела Географического общества. А 26 мая выехал на Байкал, который никак нельзя было миновать на пути к Амуру. С Пржевальским ехал 16-летний ученик военного училища Станислав Ягудин, знавший основы топографии. Искусству препаратора он научился в самой Экспедиции.
Задание войскового штаба было довольно простым: исследовать пути, ведущие к границам Маньчжурии и Кореи и разузнать всё, что можно, о местных жителях берегов Уссури. Но Пржевальский решил сделать больше — всесторонне обследовать Уссурийский край: рельеф, климат, растительность, животный мир, не забыв, конечно, и аборигенов. То есть провести комплексную географо-этнографическую экспедицию.
«Дорог и памятен для каждого человека тот день, в который осуществляются его заветные стремления...» — так начинается книга Пржевальского «Путешествие в Уссурийский край».
Всего в 60 вёрстах от Иркутска он увидел Байкал: «громадную водную гладь озера, обставленного высокими горами, на вершине которых ещё виднелся местами снег».
От села Лиственничное у истоков Ангары до села Посольское на восточном берегу озера — 90 вёрст. Путешественники пересекли Байкал на купеческом пароходе. Дальше — на почтовой тройке до Сретенска-на-Шилке. Это целых 1000 вёрст. От Сретенска ходили пароходы на Амур, надо было подождать, когда мелководная Шилка очистится ото льда и достаточно наполнится водой. Река эта мелкая: менее метра её глубина на перекатах. Пароходы часто садились на мель, а то и получали пробоины. Это «испытал» и Пржевальский: пароход, на который он сел с Ягудиным, налетел на камень. Пришлось остановиться для ремонта в Шилкинском заводе, а потом уже нельзя было плыть дальше — Шилка обмелела. Тогда Пржевальский вместе со своим спутником погрузился в лодку и поплыл вниз по Шилке к Амуру. Это даже больше понравилось: было похоже на настоящую экспедицию. От станицы Горбицы до Амура, образующегося от слияния Шилки с Аргунью, протянулось пустынное, на двести вёрст пространство. На нём не было селений, если не считать семи почтовых домиков, известных под названием «Семь смертных грехов». Так эти станции назвали из-за плохого их обслуживания. Шилка здесь, сжатая горами, быстро течёт в ущелье шириной 140—200 метров среди крутых берегов. На Пржевальского эти места произвели гнетущее впечатление: «Столетние деревья угрюмо смотрят кругом, густое мелколесье и гниющие пни затрудняют путь на каждом шагу и дают живо почувствовать, что находишься в лесах девственных, до которых ещё не коснулась рука человека...»
Путешественники плыли быстро — вёрст сто в сутки — и 14 июня прибыли к тому месту, где Шилка, сливаясь с Аргунью, даёт начало великому Амуру. Здесь он имеет ширину не более 320 метров и берега почти такие же, как у Шилки — Амур продолжает «работу» породившей его реки: прорывается через хребет Хинган, разделяющий Маньчжурию и Монголию.
В казачьей станице Албазин, знаменитой сражениями Ерофея Хабарова с даурами в конце XVII века, Пржевальский и Ягудин пересели на пароход, шедший в Благовещенск. Амур повернул к югу и разбился на рукава. Горы по берегам стали ниже, их очертания мягче. Это был отрог Малого Хингана, хребет Ильхури-Алинь, который всего пять лет назад пересёк Пётр Кропоткин, открывший там потухшие вулканы. Пржевальский прибыл в Сибирь в то время, когда Кропоткин её уже покинул.
В Благовещенске путешественников догнал пароход, оставленный ими на Шилке. Они перебрались на него и поплыли по полноводному Амуру к его устью, к селению Николаевску, возникшему на месте основанного почти 20 лет назад Г.И. Невельским Николаевского поста.
Верстах в двух от Благовещенска — устье Зеи. Эта река при впадении в Амур кажется шире его самого. Между станицами Радеевой и Помпеевкой Амур на протяжении семидесяти вёрст течёт в узком русле, «быстро и извилисто стремится между горами, представляя на каждом шагу великолепные ландшафты». Он прорывается через хребет Хинган, у станицы Екатерино-Никольской снова разбивается на рукава и вскоре, принимая справа самый большой свой приток — Сунгари, текущую с Маньчжуро-Корейских гор, становится вдвое шире. На левом берегу изредка попадались станицы пешего батальона Амурского казачьего войска — около 6000 человек живут там, где всего два десятка лет назад обитали только гольды (нанайцы).
Путешественники месяц плыли по Амуру от Сретенска до Хабаровки. Это был ещё не город Хабаровск, но селение, широко раскинувшееся при впадении Уссури в Амур: больше 100 домов с 350 жителями и примерно столько же казаков и солдат.
По Уссури Пржевальский с Ягудиным и казаком Николаевым поплыли против течения на лодке с гребцами. Это плавание на расстояние более полутысячи вёрст заняло три недели. Из лодки часто выходили на берег: проводили глазомерную съёмку, вели метеорологические наблюдения, собирали растения и образцы горных пород. Поражало необыкновенное богатство растительности. Об этом записал Пржевальский: «Здесь растительная жизнь является во всей силе... На каждом шагу встречаешь роскошь и разнообразие, так что не знаешь, на чём остановить своё внимание». Даже медведь однажды показался шагах в двухстах, но и он лишь поднялся на задние лапы и стоя смотрел на диковинного двуногого «зверя».
За 23 дня Пржевальский проплыл от устья Уссури до последней казачьей станицы — Буссе — больше 500 километров. Но время было выбрано неудачно: каждый день лили дожди и очень трудно было сохранить в условиях большой сырости гербарий и чучела птиц.
И всё же Пржевальский продолжал тщательно исследовать Уссури, составлял подробный географический отчёт. Особое внимание он обратил на самый большой приток реки — Бикин, стекавший со склонов Сихотэ-Алиня, и установил, что широкая и глубокая река эта судоходна, по крайней мере, вёрст на сто. Правда, пока пароходы по ней не ходили. В низовьях Бикина находилась долина шириной вёрст десять, горы, ограждающие её, были покрыты дремучими лиственными и хвойными лесами, буквально кишащими соболями.
Удивила извилистая речка Сунгача: «Едва ли можно найти другую реку, которая так прихотливо изломала бы своё русло и образовала столько частых и крутых извилин...»
Если по карте измерить расстояние от её истока до устья, получится 90 вёрст, но действительная протяжённость русла в три раза больше. Что заставляет реку петлять, не ясно, потому что течёт она по совершенно плоской равнине. Местность отличается безлюдностью и однообразием. Его нарушает появление «необыкновенного цветка... который местами во множестве растёт по береговым озёрам и заливам Сунгачи». Этот цветок — дальневосточная разновидность лотоса.
Пржевальский плыл по Сунгаче на пароходе, непуганые птицы слетались к невиданному дымящему чудовищу. Утки и цапли, бакланы и китайские журавли нисколько не боялись, не улетали прочь, а только разглядывали пароход.
Через два с половиной дня плавания открылась водная гладь эллипсовидного озера Ханка, окружённого заболоченными берегами. Пржевальский определил, что его длина — 85 вёрст, ширина — 64, а площадь — 3870 кв. км. (Сейчас, спустя 136 лет, озеро значительно уменьшилось, но по-прежнему восемь рек впадают в Ханку, а вытекает одна Сунгача).
Ханка очень богата рыбой, причём попадались различные её виды. Наряду с сазанами, карасями, лещами, тайменями, щуками, налимами, ловились и осётры, стерляди и гигантские калуги весом в 30—40 пудов. Переселившиеся из России крестьяне активно занимались рыбным промыслом, хотя предпочитали традиционное земледелие.
Николай Михайлович много разговаривал с переселенцами (из Воронежской, Тамбовской, Астраханской губерний), пришедшими на Амур и построившими здесь свои деревни. Они распахали землю, засеяли зерновые, устроили бахчи с арбузами и дынями, развели скот...
Но не всегда удавалось приспособиться к местным условиям погоды, поэтому жители нередко оставались без урожая.
Обходя селения гольдов (нанайцев), орочей, китайцев и корейцев, подробно знакомясь с их бытом, Пржевальский постепенно продвигался к югу, к берегам Японского моря. На его пути был врезанный в материк на восемьдесят вёрст залив Петра Великого, украшенный созвездием островов и бухтой Золотой Рог, на берегу которой раскинулся новый город-порт Владивосток. Пржевальский прошёл вдоль берега от залива Посьета до гавани Ольги. Слева высились крутые отроги Сихотэ-Алиня, справа шумел океанский прибой. Береговая полоса, обдуваемая постоянными ветрами, поросла кустарником и высокой травой, редкие дубовые леса поднимались по склонам гор. Чем дальше от берега, тем гуще были леса. Кроме дубов, попадались высокий граб и колючая аралия, через заросли которой на горных склонах невозможно было пробраться.
Проходя версту за верстой, пересекая многочисленные большие и малые реки, впадающие в Японское море, Пржевальский посещал селения китайцев, корейцев и русских. Все они ловили живущую в этих реках красную рыбу большими плетёнными из тальника «мордами» или крючьями, привязанными к длинной палке.
Множество различных животных населяло дремучие горные леса — пятнистые олени, изюбры, козы, медведи, барсуки, рыси, куницы, дикие кошки. Реже других попадались тигры, барсы, рыси и антилопы. Страстный охотник, Пржевальский подробно изучил приёмы охоты местных жителей и описал их.
Путешественник пришёл во Владивосток вечером 28 октября, перед тем как задула сильная метель, принёсшая на улицы снежный покров в четыре вершка (18 см). Он успел добраться вовремя и решил остаться на неделю, чтобы заменить лошадей, сбивших спину. В городе, протянувшемся более чем на версту вдоль северного берега бухты Золотой Рог, было не более пятидесяти казённых домов и два десятка китайских фанз. Проживало в нём около пятисот человек. Главное событие осени — рынок морской капусты. Купцы грузили её на корабли и везли в Шанхай.
4 ноября отправился Пржевальский со своим караваном дальше. Вначале переправились в верховьях Уссурийского залива через широкую реку Майхе, по которой уже проносились небольшие льдины, возвещавшие о начале зимы.
Реку Сучан, стекающую с главного хребта Сихотэ-Алиня, Пржевальский назвал «самой замечательной по своему плодородию и красоте». Быстрая горная река в верхнем и среднем течении впадает в залив, названный Америка, как спокойная равнинная река, по которой возможно плавание судов.
Отвесный утёс возвышался на 150 метров над устьем Сучана. Две русских деревни в Сучанской долине окружены были множеством китайских фанз. В деревнях жили переселенцы из Вятской губернии. Как раз против устья, на западном берегу залива Америка, находилась гавань Находка, спокойная даже во время сильного ветра. Но главное, что поразило охотника Пржевальского в Сучанской долине, — это обилие фазанов. Десять дней солдат, сопровождающий его на охоте, «едва доносил домой полный и тяжёлый мешок»: каждый фазан весил от двух до трёх пудов.
Однажды довелось поохотиться даже на тигра. Свежие следы увидели крестьяне деревни Александровской: четыре вершка в длину и более трёх — в ширину. «Судя по такой лапке, зверёк был немаленький». Тигр поймал у одной из фанз собаку. Идя по следам хищника, Пржевальский с солдатом натолкнулись на окровавленную площадку, на которой он съел собаку, всю полностью, с костями и внутренностями. «Вот-вот он мог броситься на нас, а потому, держа палец на спуске курка своего штуцера, я осторожно и тихо подвигался вместе с солдатом... Охотничья страсть, с одной стороны, сознание опасности — с другой. Всё это перемешалось и заставило сердце биться тактом более учащённым, против обыкновенного. Однако тигра не оказалось на этом месте».
Проходили места, где зверь отдыхал, наконец, он мелькнул в кустах, но, заметив людей, умчался в горы. Догнать тигра не удалось.
Из долины Сучана путь вёл по берегу моря в гавань Ольги. Едва заметная тропинка вилась по крутым отрогам Сихотэ-Алиня. Она то взбиралась на кручи, то опускалась к морю, и приходилось идти вброд, обходя отвесные скалы. В тихих заливах плавали киты, пуская фонтаны.
В гавань Ольги, где стоял пограничный пост, путешественники пришли вечером 7 декабря, пройдя от устья Сучана около 300 вёрст: «После ночёвки под открытым небом, на снегу и морозе, невыразимо отрадно было заснуть в тёплой уютной комнате...»
Бухта была уже подо льдом, но сама гавань не замёрзла, и на ней держались стаи уток и лебедей. Здесь путники пробыли шесть дней. Следующий переход — на Сунгари.
На пустынном берегу залива Владимира путешественникам посчастливилось увидеть морского орлана, огромную, сильную и красивую птицу, способную даже тюленя вырвать из воды и поднять в воздух. Пржевальский в засаде пытался подкараулить орлана, но осторожная птица так и не подлетела на расстояние ружейного выстрела.
Долина Павловки за перевалом оказалась совершенно пустынна. На перевале, засыпанном снегом, царил лютый холод, ночевать же пришлось под открытым небом у костра, согревая то одну, то другую сторону тела. Потом путники вышли к реке Даубихе (теперь это Арсентьевка). Она, сливаясь с Улахэ, образует Уссури. На заснеженной тропе встретили Новый год и к 7 января достигли станицы Буссе, которую покинули три месяца назад. За зимнюю экспедицию было пройдено больше тысячи вёрст.
Зимой в Николаевске Пржевальский работал над книгой об Уссурийской экспедиции. Предисловие он начал так: «Сильная, с детства взлелеянная страсть к путешествию заставила меня после нескольких лет предварительной подготовки перебраться на службу в Восточную Сибирь — эту громадную и столь интересную во всех отношениях окраину царства русского...»
Он вспоминал картины природы края, девять лет назад закреплённого по Пекинскому договору за Россией. Природа здесь удивительна тем, что в ней черты сурового севера переплетаются с приметами южными. Дикий виноград и лианы в тайге засыпают глубокие снега. Реки и озёра, изобилующие рыбой и водоплавающей птицей из самых южных стран, сковывает лёд. В лесу можно видеть тигра, которого не встретишь в Италии, а ведь озеро Ханка находится на широте Рима.
В марте на озере наблюдается массовый прилёт птиц. Первые весенние гости — лебеди-кликуны, за ними появляются бакланы, потом — японские (даурские) журавли. Не раз наблюдал Пржевальский ранним утром забавные танцы удивительных голенастых птиц.
Китайский, или уссурийский, журавль отличается от японского крупными размерами: полтора метра в высоту, более двух метров — размах крыльев, вес — более девяти килограммов. Он необычайно красив: снежно-белый, с одной только чёрной шеей и чёрными малыми маховыми и плечевыми перьями. Невероятно осторожный, журавль не подпускает никого к себе ближе чем на триста метров.
Когда становится теплее, появляются белые и серые цапли, сизые чайки — обычные на Ханке птицы. Японский красноногий ибис — редкая здесь птица, в середине марта прилетает на озеро этот родной брат священной птицы древних египтян. Озеро ещё под ледяной коркой, долины засыпаны снегом, и даже полярная белая сова не улетела на свой север, а удивительный ибис уже прибыл встречать весну на озере Ханка. Спина и верхняя часть шеи ибиса пепельно-голубые, брюхо — бледно-розовое, а крылья — огненно-красные, как и ноги. Согнутый клюв — чёрный, красноватый на самом кончике.
С началом апреля прилёт птиц становится массовым. Они буквально завоёвывают озеро, с которого уходят на болота журавли и ибисы. «Громкий крик журавлей, кряканье уток, гоготанье гусей, свист куликов, песни жаворонков, токанье тетеревов, писк чибисов — всё это сливается в один общий, неясный шум, свидетельствующий о полном разгаре и приволье здешней весенней жизни».
Прилёт и пролёт птиц продолжается до середины мая. Последней появляется китайская иволга, зимовавшая в пальмовых лесах Индокитая, «своим громким, мелодичным свистом возвестила она об окончании весеннего прилёта и о начале летней трудовой жизни всех пернатых гостей ханкайского бассейна...»
«Три месяца странствовал я по лесам, горам и долинам или в лодке по воде, и никогда не забуду то время, проведённое среди дикой, нетронутой природы, дышавшей всей прелестью сначала весенней, а потом летней жизни... Это была чудная, обаятельная жизнь, полная свободы и наслаждения! Часто, очень часто вспоминаю её и утвердительно могу сказать, что человеку, раз нюхнувшему этой дикой свободы, нет возможности позабыть о ней даже при самых лучших условиях дальнейшей жизни».
Лето Пржевальский провёл в лесах в бассейнах рек Сиянхе, Мо и Лефу, впадающих в озеро Ханка. Он наносил реки на карту, промерял их глубины от истока до устья. Много удивительного встретил исследователь на берегах этих рек. Изюбры, косули, дикие козы попадались на каждом шагу.
Книгу о путешествии, совершенном им ещё в первое тридцатилетие жизни, Пржевальский закончил так: «...Два года страннической жизни мелькнули как сон, полный чудных видений!.. Прощай, Ханка! Прощай, весь Уссурийский край!.. С твоим именем для меня навсегда будут соединены воспоминания о счастливых днях свободной, страннической жизни...»
Результатами экспедиции были статья «Инородческое население Уссурийского края» и книга «Путешествие в Уссурийском крае» с подробным комплексным описанием территорий между Амуром и Японским морем. В гербарии — 300 видов растений, в орнитологической коллекции — более 300 чучел птиц.
В январе 1879 года Пржевальский вернулся в Петербург и выступил в Русском географическом обществе с докладом. Даже внешний вид путешественника произвёл впечатление на присутствовавших на том заседании. Один из членов Общества писал тогда: «Он был высокого роста, хорошо сложен, но худощав, симпатичен по наружности и несколько нервен. Прядь белых волос в верхней части виска при общей смуглости лица и чёрных волосах привлекала к себе невольное внимание».
Первое путешествие молодого офицера географы России признали настолько выдающимся, что комиссия по наградам Русского географического общества (председателем её был П.А. Кропоткин) единодушно присудила ему Серебряную медаль.
В 1869 году, когда Пржевальский покидал Приамурье, Генеральный штаб командировал в Китай и Японию военного географа Михаила Ивановича Венюкова. В его задачи входило комплексное обследование этих двух стран. Но Венюков не был полевым исследователем и занимался в основном материалами архивов. Денег ему отпустили недостаточно, и он вернулся в Россию, не завершив намеченную программу, хотя и много сделав.
Средства, не полученные Венюковым, были переданы Генеральным штабом и Географическим обществом Пржевальскому. Вице-председатель ИРГО Ф.П. Литке поддержал проект молодого энтузиаста, как и Семёнов, поверив в него.
Завершая своё выступление Пржевальский сказал о дальнейших планах: «Я получил назначение совершить экспедицию в Северный Китай, в те застенные владения Небесной империи, о которых мы имеем неполные и отрывочные сведения...»
Оставалось только получить китайский паспорт, который позволил бы совершать переходы по отдалённым провинциям Китая. Но для того, чтобы добраться до властей в Пекине, необходимо было уже начать великое путешествие: только до Иркутска — пять тысяч вёрст и больше тысячи — от пограничного селения Кяхта до китайской столицы. Пржевальский взял с собой своего бывшего ученика, выпускника Варшавского училища Михаила Пыльцова. В Сибири к ним присоединились два казака. Вчетвером путешественники пересекли великую пустыню Гоби.
Начиналась зима, стояли тридцатиградусные морозы, сопровождавшиеся жестоким ветром. «Глубокая зима с сильными морозами и бурями, — записывал Пржевальский, — полное лишение всего, даже самого необходимого, наконец, различные другие трудности, — всё это день в день изнуряло наши силы. Жизнь наша, в полном смысле, — борьба за существование, и только сознание научной важности предпринятого дела давало нам энергию и силы для успешного выполнения задачи. Сидеть на лошади невозможно от холода, идти пешком также тяжело...»
После промороженной пустыни совсем другим миром показался по-весеннему тёплый город Калган (сейчас — Чжанцзякоу). Здесь путешественники закупили продукты, но не очень много: по мешку риса и проса, пуд сахара. Пржевальский, как и в первом путешествии, надеялся в основном на охоту. Он вспоминал о своём детстве: «...Я рано пристрастился к охоте. Сначала стрелял я из игрушечного ружья желудями, потом из лука, а лет двенадцати получил настоящее ружьё...»
Из Калгана исследователи двинулись караванным путём, по которому уже давно никто не ходил после того, как банды дунган разорили все окрестные деревни: «Следы дунганского истребления встречались на каждом шагу... и нигде не было видно ни одной души».
Первым объектом топографической съёмки стало озеро Далайнор, принимающее воды монгольской реки Керулен. Когда во время летнего половодья поднимается уровень озера, из него идёт сток в реку Аргунь, образующей при слиянии с Шилкой Амур, на котором уже побывал Пржевальский.
Лето прошло в верховье Хуанхэ и на высоком плато Ордос, наполовину засыпанном песками. На юге плато переходило в лёссовую равнину, изрытую гигантскими оврагами, глубиной в 100—150 метров. «Тяжело становится человеку в этом песчаном море... безжизненность и мёртвая тишина вокруг...» Столь же мрачная картина наблюдалась в пустыне Алашань, пески которой «душат путника своим палящим жаром». За быстро промелькнувшим летом наступила зима, жара сменилась стужей. Отряд повернул обратно. По пути были открыты и исследованы два хребта к северу от Жёлтой реки (Хуанхэ). Новый, 1872 год встречали в Калгане, из которого пришлось снова идти в Пекин. Там Пржевальский получил дополнительные средства на дальнейший путь и заменил двух казаков, не очень хорошо показавших себя в трудных переходах, на новых, присланных из Урги. Свежие верблюды пополнили караван. Как только настала весна, цепь навьюченных верблюдов снова появилась в песках безводной пустыни Алашань. Переход оказался очень тяжёлым из-за жары и нехватки воды.
Вода появилась, когда подошли к могучему хребту Алашань. Пржевальский поднялся на самую высокую вершину хребта и увидел внизу хаос горных хребтов, долин, плоскогорий: «Сила впечатления была так велика, что я долго не мог оторваться от чудного зрелища, долго стоял, словно очарованный, и сохранил в памяти этот день как один из счастливейших в моей жизни».
Два года об отряде Пржевальского ничего не знали ни в Петербурге, ни в Пекине. В Географическом обществе стали уже готовить большую спасательную экспедицию, запросили на неё средства у правительства. Но тут пришло сообщение из русского посольства: китайский чиновник, прибывший из Алашаня, уверяет, что с Пржевальским всё в порядке — он возвращается назад, избрав другой путь: через центральную часть пустыни Гоби.
Полтора месяца потребовалось на её пересечение. Единственным источником воды были очень редкие колодцы да небольшие мелкие озёра на глинистых такырах (плоских понижениях), куда пригоняли монголы на водопой табуны лошадей и стада коров. Эта нагретая солнцем, взбаламученная копытами животных вода совершенно не годилась для питья, но приходилось пить и её, заваривая в ней чай.
Однажды был случай, когда, отойдя от одного такого озера, отряд не встретил колодца, о котором говорил проводник. Колодца не было и через 10 и через 20 километров... «Положение наше было действительно страшно, — записал в дневнике Пржевальский, — воды оставалось в это время несколько стаканов. Мы брали в рот по одному глотку, Чтобы хотя немного промочить совсем почти засохший язык. Всё тело наше горело как в огне, голова кружилась...» Пржевальский приказал казаку с проводником скакать вперёд до тех пор, пока не появится колодец. «Скоро в пыли скрылись из глаз посланные за водой, и мы брели по их следу шаг за шагом, в томительном ожидании нашей участи».
Какова же была общая радость, когда все увидели казака, скакавшего во весь опор назад... В руке он держал чайник с драгоценной водой. Колодец есть!
«Дело это было в два часа пополудни, так что по страшной жаре мы шли девять часов кряду и сделали 34 версты... Жаль, что быстро идти нельзя: устали мы сильно, да притом, несмотря на конец августа, ещё стоит жара. Нужно видеть, в каком теперь виде наше одеяние. Сапог нет, а вместо них — разорванные унты; сюртук и штаны все в дырах и заплатах; фуражки походят на старые выброшенные тряпки, рубашки все изорвались, осталось всего три полугнилых...»
В начале сентября 1873 года отряд пришёл в Ургу, главный монгольский город. Продолжавшийся три года поход закончился. По территории Центральной Азии преодолёно было 12 тысяч километров.
Дважды пересёк Пржевальский пустыню Гоби. Он определил, что она не «куполообразное поднятие», как считалось прежде, а чаша, окружённая горами, и преимущественно не песчаная, а каменистоглинистая. «Вообще же, Гоби своим однообразием производит на путешественников тяжёлое, подавляющее впечатление. По целым неделям сряду перед глазами являются одни и те же образы — то неоглядные равнины, отливающие желтоватым цветом высохшей травы, то черноватые, изборождённые скалы, то пологие холмы...»
На заседании совета Общества 31 января 1875 года обсуждалось предложение Н.М. Пржевальского о новой экспедиции, конечная цель которой — загадочная, совсем незнакомая европейцам тибетская духовная столица Лхаса. Совет единогласно решил: «Экспедиция вполне заслуживает внимания и обещает принести отличные результаты, как по отношению к поставленной программе, так и ввиду личных качеств путешественника». Было подчёркнуто, что страны, в которые отправляется подполковник Пржевальский, принадлежат к числу «Terra incognita». Вице-президент ИРГО Пётр Петрович Семёнов согласовал решение Совета с министерствами, военным и иностранных дел, которые отметили государственное значение предполагаемой экспедиции. Ознакомившись с мнениями министров, император Александр II «соизволил на отпуск просимой суммы». А просил Пржевальский 24 тысячи рублей.
В одном из писем он радостно сообщил: «Теперь я одной ногой уже в Тибете, и если эта экспедиция будет идти так же счастливо, как первая, то мне будет принадлежать честь исследования всех самых неведомых стран Центральной Азии. Поприще завидное, хотя и трудное».
В разгар подготовки пришло письмо из Парижа с сообщением о присуждении Пржевальскому Золотой медали Парижского географического общества. Звали приехать хоть на несколько дней, но он никак не мог — сборы. Лишь выбрался на шесть дней в своё имение на Смоленщине, чтобы встретиться с друзьями и поохотиться. Эта поездка для Пржевальского была важнее парижской. В имении он окончил 2-й том книги о путешествии в Монголию и страну тангутов.
Жарким июньским днём 1876 года Пржевальский выехал с провожавшим его Пыльцовым из Москвы в Нижний Новгород по железной дороге с багажом 130 пудов. На всякий случай он отправил из Перми Пыльцову своё духовное завещание, но в письме добавил: «Впрочем, мне кажется, всё обойдётся благополучно, и мы все возвратимся через три года. Конечно, здоровья поубавится, да и седых волос прибудет».
В Перми были получены 12 тысяч патронов, и экспедиция отправилась дальше на тринадцати почтовых лошадях: два тарантаса и две телеги, нагруженные вещами. Тарантасы часто ломались на плохих уральских дорогах, приходилось останавливаться и чинить. Но в западносибирских степях дело пошло лучше: расстояние от Омска до Семипалатинска проехали всего за трое с половиной суток. Местность принимала всё более и более характер пустыни Гоби: появлялись солончаки и невысокие холмы. Из Семипалатинска выехали на пяти тройках, через 800 вёрст в Алтыне свернули в Верный, где Пржевальский взял троих семиреченских казаков. В конце июля экспедиция прибыла в Кульджу.
В этом азиатском городе пришлось провести несколько недель, сортируя снаряжение: что-то оставить, что-то просушить (по дороге опрокинулся в реку тарантас с десятком ящиков). В Кульдже закуплено было 24 верблюда и 4 лошади.
Через туркестанского генерал-губернатора К.П. Кауфмана Пржевальский получил письмо тамошнего властителя эмира Якуб-бека. Он писал, что примет экспедицию, как гостей. Пришло и предупреждение: весь южный склон Тянь-Шаня занят восставшими против власти Китая тангутами, и китайское правительство не берёт на себя охрану путешественников.
Тем не менее экспедиция двинулась дальше, по долине реки Или, которую Пржевальский назвал «азиатской Ломбардией по своему климату и плодородию». Поднявшись на высокое плато Юлдус у подножия хребта Нарат, в самом центре Тянь-Шаня, Пржевальский вынужден был отправить назад одного из своих помощников Павало-Швейковского, показавшего полную непригодность к экспедиционной жизни. Из помощников остался, наряду с семью казаками, лишь препаратор Фёдор Эклон. О нём Николай Михайлович писал Пыльцову: «Птиц делает хорошо, всё остальное исполняет как нельзя лучше. С ним вдвоём мы и совершим всю экспедицию».
На некоторое время отряд задержали мусульмане-торгоуты, пославшие гонца в Кашгар к Якуб-беку за разрешением пропустить русских. Ответ пришёл через семь дней. К каравану приставили конвой, и провожатый повёл экспедицию к Лобнору окружным путём — с переправой через реку Тарим.
Между тем уже наступил декабрь, морозы ночью доходили до -22°. С верблюдами было трудно идти по долине Тарима, поросшей лесом и колючим кустарником. Выйдя к берегу озера Лобнор, оказавшегося похожим на огромное болото, заросшее тростником, Пржевальский оставил большую часть багажа, а сам отправился с верблюдами к новооткрытому хребту Алтынтаг — охотиться на их диких сородичей: о них европейцы только слышали.
За 40 дней в предгорьях Алтынтага было пройдено 500 вёрст. В пути встретился лишь один дикий верблюд, подстрелить которого не удалось. Эти животные оказались более чуткими и подвижными, чем их одомашненные собратья.
Однако были сделаны астрономические измерения и съёмки до сего времени неизвестного района. Вскоре казаки добыли три шкуры диких верблюдов: основная часть экспедиции в это время находилась на Лобноре. Пржевальский же продолжал съёмку озера. Его внимание привлекли несметные стаи перелётных птиц, собирающиеся на Лобноре. Он провёл на озере почти два месяца — февраль и почти весь март 1877 года — и всё это время на Лобнор летели птицы, стая за стаей, в каждой — тысячи пернатых.
В городе Курла произошло свидание с Якуб-беком, называвшим себя Бадуаденом (Счастливым). Он владел тогда всем Восточным Туркестаном. Но положительного результата встреча не дала: русских задержали в Курле, не пуская в Тибет.
Снова поднявшись на Юлдус, Пржевальский перевалил через хребет Нарат, оказавшись в верховьях реки Цагма, где было тепло и влажно: почти каждый день шли дожди. Собрав гербарий высокогорных трав, Николай Михайлович вернулся в Кульджу, где находился до середины августа, работая над отчётом о состоявшейся, несмотря на множество препятствий и трудностей, Лобнорской экспедиции. В коллекции было 500 экземпляров птиц, 25 крупных млекопитающих, в том числе три шкуры диких верблюдов, больше 2000 насекомых и пресмыкающихся. Оставлять коллекцию в Кульдже было опасно, и Пржевальский запросил казачьего урядника, под надзором которого можно было бы отправить ценный научный груз в столицу.
Озеро Лобнор, расположенное в восточной части Таримской котловины, издавна славилось своим непостоянством: от года к году и по сезонам менялись его размеры, очертания, глубина, солёность. Всё зависело от блужданий впадающих в него рек Тарима и Кончедарьи. Пржевальский зафиксировал местоположение озера и описал его особенности. Через 20 лет посетивший озеро швед Свен Гедин увидел его в новом качестве. А по последним данным, озеро Лобнор высохло и вообще перестало существовать. Близ него находится теперь китайский ядерный полигон.
От Лобнора, где он оставил караван, Пржевальский налегке с четырьмя спутниками поднялся на Тибетское плоскогорье. В условиях высокогорной зимы при недостатке топлива и воды небольшой отряд прошёл за 40 дней более 500 км. Там, где на 39° с. ш. на карте изображена была равнина, он открыл разделяющий две котловины — Таримскую и Цайдамскую — громадный хребет Алтынтаг. Этот хребет обозначил северную границу Тибета. И она оказалась на 300 км севернее, чем считали раньше.
Новый, 1878 год встречали в горах Алтынтага, а вслед за тем, 15 января, отметил Николай Михайлович десятилетие, как он говорил, своей «страннической жизни». Ровно 10 лет назад выехал он из Варшавы, где преподавал в юнкерском училище, в первое своё путешествие, в Уссурийский край, на Дальний Восток. Именно в этот день произошла встреча в горах Алтынтага с диким верблюдом: о нём много рассказывали местные жители, но никто из европейцев его ещё не видел.
Новая попытка проникнуть в Тибет оказалась безуспешной — пришлось вернуться из-за мучительной болезни, возникшей у Пржевальского и некоторых его спутников, — постоянное соприкосновение с солёной пылью вызвало сильный зуд кожи. Надо было возвращаться для лечения.
Лечение в Зайсане было длительным. Врачи не разрешали продолжать экспедицию, но Николай Михайлович всё же вышел из Зайсана 19 марта в 8 часов утра с караваном и начал обычную экспедиционную работу. Но на шестой день пути караван нагнал нарочный из Зайсана, привёзший письмо, в котором сообщалось о смерти матери Пржевальского. Ко всем неудачам третьей экспедиции прибавилось большое горе. В дневнике появились горькие слова: «...жажда деятельности и заветное стремление к исследованию неведомых стран... отрывали меня от родного края... Бросалось многое, но самою тяжёлою минутою всегда для меня было расставание с матерью. Её слёзы и последний поцелуй ещё долго жгли моё сердце...»
Путешествие, по протяжённости самое короткое из всех, совершенных Пржевальским (всего 4 тысячи километров), было прервано. Его сам он считал неудачным. Но на самом деле были получены важнейшие результаты: открыто и исследовано загадочное озеро Лобнор, оказавшееся «блуждающим», изучен ограждающий Тибет с севера хребет шестикилометровой высоты Алтынтаг, выполнены съёмки Таримской и Цайдамской котловин, обе стороны хребта.
Однако силы Пржевальского, физические и моральные, были подорваны. Врачи определили у него нервное расстройство и посоветовали забыть о путешествиях. В Генеральном штабе он получил четырёхмесячный отпуск для восстановления здоровья и уехал в Смоленское имение Отрадное, близ Слободы.
Лучшим лекарством для Пржевальского была работа над очередной книгой, которую он назвал «От Кульджи за Тянь-Шань и на Лобнор». В ней подробно рассказано о второй экспедиции в Центральную Азию. По мере завершения книги крепло желание неисправимого «покорителя пространств» отправиться в новое путешествие. Направление остаётся то же — далёкий, недостижимый Тибет.
В тот день, когда караван вернулся в Зайсан, Пржевальскому исполнилось 39 лет. Он записал в дневнике: «...День этот ознаменован для меня окончанием экспедиции, далеко не столь триумфальной, как моё прошлое путешествие по Монголии. Теперь дело сделано лишь наполовину... экспедиция остановилась в самом начале... Я не унываю!.. Правда, жизнь путешественника несёт с собой много различных невзгод, но зато она даёт и много счастливых минут, которые не забываются никогда. Абсолютная свобода и дело по душе — вот в чём именно вся заманчивость странствований...
Прощай же, моя счастливая жизнь, но прощай ненадолго. Пройдёт год, уладятся недоразумения с Китаем, поправится моё здоровье — и тогда я снова возьму страннический посох и снова направлюсь в азиатские пустыни...»
20 января 1879 года Пржевальский со своими спутниками выехал из Петербурга. Остановившись на несколько дней в Москве, в конце января он прибыл в Оренбург и сразу же направился через Омск и Семипалатинск в Зайсан. Началось его третье центрально-азиатское путешествие.
У Пржевальского, наряду с Фёдором Эклоном, появились новые помощники: Всеволод Роборовский и препаратор Андрей Коломейцев (он вместе с Н.А. Северцовым и Г.Н. Потаниным путешествовал по Монголии, был оставлен ими в Зайсане для препарирования птиц и мелких зверьков, но не получил от учёных никаких средств к существованию). Пржевальский охотно взял Коломейцева в свою экспедицию. Всего в отряде было 14 человек. Груза — около 200 пудов. Особенно тяжелы были охотничьи припасы: патронов и пороха по 3 пуда и дроби 12 пудов. Из научных приборов, как всегда, хронометр, барометры, буссоли, термометры и, конечно, несколько компасов. Продовольствие — стадо баранов — шло «своим ходом». Особый груз составляли 10 пудов серебра и различных подарков для расплаты за услуги с местным населением и властями. Всё это было навьючено на верблюдов, их в караване было тридцать пять. Офицеры, препаратор и переводчики ехали на лошадях, казаки — на верблюдах.
20 марта 1879 года экспедиция выступила из Зайсана. Через месяц она преодолела бесплодную Джунгарскую пустыню, протянувшуюся на 600 вёрст. Был весенний месяц апрель, но весна (с температурой воздуха до 20 °С) ощущалась только в полдень. Вечером наступала прохлада (7—8°), порой шёл дождь. Ночью же, и особенно утром, ударял совсем зимний мороз. Иногда шёл снег, таявший под первыми солнечными лучами.
В Джунгарии экспедиции встретилась дикая лошадь, о которой Пржевальский слышал от кочевников Гоби. «Тахи» — звали её монголы, «картаг» — киргизы. Но животное оказалось необычайно осторожным и пугливым; подкрасться к ней с ружьём охотнику никак не удавалось. Пришлось «познакомиться» сначала со шкурой дикой лошади, которую подарил Пржевальскому охотник-киргиз. Из наблюдений за поведением животных и стремительно проносившихся мимо табунов составил Пржевальский описание этого неизвестного вида, вошедшего в мировую науку под именем лошади Пржевальского.
1 мая Пржевальский отправил с возвращающимся в Зайсан проводником-киргизом письмо брату Владимиру, в котором писал: «Путешествие наше идёт весьма благополучно... теперь я ничего не знаю, что делается в Европе, вероятно, не буду знать до возвращения из путешествия. Ко мне можно будет теперь писать только через Ургу, да и то письмо получится в Лхасе не ближе, как через год...» Он был уверен, что через год войдёт в столицу Тибета.
В тысяче вёрст от Зайсана находился оазис Хами, известный с глубокой древности. Здесь экспедиция попала «под контроль» китайских властей. Дальше пришлось идти с местным конвоем — 15 солдат во главе с офицером. До следующего оазиса Сачжоу предстояло пересечь Хамийскую безжизненную пустыню. Вот как описал её Пржевальский: «По дороге беспрестанно валяются кости лошадей, мулов и верблюдов. Над раскалённою днём почвою висит мутная, словно дымом наполненная, атмосфера; ветерок не колышет воздуха, не даёт прохлады. Только часто пробегают горячие вихри и далеко уносят крутящиеся столбы солёной пыли. Впереди и по сторонам играет обманчивый мираж... Солнце жжёт от самого своего восхода до заката».
В оазисе всё переменилось: изобилие воды, хлеба, фруктов; утки и фазаны — прямо рядом с палатками. Но отношение китайских властей было совсем иным, чем в Хами. Проводника в Тибет, до которого оставалось не больше 1200 вёрст, они дать отказались. Вопрос о посещении Тибета долго обсуждался в Пекине российским посланником с китайскими министрами, но переговоры были безрезультатными.
Но не обращая внимания на явное противодействие китайских властей, Пржевальский 21 июня выступил к Наныпаню, высившемуся над оазисом Сачжоу. «Перед нами стояли те самые горы, — писал он, — которые протянулись к востоку до Жёлтой реки, а к западу — мимо Лобнора, к Хотану и Памиру, образуя гигантскую ограду всего Тибетского нагорья с северной стороны».
Поднявшись в пределы горной страны, отряд остановился у подножия хребта Бурхан-Будда, за которым расстилалась равнина, находившаяся на четыре километра выше уровня моря. Пятикилометровые горы-гиганты казались здесь совсем невысокими. Тут, в урочище Сартын, едва не погиб один из казаков — Никифор Егоров. Преследуя раненого яка, он не пришёл в лагерь. Это вызвало всеобщее беспокойство: по ночам в горах было очень холодно, а Егоров одет легко — в одной рубахе, и не имел с собой ни еды, ни огнива. Пропавшего искали четверо суток, обошли окрестные ущелья в радиусе 25 вёрст, но никаких следов не обнаружили. На пятый день утром было решено сниматься с лагеря, как вдруг самый зоркий Дондок Иримчинов, его называли в экспедиции Дондок Мудрый, заметил, что по противоположному склону горы кто-то спускается — то ли человек, то ли зверь? Рассмотрели в бинокль — человек! Сразу двое всадников поскакали навстречу и вскоре привезли в лагерь Егорова, изменившегося до неузнаваемости. Ему удалось подстрелить зайца, сырым мясом которого и питался, а чтобы не замёрзнуть ночью, казак засовывал за пазуху и за шиворот аргал — сухой помёт горных коз и яков: разлагаясь, он выделяет тепло.
Трое суток экспедиция оставалась на месте, пока Егоров немного пришёл в себя. Затем караван двинулся дальше на юг, по Цайдамской солончаковой пустыне.
В начале октября выпал снег, он ослепительно сверкал под лучами солнца. Снежная слепота поразила не только людей, но и животных — баранов и верблюдов, им пришлось промывать глаза. Особенно много снега выпало в горах, завалив долины, через которые караван поднимался к перевалам. Но, несмотря на снег и мороз, экспедиция шла вперёд. Один за другим преодолевались хребты средней величины, и вдруг возник никем ещё не описанный грандиозный хребет. Пржевальский назвал его хребтом Марко Поло. Отряд добрался до верховьев Янцзыцзяна (Голубой реки). Эта великая река Китая называется здесь Мурайсу. За ней ещё один гигант — заснеженный хребет Тангла, водораздел рек Янцзы и Салуни. На перевал высотой пять километров взбирались восемь дней. А когда поднялись, отметили победу троекратным салютом из берданок.
Спустившись с гор, путешественники впервые увидели людей, тибетцев, пасших домашних яков и баранов. Вскоре появились тибетские чиновники с конвоем, остановившие экспедицию: через 20 дней прибыли послы далай-ламы с документом, запрещавшим дальнейшее продвижение в «страну религий», так назван был в документе Тибет.
Восемь месяцев шёл Пржевальский со своим отрядом. Когда всего лишь 250 км оставалось до Лхасы, пришлось поворачивать назад. «Но, видно, такова моя судьба! Пусть другой, более счастливый путешественник, докончит недоконченное мною в Азии...»
Караван шёл на север, к озеру Кукунор, и дальше, в бассейн реки Хуанхэ. Впервые здесь оказались европейцы. Отряд оставался в этих местах три месяца, пытаясь пройти к истокам реки. Но переправа через бурную реку оказалась невозможной, а в обход не пустили неприступные горные хребты. Пржевальский достиг Лобнора — загадочного озера, местоположение которого не было известно, хотя мимо него ещё Чжан-Цянь проложил Великий шёлковый путь, существовавший столетия.
Два горных хребта были открыты на краю Тибетского нагорья. Пржевальский один из них назвал именем великого географа Александра Гумбольдта, так и не побывавшего в Центральной Азии; другой — именем Карла Риттера, автора труда «Землеведение Азии», тоже не видевшего гор и пустынь, о которых писал. В Тибете не бывали ни они, ни кто-то другой из европейцев. А отряд Пржевальского в середине сентября взял курс на тибетскую столицу Лхаса.
За хребтом Бурхан-Будда — неведомая страна, поднятая высоко в небо. Высокогорная безлюдная пустыня, жизнь в которой существовала лишь по долинам рек: там паслись неисчислимые стада яков, антилоп, куланов. Равнина постепенно поднималась всё выше, её пересекали хребты, высоко вздымавшиеся над уровнем моря, но казавшиеся совсем невысокими на фоне высокогорной равнины.
Несколько недель провела экспедиция в солончаковой пустыне Алашань, над которой навис громадный горный хребет — в том месте на карте обозначено было совсем небольшое возвышение.
В китайской области Ганьсу Пржевальским была исследована восточная часть горной системы Наньшань: «Я в первый раз в жизни находился на подобной высоте, впервые видел под своими ногами гигантские горы, то изборождённые дикими скалами, то оттенённые мягкой зеленью лесов, по которым блестящими лентами извивались горные ручьи... Я сохранил в памяти этот день как один из счастливейших в целой жизни...»
Наньшань образуют несколько параллельных коротких хребтов, высотой превышающие шесть километров. Около тысячи ледников сползают по склонам. С восточной стороны, открытой муссонам, хребты заросли пышными лесами, через которые протекают бурные реки, а на западе — сухо, там ощущается дыхание пустыни Алашань.
Пржевальский побывал здесь первым из европейцев, отсюда прошёл он в Тибет по дороге, которой веками пользовались буддийские паломники. Она привела к таинственному озеру Кукунор (Цинхай). Расположенное на высоте 3200 метров, озеро не имеет стока. «Мечта моей жизни исполнилась», — так написал Пржевальский, увидев тёмно-голубые волны озера, к которому стремились европейские путешественники Рафаэль Пумпелли и Фердинанд Рихтгофен, так и не сумевшие его достичь. Отсюда русский учёный направился к истокам Хуанхэ и Янцзы и открыл в Восточном Куньлуне водораздельный гранитный хребет Баян-Хара-Ула, высотой 5500 метров.
Вокруг озера Кукунор жили тангуты — предки тибетцев. Задолго до наступления новой эры часть этого племени, занимавшегося скотоводством и земледелием, под давлением кочевников ушла на юг, за горные хребты.
Оставив караван на бивуаке в 70 км от китайского города Синина, Пржевальский с переводчиком Роборовским и тремя казаками поехал в Синин на встречу с губернатором (амбанем). Русских сопровождал китайский конвой с жёлтыми знамёнами, а в Синине встречала огромная толпа любопытных.
Амбань стал уговаривать Пржевальского не ходить на верховья Жёлтой реки. Но путешественник был непреклонен, он лишь согласился дать расписку в том, что идёт на свой «страх и риск», не перейдёт на правый берег Хуанхэ, не будет заходить на Кукунор и повернёт сразу на Алашань.
В Синин пришла для Пржевальского корреспонденция, из которой он узнал, что ещё в прошлом году Королевское географическое общество в Лондоне присудило ему Золотую медаль. В Англии знали о его переходах в Центральной Азии, благодаря постоянному их освещению в научной периодике П.А. Кропоткиным, четыре года назад прибывшим в эту страну под чужим именем и получившим работу в английском журнале «Nature» («Природа»).
Тем временем караван двинулся вверх по Хуанхэ. Идти пришлось по глубоким пескам и бесконечным лабиринтам узких ущелий. В одном из писем Пржевальский отмечал: «Помучились мы, в особенности наши животные, немало, переходя одно за другим вышеуказанные ущелья». Огромного труда стоил подъём на Великое Лёссовое плато, совершенно лишённое каких-либо источников воды. Вокруг громоздились высокие горы, разделённые бездонными ущельями. Пржевальский решил оставить мысль о достижении верховьев Хуанхэ и, несмотря на данное амбаню обещание, посвятил лето исследованию озера Кукунор и восточной части Наньшаня.
Съёмка Кукунора заняла весь июнь. Момент прощания с озером Николай Михайлович так отразил в своём дневнике: «Перед отходом я несколько минут глядел на красивое озеро, стараясь живее запечатлеть в памяти его панораму. Да, наверное, в будущем не один раз вспомню я о счастливых годах своей страннической жизни. Много в ней перенесено было невзгод, но много испытано и наслаждений, много пережито таких минут, которые не забудутся до гроба...»
На перевалах через Алашанский хребет появились другие записи: «Сколько раз я был счастлив, сидя одиноким на высоких горных вершинах! Сколько раз я завидовал пролетающему в это время мимо меня грифу, который может подняться ещё выше и созерцать панорамы ещё более величественные... Лучшим делается человек в такие минуты. Словно поднявшись ввысь, он отрешается от своих мелких помыслов и страстей...»
В Алашанской знойной пустыне, где среди сыпучих песков не встречалось никаких растений или животных, Пржевальский замечал: «Раскалённая днём почва дышит жаром до следующего утра, а там опять багровым диском показывается дневное светило и быстро накаляет всё, что хотя немного успело остынуть в течение ночи...»
По этой пустыне было пройдено почти триста вёрст. Но когда оказался достигнут её край, до Урги оставалось ещё не меньше тысячи вёрст по столь же унылой и дикой пустыне Гоби. Хорошо, что уже наступила осень и жара была не столь изнуряющей. Через полтора месяца и эта пустыня осталась позади. 19 октября караван Пржевальского вошёл в Ургу. Вот как описано в дневнике это событие: «Наконец, с последнего перевала перед нами раскрылась широкая долина реки Тола, а в глубине этой долины, на белом фоне недавно выпавшего снега чернелся грязною, безобразною кучею священный монгольский город Урга... Обстановка пустыни круто изменилась. Попадали мы словно в другой мир. Близился конец девятнадцатимесячным трудам и многоразличным невзгодам. Родное, европейское, чувствовалось уже недалеко...»
А в памяти — подъём на перевал хребта Тангла по обледенелому склону, и его приходилось посыпать песком для измученных верблюдов, чтобы те не падали на подъёме. Четыре верблюда сдохли, не дойдя до перевала. Пржевальский, не прекращавший съёмку, отморозил кончики пальцев на руках.
За сутки удавалось подняться не более, чем на 10—15 метров.
Перевала удалось достичь на восьмые сутки. Здесь, когда путники немного передохнули после изнурительного многодневного подъёма, они подверглись нападению разбойников-еграев. Завязалась перестрелка, в которой казаки одержали победу, но в ожидании нового нападения на следующий день отряд двинулся дальше в боевом порядке.
Вскоре появились в сопровождении конвоя тибетские чиновники, объяснившие Пржевальскому, что надо подождать разрешения из Лхасы. «Трудное теперь переживаем мы время, — записал Николай Михайлович в дневнике, — тягостная неизвестность впереди насчёт посещения Лхасы: огромная, абсолютная высота, холода, бури — всё это вместе донимает нас... Наконец, совершенно бесцельно ломить вперёд, наперекор фанатизму целого народа... научные исследования при подобных условиях были бы невозможны. При этом мы, конечно, сильно рисковали бы собою и во всяком случае надолго оставили бы по себе недобрую память». Решено было остановиться и ждать ответа из Лхасы. Прошло 16 суток, в течение которых Пржевальский провёл несколько экскурсий в селение тибетцев, собирая этнографический материал. «Сегодня, — записал он в дневнике, — ровно половина (по времени) нашего путешествия: 10 месяцев тому назад мы приехали в Зайсан; десять же месяцев остаётся... до возвращения нашего в Кяхту. Дай Бог, чтобы и наступающая вторая половина путешествия прошла так же благополучно и продуктивно для науки, как и первая. Тогда со спокойной совестью, как и теперь, я оглянусь назад, зная, что ещё один год своей жизни прожил недаром...»
Скоро подошла встреча Нового, 1880 года. Впервые этот знаменательный день застал Пржевальского так высоко в горах: на северной окраине Тибета и с практически закончившимися запасами продовольствия. «На Новый год ели варенье и фрукты в сахаре, предназначенные для далай-ламы, но, по счастью, не попали к нему...» В первый же день нового года путешественники спустились с хребта Гурбунайджи в долину реки, между казаками поровну распределены были последние горсти ячменной муки (дзамбы). Дальше пришлось бы голодать, если бы через несколько дней не встретили у ключей, в долине, монголов. У них купили на мясо домашнего яка, нескольких баранов, а также масла, молока и дзамбы. В этом месте можно было бы немного отдохнуть после тяжёлых тибетских походов. «Назад, на Тибет, — писал Пржевальский, — страшно было даже посмотреть: там постоянно стояли тучи и, вероятно, бушевала непогода».
Караван из оставшихся двенадцати верблюдов пополнился шестью вьючными яками, и 16 января в тихую, тёплую погоду (было всего -2...-4 °С) отправился дальше. В последний день месяца путешественники пришли в то самое место — Дзун-засак, из которого четыре месяца назад, когда верблюдов было в три раза больше, начали путь в Тибет: «Мы чувствовали себя истомлёнными, не добром поминали тибетские пустыни...» Пржевальский узнал, что в Пекине (а значит, и в России) в эти месяцы почти поверили, что экспедиция погибла где-то на краю Тибета или попала в плен к разбойникам, об этом сообщила петербургская газета «Голос». Журнал «Исторический вестник» требовал организовать спасательную экспедицию: «Ливингстона искали, Пайера искали, Норденшельда искали, а Пржевальского никто искать и не думает. Стоило бы, однако, позаботиться о его судьбе...» Теперь в столицу отправилось сообщение о том, что с экспедицией всё в порядке.
Пять дней отдыха в Урге, затем на монгольских почтовых лошадях путешественники отправились в совсем близкую, если сравнить с преодолёнными расстояниями, Кяхту.
Наконец, 29 октября после полудня впереди возникли белые шпили кяхтинских церквей. А затем — захолустный Пишпек и почти столичное для туркестанских русских земель селение Верное (теперешняя Алматы). Там Пржевальский прочитал небольшую лекцию о своём третьем центрально-азиатском путешествии.
Из Верного выехали на двенадцати почтовых тройках. Уже выпал снег, пришлось через два дня пересесть в сани. В декабре прибыли в Семипалатинск, где также была прочитана лекция. В Омске уже стояла настоящая зима, и по зимней дороге ехать было легче. Вечером 19 декабря в Оренбурге Пржевальский записал: «Чествования везде такие, каких я никогда не смел ожидать». Из Оренбурга — в Москву по железной дороге в предоставленном герою-путешественнику отдельном вагоне. В день Рождества Пржевальский прибыл в Москву, на Новый год — в своё смоленское имение. А 7 января 1881 года курьерским поездом приехал в Петербург. На вокзале путешественника встречали коллеги по Географическому обществу во главе с П.П. Семёновым, который в приветственной речи сказал, что Общество избрало его почётным членом. Пржевальский в тот же вечер составил записку начальнику Главного штаба, в которой просил награды для своих спутников: «...Необходима была нравственная мощь, чтобы преодолеть встречаемые преграды и не пасть в борьбе, длившейся без перерыва почти двадцать месяцев... Экспедиция принесла богатые результаты — и всем этим я как руководитель дела обязан прежде всего смелости, энергии и беззаветной преданности своих спутников. Их не пугали ни страшные жары и ураганы пустыни, ни тысячевёрстные переходы, ни громадные, уходящие за облака, горы Тибета, ни леденящие там холода, ни орды дикарей, готовые растерзать нас...»
Четвёртое путешествие в Центральную Азию началось от Кяхты в ноябре 1883 года. В эту экспедицию своими помощниками Пржевальский взял Всеволода Роборовского и Ивана Козлова. Были продолжены исследования Северного Тибета. Отряд пересёк волнистое солончаковое плато за хребтом Бурхан-Будда, где паслись огромные стада диких яков, антилоп и куланов, и вышел к истокам Жёлтой реки (Хуанхэ). Никто из европейцев и даже китайцев здесь ещё не бывал. Пржевальский признавался в дневнике: «Радости нашей не имелось конца». Отряд продолжал путь, достиг хребта Баян-Хара-Ула, водораздела двух великих китайских рек, Хуанхэ и Янцзы. В горах Пржевальский обнаружил два озера, которым дал названия — Русское и озеро Экспедиции.
На окраине Цайдамской котловины были открыты несколько горных хребтов. Один назвали Московским, другой — Загадочным. Впоследствии он стал хребтом Пржевальского.
К началу 1885 года экспедиция вышла к озеру Лобнор. Жившие на его берегу местные жители гостеприимно встретили уже знакомых им пришельцев. В феврале и марте всё озеро заполняли птицы, делающие на нём остановку в перелёте на север.
Ещё семь месяцев продвигался отряд через неведомые горы и пустыни. Открыт был хребет Русский, протянувшийся почти на тысячу километров. Двигаясь вдоль него, отряд вышел в пустыню Такла-Макан, пересёк её и через Центральный Тянь-Шань в конце октября 1885 года достиг пограничного перевала Бедель. Путники шли по красивейшему ущелью, заросшему стройными пирамидальными елями, нигде, кроме Тянь-Шаня, больше не встречающимися. Впервые Пржевальский побывал на озере Иссык-Куль, где через три года завершится его жизнь...
За два года было пройдено 7815 км, открыта горная страна на Севере Тибета, истоки Хуанхэ и водораздел её с Янцзыцзяном, новые озёра и горные хребты.
Обследована и положена на карту огромная территория, но «белое пятно» Тибета лишь слегка затронуто... Пржевальский планировал выйти на верховья Брахмапутры и пройти через параллельный Гималаям хребет Ладак к горной системе Каракорум, а от него через горы и пустыни выйти на Тянь-Шань, к озеру Иссык-Куль.
Всё лето 1886 года Николай Михайлович Пржевальский провёл в Слободе, где построил новый дом на берегу живописного озера Сапшо, напоминавшего ему Байкал. Внутри дома всё было связано с азиатскими экспедициями хозяина. В гостиной — чучело тибетского медведя с подносом в передних лапах, на нём обычно лежали фрукты. Над фигурой медведя — акварель художника А. Бидедерлинга, изображающая Пржевальского на озере Лобнор с охотничьими трофеями. Вдоль стен столовой — чучела фазанов и голова тибетской антилопы оронго с роскошными рогами. Стены кабинета увешаны картами Азии, в углу, рядом с письменным столом — шкаф для ружей. Особое внимание привлекает бронзовая фигура Будды на алмазном постаменте — память о Тибете. О нём постоянно напоминал и матрац в спальне, сплетённый из хвостов дикого яка. На втором этаже были три комнаты: в одной из них располагалась библиотека со множеством книг, в основном по географии, истории, естествоведению Азии. Азиатский «след» уводил в сад, где росли кусты дикого ревеня из китайской провинции Ганьсу, арбузы, дыни и сливы из предгорий Тибета...
Пржевальский работал в Слободе над книгой о четвёртой экспедиции в Центральную Азию «От Кяхты на истоки Жёлтой реки». В название следующей книги он рассчитывал включить уже слово «Тибет». План новой экспедиции был почти готов к концу 1886 года.
29 декабря на годичном собрании Академии наук Пржевальскому вручили большую Золотую медаль, изготовленную специально для него. Его профиль на медали окружала надпись: «Николаю Михайловичу Пржевальскому. Императорская Академия наук». На обороте значилось: «Первому исследователю Центральной Азии. 1886 год».
Академик К.С. Веселовский, непременный секретарь Академии наук, приветствуя получающего столь необычную награду, сказал:
«Я не думаю, чтобы на всём необъятном пространстве Земли Русской нашёлся хотя бы один сколько-нибудь образованный человек, который бы не знал, что это за имя... Имя Пржевальского будет отныне синонимом бесстрашия и беззаветной преданности науке».
Слава путешественника действительно стала всемирной. Он получил Золотую медаль Гумбольдта, только что учреждённую Германским географическим обществом. Непосредственно за первооткрывателем Северного морского пути А.Э. Норденшельдом и капитаном шхуны «Вега» А. Паландером, впервые прошедшим этот путь, в Стокгольме ему была вручена медаль «Веги». Почётным членом избрали его многие географические общества: Лондонское, Венское, Итальянское, Дрезденское, Северокитайское, Франкфуртское, Голландское.
А 2 февраля 1887 года в Петербурге открылась выставка зоологических коллекций Пржевальского, образовав целый музей, подобного которому ещё не было. Выставка пользовалась большим успехом.
Пржевальский же возвратился в Слободу дописывать книгу о четвёртом путешествии. Когда дом был окончательно достроен, он пригласил в гости помощников и казаков, сопровождавших его в экспедициях. Они стали очень близки ему, он часто повторял, что без таких людей, «без их отваги, энергии и беззаветной преданности делу... не могла бы осуществиться даже малая часть того, что теперь сделано за два года путешествия».
Осенью в Слободе остался лишь Роборовский. Он ходил вместе с Пржевальским на охоту, обсуждал план завершающего похода в Тибет, который теперь должен, наконец, удаться.
План был представлен в марте 1888 года в Географическом обществе в Петербурге. На его осуществление правительство выделило 80 тысяч рублей. Это было в 15 раз больше, чем 18 лет назад, на первую экспедицию.
Пржевальскому исполнилось 49 лет. Он полон сил, хотя иногда и ощущал некоторую усталость. Порой подумывал о том, чтобы завершить странническую жизнь и поселиться в Слободе, для этого и дом строил. Но такие мысли приходили к нему лишь в первое время после возвращения из очередного путешествия. Тяга в просторы Азии перевешивала «домашние» настроения. Покидая дом в Слободе, он написал на его стене красным карандашом: «5 августа 1888 года. До свидания, Слобода! Н. Пржевальский».
В Петербурге завершилась окончательная подготовка, и 18 августа поездом с Николаевского вокзала экспедиция отправилась в Москву. Сотни людей провожали её на перроне. В Москве Пржевальского догнала горькая весть о смерти няни Макарьевны, которую он любил не меньше матери. Но отложить поездку было невозможно. Нижний Новгород, потом вниз по Волге до Астрахани, там на пароходе — в Красноводск, оттуда уже протянулась Закаспийская железная дорога до Ташкента. Впервые экспедиция продвигалась так быстро к месту работы. Через 40 дней Пржевальский был уже в Верном, откуда, отобрав казаков и солдат для экспедиционного конвоя, переехал в Пишпек для закупки верблюдов.
И вот наступил роковой день — 4 октября...
Пржевальский и Роборовский отправились из Пишпека поохотиться на фазанов в долине реки Чу. День был жаркий, и Николай Михайлович несколько раз пил из реки сырую воду, не зная, что зимой среди киргизов Чуйской долины распространилась эпидемия брюшного тифа. Вернувшись в Каракол, Пржевальский поискал квартиру для экспедиции, но не найдя ничего подходящего, решил разместиться в ущелье, близ берега озера Иссык-Куль.
14 октября 1888 года экспедиция расположилась на новом месте, и начальник её написал приказ:
«Итак, начинается наше новое путешествие. Дело это будет трудное, зато и славное. Теперь мы на виду не только всей России, но даже целого света. Покажем же себя достойными такой завидной участи и сослужим для науки службу молодецкую...»
Это было последнее обращение Пржевальского к своим спутникам, его уже он не мог сам зачитать. Болезнь свалила путешественника на следующий день. Он лежал в юрте, надеясь, что всё пройдёт само собой, и не соглашался на вызов врача. Утром вышел из юрты и, увидев сидящего на склоне горы чёрного грифа, выстрелил... Убитую метким выстрелом птицу принесли больному, и он долго рассматривал её, не зная ещё, что это его последний охотничий трофей.
17 октября из Каракола приехал врач, поставивший диагноз: брюшной тиф. Больного перевезли в каракольский лазарет, во дворе которого разместилась в юртах вся экспедиция.
Прошёл ещё один день. Николаю Михайловичу становилось всё хуже. Утром 20 октября он внезапно встал во весь рост и, оглянувшись вокруг, сказал: «Ну, теперь я лягу...» Это были его последние слова. Пржевальский завещал похоронить себя на берегу Иссык-Куля, сделав простую надпись: «Путешественник Пржевальский».
Его сподвижники точно выполнили это пожелание, надпись на кресте была сделана Всеволодом Роборовским. Через шесть лет, в 1894 году, на могиле Н.М. Пржевальского на обрывистом берегу Иссык-Куля был открыт памятник великому путешественнику, который долго считался самым грандиозным монументом в России. Над голубым высокогорным озером, окружённым ослепительно-белыми хребтами Тянь-Шаня, поднялась девятиметровая скала из гранодиорита, камня, слагающего могучие хребты. На вершине скалы — гордый бронзовый орёл, распростёрший трёхметровые крылья. Он держит в клюве оливковую ветвь, символ мира. Ноги орла упираются в бронзовую карту Центральной Азии, на которой выгравированы линии тысячекилометровых маршрутов Пржевальского. В центре скалы — изображение именной медали Академии наук с профильным портретом Пржевальского.
Другой памятник (с лежащим верблюдом) был установлен в Санкт-Петербурге.
В 1889 году город Каракол был переименован в Пржевальск. Тогда это был единственный город в России, названный именем путешественника-географа.
Николай Михайлович Пржевальский стоит на первом месте среди путешественников всех времён и народов не только по результатам своих путешествий, но и по умению рассказывать о них. Вот фрагмент из полевого дневника от 29 октября 1885 года: «Пусть с именами Лобнора, Кукунора, Тибета и многими другими будут воскресать в моём воображении живые образы тех незабываемых дней, которые удалось мне провести в тех неведомых странах, среди дикой природы и диких людей на славном поприще науки...»
За три тысячи километров от Боброва, на окраине Средней Азии, вздымаются гигантские горные хребты, рождающие безжизненные ледники и бурные реки. На карте этой грандиозной горной страны — десятки имён русских путешественников и среди них — пик Северцова на Памиро-Алае, ледники Северцова на Памире и на Заилийском Алатау. В этих названиях увековечено имя первого исследователя этих мест. Пятнадцать видов зверей и 45 видов птиц, обитающих в Средней Азии, впервые были описаны Николаем Северцовым, и его имя стоит в видовых названиях некоторых из них.
Николай Алексеевич Северцов родился в 1827 году 24 октября в Воронеже, в семье отставного полковника, потерявшего руку в Бородинском сражении и награждённого за доблесть золотой шпагой. Родился он в дворянской семье и мог относительно свободно выбирать свой жизненный путь.
Детство Николая прошло на берегах притоков Дона — Битюга и Икорца. Неяркая, простая природа пленила его с детства, он не предполагал, что увидит самые грандиозные, величественные её творения — горы Азии. А пока бродить по лесам, болотам, лугам было любимым занятием, «Естественная история» Бюффона — любимой книгой, изучение естественных наук в университете — сокровенной мечтой...
На математическое отделение естественно-философского факультета Московского университета Северцова приняли, когда тому не было ещё и 16 лет. Студент Северцов был застенчивым юношей, с добрыми мечтательными глазами; длинные вьющиеся волосы обрамляли его лицо. Он писал стихи, эпиграммы, с мольбертом и акварельными красками часто заходил в популярный тогда среди москвичей зверинец Борнебо и Берга. Способный художник, Северцов рисовал там бенгальских тигров, хищных птиц, крокодилов... Научно-популярные очерки «Тигр», «Лось, или Сохатый», «Горные хищники», «Крокодил» стали первыми публикациями Северцова.
Его можно было встретить и за 500 вёрст от Москвы, скитающимся с ружьём за плечами по перелескам и болотам Воронежской губернии: на каникулы он регулярно выезжал в родные места.
И вот университет окончен. Николай Северцов представил к защите на степень магистра диссертацию «Периодические явления в жизни зверей, птиц и гад Воронежской губернии». Научным руководителем работы был любимец студенчества профессор зоологии К.Ф. Рулье. Общение с крупнейшим в то время русским естествоиспытателем было исключительно полезным для формирования взглядов молодого учёного.
Магистерская диссертация Северцова была замечена в научном мире. Академик А.Ф. Миддендорф, выдвигая её на соискание Демидовской премии Академии наук, отметил, что у молодого исследователя есть «своя метода» и «он открывает собой новую колею, по которой можно дойти до важных открытий». Миддендорф писал: «Путеводной нитью сочинения является внутренняя связь явлений живой жизни с климатическими отношениями страны». Зарождалась новая наука — экология, наука о взаимоотношениях живых организмов с окружающей природной средой, и Северцов был первым русским экологом.
Непосредственное общение с живой природой много дало молодому учёному. Северцов открыл бесчисленное многообразие её зависимостей. Свои исследования он продолжил уже в местах очень далёких от родной ему воронежской земли.
Молодому лауреату Демидовской премии доверили руководство экспедицией, снаряженной Академией наук в низовье Сырдарьи. В мае 1857 года вместе с ботаником Борщовым и препаратором Гурьяновым он выехал из Петербурга в Оренбург, из которого в конце лета и началось собственно путешествие. Караван, пройдя возвышенность Северные Мугоджары, вышел к нижнему течению реки Эмбы, теряющейся среди солончаков на пути к Каспийскому морю. Здесь Северцов обнаружил (первым!) признаки нефтяного месторождения, исследовал Мугоджары, северную часть плато Усть-Урт и через пустыню Большие Барсуки вышел к Аральскому морю, обогнув его с севера. Лето уже кончилось, когда отряд подошёл к городу Казалинску в низовьях Сырдарьи. Не задерживаясь в нём, Северцов углубился в пустыню Кызылкум, нашёл сухое русло бывшей реки Жанадарья, по нему прошёл к восточному берегу Аральского моря, составил его описание и вернулся на экспедиционную базу, устроенную в форте Перовском.
В это время готовился дать сражение «белому царю» хан Коканда Худояр, обосновавшийся в защищённой со всех сторон горами Ферганской долине. Он выслал разведывательный отряд далеко на север, к форпостам русских войск у Аральского моря. И тут случилось событие, к которому в течение некоторого времени было приковано внимание всей России.
Форт Перовский (ныне город Кзыл-Орда) был окружён пустынной степью; между фортом и ближайшей пограничной крепостью Кокандского ханства лежала двухсоткилометровая полоса нейтральной земли. В пределах её начинались западные отроги совершенно неизвестного науке хребта Каратау. Дойти до них, исследовать изменения в характере животного мира, по пути познакомиться с геологией и посмотреть, не скрывают ли горы ископаемых богатств, было мечтой Северцова. Впоследствии он побывал в Каратау и открыл там месторождение каменного угля. Однако сейчас ему не повезло...
Северцов отправился вверх по Сырдарье и вдоль восточного берега Аральского моря вслед за отрядом казаков, посланным на заготовку дров в пойменных лесах. Проливной дождь, редкий в этих местах, внезапно обрушился на путников в саксаульнике. Дождь превратил илистую почву в грязное болото. У Северцова во время дождя часто повторялись жестокие приступы давней лихорадки. Утром 26 апреля 1857 года он почувствовал себя плохо. Но всё-таки, превозмогая недуг, после полудня выехал из лагеря с препаратором, тремя казаками и двумя киргизами-проводниками.
Вдруг за грядой барханов проводники увидели вооружённых всадников, устремившихся навстречу отряду. Северцов — начальник отряда, ему надо организовать отражение неожиданного нападения. Но он — учёный, человек мирный, командовать — не его дело.
«Вместо решительной команды, — вспоминал позже Северцов, — не допускающей возражений и заставляющей наших солдат и казаков побеждать или умирать, я высказал только своё мнение... Не мне, мирному зоологу, распоряжаться чужой жизнью».
Кокандцы, а их было человек пятнадцать, быстро приближались. «Надо спасаться! Уходим!» — закричали казаки, поворачивая лошадей. Преследователи дали залп, другой... Упала лошадь препаратора. Северцов приостановился, советуя помощнику спрятаться в зарослях колючки. Минутная задержка оказалась роковой.
Кокандцы догнали зоолога, один из них кольнул его пикой. Северцов выстрелил в упор... Подоспевшие товарищи убитого окружили Северцова, на него посыпались сабельные удары. Лишь вмешательство вожака отряда спасло учёного. Ему связали руки и повели в плен.
Тут Северцову пригодилось знание языка. «Пеший конному не товарищ», — произнёс он. Тогда его посадили на лошадь, привязав, правда, ноги к стременам. Оказавшись на одном уровне с кокандцами, Северцов попытался уговорить их отпустить его: «Мне надо уйти, я вам не нужен...»
Хотя отпускать русского кокандцы не собирались, но отнеслись к нему с достаточным вниманием.
Несмотря на то что опасность погони была велика, Северцову разрешали пить воду из каждого встречного ручейка. Более того, предводитель отряда, хорошо говоривший по-русски, «развлекал» пленника разговором. Вскоре опустилась ночь, и надежда на то, что казаки догонят и спасут, исчезла...
В русских газетах появилось сообщение о том, что при схватке отряда казаков с кокандцами был взят в плен коллежский асессор Северцов, начальник учёной экспедиции для исследования киргизских степей. В бою он получил двенадцать ран от сабель и пик. Только случай спас Северцова от смерти. Его увезли за 170 вёрст в пограничную крепость Яны-Курган.
Месяц провёл Николай Северцов в плену. Когда вернулся, то продолжал свои работы, не думая о том, чтобы сменить род занятия на более безопасный.
В 1864 году Киевский университет предложил Н.А. Северцову стать профессором по кафедре зоологии. Он согласился, но, узнав о предполагавшемся походе генерала М.Г. Черняева на Тянь-Шань, переменил своё решение. Северцов занял должность чиновника по особым поручениям при туркестанском генерал-губернаторе, лишь бы получить возможность побывать на Тянь-Шане.
Человек науки, по натуре чуждый всему военному, он часто невольно оказывался втянутым в рискованные военные операции. Вот и теперь, через семь лет после пленения кокандцами, когда Северцов, по выражению П.П. Семёнова-Тян-Шанского, «едва не сделался жертвой собственной любознательности», он опять оказался в гуще военных действий.
Сначала Северцов исследовал междуречье среднеазиатских рек Сырдарьи и Чу в примыкающем к Тянь-Шаню Зачуйском крае. Полгода провёл он там, составил геологическую карту, открыл ряд месторождений полезных ископаемых, в том числе каменного угля. Потом вернулся к песчаным берегам Аральского моря, приняв участие в экспедиции Русского географического общества в низовьях Амударьи. Цель — установить причины сокращения площади Аральского моря и провести геологическую съёмку на берегах Амударьи. Караван вышел из Перовска (теперь — город Казалинск).
Это был первый поход русской экспедиции через пустыню Кызылкум. Он пришёлся на невыносимо жаркое летнее время. «Безмолвие здесь казалось абсолютным, — писал Северцов, с удивлением обнаружив в песках следы былой жизни: развалины древних крепостей и арыков, — в таких глубоких песках, где теперь не только жить, но кочевать нельзя». Но, видимо, много веков назад в теперешней пустыне жило много людей. Они возделывали поля, строили города, разводили сады. Значит, здесь была вода. Она наполняла высохшие теперь русла рек, но по какой-то причине ушла, а вместе с ней ушла и жизнь. Но стоит вернуть воду — край вновь расцветёт! Северцову приходит мысль: если соединить Амударью и Сырдарью через высохшие русла, когда-то заполнявшиеся водой, то можно возродить не только земледелие в оазисах, но и судоходство. Можно провести и железную дорогу. Гипотеза Северцова об усыхании Аральского моря, вызванном изменением климата, и его проект обводнения пустыни впоследствии встретили поддержку в Географическом обществе со стороны П.А. Кропоткина и И.В. Мушкетова. Молодой учёный первый поведал Обществу о трагической судьбе Аральского моря, которая по-настоящему была осознана только в конце XX века.
Путешествуя в жаркой пустыне, Северцов не забывал о холодных ледниках. Прикомандировавшись к отряду генерала Черняева, он стремился проникнуть в Центральный Тянь-Шань, грандиознейшую горную страну, края которой коснулся П.П. Семёнов-Тян-Шанский. Идти с передовым военным отрядом — единственная возможность попасть на Тянь-Шань, и Северцов выполнял обязанности начальника штаба, делал топографическую съёмку, водил отряд на штурм крепости. Однажды он даже взял на себя роль парламентёра, третьего по счёту — двух первых казнил кашгарский властелин Якуб-хан.
14 сентября 1864 года с группой казаков Северцов вышел из укрепления Верный по направлению к горам Тянь-Шаня. Он перевалил хребты Кунгей и Терскей-Алатау. Иссык-Кульская котловина потрясла открывшейся красотой: «Синее небо, синий же Иссык-Куль, между ними белая, зубчатая стена, на первом плане голый, красно-жёлтый берег — вот и весь вид, весьма несложный, но от которого глаз с трудом отрывается: так величественен колорит, так изящны и легки очертания хребта...»
Иссык-Куль вытянут с запада на восток. Он напоминает по форме миндаль. От тридцати до шестидесяти километров — ширина, сто семьдесят семь километров — длина, до семисот метров — глубина.
Среди внутренних водоёмов только Байкал и Каспийское море глубже. И хотя площадь озера сравнительно невелика, объем воды в нём приближается к двум тысячам кубических километров. Водная поверхность зимой не замерзает. Лишь некоторые мелкие заливы покрываются ледяной коркой. Необыкновенна прозрачность Иссык-Куля, потому что его наполняет чистейшая вода ледниковых речек.
Снова встретился Северцов с Иссык-Кулем в следующем году, а затем в 1867-м, когда состоялась самая значительная его Тянь-Шаньская экспедиция. Пройдя по южному берегу озера немного на восток, отряд повернул в ущелье реки Барскаун и поднялся по нему к перевалу, за которым раскинулась равнина сырта, того самого, что впервые обнаружил в центре Тянь-Шаня Пётр Петрович Семёнов. На высоте четырёх километров раскинулась плоская, местами заболоченная равнина, на которой едва заметным ручейком вытекала из болота великая Сырдарья, называемая сначала Нарыном. Открылся, как писал Северцов, «обширный великолепный вид на сырты: гряда за грядой поднимались на нём покрытые пожелтевшим дёрном холмы, как волны моря. Подобно пене на волнах, блестели на них полосы снега. Широкой дугой замыкали горизонт с востока, юга и запада зубчатые хребты, покрытые уже сплошным снегом».
Северцов поднялся на сырты сквозь арктическую метель, а когда она прошла, увидел, что его спутники убили... белого медведя. Это был особый вид медведя, близкий к гималайскому, хотя и с буроватой, но светлой длинной шерстью. Когти не чёрные, а белые, на передних лапах вдвое длиннее, чем на задних. Этого родственника полярного мишки люди застали за следующим занятием: он разрывал норы сурков, вытаскивал зверьков «на свет божий», перегрызал им затылки, складывал тушки в кучу, а потом садился и поедал. Остатки от обеда закапывал впрок. Была осень — время, когда сурки уже готовились к зимней спячке.
Северцов же радовался добытому на сыртах снежному грифу-кумаю, которого он зарисовал и подробно описал. Гигантская горная птица привела его в восторг: размах крыльев Достигал почти трёх метров!
Результатом этого похода для Северцова явились первые страницы книги «Путешествия по Туркестанскому краю и исследование горной страны Тянь-Шань», которая была завершена после трёхлетней работы и вышла в свет в 1873 году. В книге впервые были подробно описаны гигантские горные хребты Тянь-Шаня, широкие впадины и долины, их разделяющие, высокогорные озёра Иссык-Куль и Чатыр-Куль, реки Чу, Нарын... Северцов проник на высокогорное плоскогорье Тянь-Шаньских сыртов, к истокам великой среднеазиатской реки Сырдарьи, и в ясную погоду увидел величественный ледяной массив Хан-Тенгри. Он подтвердил выводы Семёнова о былом мощном оледенении Тянь-Шаня, побывал на нескольких современных ледниках.
Книга вскоре была переведена на немецкий язык и произвела большое впечатление в Европе. Северцов высказал в ней свой взгляд на природу Тянь-Шаня. Первооткрыватель Тянь-Шаня П.П. Семёнов это название отнёс только к могучему хребту, протянувшемуся вдоль южного берега Иссык-Куля. Северцов же дал хребту казахское имя — Терскей-Алатау, а Тянь-Шанем предложил называть всю горную страну, простирающуюся от Балхаша до Ферганы.
Когда Северцов поднялся в снежную, совсем как на севере, бурю по ущелью реки Барскаун на «крышу» сыртов, то записал в дневнике: «Метель была забыта на радостях, что наконец-то ночую за тем самым хребтом Болгар, или Суёк, на который с Зауки и Барскауна только смотрели Семёнов и Проценко и где не было европейской ноги». И добавил с гордостью: «Собрано 4000 экземпляров животных».
Из экспедиции Северцов привёз 3000 гербарных листов и 800 образцов минералов. А главное — карты, которые ещё никто никогда не пытался чертить.
В 1875 году на Парижском географическом конгрессе Николай Алексеевич Северцов делал доклад о своих исследованиях, сосредоточившись на ледниковой теме — «О следах ледникового периода на Тянь-Шане». Он был награждён Золотой медалью Конгресса, изготовленной специально для него, с надписью: «За путешествия в Туркестан и исследования Тянь-Шаня». Русское географическое общество, в свою очередь, наградило Н.А. Северцова большой Золотой медалью имени Литке за проведённые им исследования.
В 1878 году состоялась Фергано-Памирская экспедиция, план которой Северцов представил туркестанскому генерал-губернатору К.П. Кауфману ещё три года назад. Резолюция всесильного генерал-губернатора гласила: «Исследование Памира составляет давнишнюю мою мечту». Эти шесть слов открыли Северцову путь в места, которые после легендарного Марко Поло не посещались никем из европейцев.
Помимо верблюдов, в караване шли навьюченные яки, низкорослые, длинношёрстные быки, «коренные жители» Памира. Через перевал Кызыларт высотой 4280 метров в Заалайском хребте экспедиция вышла к долинам Памира. Рано начавшаяся в «высокогорной Арктике» зима с морозами и снегопадами заставила прервать движение и вернуться на зимовку в киргизский город Ош. Из него Северцов отправился в Ферганскую долину, где и зимой можно было работать. Там совершил несколько исследовательских походов, а 7 июля 1878 года экспедиционный караван вышел из Оша, направившись к Памиру. В самом начале пути при переправе через реку утонул мешок с солью, поэтому срок путешествия пришлось сократить.
Почти месяц занял путь к озеру Кара-Куль, суровому и безжизненному, окружённому голыми скалами. Ландшафт был безрадостный, словно неземной. Ничуть не радостнее оказалась встреча с проточным озером Яшилькуль, реками Гунт и Пяндж, заснеженным хребтом Рушанским.
В этой экспедиции Северцов проник в самое сердце Памира, к озёрам Кара-Куль и Ранкуль, в долину Муксу, в высокогорную пустыню Восточного Памира.
«Орографический очерк Памирской горной системы» — последняя книга учёного. В ней подытожена колоссальная работа, выполненная, по существу, одним человеком, Северцовым. У него было только три помощника — геодезист, ботаник и препаратор. И с этими небольшими силами он исследовал огромную территорию. Гербарий, собранный в Фергане и на Памире, содержал около тысячи видов. До экспедиции наука знала только десять видов животных, обитавших в Фергано-Памирском районе; после экспедиции их число превысило семьдесят.
Северцов впервые доказал существование особой, своеобразной Памирской горной системы, которую он называл «орографическим центром азиатского материка». Учёный установил, что орография, то есть описание гор региона, необыкновенно сложна. Кроме параллельных хребтов, есть и меридиальные, их пересекающие. Они соединяются в ряде мест в гигантские горные узлы, представляющие собой главные центры оледенения. Между параллельными хребтами раскинулись широкие продольные долины; между пересекающимися хребтами — замкнутые котловины. Для Тянь-Шаня характерны поднятые на три-четыре тысячи метров плоскогорья, ограниченные цепями относительно невысоких гор. Это — «сырты», издавна ценимые жителями гор как прекрасные пастбища.
Ещё более сложной системой показался Северцову Памир. Все основные элементы Тянь-Шаньского рельефа встречаются и на нём. Но если на Тянь-Шане преобладают хребты, то на Памире большую роль играют внутренние плоскогорья. Это переход к Тибетской системе, где гигантские высокие плоскогорья занимают уже господствующее положение.
Предстояло завершите всю проделанную работу изданием трудов экспедиции. Но тут генерал-губернатор Г.А. Колпаковский принял решение об увольнении Северцова, так как «в продолжение четырнадцати лет он посещал край лишь непродолжительными наездами для учёных экскурсий». Учёный просил сохранить ему содержание хотя бы на год-два, чтобы закончить обработку памирского материала. «Иначе мне нечем жить», — писал он следующему губернатору — М.Г. Черняеву. Но и тот подтвердил увольнение.
...Зима 1883 года была малоснежной. В январе воронежские дороги были ещё свободны от снега — по ним ездили на колёсах. Северцов ехал вместе со своим соседом из села Петровского (близ Боброва) в Воронеж. Уже смеркалось, когда при подъёме по обледенелому склону экипаж вдруг покатился вниз, на лёд Дона. Колёса проломили тонкий лёд, экипаж и люди оказались в воде. Спутник Северцова и кучер выскочили из коляски, учёный же не успел. Одетый в тяжёлую доху, он по шею погрузился в воду. Когда его вытащили на берег, спросил: «Где портфель?» Потом сделал несколько шагов и упал. Пока ходили за врачом в ближайшую деревню, Северцов скончался от паралича сердца.
«Случай отнял у науки и России одного из самых талантливых и энергичных представителей», — так сказал профессор М. Мензбир на собрании Московского общества испытателей природы.
На 59-м году оборвалась жизнь выдающегося русского путешественника — исследователя Тянь-Шаня и Памира.
Хорошо знакомый с Н.А. Северцовым П.А. Кропоткин отмечал, что если бы Северцов успел опубликовать все свои труды, то был бы признан «одним из выдающихся учёных нашего времени». Не все его произведения ещё опубликованы, но имя Северцова занимает почётное место в истории науки. Столь же известен и его сын, академик А.Н. Северцов, ставший основателем новой науки — эволюционной зооморфологии, «корни» которой можно обнаружить в работах отца, открывшего закон вертикального распространения животных.
Северцов поднимался на многие вершины Тянь-Шаня, Памиро-Алая, Памира. И всюду он встречал одну и ту же закономерность: каждая совокупность видов животных и растений имеет определённый высотный пояс своего распространения. Прежде всего это связано с изменением климатических условий с высотой.
Над безводными пустынями Средней Азии вздымаются горные гиганты, на их холодных вершинах конденсируется оставшаяся ещё в воздушных массах, пришедших с океана, влага. Она накапливается в ледниках. Ледники порождают реки, несущие воду пустыням. На вертикали в три-четыре километра природные условия меняются от жарких пустынь до пустынь холодных, ледниковых, по существу, арктических. В этих пределах сменяют друг друга те же самые природные зоны, что на поверхности земного шара растянуты на тысячи километров — от полюса до экватора. Поднимаясь по горной долине, Северцов проходил степную и лесную зоны, за которыми следовала зона горных лугов, тундры и «вечных» снегов. В каждой зоне был свой растительный и животный мир.
О закономерностях вертикального и горизонтального распределения животных в Туркестане создал Северцов одну из своих наиболее выдающихся работ. Его собственная «вертикаль жизни» составила лишь 58 лет, 23 из них он отдал путешествиям в труднодоступных пустынных и высокогорных районах. Семь экспедиций провёл Н.А. Северцов. Его последователи справедливо увековечили имя учёного в географических названиях. Величественный пик Северцова — одна из высочайших вершин хребта Петра Великого на Западном Памире. Два ледника носят имя Северцова: один — в истоках памирской реки Кашкадарья, другой — в Заилийском Алатау, на Севере Тянь-Шаня. Среди биологических названий, связанных с именем учёного, — тушканчик Северцова, мышь Северцова и лютик Северцова.